Обложка 100+ 1 жизнь

100+ 1 жизнь

Акулина Окаянная

0% прочитано
Стандартный
Акулина Окаянная

100+ 1 жизнь

Пролог

Воспоминания приходят внезапно.

Они вспыхивают, как сверхновые на тёмном своде подсознания, заставляя задуматься в более взрослом возрасте или не думать совсем в юном…

Марина Владимировна была женщиной властной и крайне ответственной. По этой причине уведомление о том, что сегодня последний день передачи показателей счётчиков, застало её врасплох и ввергло в стрессовое состояние. Позабыв обо всём, она кинулась с листком и ручкой в нишу под раковиной. Не совсем удобное расположение счётчиков, но после покупки квартиры всё не доходили руки вынести их на более подходящее место.

«Сама виновата, — укорила она себя мысленно: — Упустила этот момент во время приёма отделочных работ»

Потом было поздно, подходил срок родов. А затем не хотелось разводить пыль и грязь, пока ребёнок маленький. Её беременность в тридцать восемь лет стала для них с мужем неожиданностью и позволила впрыгнуть в один из последних вагонов родительства. Они оба фанатели от карьеры и не страдали из-за отсутствия детей в их жизни. Марина Владимировна отошла от дел и посвятила себя воспитанию дочери. Её приятно удивило удовольствие, получаемое от материнства. Теперь её звали исключительно мама, и ей это нравилось.

На плите истерично зашипело, громко брякая крышкой. Марина Владимировна дёрнулась, стараясь скорее покинуть тесное пространство, отчего больно ударилась головой о раковину и выронила телефон, которым подсвечивала циферблат в это время. Она непроизвольно выругалась, и схватившись за ушибленное место, поспешила к плите, где второпях схватилась за крышку, из-под которой вырывался пузырящийся поток, наполняющий кухню специфическим запахом гороха и гари. Мгновенная боль пронзила руку, вынуждая разжать пальцы. И тут она выругалась второй раз. Пронзительный звон металла о мрамор почти заглушил неприличный возглас.

Да, она была женщиной, матерью и воспитанным человеком. Но в этот момент всё сложилось таким образом, что она непроизвольно поддалась разрушительной деструктивной программе, которой её заразил, словно вирусом, ещё в детстве отец, бывший обычным работягой без замашек на аристократизм. Она замерла и испуганно обернулась назад. За столом сидела её дочь с разложенными на столе игрушками и смотрела на неё голубыми, как чистые небеса, глазами. Марина Владимировна судорожно сглотнула. Она не хотела, чтобы её ребёнок когда-нибудь матерился.

— Нинель, не слушай маму, — натянуто улыбнулась она, испытывая неподдельный стыд за себя. — Это плохие слова.

Дочка ничего не ответила и снова вернулась к игрушкам. Марина Владимировна облегчённо выдохнула и принялась убирать следы затопления, когда за спиной раздалось необычайно чёткое:

— Мою маму звать Света.

Она удивлённо обернулась. Дочь, как ни в чём не бывало, старательно причёсывала одну из своих кукол.

— Что? — по инерции переспросила она.

Нина отложила кукольную расчёску и, посмотрев прямо в глаза, повторила:

— Мою маму звать Света.

— У куклы ты имела в виду? — с улыбкой уточнила она.

— Нет, мою.

Марина Владимировна опешила. Если честно, то жизнь её к такому не готовила. Можно было подумать, что дочь её разыгрывает. Бред какой-то. Ей всего четыре года. Она на такое неспособна.

— Нинель, но я же твоя мама.

— Моя мама умерла вместе со мной.

Лёгкий холодок пробежал по спине, заставив вздрогнуть. Она не могла понять, откуда её дочке вообще знать о смерти.

— Ну как же так? Ты жива и, слава Богу, здорова.

— Это временно.

У Марины Владимировны задрожали руки. Нина говорила серьёзные вещи, не отвлекаясь от переодевания куклы. Она подошла, села на стул рядом и внимательно посмотрела на дочь.

— Почему ты думаешь, что умерла?

— Я потеряла тело. И мама потеряла тело. Нам пришлось уйти.

— Куда?

Дочь чуть отвлеклась, неопределённо махнув рукой:

— Туда.

— Нинель, — позвала Марина Владимировна, ласково погладив по голове дочь. — Посмотри на меня. Я твоя мама.

— Я знаю. Я сама тебя выбрала.

Марина Владимировна чуть замерла, окончательно позабыв о варившемся горохе.

— Ну, у тебя же не может быть две мамы?

Дочка не ответила, пожав плечами, и снова вернулась к игре. Больше её дочь ничего необычного не говорила, словно бы ей это наскучило. На все дальнейшие вопросы она просто пожимала плечами и добавляла едва обижено: «отстань». И Марина Владимировна отстала. Ну что не взбредет в голову ребёнку?

Она бы даже обо всём позабыла, если бы на следующий день Нина не вцепилась в детском саду в ноги человеку, пришедшему за другим ребёнком. Её дочь рыдала так, что плач разрывал душу, выворачивая её наружу у всех, кто там присутствовал. Заходясь почти истерическими рыданиями, она кричала:

— Мама! Мама! — из всех сил цепляясь за незнакомого человека.

Что было ещё более странным. Так это то, что мамой она называла пожилого мужчину. Усилиями психолога дочь удалось успокоить, а вот садик пришлось сменить.

Глава 1. Сны о прошлом.

