Августовская тишина
Глава 1
Из чащобы я посмотрел в сторону просёлочной дороги. Было утро, тепло, август. Дождя давно не было. Там, по той шоссейке, обычно телеги ездили до войны, а в последнее время стали немецкие грузовики ездить, гружёные фрицами.
Не часто, но немцы приноровились использовать эту дорогу для переброски пехоты туда дальше за Брянск, на фронт — ближе к Москве, когда немцы наступали, а мы как раз тогда с местными из деревни ушли, успели покинуть свои дома. В лесу партизаним вот уже полгода. Нас немного, да и все местные в основном, из соседних деревень. Те, кто успел уйти в леса и не попал в плен.
Оружие у меня в руках трофейное, немецкий автомат. Я месяц назад одного немца ножом убил, он патрульным был. Но не на этой дороге было дело, а примерно километров пятнадцать отсюда, ближе к железной дороге. Патроны я берегу, да и лишний раз стараюсь не шмалять из автомата по немцам. Мы их обычно по-тихому, ножами стараемся убивать. Потому что если бахнуть сильно, очередью начать стрелять, то они быстро на своих машинах присылают сюда группы, начинают окрестности возле дороги и лес прочёсывать.
Я глянул на товарищей. Со мной дед Митяй из Синезёрок и Нинка из Навли. Мы из леса вышли днём, лесную дорогу проверить. Последние пару дней тут что-то немцы зачастили.
— Дед, ну что скажешь? Выходим или побудем ещё здесь, поглядим да послухаем? — спросил я.
Старик потянулся рукой в карман суконного пиджака и достал коробочку с махоркой. Он прислонил свою трёхлинейку к сосне и, оперевшись спиной о дерево, из другого кармана достал обрывок газеты да быстренько свернул небольшую самокрутку. Насыпал туда табака, чиркнул спичкой о коробок и короткими затяжками задымил.
— А куда нам спешить-то… мы только на опушку чащи из леса вышли. Постоим у сосен, послушаем лес. Что-то тихо здесь сегодня, не припомню я такой тишины… — дед еще сделал затяжку и выдохнул дым. Он правой рукой приподнял козырёк своего картуза, чуть задрав головной убор на затылок.
Нинка уселась на траву и, прислонившись спиной к дереву, положила винтовку рядышком, пальчиками своими тонкими за волосы взялась и начала теребить длинную косу. Я глянул на неё, посмотрел в зелёные глаза. Красивая она, баба-то молодая. Личико у неё приветливое, теплом веет. Одета она была в летнее платье и обута в мужские кирзачи с портянками, а на плечи она суконный пиджак доярки накинула. Черноволосая, как угли, а лицо всё в веснушках. Всё улыбается, когда я смотрю на неё, а я ей тоже улыбаюсь. Хороша девка, и смелая такая, что мне кажется, даже мужики некоторые позавидовали бы её храбрости. Я сам ненамного её старше, мы почти одногодки. Она тоже успела из деревни убежать, в лес ушла к партизанам.
— Дед Митяй, а что ты заладил-то всё про тишину? Что не так-то с лесом... — сказала Нинка. — Мы как вышли из лагеря, и чем ближе к дороге подходили, тем ты чаще твердить начал: тихо, тихо... тихо тут стало... А по мне так обычный август, лето как лето, и не подумаешь, что война идёт, что немцы рядом.
Она всё поглядывала на меня, глазками моргала. Влюбиться в неё что ли... И туда смотрела, сквозь чащу в сторону дороги, да на деда посматривала как на отца. А старик-то так и не спешил что-то говорить, он вообще вблизи шоссейке каким-то задумчивым стал. Я его таким никогда ещё не видел — он у нас обычно разговорчивый, целый день может болтать обо всём на свете, да так, что и не устанешь слушать.
Дед глянул на Нинку и на меня посмотрел. Да так в глаза заглянул, будто что-то почувствовал. Я такого взгляда у него ещё не видел. Меня и самого как-то насторожило это.
— Дед, ты как-то поменялся… — сказал я.
Мне подумалось, что Митяй сразу отмахнётся, скажет — да ладно тебе, Саня, ничего я не поменялся... А он смолк, и так странно. Прислонился к дереву, затяжку за затяжкой делал, да по сторонам глядел, будто высматривал кого в кустах, но точно не фрицев, а как охотник что ли. Молчит и говорить не спешит. Потом вздохнул так тяжело, на пальцы себе плюнул и затушил самокрутку. Свернул её прямо пальцами пополам и в карман сунул. Трёхлинейку свою перехватил... А ведь он самокрутку впервые до конца-то не докурил.
— Тихо в лесу... Так тихо, будто живность исчезла. Вы послушайте лес, птицы не поют… — произнёс дед и пошагал к дороге. — Всё, выходим из леса, поглядим, что там на дороге. Смотрите в оба, пойдём вдоль обочины, — скомандовал он и двинулся вперёд.
Я с Нинкой следом за ним пошагал. Переглянулись мы, пожав плечами — ничего понятно не было, чего дед такой настороженный стал. И я решил расспросить его:
— И что с того, что тихо в лесу? По-моему, здесь всегда так тихо было…
Дед остановился и, перехватив оружие, глянул на меня:
— Обычно в этом лесу птичка хоть какая-то да голосок подаёт... А сейчас... Такой тишины я отродясь здесь не слыхивал. Всегда до этого дня хоть один голосок птички слышен был в лесу, а тут вообще зверья не видать и не слыхать.