Нина очнулась ото сна резко, без перехода, без той приятной сладко-липкой дрёмы. Она моргнула и перевернулась на другой бок. Её взгляд уткнулся в спину парня. Она пальчиком притронулась к его плечу, провела по контуру родимого пятна. От столь лёгкого прикосновения он вздрогнул и обернулся.

— А ты помнишь, мы планировали вместе сбежать? Я рисовала тебе родимое пятно на левом плече, похожую на эмблему Никелодиум. Мы договаривались вспомнить друг друга, если посмотрим на него, — она завернулась в простыню, прикрыв наготу, и выползла из кровати.

— Готово! — он сделал шаг назад, рассматривая свежую татуировку в коричневых цветах на плече сестры.

Сестра же не выказывала особой радости, едва взглянув на зеркальное отражение в поднесённой братом рамке:

— Нам обязательно носить тело? Оно так ограничивает.

— Мы находимся в поясе низко вибрационной области, без тела никак. Тебе понравится этот мир. Он совершенно необычен. Хало назвал его Эдем.

— Хало — бурхат. Он никогда не откажется от материального. Они любят с ним играть.

Она вытянула руку. Свела и развела пальцы. Повернула ладонью к себе, сжала в кулак. Затем встала. Взмахом руки, которую разглядывала секунду назад, вызвала большую раму и с пристрастием рассмотрела себя. Взгляд голубых глаз скользнул по лебединой шее, запутался в светлых волосах, переместился к стройным бёдрам, пробежал по длинным ногам, прикрытых до колен белоснежной туникой, к кончикам пальцев.

— Мне не нравится, — заключила она. — К нему можно привыкнуть.

Она помолчала и добавила:

— Может, нам не следовало восставать против брата? Может, если мы повинимся, он нас простит?

Брат опустил голову. Они были душевными близнецами, и это родство отражалось и в их телах.

— Находиться так далеко от Его искры — невыносимо! — со слезами на глазах воскликнула она.

— Подожди, Эло. Дай этому миру шанс, — он сделал шаг к ней и взял за руки.

— В этом теле я едва слышу музыку сфер, — снова пожаловалась сестра.

Брат обхватил её руками и прижал к груди.

— Это объятия. Лучшая защита от бед и тревог, — пояснил он. — Чувствуешь?

— Мгм.

Их корабль, их с братом дом, их дворец, их храм величественно опустился на землю, найдя подходящее место среди нескольких подобных пирамид поменьше. Во время приземления Эло разглядывала единый материк, сплошь покрытый изумрудной растительностью, что занимал половину планеты. Эло понимала, почему бурхатов так заинтересовала эта земля. Она была уникальной. От брата она слышала, что её выделяет невообразимое многообразие животного и растительного мира, как в водных глубинах океана, расположенного на обратной стороне, так и на суше, и так редко встречающуюся во вселенной.

Хало в честь приветствия, пригласил их к себе на ужин, испробовать местные деликатесы и насладиться ими в полной мере, находясь при теле. Искуситель! Ещё одна из традиций мира материального. Тело не могло напрямую получать энергию и приходилось прибегать к совершенно варварским обычаям поеданию. Эло поморщилась. У такого воплощения было множество недостатков.

Эло практически не вслушивалась в болтовню, стараясь как можно больше абстрагироваться от окружающей действительности, помня о тлетворном влиянии всего материального. Иначе была велика возможность перейти в касту бурхатов. Внешне они похожи, но вибрация искр совсем разная. Когда слуга поставил на стол блюдо с экзотическими местными фруктами, она едва не упала. Точнее, обязательно бы упала, если бы не сидела на стуле. Существо практически в два раза меньше в размерах, чем она, имело тёмные волосы и более загорелую кожу, что подразумевало его нахождение под лучами солнца, но больших отличий не было. И таких существ было несколько! Каждое из них несло блюдо на стол, вежливо кланялось и удалялось.

— Что это? — вымолвила она, провожая существ взглядом.

— Человек, — довольно пояснил Хало.

Недавно обретённый дар речи у неё пропал. Эло была не в силах справится с волнением, что тут же сказалось на теле, вызвав дрожание рук:

— Жизнь в низко вибрационных районах не способна удерживать разумную искру. Как? Что вы сделали?

— Поиграли с генетикой, — раздалось откуда-то сзади.

Она оглянулась.

— Что здесь делает селбетовец?! — не смогла усидеть на месте и вскочила: реакции тела уж очень зависели от её душевного состояния.

У неё теперь имелось сердце, и оно стучало так громко и часто, что от непривычки темнело в глазах, и пришлось схватиться за столешницу, чтобы устоять и перевести дыхание. По ящероподобной морде смотревшего на неё селбетовца сходу и не понять, оскорбительна ли для него столь бурная реакция или нет. Его раздвоенный язык скользнул по уголку рта:

— Принцесса, вы предвзяты по отношению к нашей расе.

— Ресурсы! — воскликнула она. — Вам нужны ресурсы и рабы, их подносящие. И кто лучше бурхатов их сделает? Это же для вас всё игра! — она перевела взгляд на Хало: — Вы…вы смешали их с нами? С тумесоутами?

— Совсем немного, — согласился он и быстро добавил: — Но абсолютно не для таких целей, как вы думаете. Селбетовцы хорошо понимают материальный мир, их помощь неоценима. Эта планета настолько прекрасна, что достойна своей собственной разумной жизни. Мы только немного им помогли. А деревья Хо-рола уравновесят вибрацию планеты.

— Хо-рола? Ты украл семена? — она посмотрела на брата, сумевшего утаить от неё это. Он отвёл взгляд. Внезапная слабость в ногах заставила опуститься обратно на стул: — Неужели вы решили, что можете быть подобны Ему?

Ей хотелось быть где угодно, но только не здесь. Такой поступок лишал даже малого шанса на возвращение. Их накажут. Их непременно накажут.

— Ты странная, — заметил он.

— Да. Это странно, — отозвалась она, разглядывая свои оголённые плечи в большом зеркале на стене. — Почему у меня нет родимого пятна?

Фантастические сны преследовали её с раннего детства. Но в этот раз было не понятно, то ли реальность стала продолжением сна, то ли сон лишь отражал реальность. Она чётко ощутила, что совершила ошибку, отдав свою девственность не тому. Отчего-то на душе стало так неприятно, словно она всё сделала не так. Сейчас ей нужно было быть не здесь, не с ним. Нине захотелось уйти.

Глава 2. Воспоминания о прошлом.

Нина не просто ушла. Она убежала по главному проспекту города, придерживая юбку, чтобы не запачкать, так возмутительно дразня мокрый асфальт. Её пытался остановить дождь, что бил по лицу, брошенный парень, кричащий из окна, стая ворон, отчего-то раскаркавшихся в непогоду, случайно встреченная знакомая под цветастым зонтом, что ещё сама прошлым летом была бегуньей. Когда она вбежала в свой двор, её провожал взглядом сосед, мальчишка, с которым они выросли вместе, что был болен ею уже несколько лет. И в подъезде своего дома натолкнулась на мужчину в крокодиловых туфлях. Это был тот красивый и щедрый мужчина, за которого она собиралась замуж, когда ей было шесть лет…

В себя Нина пришла в ошейнике и на цепи в комнате без окон.

Новогодняя ёлка мигает огнями гирлянды, на макушке бордово-красное остриё, внизу вокруг ствола вата, похожая на снег. Запах мандарин. Папа почему-то задерживается. Мама с круглым бледным лицом и большими добрыми глазами, взволнована. Мама хочет дождаться отца и сесть за стол всей семьей, но она, увидев праздничный стол эгоистично просит: «Ням-ням!» Добрая мама сдаётся, собирается покормить её с ложки, но в её душе вспыхивает ярый протест. Она хочет сама. Когда она орудует левой рукой, ложка проскакивает мимо рта. Но ей всё равно хочется поднимать ложку левой рукой. К чему это всё? Да ещё и левой рукой. Она сама не знает, никак не поймет, что же чувствует. И мама понимает это. Мамы они такие.

— Света! — доносится мужской голос с прихожей, а в следующую секунду в зал влетает отец в одежде и не разувшись: — Света, собирайся. Они нашли нас.

Мама роняет тарелку. Она вздрагивает и глядит на мать, на лице матери лик страха:

— Гена, но как? — смотрит на неё: — Она ещё даже сама не осознаёт.

— Я не знаю, — вздыхает отец, высокий мужчина с густыми бровями и большим носом. — Поторопись. Надо уезжать из города.

— Сейчас? Ночью? — удивляется мать, но кидается собирать вещи.

О ней словно позабыли. Она видит, что родители обеспокоены, но никак не может понять, чем именно, словно что-то ускользает от неё. Ей не нравится, что её вытащили из теплого нутра квартиры в морозную свежесть. В машине неплохо прогрето, но на ней столько одежд из-за которых двигаться тяжело. Мать её успокаивает. У всех матерей волшебные руки, разгоняющие тревоги. Вскоре огни города перестают мелькать за окном. Теперь там только тьма. Её укачивает. Глаза слипаются.

— Чёрт! — почти вскрикивает отец, вырывая её из полудрёмы: — За нами огни.

Мать судорожно оглядывается назад. Она смотрит туда, куда смотрит мама, в черноту заднего стекла машины. Голубые светящиеся точки забавно мельтешат в темноте неба, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. А затем вспышка яркого белого света, разливается вокруг как молоко. Огни удаляются прочь, оставляя их в кромешном мраке. Машина кашляет от попыток отца её завезти.

— Мы замёрзнем, — выдыхает мать.

Иногда ей казалось она хуже волка. Ничего святого и хорошего в ней не осталось. Жизнь превратилась в борьбу за существование. Она привыкла к голоду, холоду… И к трупам тоже привыкла. Партизанский отряд, участником которого она стала, изломал душу. Нечувствительность к чужим страданиям вытеснила прежнюю кроткую любовь к человеческой личности. Хотелось лишь убить как можно больше фашистов. С этой мыслью она просыпалась и с этой же мыслью засыпала. Перед сном она упрекала себя за то, что перестала любить людей. Возможно, от этого её сон всегда был диким, нервным и никогда не приносил той заветной спокойной темноты.

— Просыпайся! — её грубо тряхнули за плечо.

До чего она обессилена, отключилась привязанной к стулу по рукам и ногам. Она разлепила опухшие от побоев глаза, глядя исподлобья на этого вылизанного немецкого офицера.

— Вспомнила чего? У тебя были сутки на размышление.

Эти сумасшедшие эсэсовцы неделю вели допрос, чередующийся с пытками, и требовали не сдать партизан, не выдать планы СССР, а отдать им ключ. Она понятия не имела какой ключ, но, если бы и знала, всё равно бы ничего не сказала. Она промолчала. Говоривший, повернулся к другому повыше:

— Она ни черта не помнит, — заключил он.