— Так, может, немец притаился где-то рядом… Спугнул птиц... Поэтому только ветерок и шелестит... — произнесла Нинка.
— Нет, живого немца рядом точно нету… — сказал дед и вышел на обочину, а следом и мы сразу вышли за ним. — Кто-то другой будто спугнул животину или… Я даже не знаю, что и подумать, но тишина какая-то странная лес охватила...
Я опять с Нинкой переглянулся, и мы следом за дедом пошагали — так вдоль дороги и шли. Я и сам как-то замолчал, и Нинка тоже затихла. Мы с ней, видимо, тоже стали вслушиваться в окружающие звуки. И через шагов десять я, кстати, и вправду заметил, что как-то глухо и тихо кругом стало.
А ещё через сотню шагов мы впереди увидели легковой автомобиль — немецкий штабной «кюбельваген». Он стоял прямо посреди дороги с настежь распахнутыми дверями, а брезентовая крыша у него была откинута.
И в этот миг дед сразу скомандовал:
— Стой! Немец впереди… — он пригнулся и вскинул свою мосинку, глазом сразу мушку поймал.
Я тоже чуть присел, свой автомат вскинул, на мушку взял автомобиль и уже палец положил на спусковой крючок. Нинка тоже прицелилась, винтовка Маузер у неё была трофейная в руках.
— Неужто штабная машина немцев… — тихо произнесла Нинка.
— И брошена, что ли… — предположил я.
— Не брошен тот автомобиль… двери-то смотрите, настежь распахнуты. И стекло лобовое побито вроде как… — заметил дед.
— Гляньте, у колеса валяется кто-то… — первая заметила Нинка и добавила: — Там немец мёртвый лежит, водитель…
— Мёртвые, что ли, они… — нахмурился дед Митяй.
— Выстрелов-то никаких не было… — напомнил я.
— Выстрелов и вправду слыхать не было… — подтвердил дед.
— Так, может, они с ночи тут мёртвые-то лежат… — предположила Нинка.
— А ну, коротким шагом за мной идём вперёд, машину на прицеле держим. Сань, ты давай на ту сторону дороги перебеги, прикрывай… — скомандовал дед и осторожно двинулся к машине.
Я перебежал дорогу и вдоль леса пошёл прямо на машину, держа её на мушке. Мы так шаг за шагом и подобрались к немцам. Как только мы подошли к машине совсем близко, на расстояние шага, тут, честно сказать, у меня душу аж прихватило. Я такого никогда не видел! Да и Нинка не видала, и дед Митяй точно не видал тоже.
В машине были офицер, водитель и двое солдат. Все они были убиты, растерзаны. У офицера шея была свёрнута так, что его глаза смотрели назад… В руке он крепко держал пистолет «Вальтер», сидя на заднем сиденье — так и застыл мертвым. Двое других солдат валялись около колёс, их форма была буквально разодрана в клочья вместе с плотью. Водитель же словно пополам был сломан, согнут неестественно.
Никаких следов выстрелов или гильз не было под ногами. Будто на них напали как-то так неожиданно, что они прямо в ступоре оказались. Я даже и подумать не мог, кто мог так их убить… На наших партизан это точно не было похоже. Будто их голыми руками уделали. Руками с когтями огромными…
— Кто хоть их так убить-то мог… — удивилась Нинка. — Как будто бы какой-то зверь на них напал, а они и сделать ничего не смогли…
— Сань, оружие забери у них… — негромко сказал дед Митяй.
Я быстро к машине подошёл, забрал у мёртвых солдат карабины, сразу их накинул себе на шею через ремни. А вот пистолет из руки офицера я вытащить не смог — этот мертвец вцепился в свой «Вальтер» железной мёртвой хваткой, у него пальцы словно окаменели.
И в этот самый момент в глубине леса раздался резкий, тяжёлый хруст веток. Мы втроём сразу же нацелили туда оружие, приготовившись стрелять.
И тут дед скомандовал, да так тихо, сквозь зубы:
— Ребята, потихоньку, потихоньку уходите отсюда…
— Дед, ты что задумал? — спросил я.
— Саня, Нинку забирай и быстрым шагом отсюда уходите… — бросил он.
Я такого голоса у него ещё ни разу не слышал. Дед так рявкнул, будто чертовщину какую-то перед собой увидел.
— Саня, пойдём. Надо уходить… — позвала Нинка. Она начала пятиться, не опуская Маузера и всё целилась в ту сторону леса, откуда хрустнуло.
— Пойдём… — выдохнул я.
Мы пошагали назад, попятились, и следом дед тоже за нами пошёл. Стали потихоньку отходить от разбитой машины. Так, без единого выстрела, мы и ушли туда, откуда пришли.
Уже позже, когда вернулись к остальным партизанам в лагерь, дед рассказал всем, что какой-то страшный зверь завёлся в лесу. А в окрестностях Синезёрок и другие отряды вскоре начали находить таких же растерзанных немцев. Но никто из нас не знал, кто это делает. Одно было ясно: это были не партизаны. Это был кто-то другой. Это был зверь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