Тот что-то ответил на немецком и вышел. Первый достал вальтер и прижал дуло к её виску:

— До встречи, принцесса, — почему-то сказал он, перед тем как её поглотила темнота.

Она сидела на грубо сколоченной лавке за столом вместе с сестрами во вполне себе добротной избушке. Женщина средних лет со следами шрамов на лице от перенесенной когда-то оспы, сняла с огня небольшой котелок и с тоской посмотрела на своих пятерых детей. Прокатившаяся год назад по округе болезнь унесла много жизней. Проклятая старуха с косой забрала с собой всех мужчин их семьи. Теперь остались только девочки и те мал малым. Неплохим подспорьем было бы хозяйство, но летом скотину постиг мор. Кому-то повезло, но вот им нет.

Женщина разлила по резным деревянным плошкам похлёбку, которую с большой натяжкой можно было назвать ухой. Она — старшая из дочерей, наловила сегодня пескарей. В лучший времена они бы не подумали их есть, но эти дни остались где-то позади, в той жизни, когда её отец, лесник лорда Херли, был жив. Она успела отправить в рот лишь одну ложку малосолёного супца, когда за окном стали видны жёлтые блики огней. Она замерла, а мать вскочила.

— Что происходит? — спросила она.

— Не знаю, — бросила мать.

Но она успела приметить плескавшийся страх в зелёных глубинах глаз матери, и поняла, что та что-то скрывает. Взрослые часто так поступают…

— Магда Суот, выходи! — послышалось с улицы.

Женщина выдохнула, отряхнула фартук, поправил чепец на голове и с гордо выпрямленной спиной отворила дверь:

— Господа, что вам потребовалось в столь поздний час?

— Магда Суот, ты обвиняешься в ведьмовстве. Что скажешь в своё оправдание?

Она проследовала за матерью и осторожно выглянула во двор. Множества факелов осветили ночь, будто это был день. Казалось, все жители деревни собрались перед их домом.

— Что за чушь! — воскликнула женщина. — Кто меня обвиняет?

Вперед выступил епископ:

— Все тебя обвиняют. И то, как ты говоришь, — он повернулся к толпе, поднял одну руку и резко опустил, указав перстом на её мать: — Это дьявол заставляет её дерзить!

Все согласно загудели.

— Люди да вы с ума сошли? — не веря своим ушам пробормотала женщина: — Я всегда так говорила.

— Именно! — не унимался епископ. — Разве будет благочестивая женщина так разговаривать с мужчинами?

— Мой господин, — она бросилась к лорду, восседающему на коне в окружении личной стражи: — Вы ведь прекрасно знаете меня. Я помогала появиться на свет всем вашим детям. Мой муж был вашим лесником, а до него его отец и прадед.

— Да. И именно ты свела леди Херли в могилу, — холодно бросил он.

Магда Суот сделала несколько шагов назад, бормоча:

— Я? Нет. Я бы никогда. Я просто ничего не могла поделать…

— Ты занималась неугодными богу делами и колдовством, чем призвала болезни и мор на всю округу. Твоё сожжение очистит эти земли, — взгляд епископа метнулся ко входу в дом, где на пороге замерли дети обвиняемой. — Разве не странно, что в этой семье выжили только девочки. Они будущие ведьмы, как и их мать, — подначивал он толпу, давно потерявшую разум.

Их мать запихнули в дом. Двери захлопнули и принялись заколачивать вместе с окнами, найденными тут же во дворе досками. Мать рыдала, дети вторили вместе с ней. Она подошла к матери, сидящей на полу и обнимающей своих девочек. Ей не было страшно.

— Мама, — позвала она, та не отреагировала, и она повторила тверже: — Мама!

Женщина наконец сфокусировала свой взгляд на ней.

— Не плачь, — сказала она, прикоснувшись к руке той, кто была её матерью: — Это ещё не конец. Мы просто поменяем тела, как старые башмаки.

Но её слова почему-то не успокоили Магду Суот. Мать оттолкнула её руку:

— Господи, это ты! Ты ведьма! — завизжала она, в тот момент, когда крыша вспыхнула.

Всё плотнее её окутывал аромат лаванды, мирры и розовых лотосов. Этот аромат сопровождал каждого, кто отправлялся в путешествие по тёмной стороне мира. Но она уже знала: ей не суждено вернуться в новом качестве, как было обещано. Слишком поздно вспомнила.

Прошло несколько минут, как слуги оставили её одну для завершения обряда. Превозмогая действие яда, главная жрица Гекаты сползла с каменного постамента и упала на пол. С трудом поднявшись, она двинулась к выходу их храма, держась за стену, чтобы не упасть. Ноги, будто налились свинцом, стали тяжелыми, словно не её.

Жрица должна хотя бы попытаться. Если бы она чуть раньше всё поняла. Ведь могла догадаться. Оставила кучу намеков для этой жизни. И всё зря…

Думать о том, кто же добавил яд в амброзию - пустая трата времени. Но можно попробовать добраться к ключу. Она теперь знала, где его спрятала.

Вскоре стало понятно, что она не успеет. Когда влажный ночной воздух, наполненный лёгкой прохладой, коснулся её лица, молодая жрица без сил упала на ещё тёплый песок, который не успел остыть. Она перевернулась на спину.

Ночи в Египте тёмные, чёрные и непроглядные, зато звезды светят ярко, как нигде в мире.

— Ан-Ниср ат-Таир, — прошептала жрица, глядя на далёкую звезду мира, в котором она когда-то начала свой жизненный путь к Нему.

И хотя получалось, что жизнь бесконечна, а смерть — лишь одна из её форм, этой безлунной ночью жрицу Гекаты настигла гибель.

— Ты тот самый селбетовец.

Мужчина улыбнулся:

— Тэ Пэр Хедоурс, принцесса. Вы же понимаете, я не желаю вам зла? Я просто хочу, чтобы вы вспомнили.

— Но почему так? Почему я теряю память?

— Трудно точно сказать. Будь тут Хало он бы выдвинул теорию, а я могу лишь предположить, что это как-то связано с генетикой. В этих телах материальное составляющее подавляет вибрации искры.

— Материальное составляющее — это геном селбетовца? Ты же помнишь?

— Не сразу, но да.

— Как много селбетовцев попало в экранирование?

— Практически все, кто погиб во время битвы, — он отвёл взгляд. — Они захватили власть в этом мире.

— И они не хотят, чтобы я нашла ключ.

— Вы вспомнили, где он?

— Пока ещё нет.

Глава 3. Обман прошлого.

— Как вы себя чувствуете? — голос доносился через какую-то мутную дымку.

Нина моргнула. В глаза вернулась резкость. За столом напротив сидела светловолосая женщина в белом халате и внимательно смотрела на неё сквозь оправу очков. От неожиданного появления незнакомки у неё перехватило дыхание, она едва не подскочила, но обнаружила себя в белой рубашке до колен, чьи длинные рукава были завязаны за спиной и привязаны к стулу, прикрученному к полу.

— Где я?

— Все хорошо, — успокаивающе произнесла женщина, заглядывая в глаза: — Наконец-то вы к нам вернулись?

— Почему я связана? — воскликнула она с замирающим сердцем.

— Лишь в целях вашей собственной безопасности.

— Кто вы?! — почти вскричала Нина.

— Не волнуйтесь. Я ваш лечащий врач Машкевич Лариса Петровна, — она зачем-то перевернула большие песочные часы на столе: — Буду с вами откровенна. У вас небольшой провал в памяти. Это и неудивительно, учитывая, что случилось. Но я уверена, скоро всё восстановится. Мы с вами успешно работаем над этим. Я ведь не ошибусь сказав, что сейчас разговариваю с Лукиной Ниной Андреевной?

На душе у Нины стало неспокойно:

— Что со мной произошло?

Врач чуть потупила взор, сняла очки, потерла лоб рукой, и взглянула на пациентку:

— Помните человека с довольно необычным именем Иштван Саркани?

— Да. Он наш сосед.

Женщина, назвавшаяся Ларисой Петровной, кивнула:

— Почти год Саркани продержал вас на дачном участке подвергая различным пыткам. Когда вас нашли вы были похоронены заживо. Особых подробностей нет. С момента ареста он хранит молчание. От пережитого ваше ментальное составляющее раскололось на множество субличностей. Довольно интересных, скажу я вам, — она растянула тонкие губы в подобие улыбки, видимо, в попытке смягчить информацию: — Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы привести ваше сознание в порядок.

Нина напряженно соображала. Реальность ускользала от неё, словно вода сквозь пальцы. Сотни жизней, в которых она окончательно запуталась, смешались в её голове, лишая возможности понять, кто она и где находится. Психотерапевт внушала неподдельный ужас. Очень страшно было услышать диагноз. Он мог оказаться приговором. Концентрация кортизола в её крови достигла такого уровня, что казалось, ещё немного, и он начнёт выделяться в воздух сквозь поры.

— Нина Андреевна, давайте вы сейчас не будете сильно напрягаться, а просто отдохнёте. Прогуляйтесь по нашему парку, прийдите в себя. А завтра мы с вами уже и поговорим, — она нажала на что-то под столом, и в комнату вошёл крупный мужчина в зелёном костюме санитара: — Развяжите нашу пациентку, пожалуйста, и проводите в палату, — велела ему и добавила, уже обращаясь к ней: — Я пропишу вам лёгкое успокоительное во избежания излишних волнений.

Санитар освободил её от смирительной рубашки, что оказалась похожа на халат, накинутый на милое цветастое платье. Но это не заботило Нину. Она во все глаза вглядывалась в лицо мужчины. Он был ей знаком. Она послушно последовала за ним в коридор и как только дверь за её спиной закрылась, спросила:

— Вы меня помните? — с легким придыханием и полушёпотом.

Мужчина оглянулся, бегло взглянул на неё с высоты своего роста, но ничего не ответил. Она чуть приблизилась:

— Михаил Палыч, вы заменили мне отца, заботились обо мне и учили ставить мины. Мы вместе воевали против фашистов.

Мужчина не ответил и не выказал радости от встречи. Нина прикусила нижнюю губу, решив молчать. Она всё-таки не в том месте, чтобы кидать направо и налево свои предположения. Они шли по коридорам с отличным ремонтом в кремовых оттенках в женское отделения. Если это была психиатрическая клиника, то не для простых смертных и вряд ли муниципальная. Иногда мимо проходили люди, не буйные пациенты клиники. Пугающим было то, что их лица казались до умопомрачения знакомы Нине. А увидев медсестру на посту, она замерла, не в силах отвести взгляда. За столом, скрытым невысокой стойкой, делала пометку в её больничной карте Магда Суот. На бейдже значилось: Печюгина Наталья Владимировна.

— Идёмте, — позвал санитар, но Нина не слышала его.

Встретившись с прямым вопросительным взглядом Натальи Владимировны, сердце Нины тоскливо сжалось. Даже оттенок зелёных глаз был тот же!

— Нина Андреевна, идёмте, — настойчиво повторил санитар, и она практически заставила себя пойти дальше…

На следующий день где-то ближе к полудню, входя в кабинет лечащего врача, Нина чувствовала, как в душе пышным цветом расцветают сомнения, но верить в них не хотелось. Она напряжённо замерла на стуле, пока Лариса Петровна задумчиво перелистывала её карту:

— Как вы сегодня? Без изменений? — поинтересовалась она, не поднимая глаз.

— Вполне.

— Это хорошо. Поиски ключа вас больше не тревожат?

По телу Нины пробежала дрожь, все волоски встали дыбом.

— Ключа? — переспросила она.

— Да, ключа. Мы разработали некую стратегию, при которой все ваши личности должны были искать ключ. Это называется метод подмены: в сознание пациента вносится некая идея, что позволяет выбраться из кризиса, а по факту подводит к вашему истинному Я. Понимаете? — она выдвинула ящик в столе и достала оттуда толстую тетрадь: — Вы вели дневник, где подробно описывали свои личности, — она протянула её Нине.

Нина раскрыла и опустила взгляд в записи, сделанные от руки и дополненные рисунками.

— Этот дневник стал неким маяком для вашего расколотого трагедией сознания. Когда ваше подсознание устало творить личности, тогда вы и вернулись, — пояснила Лариса Петровна.

«Было ошибкой выбрать мужское тело. Искра, привыкшая воссоздавать женское начало, делало мужчину изящным, черты лица - милыми, а вкусы и манеру поведения, как говорили другие: странными. Наверное, поэтому, когда умерла моя сестра Мянь-нин отец с легкостью заменил меня ею. Ни одна живая душа не заподозрила подмены. Таким образом, в возрасте тринадцати лет я стал наложницей китайского императора Ай-ди. Мне было двадцать два года, когда император умер. Тогда императрица от меня сразу избавилась…» — прочитала Нина, а вслух неумышленно произнесла догадку:

— Ни одному моему воплощению не позволили дожить до двадцати трёх лет…

— Выбирая путь мы провели некоторые параллели с реальностью в вашем подсознании. С этим и связан успех нашего лечения. Вам самой через неделю исполнится двадцать три года. Смерть вымышленной личности, ускоряет ваше возвращение.

Из уст Ларисы Петровны всё звучало пугающе правдоподобно.

— Сейчас нашей главной задачей является удержание вас на этом уровне. Вы не должны скатываться обратно в воображаемый мир. Поверьте, здесь вам больше ничего не угрожает. Вы можете обсудить со мной любые вопросы, — Лариса Петровна откинулась на спинку кресла: — Кстати, мы сообщили вашей матери об улучшении вашего состояния, и она желает вас навестить. Хотите встретиться с мамой?

— С мамой? — чуть озадаченно переспросила она: — Да, конечно.

Беседку расположенную на невысоком холме в центре парка больницы, окутывал свежий запах струганой ели. Восьмигранная, с черепичной крышей, она хорошо просматривалась с любого места больничной территории.

— Привет, — женщина с лёгкой сединой в волосах и едва уловимыми признаками старости на лице заключила Нину в объятия и легонько поцеловала в щеку: — Ты как?

— Хорошо, — на автомате ответила Нина, разглядывая мать.

Для своих лет Марина Владимировна выглядела хорошо, как минимум на десять лет младше, благодаря вовремя начатой гормональной терапии.

— Папа передаёт тебе привет и обещает навестить в следующий раз вместе со мной, — она взяла Нину за руку и потянула вглубь беседки к лавочке.

Удивительно, но всегда сдержанная и хорошо владеющая собой Марина Владимировна сейчас едва могла скрыть своё волнение. Весь её внешний вид словно кричал о неуверенности и беспомощности. Движения были напряжены и крайне скованы.

— Я так рада увидеть тебя, — быстро выпалила она. — Я целыми днями только и делаю, что рассматриваю твои фотографии. Я принесла их с собой, — одной рукой открыв сумку, мать достала толстый фотоальбом: — Доктор сказала, что из-за последствий болезни, у тебя немного потеряна связь с настоящим.

Нина перелистывала страницы с фотокарточками, попутно слушая пояснения и истории матери. Садик, школа, дни, рождения, праздники, выпускной… Реальность становилась четче, ярче, насыщеннее. В сердце Нины что-то дрогнуло. В её памяти хранилось множество воспоминаний о матерях, но в этом списке Марина Владимировна значилась одной лучших. И до всего произошедшего они действительно были душевно близки.

— Лариса Петровна сказала, что у тебя очень хорошие результаты. Их надо ещё чуть-чуть закрепить и можно выписывать, — мать с надеждой посмотрела на неё, сжимая руку дочери в своих ладонях.

И вот именно эта надежда в её взгляде, натолкнула Нину на одну мысль.

— Я люблю тебя, мама, — просто сказала она: — А ты меня действительно любишь?

— Что ты такое говоришь? Ну как же я могу не любить своё собственное дитя?

— Всякое бывает. Ты селбетовец? — в лоб спросила она.

Прежде, чем Марина Владимировна отвела взгляд, Нина успела уловить в глубине глаз матери понимание вопроса.

— Скажи, почему ты выбрала меня? — откровенно спросила мать, вернув зрительный контакт, видимо, передумав прятаться и отрицать.

— Твоя вибрация искры высока.

— То есть я бы могла пойти дальше, если бы этот мир не был тюрьмой?

Нина кивнула. Они обе молчали, держась за руки.

— Почему я им мешаю?

— Селбетовцы всегда любили власть. И в нынешних реалиях бытия у них преимущества перед всеми остальными.

— К тому моменту, когда появилась я, ты уже всё знала и поэтому не хотела детей?

Мать кивнула.

— Точнее сказать, я знала за себя. О том, кто ты, я почему-то даже не предполагала, — она улыбнулась. — Те, кто сейчас правит на планете не желают ничего менять. Если ты согласишься, то они тебя не тронут. Так мне обещали, — в глазах матери блеснули слёзы.

Если она согласится на этот фарс с игрою в болезнь, то ей позволят жить? Нина со всей сердечностью обняла мать и прошептала на ухо:

— Поздно. Я уже знаю, где ключ. Я всё вспомнила.

Жизнь — это мука, но это игра.

В ней счастье и горе, страданья сердец.

Душа, словно птица, в неволие тел,

Но каждые полёт новый мир открывает.

Светлые дни, как дуги дождя,

Тускнеют под тяжестью будней и слов.

Но снова, поверь, засверкает искра.

В переплетении судеб свидимся вновь.

Как звезды, что светят в ночи без конца.

Мы ищем друг друга, плывем по волнам.

Трепещут сердца в ожидании встреч.

Ошибки, разлуки — всё это для нас.

Глава 4. Голоса прошлого.

— Сестра, когда я просил дать этому миру шанс, я не имел в виду стать одной из них.

Она оглянулась. Брат теперь возвышался над ней почти в два раза.

— Это ты попал в ловушку заблуждения, брат, — улыбнулась она. — Твоя ошибка в том, что ты сравниваешь и разделяешь нас. Мы все лишь части Его. Бурхаты правы, считая этот мир уникальным. Эта планета словно огромный магнит притягивает к себе мелкую пыльцу искр. Он наполнен ею, хоть и не видим. Этим объясняется многообразие форм воплощений. Для чего-то большего у пыльцы просто не хватит энергии. И в этом причина успеха Хало.

Она вздохнула, выпалив всё это на одном выдохе, вздохнула и продолжила:

— Сначала я посчитала его задумку крайне вызывающей, но спустя время до меня дошло. Всё так и было задумано с самого начала. Мы все только часть его плана, которого даже нам не понять.

— Ты изменилась, — он скрипнул зубами. — Всему виной люди этого мира. Хало верно говорил о необходимости уменьшения их продолжительности жизни, тогда бы ты не привязалась так к ним. Особенно к нему. К человеку!

— Твоя вибрация изменилась, — призналась она. — Я больше не слышу тебя.

— Как вы оказались тут? — спросил водитель, не отрываясь от дороги.

— Более странно, что вы подобрали попутчиков на участке дороги, где остановка запрещена, — заметила Марина Владимировна. — Вы не видели знак?

— Почему же? Видел.

— Не знаете причины запрета?

— Да нет, знаю. В этом районе давно понастроили психушек. И единственные, кто может голосовать здесь — это сбежавшие психбольные, — усмехнулся он. — Но вы-то выглядите приличными дамами.

Какое-то время они ехали в тишине. Затем водитель спросил, поглядывая в зеркало заднего вида на них:

— Разрешите скажу действительно сумасшедшую вещь?

Как бы давая добро, Нина встретилась с ним глазами в зеркальном отражении.

— Я никогда не езжу этой дорогой с дачи. Слишком большой крюк до города. А сегодня, сам не знаю почему, поехал. А глядя на вас меня не оставляет ощущение, что я вас знаю. Возможно, мы где-то виделись?

— Да, видились. В прошлой жизни, Хало, — ответила Нина.

Почему-то её ответ не удивил мужчину и не шокировал. Он лишь чуть улыбнулся, словно она озвучила то, что ему было и так известно.

— Хало? — переспросила мать.

— Один из тех, кто заварил всю эту кашу, — улыбнулась Нина. — Я позвала его. Мама, как они находят меня? Ведь селбетовцы не слышат даже свою искру.

— Вычисляют. Математика универсальна, а искра воплощается рядом с созвучными ей. По-другому и быть не может.

Нина опустила голову, рассматривая свои пальцы рук:

— Значит, у нас мало времени?

— Очень.

Ждать лифт показалось слишком долго, поэтому она ринулась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Внутри неё всё дрожало от возбуждения. Сейчас она даже не понимала, как не вспомнила его раньше. Отчего не слышала его музыку сфер, звучащую столь похоже? Подумать только, встретить два раза только в этой жизни и пройти мимо. Быть так близко и не узнать? Он был тем встреченным ей стариком в садике, которого назвала матерью, подвергаясь очередному заблуждению. После расставания его искра сменила старое тело и воплотилась ближе и на пять лет младше… тем, кто думал, что уже несколько лет болел ей.

Вбежав на площадку восьмого этажа, она нажала на кнопку звонка, что истерично задребезжал внутри квартиры. Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой парень, которого она знала всю эту жизнь. Она тяжело дышала. Звонок кричал.

— Это ты! — горячо выпалила Нина.

— Это я, — улыбнулся он.

— Сестра! — вскричал он. — Мы должны улетать отсюда! Если они ударят по планете чигизом мы не выстоим. И даже нам будет тяжело вернуться в центр без материальной составляющей.

— Что?! И бросить их? — ужаснулась она.

— Столько тысяч лет работы насмарку, — сокрушённо вздохнул Хало.

— Хало, что будет с людьми?

— Скорее всего их искры рассеятся. Планета со временем восстановится, но без нашей помощи разумная жизнь вряд ли возродится.

— Тэ Пэр Хедоурс, что вы за существа такие абсолютно не ценящие чужую жизнь?

— Принцесса, я уже говорил, ни я, ни мои сородичи в этом не виноваты. На моей родине произошёл переворот и к власти пришли те, кто мыслит другими категориями нежели мой род, — лицо ящера всё также мало передавало эмоции, но ей хотелось верить ему. Они тысячелетия провели бок о бок, работая вместе. — Но ваш брат прав. Оставаться здесь — это обречь себя на бессмысленную гибель.

Принцесса так по-человечески прикусила ноготь большого пальца, размышляя. Она посмотрела на человека, с кем провела несколько сотен лет. Его искра прошла долгий путь, претерпела тысячи слияний в своем развитии, чтобы стать лучше, сильнее, и зазвучать как она. Она надеялась объединиться с ним после потери материального тела. Расскажи о таком старшему брату и он будет восхищен…

— Я знаю, как спасти то, что мы создали. — решительно заявила она. — Я поставлю экран вокруг планеты.

— Тот, что используют для создания тюрьм?

— Да, — кивнула она. — Но в нашем случае, это воспрепятствует рассеиванию. Возьмем на корабль, как можно больше людей, что ускорит восстановление.

— Сестра, но наши корабли могут не выдержать удара.

— Не страшно. Возродимся в новых телах.

— Человеческих? — крякнул брат. — Зачем тебе столько делать для них? — он ткнул пальцем в стоящего рядом с ней молодого мужчину: — Это всё ради него! Даже сюда его с собой притащила.

— Брат, — задумчиво протянула она, внимательно глядя на последнего: — Это ты сообщил флоту селбетовцев об этом мире?

Брат молчал.

— А я считала, что это был Тэ Пэр Хедоурс. Простите меня, — она посмотрела на ящероподобного гуманоида, тот кивнул в ответ, принимая извинения. — Поэтому я перестала слышать тебя? Но зачем, брат? — и сама ответила на свой вопрос: — Как глупо. Тебя захватила ревность. Я думала, что перестала слышать из-за того, что близость с людьми заглушила мою частоту, но это у тебя произошло её снижение.

Эпилог.

Марина Владимировна проследила взглядом за дочерью, выскочившей из машины, едва та притормозила у подъезда. По идее, она должна была чувствовать себя предателем, но почему-то не чувствовала. Дочь изменила её, а она даже не заметила повышение вибрации искры. Марина Владимировна вздохнула, открывая дверь машины.

— Спасибо, — сказала она водителю.

— Разрешите узнать ваш телефон, — внезапно попросил он. — У меня странное ощущение.

— Не обращайте внимания. Это ненадолго, — бросила она, выходя в свежесть ранней весны.

Водитель последовал за ней:

— Почему же?!

Марина Владимировна раскрыла сумочку в поисках сигарет. Дурная привычка, которую она приобрела в то время, когда пропала дочь. Бесконечные дни, сотканные из ожидания, необходимо было чем-то заполнить.

— Почему? — водитель обошёл машину и встал рядом с ней.

Она нашла пачку, но руки так дрожали, что достать сигарету никак не получалось.

— За нами скоро прийдут, — раздражённо бросила она.

В этот момент раздался взрыв такой мощности, что стёкла в окнах дома, в который вошла Нина, и дома напротив и всех машин в округе, разлетелись на тысячи мелких осколков. Взрывная волна почти впечатала Марину Владимировну в машину.

— Получилось?

— Да.

Она только-только вернулась в своё тело и снова стала Ниной. Он не был ключом. Он был напоминанием, что она и есть ключ для снятия барьера. Всё-таки совмещать две ипостаси было не так просто, как думалось. Гораздо проще избавиться от тела, но тогда невозможно сохранить разумность в действиях. И словно уловив её мысли, яркая вспышка света поглотила их обоих. Неимоверный жар охватил и сжёг оболочку, выпустив в море эфира две серебряные рыбки. Сверкая боками, они грациозно сделали небольшой круг, плавно паря. А затем встали рядом и соединились в одну. Блестящая чешуей рыба выскользнула на улицу через окно, лишённое стекол, через которое пламя вырывалось наружу, но не причиняло рыбке никакого вреда.

Рыбке очень хотелось отправится дальше к источнику, но её внимание привлекла приятная трель где-то совсем рядом. По округлой дуге рыбка поплыла вниз, к земле. Звук исходил от женщины, по щекам которой слёзы текли ручьём. Рыбка проплыла сквозь неё. Рыбке захотелось пройти подле, упорядочить ритм звука, слиться вместе и стать ближе к Нему. Рыбка скользнула бочком по щеке женщины, словно желая утереть её слёзы.

Марина Владимировна вздрогнула и прикоснулась к щеке, попутно утирая слёзы. Даже не заметила, что плачет. Как глупо. Но помимо всего она почувствовала кое-что ещё…

— У неё получилось, — прошептала она и ещё тише добавила: — Прошу, не уходи. Давай проживём следующую жизнь вместе. Им больше нет причины искать тебя...

Марина Владимировна не могла с точностью сказать, показалось, почудилось или всё-таки было правдой, но она услышала голос дочери, который обещал ей:

«Я буду ждать тебя в следующей жизни»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге