Город неспящих
Конденсатор
Дождь. Свинцовые тучи нависли над городом сплошной пеленой. Завеса дождя размывает очертания небоскребов, как в тумане.
С детских лет люблю такую погоду. Или, правильнее сказать, непогоду. Не знаю, почему. Конечно, солнце тоже радует, но когда идет проливной дождь... Не могу этого объяснить. Возможно, особенности характера. Всю жизнь был одиночкой: ни друзей, ни девушки... В свои тридцать лет не достиг ничего, нет ни дома, ни семьи, ни каких-либо перспектив на будущее. Наверное, потому и люблю непогоду, что именно в такие моменты чувствуешь себя не так одиноко, весь мир утрачивает веселые краски и грустит вместе с тобой.
Но, если быть честным, сейчас я предпочел бы быть совсем в другом месте. Собственно, дело даже не в дожде, а в том положении, в котором я оказался. Руки пристегнуты наручниками к решетке ограждения надстройки на крыше одного из небоскребов, холодные струи хлещут по голому торсу. Чертовски холодно. Есть лишь один боле-мене приятный момент — холод заглушает боль в избитом теле.
Мокрые волосы падают на лоб и лезут в глаза. Давно собирался постричься, не люблю носить длинные патлы, но в последнее время все как-то не до того. Отбросить бы пряди со лба движением головы, но в черепе все гудит и даже мысли ворочаются с трудом и болью. Неплохо меня отделали. Даже самому странно, что все еще жив. По телосложению я далеко не супермен, да и по духу отнюдь не герой, иначе сейчас не висел бы на этой проклятой решетке. Обычный человек, как говорится, среднестатистический и в меру законопослушный гражданин.
Поднимаю взгляд. Черт, даже глазами двигать больно. Сквозь мешанину из собственных волос и стекающей по ним воды вижу их. Все так же стоят и ждут ответа.
Милуок — префект полиции города. Капюшон кожаного плаща натянут на голову так, что видны только седые усы. Интересно, в департаменте полиции в курсе, какими делишками занимается один из главных служителей правопорядка?
Деручче — один из воротил мафии, крупная шишка в криминальном мире нашего города. Невозмутим и спокоен, курит сигару. Рядом огромный черный парень, держит зонт над головой своего босса. Это ребята Деручче меня так отделали. Собственно, они меня и разыскали, полицейским Милуока это оказалось не под силу. Как всякий обычный человек, я никогда не познакомился бы с этими типами, если бы не случилось то, что случилось.
Робсон — наш горячо любимый мэр. Столько раз слышал в теленовостях, как печется глава города о благе всех горожан. И раньше этим заверениям как-то не очень верилось, а уж теперь и подавно. Тоже стоит под зонтом и тоже ждет ответа. И тоже хочет получить свой кусок от общего пирога.
Преподобный отец Кастор — настоятель церкви Святого Патрика, перебирает четки и шевелит губами. Интересно, он молится за мою заблудшую душу? Вряд ли. Скорее, молит бога, чтобы мой грешный язык поскорее развязался и остаток дней этот лживый святоша мог жрать в свое удовольствие и грешить с продажными девками.
Кстати, о девках. Вот и Лола, моя девушка. Кутается в плащ и ежится под цветастым нелепым зонтиком. Я ее понимаю, действительно холодновато. Но в любом случае ей сейчас гораздо лучше, чем мне. А может, ее колотит озноб из опасения, достанется ли ей кусочек от общей добычи, которую все жаждут заполучить, или ей не светит ничего, кроме пули в лоб тут же, на крыше небоскреба. А ведь мне было хорошо с ней. Чертовски хорошо. Как вспомню наши дни и ночи... Особенно ночи... Можно сказать, что жили душа в душу, хоть и очень недолгое время. Я не заикаюсь о семье и детях, она позволяет мне баловать ее дорогущими подарками — такой вот был наш «брачный договор». Хороша сучка, даже сейчас, под дождем, дрожащая, словно мокрая курица. Жаль только, что действительно сучка. Стриптизерша из ночного клуба. Именно эта кукла и сдала меня парням Деручче. Все-таки, до чего нелепый у нее зонт. И эти дурацкие розовые колготки… У Лолы никогда не было вкуса. Уже и не будет. Ее всегда интересовала лишь цена. И надо было мне так привязаться к этой пустышке…
Ждут, твари. Я тоже жду. И сдается мне, что я своего дождусь гораздо раньше.
В первый раз это случилось в такую же погоду, на такой же крыше. Даже сам себе не скажу, какой черт меня дернул в тот день вылезти наверх. Прыгать вниз точно не собирался, хотя настроение было как раз самое подходящее. Наконец-то сказал своему шефу в глаза все, что о нем думал, после чего практически сразу получил расчет и стал свободным человеком. Свободным от всего — ни жилья, ни семьи, ни доходов.
Что именно случилось, я понял намного позже. А тогда… Яркая вспышка в глазах, резкая боль по ушам и все, дальше темнота… Очнулся под рухнувшей штангой молниеотвода, когда пришли ремонтники. Всю ночь провалялся в луже, видок хуже, чем у бездомного бродяги. Хотя, я и есть теперь бездомный бродяга. Идти на съемную квартиру незачем, платить за нее уже не в состоянии, а забирать оттуда все равно нечего. Положение такое, что действительно впору сигануть с крыши вниз. Тем не менее спускаюсь вниз по лестнице. Лифт в этот ранний час еще не работает, а если бы его и включили, все равно им не воспользовался бы. В таком виде лезть в кабинку вместе с «белыми воротничками»… Обойдемся без скандалов.
Пока преодолел пятьдесят восемь этажей, согрелся. Если бы поднимался, а не спускался, наверняка еще и высох бы. Мокрая одежда неприятно липнет к телу, давит шею, теснит в подмышках и паху. Мерзкие ощущения. Под аркой какого-то здания вижу металлическую бочку, в которой горит огонь, и тянусь туда. Сразу же откуда-то появляются двое типчиков в вязаных шапочках, что-то бубнят про свои права на эту бочку, попранные мною. Сейчас эта шпана наваляет как следует, но мне уже все равно. Мелькает лезвие ножа, инстинктивно сжимаюсь в комок, выбрасываю ладони вперед, отгораживаясь от этих отморозков и всего нелепого и враждебного мира. Дальше вскрик, но голос не мой. Чую запах паленого мяса и жженой тряпки, открываю глаза. Один из правообладателей бочки корчится неподалеку, завывая от боли, другой на почтительном отдалении кричит что-то о том, что я псих недоделанный. На асфальте лежит нож с оплавившимся лезвием. Шпана убирается прочь, оставив меня наедине с бочкой и собственным недоумением. Не хочу ни о чем думать, мне на все плевать, тем более, что в голове свинцовая тяжесть, которая давит на глаза и тянет голову к земле. Хочу спать и есть. Больше спать. Пусть все катится к черту…
Просыпаюсь от голода. Сколько я тут провалялся, не знаю. Наверное, немало времени, ибо одежка уже успела просохнуть. Удивительно, что пока был в беспамятстве, никто не обобрал. Брать у меня, конечно, нечего, но вполне мог бы остаться без ботинок. Как же хочется жрать…
Прохожие бросают косые взгляды, но особого внимания не обращают. В этом городе и без меня полно грязных бродяг, шатающихся по улицам. Через два квартала на глаза попадается закусочная на колесах, в которых обычно хлопочут то ли китайцы, то ли корейцы и потчуют вас своей дрянью из крыс и дохлых кошек. Но сейчас мне все равно, я просто хочу жрать. Только одна проблема, заплатить мне за эту мясную гадость, напичканную специями так, что напрочь отбивает вкус и запах тухлятины, нечем. В любой другой день меня бы это остановило. Но не сегодня. Сегодня инстинкт сильнее голоса разума. Просто протягиваю руку, хватаю первое, что попадается и запихиваю в рот. Продавец, кстати сказать, совсем не китаец, а здоровенный негр, хватает меня за руку. В его толстых пальцах мое запястье кажется хрупким, сдави он чуть сильнее и послышится хруст костей…
Снова эта тяжесть в голове, она давит на уши и глаза. А негр бьется в судорогах на земле. В этот раз я успеваю заметить, что произошло. Чтобы удостовериться, что все это мне не кажется, протягиваю руку. Легкое напряжение и продавца снова бьет электрический разряд. Тяжесть в голове усиливается. Перед глазами все плывет, жутко хочу спать. И жрать… Не разбирая, сметаю с прилавка все. Набить брюхо скорее, пока не упал…
Очнулся на заднем сиденье полицейской машины. Видимо, все-таки вырубился и меня подобрали у той закусочной. Неужели все было по-настоящему, а не приснилось вот тут, в этой машине.
Не понимаю, что делаю и зачем, действую по интуиции. Просто кладу ладони на металлическую сетку переборки. Металл плавится под пальцами, салон наполняет удушливый дым. Автомобиль теряет управление и следующий столб — наша конечная остановка. Пока оба копа в прострации, выдавливаю стекло, которое плавится под моими ладонями и становится мягким как воск, и выбираюсь наружу. Ковыляю подальше от разбитой полицейской машины. В ушах шум тысячи отбойных молотков, а тяжесть в голове такая, что кажется, будто вот-вот припечатает физиономией к асфальту. Жутко мотает из стороны в сторону, ориентация в пространстве нулевая, в конце концов валюсь на спину. Мне все равно, пусть меня хоть пристрелят, я хочу спать.
Прихожу в себя в тесной каморке на топчане. Рядом священник. Оказывается, я забрел в церковь Святого Патрика, где и отрубился в исповедальне. Пастор спрашивает, не собирался ли я покаяться перед тем, как потерял сознание. В чем мне каяться? Лучше дайте пожрать, раз так беспокоитесь о моей заблудшей душе. А то, не ровен час, загнется мое бренное тело и отлетит эта самая душа…
Пребывание в стенах церкви пошло на пользу. Накормили, отмыли, обогрели. Чувствую себя гораздо лучше. От предложенного ночлега отказываюсь и поздним вечером покидаю церковь. Какое-то странное чувство будоражит кровь, хочется чего-то такого…
«Такое» отыскивается быстро в виде ночного клуба. Хоть смейтесь, хоть плачьте, никогда в таких заведениях не был. Мелькала, конечно, мысль, что неплохо бы оторваться на какой-нибудь тусовке, снять породистую кобылку на ночь и все такое… Но дальше фантазий не заходило. Да и когда мне было по кабакам шататься? А вот сейчас можно и заглянуть внутрь.
Однако верзила на входе всем своим видом яснее ясного дает понять, что таким, как я, сюда вход заказан. Не пру на рожон, иду в обход. Наверняка здесь есть черный ход, которым можно воспользоваться если и не слишком незаметно, то уж хотя бы без лишней шумихи. Дверь нахожу быстро, на заднем дворе, выламываю запоры, что стоит мне очередного приступа головокружения и шума в ушах, и вхожу. Без помех добираюсь до зала, присаживаюсь за столик. На шестах изгибаются полуголые девицы, грохочет музыка, шум, гам. Ну и чего мне тут не хватало? Одна из девиц стриптизерш трется рядом. Кажется, полагается засунуть в ее трусики вознаграждение. Извини, милая, я бы сейчас сам не отказался, чтоб мне в ширинку затолкали парочку купюр.
Пожрать бы… На столике только выпивка. Замечаю пачку сигарет, тут же зажигалка. Не могу отказать себе в удовольствии. Пожалуй, заберу с собой всю пачку, да и зажигалку тоже. Наплевать, что чужое. А вот и хозяин сигарет со своей девицей — то ли танцевали, то ли трахались в уборной. Не быкуй, братишка, я уже ухожу.
Хотя, нет. Пожалуй, задержусь. Уж очень тут есть на что посмотреть. Аппетитные кобылки трясут задницами и титьками, хочется их всех вместе и каждую по отдельности. Наверняка любая снимется, стоит только пошуршать купюрами. Вот только шуршать, понятное дело, нечем. Ладно, валить отсюда, иначе от возбуждения можно с ума сойти. Четыре года бабы не было, а тут такой соблазн…
Выхожу через парадный вход. Ловлю на себе удивленный взгляд охранника, он словно сам не понимает, как мог пропустить внутрь такое убожество. Останавливаюсь, закуриваю. Поворачиваю за угол, выхожу на парковку. Коренастый мужичок с плешью на полголовы лупит девку возле шикарного авто. Не выпуская сигарету из зубов, вмешиваюсь в происходящее и мужичок в отключке. Девка верещит как резанная, приходится отвесить ей оплеуху. Поехали отсюда, куколка. Куда? К тебе, конечно.
По дороге узнаю, что девку зовут Лола, она одна из танцовщиц клуба. А мужичок, которого я вырубил, — старший менеджер этого заведения, на подхвате у какой-то крутой мафиозной шишки и теперь нам обоим конец. Наплевать. Сейчас меня занимают совсем другие мысли.
Квартирка у Лолы не хуже, чем авто. Неплохо живут стриптизерши. Пользуясь ее полной растерянностью, не трачу время даром и валю ее в койку.
Только утром, после бурной ночи, Лола малость приходит в себя и включает соображалку. Лучше бы не включала. Начинаются расспросы — кто такой, откуда взялся. Плотник я… Бывший… Теперь безработный и бездомный. Что? Не нравится? Раньше на тебе жеребцы попородистей скакали? Ну, извини, детка. Да, ты права, ресторан нам не светит и бриллиантовое колье я тебе подарить не могу. Да и хрен с тобой, кукла.
День проходит без толку. Почему-то вспоминаю Лолу, тепло ее тела… Все-таки хороша, сучка. В такую даже влюбиться можно. Или это меня от долгого воздержания так понесло?
К ночи погода портится, небо затягивают тучи, грохочет гром. На город обрушивается дождь. Никого, все прячутся по домам и только я один как бездомная собака. Нахожу укрытие на заднем дворе какого-то магазина под навесом. Чуть высовываю голову наружу, смотрю на небо. Судя по всему, гроза кончится не скоро. Глаза слепит вспышка молнии, такое чувство, что ее разряд целит прямо в меня. Поспешно ныряю назад в укрытие. Первое впечатление не обмануло, молния действительно целилась в меня. Огненное щупальце подныривает под навес и бьет прямо в сердце. Ну, может, не в сердце, но в меня точно.
По всем законам природы я должен был бы поджариться, но я почему-то жив. Даже не вырубился. Испытываю странное тревожное чувство, но ничего общего со страхом. Как во сне наблюдаю эту странную нереальную до жути картину — молнии друг за другом бьют и бьют прямо в меня. Корчусь в судорогах, но сознание ясное.
Гроза заканчивается, я лежу без движения. Пытаюсь осмыслить то, что со мной происходит. Получается, что я накапливаю электричество в себе. Генератор… Нет, кажется, это называется не так. Конденсатор — вот подходящее слово. Вспоминается та ночь на крыше. Сколько я пролежал без сознания под молниеотводом? Сколько небесного электричества принял на себя? Сколько мегавольт храню в себе?
Выходит, что я не обычный человек, а что-то вроде супергероя… Забавно. И что теперь? Бороться с мировым злом? Смешно. Лучше использовать свои способности на благо себя, любимого. Что, Лола, брильянтики тебе хочется? Будут тебе побрякушки…
Ночь проходит наполненная смыслом. Плохо помню, что именно делал, но, кажется, использовал дарованную мне небом способность на полную катушку. Под утро заваливаюсь к Лоле — богат как черт, но еле живой. В ушах гудит, перед глазами все плывет, голова чугунная. Такое чувство, будто схватился за оголенные провода и никак не могу отпуститься.
Стоит ли говорить, что теперь Лола становится гораздо приветливей. И моя и ее жизнь поворачивает совсем в другое русло. Больше ей нет надобности трясти титьками на показ толпе, я способен оплатить любой каприз. В нашем распоряжении шикарный пентхаус, вечера проводим в ресторанах, каждый день у моей девочки новая шкурка или побрякушка… Любой банкомат готов оплатить наши прихоти, стоит мне лишь слегка обнять его ладонями. И ни одна камера слежения не в состоянии засечь меня, они просто вырубаются в моем присутствии, как и многая другая электротехника. Видимо, создаю слишком мощное электромагнитное поле. Так мне кажется, но вообще-то я с электричеством никогда не дружил и ни черта о нем не знаю, кроме того, что пальцы в розетку лучше не совать. Хотя в моем теперешнем состоянии не мне бояться розетки, а ей меня.
Через пару недель в прессе поднимается шумиха. Признаюсь, я сам слегка перестарался, вскрыл броневичок, перевозивший выручку из казино в банк. Полиция ищет таинственного грабителя. В администрации мэра кризис.
В какой-то момент начинаю сознавать что веду жизнь, мягко говоря, неправедную. Эта мысль появилась после того, как увидел себя в зеркале. До сей поры не хватало времени, да и не было никакого желания разглядывать свою образину. Оказывается, я здорово изменился за последнее время… Постарел… Похоже, мои способности не проходят даром для организма. Я уже научился боле-мене справляться с головокружением, но вот старение остановить явно не в силах. И Лола ничего мне об этом не говорила. Собственно, ей наплевать на меня, лишь бы не забывал ее холить и лелеять. Что же так тянет меня к этой девице? Никакого будущего с ней все равно не будет, это яснее ясного, она и сама этого не скрывает.
Становится страшно. Тоска и страх сжимают сердце. Это чувство приводит меня в уже знакомую церковь Святого Патрика. Можете смеяться, но я исповедуюсь и откровенно признаюсь отцу Кастору, кто я есть такой. Пастор явно в замешательстве, не может поверить, что все мои слова правдивы. И тут совершаю несусветную глупость — обещаю вернуться к праведной жизни, но только после того, как возьму в банке огромную сумму, способную обеспечить меня и Лолу до конца дней и на которую смогу начать собственное дело.
Сказано — сделано. Столько денег в моем распоряжении еще никогда не было.
Не обошлось без сложностей. Кажется, тайна исповеди перестала быть священной — меня явно ждали. Все были в штатском, но одна физиономия показалась знакомой, когда-то я видел этого типа в газете, то наш самый главный коп, сам префект полиции.
Событие не проходит незамеченным, вся полиция у меня на хвосте. Хуже всего то, что теперь полицейские знают, кого им искать. При ограблении я не стал устранять всех свидетелей, как это сделал бы любой профессионал. Да, у меня нет причин любить людей и испытывать к ним какое-либо сочувствие, но все же я не убийца.
Уж лучше бы я был им. Долго заметать следы не удается, в конце концов мои руки оказываются в тисках наручников. Только сижу вовсе не в полицейском участке, а в каком-то полуподвале. Меня бьют, задают вопросы, снова бьют…
Я бы не оказался в таком положении, если бы внезапно не утратил свою способность бросаться молниями. Судя по собственным ощущениям, во мне просто закончился заряд. Честно говоря, самочувствие от этого только выигрывает — исчезло головокружение и шум в ушах, сознание прояснилось. И физиономия моя в зеркале стала попривлекательней, хотя, конечно, эту неестественную старость уже ничем не скрыть. Однако самочувствие улучшилось ненадолго — те, кто хочет заполучить мою добычу, усердно отбивают свои кулаки и резиновые дубинки о мои почки, печень и другие органы.
На некоторое время меня оставляют в полубессознательном состоянии. Совсем рядом розетка. Это их ошибка. Я никогда не проделывал такое раньше, но мне кажется, что это возможно. Надежда оправдывается. Голова вновь чугунная, жутко хочется спать, но в моих ладонях сотни вольт.
Не помню точно, как выбрался из того здания, однако между делом узнаю, что мною заинтересован не только префект, но и сам мэр. Вернее, теми миллионами, которые стали моими, а до этого принадлежали самому Деручче. Оказывается, я нарушил равновесие между официальными властями и реальным хозяином этого города. Денежки, которые хапнул я, должны были поделить между собой они путем своих афер.
Ни жив, ни мертв возвращаюсь к своей Лоле. Велю ей собираться. Пора валить из этого города. Нас здесь ничто не держит. Лола не спорит, предлагает чашку кофе, ее вроде беспокоит мой вид. Я и сам не в восторге — валюсь с ног. Кофе из рук Лолы добивает меня окончательно.
В себя прихожу уже со связанными руками. Кофе оказался с небольшим сюрпризом — Лола сдала меня с потрохами Деручче. Плохо помню ее оправдания, да меня, собственно, они не очень-то интересуют, с самого начала знал, что купил себе сучку и дрянь.
Бьют постоянно и до беспамятства. Бандиты, продажные копы, еще кто-то… Перехожу из одних рук в другие. Пару раз появляется отец Кастор, взывает к благоразумию…
И вот я здесь, на крыше. Они стоят передо мной, ждут ответ. Если промолчу и в этот раз, меня просто сбросят вниз. Я вам скажу, все скажу… Но чуть позже. Сперва надо дождаться молнии. Вы совершили очередную ошибку, вытащив меня сюда в такую погоду. За это и поплатитесь.
Лишь бы самому не отбросить коньки. После многодневных побоев еле дышу, а многовольтный заряд электричества мне бодрости нисколько не прибавляет. Я постарел, наверное, вдвое, уже и в волосах седые пряди. Такое чувство, что постарел не только внешне. Но теперь уже все равно. Как был хроническим неудачником, так им и остался, даже обретенная необыкновенная способность сохранять в себе огромный заряд электричества ничего не изменила в судьбе. Уеду подальше отсюда, в глушь. Проведу остаток дней в тишине и покое. Даже не стану брать с собой припрятанные миллионы. Счастья от них все равно не будет. А этих уничтожу без всякого сожаления. Бандюки и продажные твари — какая может быть к ним жалость? Без них только дышать легче станет. Возьму на душу еще несколько грехов.
Снова поднимаю глаза. Они ждут, теряют терпение. Сейчас, сейчас… Вот и первая вспышка…
12.11.09. Пермь.
Человек в каркасе
Город не спит. Он никогда не спит, именно поэтому в народе его прозвали городом неспящих. Жизнь здесь бурлит всегда: и днем, и ночью, не затихая ни на миг. И всегда случается что-нибудь эдакое, о чем широкая общественность жаждет узнать и посмаковать подробности. Добывать и подавать подобную информацию искушенному обывателю — моя работа. Да, я журналист. И не просто журналист, а профессионал своего дела. У меня информаторы по всему городу. Если где-то произошло что-то, достойное публикации на первой полосе, я обязательно об этом узнаю. А если не хватит информации, я ее придумаю, но сделаю это так, что никто не подкопается. Редактор мной доволен: если так пойдет и дальше, очень скоро меня ожидает повышение и значительная прибавка.
Сейчас город лихорадит. Совсем недавно выяснилось, что исчезли некоторые высокопоставленные особы, а именно: мэр Робсон, префект полиции Милуок и даже Деручче, державший в своем кулаке все криминальные группировки города. Копаясь в обстоятельствах этого дела, я узнал, что примерно в то же время пропали еще несколько человек — так, мелочь, судьбы которых совсем не интересны широкой публике. Может быть, они как-то связаны с исчезновением городских шишек, а может, и нет. Если понадобится, упомяну их в своей статье.
Мало кто догадывается, сколь идеальный механизм управляет жизнью в таком огромном мегаполисе. Здесь сходятся интересы множества людей, не так-то просто удовлетворить их все. До недавних пор это удавалось. Но теперь, когда город неожиданно лишился основных людей, руководивших им, этот механизм начал разваливаться. Банды начали делить городские кварталы, бизнесмены — сферы влияния, чиновники — кресла, каждый вдруг решил, что при прежнем руководстве был обделен благами земными. Исполняющие до новых выборов обязанности мэра и префекта, замы прежних, не в состоянии навести порядок, хватка у них совсем не та, что у Робсона и Милуока.
Но, нет худа без добра. По крайней мере, при такой напряженной обстановке, для меня всегда найдется работа, убойный материал сам идет в руки, главное — оказаться в нужное время в нужном месте и успеть сделать пару снимков.
Сегодня я получил информацию, что предводители крупнейших криминальных группировок собираются в «Ла-Пидо», казино, принадлежавшем до недавнего времени Деручче. Я знаю это здание не хуже его прежнего владельца, так что совсем не трудно определить, где лучше засесть с камерой наготове, чтобы поймать в объектив доказательства сенсационного материала, который я придумаю позже. Да, именно придумаю. Понятное дело, подобраться настолько близко, чтобы услышать собственными ушами, о чем говорится на сходке, не получится даже у меня, но можно и догадаться. Обывателя устроят и не подкрепленные фактами версии, главное — интересно подать, а уж это делать я умею.
Если кто-то думает, что я, как добропорядочный и законопослушный гражданин должен сообщить в полицию о сборище сразу нескольких подозрительных лиц, пусть так и думает дальше. У меня нет никаких моральных обязательств ни перед обществом, ни перед законом, я просто зарабатываю деньги.
Обычно подобные сходки заканчиваются мирно, для конкретных разборок такие люди отправляют своих быков на стрелки на окраинах, в промзоне или портовых доках. Максимум, что может случиться в таких местах, как это казино, — словесная перепалка. Но в этот раз что-то идет не так. Внутри грохочут выстрелы и слышатся испуганные крики множества людей, что заставляет меня слегка пожалеть, что сейчас я не внутри.
Впрочем, моя засада снаружи тоже себя оправдывает в полной мере. Вот, что значит, профессиональное чутье. Из двери черного хода начинают высыпать люди. Укрывшись за большим мусорным контейнером, я щелкаю затвором камеры. Этот звук тонет в общем шуме, никак не выдав мое присутствие и только прибавив мне наглости. Света фонарей достаточно, отсутствие вспышки не должно сильно сказаться на качестве снимков.
Трое человек запрыгивают в подъехавший ролс-ройс. Посадка в следующую машину проходит не столь удачно: появившиеся из двери два человека открывают огонь из револьверов по пытавшимся уехать. Выскочивший из автомобиля водитель бьет в ответ автоматной очередью.
Неожиданно мое укрытие оказывается в самом центре перестрелки. Мысль, что лучше бы мне не высовываться, посещает меня слишком поздно. В памяти остаются лишь боль, темнота и холод.
В себя прихожу ненадолго. Не чувствую вообще ни черта, отовсюду белый свет, маячат фигуры, неясные, словно в тумане. Похоже, я уже на том свете. Снова ухожу в темноту.
Кажется, мысли о том свете были преждевременны. По крайней мере, то, что вижу перед собой, похоже на обычный потолок, с поблекшей побелкой и паутиной в углу. В голове тяжесть, больше не чувствую вообще ничего. Попытка повернуть голову, чтобы оглядеться, не имеет успеха.
Сбоку выплывает фигура в белом халате и с маской на лице. Незнакомец зовет какого-то Андре, при этом смотрит на меня. Не сразу понимаю, что Андре Шильон это я. Точно, это мое имя. Человек в халате что-то говорит. Суть его монолога доходит до меня не сразу. Оказывается, он рассказывает, что со мной случилось.
Пуля попала мне в гортань, разрушила шейные позвонки и повредила спинной нерв. В больнице, где я сейчас нахожусь, меня залатали, но на этом хорошие новости заканчиваются. Я уже никогда не смогу ходить. Не смогу вообще шевелиться. Даже разговаривать не смогу из-за поврежденной гортани и разорванных связок. Я ничего не смогу.
Доктор уходит, предоставив мне в одиночестве переваривать информацию. Чувствую себя бессловесным куском мяса, каковым, собственно, и являюсь отныне. Мысли путаются, засыпаю, так и не обдумав и даже до конца не осознав положение, в котором оказался. Наверное, действие наркоза, доктор что-то такое говорил.
Осознание приходит с очередным пробуждением. Я ничего не могу. Ничего. Абсолютно. Не могу даже позвать на помощь. Все, что мне под силу, это моргать, глядя в потолок, и слушать. Хотя, слушать получается тоже не очень. Время от времени появляются какие-то люди, что-то говорят, но я их не понимаю, в моей голове стучит одна единственная мысль: как жить дальше? И стоит ли жить? Черт, я ведь даже покончить с собой не могу. Я овощ.
Среди прочих в поле зрения попадает красивая молодая женщина. Из-под шапочки выбиваются светлые локоны, а голубые глаза смотрят на меня… с любопытством. В них нет тревоги, нет сочувствия, есть именно любопытство. Она смотрит и оценивает. Интерес в ее глазах быстро угасает, взгляд становится тусклым и скучающим.
Раньше казалось, что я любил эту женщину. Даже женился на ней. Сейчас хочется ее убить. Если бы руки шевелились, ударил бы кулаком в это красивое лицо, сломал бы этот тонкий нос, разбил ее пухлые губки. Настолько бесит ее взгляд. Отчетливо вижу, как она прикидывает в уме все способы, как избавиться от обузы, которой я стал, если и есть сожаление, то только о времени, потраченном на наш брак. Она даже не пытается поговорить со мной. Не о чем разговаривать с немым калекой.
Она уходит, и больше никогда не появляется. Не появляется даже в моей памяти. Ей уже нечего со мной ловить, а мне… Мне ничего не хочется. Хочу просто умереть, но чертовы доктора поддерживают во мне жизнь. На мою беду, дышу я самостоятельно и все внутренние органы функционируют нормально. Меня только кормят, если можно это так назвать, специальным раствором: вливают через капельницу в вену, и этим поддерживают во мне жизнь. Травма гортани делает для меня невозможным принимать пищу традиционным способом, и, судя по словам хирурга, это уже необратимо. Ну, учитывая, что я все равно не в состоянии самостоятельно донести ложку до рта, это не самая главная проблема моего здоровья.
Дни проходят однообразно. Наверное, если я от чего-то и помру, это будет скука. Развлечением служит лишь созерцание паутины в углу и ее ткача, что появляется время от времени и проверяет целостность своих силков. В поле зрения попадает самый верх высокого окна, имею возможность видеть кусочек неба, следить, как с течением суток и переменой погоды меняется его цвет.
Приучаюсь слушать, это тоже хоть как-то развлекает. Может быть, это всего лишь кажется, но такое чувство, будто мой слух становится острее и я начинаю слышать звуки, доносящиеся даже с других этажей. Хотя, возможно, я просто схожу с ума от неподвижности и собственного бессилия.
Меня готовят к перевозке в пансионат для инвалидов, одно из тех благотворительных учреждений, через которые городские чиновники отмывают взятки. Когда-то я писал о таких махинациях в ходе своего журналистского расследования, за что впервые в жизни мне сломали два ребра.
Случай меняет все, когда в палате появляется улыбчивый молодой очкарик с раскосыми глазами. Такое впечатление, что ему очки никогда не ломали, слишком уж жизнерадостная физиономия. Он сразу направляется ко мне, садится рядом на стул и начинает говорить. Слов слишком много, он вообще, похоже, любитель размазывать, но суть я улавливаю.
Доктор Йенг, так он представляется. Наверное, выходец из Южной Азии. Наверняка еще его предков занесло к нам, на северное побережье. Впрочем, тут кого только нет. Что касается сути, он изобретатель и сконструировал какую-то хрень, которую хочет опробовать на мне. Типа, я самый подходящий подопытный, повреждения у меня как раз такие, которые требуются азиату для его эксперимента. Самое главное, что понимаю из всей его болтовни — я получу возможность двигаться. От меня требуется лишь согласие, что я и делаю движением век. Проведя хрен знает сколько времени в положении бесчувственного бревна с глазами, конечно же сразу хватаюсь за представившуюся соломинку.
Меня грузят в полуфургон и везут в лабораторию доктора Йенга. По крайней мере, он говорит, что едем именно туда. Он вообще много говорит, похоже, его рот никогда не закрывается. Про изобретенную им хреновину доктор Йенг тоже говорит очень много, но я способен воспринимать только одно — я снова смогу передвигаться самостоятельно.
Не особо понимаю, что делают со мной помощники доктора. Йенг говорит, что вживит нейропроцессор мне в спинной мозг, для чего просверлит дырку в основании черепа. Ну, может, и не совсем так сказал, я не особо вслушиваюсь в его бесконечный словесный поток. Несмотря на то, что слушать окружающий мир — для меня практически единственное развлечение в последнее время, от доктора Йенга идет переизбыток информации, мой мозг защищается от перегрузки. Все равно большую часть терминов я даже не понимаю, так что нет нужды запоминать всю его ахинею.
Доктор утверждает, что операция прошла успешно, но я все равно ни черта не чувствую. И ведь не спросишь, должно так быть, или нет. Способность разговаривать мне не обещана, так что в любом случае остаюсь бессловесным поленом.
Ждем. Не знаю, сколько проходит времени. Йенг предлагает поднять руку. Пробую. Не чувствую ничего, но впервые за долгое время вижу перед глазами собственную ладонь. Выглядит необычно, даже пошевелил пальцами, чтобы убедиться, что ладонь действительно моя. Странно, что не чувствую собственных движений.
Ладонь словно в какой-то полуперчатке: с тыльной стороны состоит из множества трубок. Это даже не трубки, а какие-то миниатюрные поршни с шарнирами. С внутренней стороны все это крепится к ладони и фалангам пальцев тонкими ремешками. На предплечьях и плечах с внешней стороны трубки покрупнее, повторяют строение костей в руке и так же крепятся ремнями с застежками.
Доктор Йенг говорит что-то о пневматической системе поршней из множества трубок разного калибра, дескать, они и обеспечивают движение. Следуя его требованию, поднимаюсь с кушетки. Все так же ничего не чувствую, но отчетливо слышу легкое жужжание при каждом движении. Доктор подводит меня к большому зеркалу. Черт! Да я робот! Хотя, нет, это просто первое впечатление, усиленное неожиданностью. Под металлическим каркасом все тот же я, отчетливо вижу собственно тело. На мне всего лишь длинные шорты, вся остальная одежда целиком состоит из трубок и ремешков.
Доктор Йенг снова говорит. В этот раз вслушиваюсь в его болтовню. На мне специальный костюм, приводимый в движение множеством пневматических поршней разного размера. По сути, я в экзоскелете. Две электрические аккумуляторные батареи подают питание на всю систему, вот они, на поясе, размером с ладонь, крепятся в ячейках. А не чувствую ничего потому, что двигаюсь не я, это экзоскелет повинуется нервным сигналам, которые передаются из моего мозга через вживленный процессор. Его я как раз не вижу, он где-то на затылке, но со слов доктора все представляется так, будто в основании черепа мне установили розетку и воткнули туда штепсель от моего железного костюма.
Первое тестирование доктора Йенга вполне удовлетворяет. Он нисколько не скрывает своих восторженных чувств и охотно делится со мной собственными мыслями, пользуясь тем, что я не в состоянии остановить его словесный поток. Можно, конечно, чисто физически заткнуть ему рот, но, пожалуй, пока не стоит обострять отношения.
Вполне понимаю радость доктора, хоть и не чувствую готовность разделить ее. Его изобретение и в самом деле способно принести ему солидные деньги. Но лично мне достаточно и того, что могу самостоятельно передвигать собственное тело.
В сопровождении доктора и его помощника выхожу в небольшой парк. Похоже, мы где-то на восточной окраине, в одном из тихих малоэтажных кварталов. В центре небоскребы заслоняют небо, на севере шумят порт и прибой, на западе коптят заводы, а с юга в основном фермерские поля. Остается только восток.
Тестирование продолжается неделю. Доктор заставляет бегать, прыгать, подтягиваться — я будто бы к спортивным состязаниям готовлюсь. Впрочем, и сам предпочитаю движение состоянию овоща. Доктор Йенг постоянно что-то подкручивает в моем экзоскелете, что-то настраивает.
На пару дней меня оставляют в покое. Гуляю по дорожкам парка, дышу воздухом, созерцаю природу. Иногда ложусь на лавочку и часами разглядываю зависший в воздухе полицейский дирижабль. Почти полностью предоставлен самому себе, за мной присматривает лишь ассистентка доктора Йенга, такая же косоглазая. Не особо люблю азиатов, но признаю, девушка очень даже миленькая, в прежнее время у меня на нее запросто бы встал. Увы, сейчас я уже не полноценный мужчина, даже не полноценный человек, а подобная деталька в моем экзоскелете не предусмотрена. Не запомнил, как зовут эту азиаточку, то ли Ванг, то ли Манг. В отличие от своего босса, она молчалива, только иногда спрашивает, не нужно ли мне чего. Эх, милая, сейчас я уже не смогу взять то, что мне от тебя нужно. Состояние полнейшей импотенции, наверное, должно меня удручать, но почему-то воспринимаю равнодушно свое нынешнее состояние.
Между делом слушаю, что происходит вокруг. За долгое время неподвижности слух и в самом деле обострился до невероятной чувствительности. С облюбованной мною скамейки слышу все, что происходит в лаборатории и за ее пределами, даже стены не помеха. Теперь я уже умею различать в общей какофонии не только беседы разных людей, но даже отдельные звуки и без труда переключаю свое внимание с одного на другой.
Один из разговоров, пойманных моими ушами-локаторами, заставляет насторожиться. Речь явно идет обо мне. Один из голосов узнаю сразу, это сам доктор Йенг, другой вроде бы звучит знакомо, но… Требуется не меньше минуты, чтобы вспомнить. Тот самый врач из больницы с маской на лице. Что это ему здесь надо?
Вслушиваюсь в разговор. Ого, вот это поворот. Оказывается, два доктора заключили сделку. Я тут не просто овощ, а вполне себе обыденная вещь. Один доктор взял попользоваться на время, другой теперь напоминает, что время вышло и я ему нужен для его собственных целей. А я не так уж и бесполезен. Как личность на хрен никому не нужен, зато внутри у меня целый набор здоровых органов, за которыми уже выстроилась очередь. Жена пациента, то есть, меня, уже подписала все необходимые документы, хирургам осталось только усыпить меня и расчленить. Вот сука белокурая, не зря тогда в больнице у меня появилось желание разбить ее красивое личико.
Мы, люди, такие странные существа. Еще не так давно, лежа на больничной койке, я искренне желал подохнуть поскорее. А вот сейчас, услышав, что мой смертный час уже не просто близок, а практически назначен с точностью до минуты, почему-то захотел пожить еще немного. Может, назло докторам, продавшим меня на запчасти, и бывшей женушке, которой так не терпится стать вдовой.
Из дальнейшего разговора понимаю, что передача моего бренного и пока еще соображающего тела состоится не сегодня.
У косоглазого очкастого изобретателя контракт с военным министерством, а вся его деятельность направлена не на помощь инвалидам, как я подумал сначала, а на создание боевого экзоскелета для военных. Теперь понятно, для чего косоглазый изобретатель заставлял меня на тестовых испытаниях прыгать через барьеры, поднимать тяжести и всякое прочее, чем инвалидам заниматься нет нужды. Завтра с утра приедет какой-то высокий чин из военного ведомства, ему покажут действующий прототип со мной внутри, после чего надобность во мне у Йенга уже отпадет. То есть, отправлюсь обратно в больницу тем же овощем, что и уехал оттуда, где на операционном столе меня спокойненько разделают на части и выпотрошат.
Далее последовал всякий треп, больше касавшийся деловых документов, чем меня. Вот значит, как. Ясно одно — чтобы остаться в живых, мне однозначно надо делать ноги. Скашиваю взгляд на ассистентку Йенга. Интересно, она в курсе, что меня ждет? Не скажу, что хотелось бы верить в обратное. В этом городе никому ни до кого нет дела, в лучшем случае к чужим проблемам остаются равнодушны, а в худшем подтолкнут тебя поближе к краю пропасти. За примером далеко ходить не надо, одна из этих тварей жила со мной три года. В огромном мегаполисе человек остается одинок, как в пустыне, и я давно привык к такому одиночеству, здесь каждый сам за себя. Нет ни друзей, ни врагов, только временные союзники и постоянные соперники.
Я уже неплохо изучил расположение построек, так что можно попытаться дать деру ночью. Куда бежать? Не знаю. Когда закончится заряд в батареях, я стану просто куском мяса в железном каркасе. Но лучше уж протухнуть со всеми своими внутренностями где-нибудь под мостом, чем послужить запчастями богатеньким престарелым засранцам. Тем более, что лично моего согласия никто не спрашивал.
До самой ночи прикидываю в уме все способы побега, между делом продолжаю подслушивать разговоры. Хотя, в моем случае определение «подслушанные разговоры» не совсем верно. Скорее, перехваченные. Острота моего слуха кажется безграничной. Начинаю подозревать, что этой способностью я обладал с рождения, и не лишись я практически всех других, эта могла бы так и не проявиться.
Из разговора Йенга с кем-то из его подчиненных узнаю, что доктор взял крупный займ на свои исследования и создание прототипа боевого экзоскелета, а выплата уже скоро. От получения заказа военного ведомства и, соответственно, оплаты по кредиту зависит все его будущее и даже сама жизнь: я-то знаю, кто стоит за банком, субсидировавшим доктора — один из бывших пособников пропавшего Деручче, а эти парни долгов не прощают. Появляется острое желание обеспечить Йенгу недолгое и совсем не райское существование.
Ночью, когда затихают все шорохи, начинаю действовать. На мое счастье экзоскелет с меня не снимают, лишком уж долго приходится облачать меня в это железо. Да и персоналу удобнее, чтобы их подопечный сам себя обеспечивал в простейших бытовых потребностях.
Передвигаться в ночной тишине бесшумно для меня оказывается нереальным. Почему-то раньше я не обращал внимания, как грохочут мои металлические подошвы.
На вешалке у двери висят два сменных халата. Разрываю один на лоскуты и обматываю ступни экзоскелета. Так гораздо лучше. При ходьбе все равно раздается глухое буханье, но, по крайней мере, не грохочу, как жестяное корыто.
Первая моя цель — склад. Вернее, один из складов. Никто мне специально его не показывал, но я уже слышал, что именно там находится запас раствора, который мне вводят по два раза в день при помощи капельницы. Запаса энергии в батареях хватит надолго, а вот без этой жидкости я точно долго не протяну, ведь жрать обычным способом я уже не в состоянии. Катетер в моем предплечье тоже стал уже постоянным аксессуаром, так что накормить себя самостоятельно наверняка сумею, было бы чем.
Дверь склада самая обычная. Вспоминаю все, что успел узнать о своем экзоскелете, хорошенько примериваюсь и бью шарниром, соединяющим фаланги пальцев с каркасом ладони, точно в замок. Короткий треск, на месте замка дыра. Сработано вполне профессионально, без лишнего шума. Ни экзоскелет, ни мои бесчувственные пальцы тоже не пострадали. Доктор говорил, что мой каркас изготовлен из новейшего суперпрочного сплава, похоже, действительно может выдерживать очень большие механические нагрузки. А вот насчет собственных пальцев нельзя быть уверенным на все сто, даже если их сломаю, все равно ни черта не почувствую. Пожалуй, стоит быть аккуратнее, а то так получу рану, не совместимую с жизнью, и сам не замечу, даже не пойму, от чего ласты склеил.
Быстро нахожу то, что мне нужно, складываю прозрачные пластиковые баллоны в халат — эти их рабочие балахоны тут повсюду висят. Забрасываю узелок за плечо, готов в путь. На первое время мне этого пойла хватит, а там что-нибудь придумаю.
У выхода со склада неожиданно сталкиваюсь с ассистенткой доктора, той самой азиаточкой, имя которой так и не запомнил. Прикладываю палец к губам, очевидным жестом предупреждая, что лучше бы ей не орать. Девчонка и не думает поднимать шум, просто смотрит на меня. Интересно, почему? Наверняка ведь догадалась, что собираюсь самовольно покинуть это заведение. То ли испугалась, то ли, действительно знает, какая участь мне уготована, и сочувствует. Свернуть бы ей шею на всякий случай, но жалко, все-таки красивая сучка.
Прохожу мимо, просто отодвинув ее в сторону своим металлическим каркасом. Неожиданно азиатка виснет у меня на руке. Черт, все же придется проломить ей голову. Хотя, она по-прежнему не издает ни звука, похоже, пытается не остановить меня, а привлечь внимание. Прикладывает палец к губам, повторяя мой недавний жест, затем машет рукой, манит за собой. В этом логове вивисекторов уже не ожидаю ничего хорошего, не удивлюсь, если затащит меня в западню. Тем не менее, следую за ней, стараясь бухать потише своими ножищами в портянках. В конце концов, даже интересно, чего она хочет?
Вскоре оказываемся возле окна. Азиатка распахивает створки и жестом показывает, чтобы я уходил. Ну да, ведь на выходе торчит охранник, это я точно знаю, а с этой стороны меня задерживать некому.
Смотрю в ее раскосые глаза. Все-таки не стерва, сочувствует. А я уже готов был ее об стену головой приложить. Не был бы такой циничной сволочью, наверное, даже устыдился бы.
Хоть и первый этаж, но от карниза до земли метра три, если не больше. Впрочем, для экзоскелета такие нагрузки не в тягость. Пересекаю темный сад, преодолеваю глухой бетонный забор и оказываюсь на свободе. Правда, совсем не представляю, что теперь с этой свободой делать, но сам факт, что я вновь сам себе хозяин, очень даже поднимает настроение.
Догадка оказалась верна, я действительно в восточной части города: ровные, как по линейке, кварталы с двухэтажными коттеджами, стриженными газонами, район проживания среднего класса, кругом чистота, даже плюнуть стыдно. Стараюсь избегать освещенных участков улиц, передвигаюсь преимущественно в темноте.
У одного из домов останавливаюсь. Кажется, временно прибежище найдено — дом выставлен на продажу. Объявление не от собственника, от риэлтерской конторы, стало быть, жильцов быть не должно. Обхожу строение, выдавливаю дверь черного хода. Критичных разрушений не произвожу, надеюсь, никто из соседей панику не поднимет.
Бросаю свое парализованное тело в каркасе на диван в гостиной. Только сейчас чувствую, что устал. Засыпаю почти мгновенно.
Когда открываю глаза, в комнате уже светло, за окном, судя по солнцу, что-то около полудня. Нехило меня вырубило. Впрочем, удивило совсем не это. Если бы был в состоянии, точно вздрогнул, наверняка еще бы и сматерился. Рядом стоит девчонка лет десяти на вид и смотрит на меня. Как это я ее не услышал своими локаторами? Неужели дом обитаем? Хотя, судя по виду, девчонка сама бродяжка, такая же бездомная, как и я. Похоже, также забралась в пустующий дом, чтобы переночевать.
Девчонка тычет мне в грудь, спрашивает, паук ли я? Ну да, что еще может прийти в голову ребенку при виде моего каркаса. Хотя, лично я сравнил бы себя скорее с ходячим скелетом.
Девчонка не боится, это уже хорошо, хотя бы визжать не будет. Только вот как с ней разговаривать? Поднимаюсь и сажусь на диване, жестами пытаюсь объяснить, что немой. Вроде бы понимает. При этом морщит нос, указывает мне на промежность и говорит, что воняю. Ну да, процесс собственных испражнений я не контролирую, уж извини. Впрочем, действительно стоит подмыться.
Топаю в душ. Слава богу, вода не отключена. Направляю на себя струю, стараясь не брызнуть водой на батареи, стираюсь сразу вместе с шортами. Вода наверняка холодная, но я все равно ничего не чувствую. Надеюсь, сплав, из которого состоит мой каркас, достаточно крут, чтобы поршни и подшипники не заржавели.
Выхожу из душа, оставляя позади себя лужи. Девчонка все там же, в гостиной, будто меня ждет. Впрочем, вряд ли у нее есть занятия более интересные, чем глазеть на странное существо. Меня это вполне устраивает, пусть лучше тут сидит, а то пойдет всем рассказывать, кого тут встретила. А мне среди бела дня бежать некуда, в таком виде в толпе не затеряешься. Да и толпу в этом районе не встретишь.
Жестом прошу ее ждать, сам обхожу дом. Девчонка хотя и кивает, что согласна оставаться на диване, тем не менее, следует за мной. Блин, этих баб в любом возрасте хрен поймешь, что у них в головах. Ладно, пусть будет на глазах.
Дом, хотя и пуст по большей части, все же прежние хозяева забрали с собой не все. Даже кое-какая мебель осталась, кроме того дивана в гостиной.
В одной из комнат на комоде лежит школьная тетрадь, исписанная наполовину. Тут же нахожу пару цветных карандашей. Интересно, девчонка умеет читать? Пишу на чистом листе этот самый вопрос, протягиваю ей. Девчонка отвечает, что конечно умеет. Хоть это ладно, уже можно как-то договориться. Снова пишу в тетради, прошу ее рассказать о себе. Не то, чтобы мне очень интересно, но хотя бы знать, с кем имею дело.
Малявка не заставляет себя упрашивать, охотно рассказывает свою историю. Она сирота, родители погибли пару лет назад в результате несчастного случая на сталелитейном заводе. С тех пор живет в приюте для девочек при церкви Святого Патрика. Когда пропал преподобный отец Кастор, жизнь в приюте стала хуже, сирот заставляют работать от зари до ночи, почти не кормят и часто наказывают. Вот девчонка и сбежала. Кстати, зовут ее Кэти.
Да, об этих приютах я знаю. При моей бывшей профессии приходилось пользоваться разной информацией, так что можно сказать, знаю все и обо всем в этом городе. Преподобный Кастор точно не был образцом добродетели, но хотя бы поддерживал какую-то видимость порядка. Теперь дележ сфер влияния коснулся и сиротского приюта. Как правило, пожертвования на подобные заведения отчисляют криминальные дельцы и имеют с этого свой дивиденд. Лет через пять Кэти наверняка может пополнить штат какого-нибудь борделя, принадлежащего одному из теневых воротил. Интересно, куда подевался старый педофил Кастор? Можно было бы подумать, что хапнул жирный куш из церковной кассы и ударился в бега, но пропал преподобный в то же время, что и отцы города. Есть ли здесь какая-то связь? Впрочем, сейчас мне эта информация не особо интересна, вряд ли продолжу свою журналистскую карьеру, есть проблемы насущнее.
Девчонка спрашивает, откуда я сам тут появился и почему в железе? Пишу коротко, не вдаваясь в подробности, дескать, я болен, эта штука помогает мне двигаться, а прячусь потому, что меня преследуют плохие люди, как и ее. Славная из нас компания: пригрелись в чужом доме приютская девчонка и немой инвалид.
Кэти неплохо заботится о себе сама: раздобыла где-то в подвале консервы, вскрыла банку ножом и лопает прямо с него же. Это хорошо, что ей не требуется мое внимание. Я всегда был эгоистом, и никогда этого не скрывал, заботиться еще о ком-то, кроме себя самого, не имею ни малейшего желания.
Девчонка проявляет щедрость, предлагает мне отведать трофейной тушенки. Жестом отказываюсь. У меня свой способ кормежки. Подвешиваю один из баллонов с раствором на вешалку, соединяю капельницу с катетером. По лицу Кэти видно, что ей это кажется странным, но свои впечатления она не озвучивает.
Оцениваю свое состояние, как неплохое: голова не гудит, сознание ясное. Если еще не принимать в расчет, каким образом передвигаю свое бренное тело, я вообще в отличной форме. Пора разрабатывать планы на ближайшее будущее.
Пока размышляю, Кэти сидит на полу тут же, в гостиной, играет с куклой. То ли здесь нашла, то ли сама соорудила из тряпья, но в руках у нее страшилище похуже, чем я в своем каркасе. К слову сказать, девчонка ведет себя очень тихо, даже передвигается абсолютно бесшумно. Не удивительно, что я ее не услышал.
Между делом улавливаю звуки, что доносятся снаружи. У кого-то из соседей во дворе играет радиоприемник. Как раз время новостей. Несмотря на то, что звук очень тихий, вполне отчетливо слышу каждое слово диктора.
Ого, обнаружены несколько обгоревших тел на крыше одного из небоскребов, и в них опознаны пропавшие мэр, префект, и даже отец Кастор. Из этой новости можно было бы состряпать отличную статью для первой полосы. Но, увы, я уже не в той команде. В принципе, конечно, мог бы вернуться в свою редакцию и продолжать работу, как и прежде, но сдается, что этот металлический костюмчик мне просто так не оставят, а без него я просто кусок мяса. И даже меня самого, кстати, тоже не хотят оставлять в моем полном распоряжении, жаждут разобрать на детали для починки других организмов, более состоятельных и нужных этому городу, чем я. Стоп. Как я сразу не подумал? Я же ходячая сенсация! Парализованный инвалид, сумевший сбежать от злобного доктора, воспользовавшись его же изобретением. Это будет такая статья, что я сразу же стану знаменитостью номер один. И тогда уже никакая сука не посмеет меня выпотрошить. А там, возможно, сумею сделать так, чтобы экзоскелет остался при мне. Сейчас главное — сохранить собственную шкуру.
Наивно полагать, что в пустующем доме отыщется хоть какая-нибудь одежда, тем не менее, нахожу старое пальто, слегка поеденное молью. На голову нахлобучиваю шляпу с рваными полями. Ступни так и остаются обмотанными тканью. Даже если и найдется здесь пара ботинок, на мои металлические подошвы они точно не налезут. Смахиваю на бомжа, но все же лучше, чем появиться в центре города одетым лишь в металлический каркас.
Провожу еще одну ночь в обществе малолетней бродяжки, за это время накидываю на оставшихся тетрадных листах текст своей сенсационной статьи. На рассвете покидаю убежище. Кэти спрашивает, куда я собрался и можно ли со мной? Жестом отвечаю, что ее компания мне не нужна. Спрашивает, вернусь ли я? Это в мои планы точно не входит. Извини, малышка, дальше каждый сам за себя.
Неплохо бы разжиться авто, но в этой части города люди не настолько зажиточны, чтобы у каждого дома стояла машина на приколе. Ничего, доберусь пешком, с моим скелетным усовершенствованием это не в тягость.
Время выбрано удачно: в этот ранний час полицейские патрули уже подтягиваются к своим участкам, завершая ночные дежурства, охреневшие от ночных развлечений обыватели тоже в большинстве своем уже разъехались по домам, а те, у кого впереди рабочий день, еще только просыпаются. Тот самый недолгий миг в жизни города неспящих, когда эта самая жизнь на краткое время сбавляет свой темп.
Вот и редакция. Занимаю позицию в подворотне напротив так хорошо знакомого парадного входа. Приходится немного подождать. Мне нужен сам редактор, и только он, вся остальная шумиха вокруг моего появления ни к чему.
Наконец подъезжает знакомый крайслер. Даю время моему работодателю войти внутрь и устремляюсь следом.
Сказать, что он удивлен — ничего не сказать. Давно уже считал меня мертвым. Кладу перед ним свою статью, там все написано. В подтверждение изложенного мною в письменном виде снимаю пальто и демонстрирую свой экзоскелет.
Надо сказать, мой редактор профессионал своего дела. Скряга и жмот, но профессионал. Первое изумление проходит, оценивает материал по достоинству. Лично отводит меня в комнату для гостей, сам берется за подготовку статьи к печати. Все, на некоторое время можно выдохнуть и расслабиться, здесь мне ничто не угрожает.
Прислушиваюсь к звукам снаружи. В редакции обычная рабочая суета. Из общего шума сразу выделяю звуки шагов, приближающиеся к моему убежищу. В отличие от всех прочих, эти два человека шагают твердо и уверенно.
В комнату заходят два здоровяка, представляются детективами из полицейского управления. Приглашают проехать с ними, дать показания. Все втроем идем к выходу. У самых дверей оба поворачиваются ко мне и распахивают мое пальто. Это происходит так неожиданно, что не успеваю среагировать. Обе батареи моего экзоскелета отсоединены мгновенно. Мой обездвиженный каркас со мной внутри вытаскивают наружу и забрасывают в фургон, машина срывается с места.
Спустя некоторое время оказываюсь на кушетке в знакомом помещении, в поле зрения возникает ухмыляющаяся очкастая физиономия доктора Йенга. Как всегда, доктор чрезмерно болтлив и давит меня длиннющим монологом. Из потока слов понимаю, что мой редактор сдал меня с потрохами. Вот сука. Как только я исчез, ищейки Йенга закинули удочки повсюду, где я мог бы появиться, предложили солидную сумму за информацию и моему бывшему шефу. Понятно, что никакой статьи в газете не появится, снова могу рассчитывать только на самого себя.
Йенг не проявляет никакого недовольства по поводу моего побега, напротив, излучает радушие. Что-то в его искренность не очень верится, уж больно хитрая рожа у косоглазого. Он продолжает разглагольствовать, убеждает меня не повторять необдуманных действий. Дескать, без надлежащего ухода я все равно долго не протяну, а оказать его могут только здесь. Признаю, кое в чем он прав. Я уже давно не получаю обычную пищу, из-за чего вся пищеварительная система может атрофироваться. Он вроде бы думает, как мне помочь, но если так пойдет дальше, конец мой не за горами.
Говорит он, конечно, убедительно, но я-то знаю, что меня ждет. Потому так и беспокоится о моем состоянии, опасается, как бы и другие органы не пострадали, они-то пока в рабочем состоянии.
Итог всей его говорильни — завтра меня продемонстрируют важному человеку, и для моей же безопасности заряд в батареях будет минимальный. А ночь проведу под присмотром двух охранников.
Ночью не сплю, мозг напряженно работает. Как ни крути, сбежать можно только с демонстрации экзоскелета военному чиновнику. Вот только далеко ли убегу с минимальным зарядом? Да и куда? Закипает злость. Злюсь на изобретателя, на хирурга-живодера, на продажного редактора, на самого себя. В этот момент готов поломать всех сволочей собственными руками, а потом и подыхать можно. Смерть наверняка меня ждет долгая и мучительная по обычным меркам, но я ведь все равно ни черта не чувствую.
Утром меня перевозят на каталке в демонстрационный зал. В ячейки на поясе устанавливают две батареи. Как накануне предупреждал доктор Йенг, одна из них должна быть пустой, другая заряжена всего на пару процентов. То есть, хватит лишь на то, чтобы продемонстрировать возможности экзоскелета, и не более.
Подходит ассистентка доктора, та самая азиаточка, проверяет готовность моего костюма. Ее появление несколько обнадеживает — вдруг поможет? Хотя, вряд ли стоит на это надеяться. Что она может сделать?
Азиаточка спокойно сообщает, что после демонстрации меня отвезут в больницу, где моим здоровьем займется очень хороший специалист. Он уже сам приехал и ждет. Отлично понимаю, что это значит. По ее глазам вижу, что и она знает. Интересно, зачем мне эта информация? Что девчонка хочет мне сказать?
Неожиданно приходит мысль, что хватит мне спасаться бегством. Где бы я ни прятался, меня все равно рано или поздно найдут. Сейчас главные мои враги здесь, все в одном месте. А я чертовски зол.
В юности я занимался боксом, навыки еще остались, а экзоскелет усиливает эти навыки во много раз. Бью точно, сильно и быстро. Охранники и немногочисленные сотрудники валятся с ног, не успевая даже ничего сообразить. Кто-то в нокауте, кто-то с проломленным черепом или свернутой шеей.
Азиатка воспринимает все происходящее хладнокровно, даже слишком. Впрочем, меня это нисколько не удивляет, наверняка она уже успела насмотреться всякого за время работы здесь. А может, так же цинично воспринимает чужую боль и смерть, как и все в этом городе.
Как только все в помещении укладываются на пол, азиаточка сообщает, где найти Йенга и хирурга, и рекомендует прикончить обоих. Говорит так обыденно и спокойно, будто подсказывает, как пройти на станцию метро. Что-то с ней явно не так. Но с этим можно разобраться позже.
По пути калечу еще несколько человек. Мне их не жалко. Уверен, никто из них тоже не стал бы меня жалеть. С обоими докторами, обсуждавшими что-то в кабинете, разделываюсь так же безжалостно, как со всеми остальными, но более жестоко. Теперь обоим уже не понадобятся деньги, которые планировали выручить за меня и мои потроха.
Азиатка тащит меня за собой, садит в машину, сама прыгает за руль. Даже не пытается притормозить у решетчатых ворот, напротив, поддает газу и с разгона выносит обе створки. Не знаю, куда мы мчимся, но девчонка уверяет, что везет меня в безопасное место. Приходится довериться ей, вариантов получше у меня все равно нет.
Приезжаем в промзону на западной окраине. Похоже, азиатка привезла меня на какое-то предприятие. Вскоре оказываемся в просторном помещении, где меня сразу же окружают несколько человек. Вид у них совсем не угрожающий, но все же держусь на стороже.
Неожиданно утрачиваю способность двигаться. Азиатка успокаивает, говорит, что просто кончился заряд, но скоро она все наладит. И в самом деле, отстегивает одну из батарей, вставляет в зарядное устройство, подключенное к сети здесь же. Меня укладывают на кушетку и оставляют в одиночестве.
По уже сложившейся привычке, став неподвижным, весь обращаюсь в слух. Делать все равно больше нечего, остается только слушать.
Без труда улавливаю знакомый голос азиатки вдалеке, она с кем-то беседует, и разговор явно идет обо мне. Даже не удивляюсь, узнав, что меня снова продали, это уже сложившаяся традиция. Какой-то делец собирается воспользоваться изобретением Йенга и как следует на нем навариться, запустив в производство. Вот только азиатка не смогла добыть нужные чертежи: все бумаги, касающиеся разработок экзоскелета, хитрый доктор спрятал где-то вне лаборатории, но точно не у себя дома. Теперь сотрудникам предприятия придется изготавливать детали по образцу, то есть, моему экзоскелету. Но если с каркасом все достаточно просто, то вот воссоздать нейропроцессор по прототипу гораздо сложнее. Собственно, он и представляет собой изобретение Йенга, без этого процессора мой экзоскелет просто набор поршней. Устройство необходимо разобрать на части для изучения, а для этого придется выковырнуть его из моего черепа, чего мой мозг пережить точно не сможет.
Странно, почему азиатка позволила мне сбежать в первый раз? Просто еще не знала, кому продать? Или рассчитывала, что доктора грохнут кредиторы, а ей достанутся чертежи? Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.
Ситуация складывается поганая, но не чувствую ни страха, ни злобы. Наверное, просто устал цепляться за жизнь. Так или иначе, долго все равно не протяну. Постепенно забываюсь сном.
Не знаю, сколько проходит времени, но пробудившись, машинально поворачиваю голову и экзоскелет неожиданно повинуется этому движению. Вроде бы внешне ничего не изменилось, на мне все та же сдохшая батарея, другая стоит в зарядном устройстве. Мало знаю об электричестве, но, видимо, за долгое время бездействия в оставшемся аккумуляторе скопился какой-то остаточный заряд. Может быть, хватит, чтобы добраться до стены.
Поднимаюсь и делаю шаг. Каждую секунду ожидаю, что экзоскелет снова станет неподвижным металлическим каркасом. Расстояние в четыре метра кажется бесконечным. Оказавшись у цели, понимаю, что батарея экзоскелета вот-вот сдохнет окончательно, движения становятся прерывистыми. Будет обидно, если застыну с аккумулятором в руках.
Если бог существует, то пока он на моей стороне. Заряженная батарея благополучно занимает свое место в ячейке. Я-то ни черта не чувствую, но вот мой экзоскелет точно испытал прилив бодрости. Разряженный аккумулятор вставляю в зарядное устройство, лишним не будет.
Вошедших ко мне двоих парней ожидает неприятный сюрприз, оба валятся на пол. Бегать по всему зданию и крушить врагов направо-налево не имею никакого желания, поэтому сразу двигаюсь к выходу. На улице та же машина, на которой меня привезла азиатка. Пожалуй, на ней и уеду подальше отсюда. Только зарядное устройство с собой заберу, мне оно нужнее.
В помещении, где меня держали, сталкиваюсь с азиаткой. Без лишних церемоний бью ее своим металлическим кулаком в челюсть. Второй раз я точно ей не доверюсь, пусть полежит здесь, в компании с ребятами.
Покидаю территорию предприятия беспрепятственно, никакой суматохи или погони. Направляюсь обратно в восточную часть города. План действий складывается в голове так же неожиданно, как и все, что происходит со мной в последнее время.
У знакомого дома притормаживаю. Честно говоря, узнал не его, а одного из людей на тротуаре, сам я вообще направляюсь не сюда. Полицейский ведет за руку девчонку лет десяти, ту самую, Кэти. Другой рукой девчонка прижимает к груди свою нелепую куклу. Видимо, бдительные соседи засекли незаконную жиличку, а может, риэлтор обнаружил, что выставленный на продажу дом не совсем пуст. Как бы то ни было, по лицу девчонки видно, что перспектива возвращения в приют ее совсем не радует.
Сам не осознаю, что мною движет. Поддаю газу и тараню полицейскую машину, стоящую на обочине. От удара второй полицейский, сидящий за рулем, пробивает головой лобовое стекло, а в моем авто слегка смещается пассажирское сиденье. Будь я без экзоскелета, мне бы, наверняка, тоже не поздоровилось. Полицейский, что держит за руку Кэти, на время замирает, ошарашенный случившимся. Мне вполне хватает, чтобы выпрыгнуть из-за баранки и вырубить его. Кэти явно рада меня видеть. Заталкиваю ее на пассажирское сиденье, снова сажусь за руль, мчимся дальше.
Девчонка, против обыкновения, довольно разговорчива. Болтливей, наверное, только покойный доктор Йенг. О чем-то расспрашивает, вертится, щупает своими ручонками все вокруг себя. Не слушаю ее щебет, у меня собственных мыслей полная голова. Только сейчас начинаю понимать, что совершил глупейший поступок. Жизнь в приюте, конечно, не сахар, но что девчонку ждет со мной? Я даже сам не знаю, как долго еще проживу.
Кэти сует мне какой-то журнал и карандаш, предлагает написать. Да как я тебе напишу, я вообще-то сейчас за рулем. Мельком бросаю взгляд на страницы журнала. Стоп! Это относится не только к моим мыслям, но и к машине. Останавливаюсь на обочине, беру журнал в руки. Где девчонка его взяла? Кэти словно читает мои мысли, говорит, что журнал валялся тут, у нее под ногами.
Черт возьми, это же машина Йенга, ее угнала азиатка с территории лаборатории. А это те самые документы об устройстве нейропроцессора, которые ассистентка не смогла найти. Хитрый доктор прятал свой журнал с записями под сиденьем, от удара тайник открылся. Между прочим, я-то как раз мчался в лабораторию, чтобы попытаться отыскать этот самый журнал. Что ж, находка кардинально меняет все мои планы.
Разворачиваю машину, направляюсь в центр. Надеюсь, бензина мне хватит.
Еду не в деловую часть, хотя человек, который мне сейчас нужен, имеет статус крупного успешного бизнесмена, и владеет целым небоскребом с армией клерков. Журналистский опыт пригождается, точно знаю, что этот тип практически не появляется ни в своем официальном офисе, ни на двух своих промышленных предприятиях, но зато почти всегда его можно застать в казино «Варга», принадлежащем ему же, правда, негласно.
Самый пик активности здесь — глубокая ночь: игорные заведения, театры, рестораны, бары, стриптиз, чего тут только нет для увеселения и развлечения. Но и днем на проспекте довольно людно, ведь все самые крупные магазины также сосредоточены в этом месте.
Как и в любой другой части города, задворки дорогих заведений с красивыми вывесками изобилуют пустырями, помойками, подворотнями. В одном из таких местечек нахожу временное прибежище. После небольшой подготовки, вывожу Кэти из машины, идем к обшарпанным дверям в конце тупика. Глядя на них, и не подумаешь, что за черным входом одно из самых дорогих казино города.
На стук выходит здоровенный парень с крутыми плечами и бычьей шеей. Даже не спрашивает, кто пришел, эти ребята никого не боятся. Напрасно. Удар, усиленный поршневой системой экзоскелета, напрочь выбивает сознание из охранника. Его револьвер забираю себе, вместе с Кэти заходим внутрь.
Никогда не бывал в этой части заведения, но догадываюсь, где то, что мне нужно. Вот и приватные покои на самом верху под крышей. У дверей топчутся двое громил, их постигает та же участь, что и того, кто открыл мне внизу.
Вот и он, Ганс Штрудель. Штрудель — прозвище, уж не знаю, за что его так окрестили в криминальном мире, может, это его любимое блюдо. Пожрать он точно любитель, вон как разнесло толстобрюха. В недалеком прошлом этот боров был подручным Деручче, а сейчас один из тех, кто делит теневую власть над городом. Надеюсь, мое предложение ему понравится.
Компанию Штруделю составляют две голые девицы. Жирный боров знает толк в отдыхе. При виде револьвера в моей руке, шлюхи визжат. Сам Штрудель и бровью не ведет, ему не впервой смотреть в зрачок оружейного дула. Жестом приказываю девицам выйти, обе спешат убраться, не дожидаясь подтверждения от хозяина.
Протягиваю жирному исписанный лист, его я подготовил еще в машине, там, на выезде из тупичка. Штрудель внимательно читает, смотрит на меня поверх листа. На лице выражение камня, но в глазах угадывается удивление. Еще бы. Перед ним стоит почти голый мужик с железяками по всему телу и предлагает озолотиться. Суть моего предложения в том, чтобы передать ему разработки доктора Йенга, которые, несомненно, принесут очень ощутимую прибыль при запуске прототипа в производство. То же военное ведомство охотно подпишет контракт, что, вкупе с доходом, усилит вес самого Штруделя в борьбе за власть над городом. Взамен требую совсем немного: небольшую сумму с несколькими нулями и врачебную помощь. Ну и бонусом присмотр за девчонкой, пока надо мной будут колдовать доктора. Разумеется, я подстраховался — в журнале не все записи, в основном только чертежи экзоскелета. Большую часть всего, что касается нейропроцессора, я припрятал. Выковырнуть его из моей головы тоже не получится, он тут же придет в полную негодность. Разумеется, я этого не знаю, написал отсебятину только в качестве страховки. В этом городе нельзя доверять никому, а Штруделю особенно.
Жирный хряк размышляет недолго. В письменном виде я заранее его уведомил, что в моем физическом положении долгие торги не уместны. Когда в комнату врываются охранники, узнавшие от шлюшек, что боссу может грозить опасность, мне не приходится боксировать с ними или вступать в перестрелку, Штрудель сам останавливает своих быков. Все мои условия приняты.
Мое состояние вовсе не так критично, как пугал доктор Йенг. Когда есть деньги и покровитель, можно решить проблемы не только с законом, но и со здоровьем. Правда, не на все сто процентов.
Через три дня с забинтованным горлом выхожу из клиники, где надо мной основательно потрудился хирург, состоящий на подкорме у Штруделя. Обычно он врачует бойцов борова, пострадавших в перестрелках, но и меня починил, насколько смог. Вообще-то, мне следовало бы поваляться на больничной койке хотя бы пару недель, пока не затянутся все швы, но я ведь все равно не чувствую боли. Постараюсь быть осторожным и следовать предписаниям хирурга. Голос он мне не вернул, но теперь, когда все заживет после операции, хотя бы смогу жрать обычным способом, пусть и со значительными ограничениями.
У крыльца стоит простенький форд, в котором меня ждет Кэти. Невысокий человек в котелке передает мне саквояж. Это один из адвокатов Штруделя, а в сумке плотно уложены пачки банкнот. Что ж, старина Ганс выполнил условия сделки, выполняю их и я. Передаю адвокату нелепую игрушку Кэти. Именно в ней я спрятал недостающие листы из журнала Йенга.
Сажусь за руль. Кэти что-то щебечет, но я не особо вслушиваюсь в ее болтовню. Куда мы едем? Я не знаю. Но, видимо, еще поживу.
20.04.2019. Пермь.
Вектор силы
Брандон Грант, наш будущий новый префект полиции. Если изберут, конечно. С разворота газеты на меня смотрит его сияющая физиономия. Годы нисколько не изменили этого парня, по крайней мере, внешне, все такой же жизнерадостный. Мы привыкли к официальным лицам суровым, с печатью обремененности судьбами граждан города, а этот лыбится вовсю, обнажив белые ровные зубы. Ну, может, избирателям это и понравится, людям всегда хочется чего-то новенького. Даже то, что парень слишком молод для такой высокой должности, может оказаться только плюсом.
В последний раз я видел младшего брата много лет назад, когда оба мы после гибели родителей оказались в приюте при церкви Святого Патрика. В тот день в приют пришли очередные усыновители, их выбор пал на Брандона. Ну да, мальчишка был такой живой, бойкий, задиристый. Ему в ту пору было четыре года — уж не знаю, то ли это такая защитная реакция, то ли он вообще не понял, что случилось, но смерть наших родителей внешне никак на нем не сказалась. Другое дело я — в свои семь лет, я уже понимал, что произошло. Какая тоска терзала мое сердце… Только забота о братишке не позволяла мне окончательно расклеиться. Впрочем, Брандону моя опека не особо и требовалась, он довольно быстро оправился после трагедии. Даже внезапная новость, что нас разлучают навсегда, не вызвала в его душе никакой тревоги, чего нельзя было сказать обо мне.
Я любил брата. После смерти наших родителей он оставался единственным родным мне человеком на всем белом свете. В тот день этого родного человека у меня отняли. Но даже не это ударило меня в самое сердце. Я недоумевал, как же так произошло, и в тот миг просто ненавидел всех: надзирателей приюта, усыновителей Брандона, преподобного Кастора. Уже много позже я узнал о мутных делишках настоятеля церкви, за деньги поставлявшего своих малолетних подопечных в публичные дома, гангстерские банды, в клиники на опыты или бездетным парам. Наверное, Брандону повезло. Мне, оставшемуся в приюте, могло бы повезти гораздо меньше.
В тот день Брандон не только откровенно радовался тому, что его забирают в семью, но и дразнил меня. Да, он был несмышленышем, сам не понимал, насколько жестоки его насмешки, но ведь и я был ребенком. Его увезли, а я остался, и осознание того, что мы никогда больше не встретимся, что у нас не будет ни единого шанса на примирение, окончательно сломило детскую психику. Я замолчал. Не потому, что что-то случилось с языком или связками, просто не хотел ни с кем разговаривать, не хотел до такой степени, что просто не мог физически.
Я молчал долгие годы. Немой угловатый мальчишка не был интересен никому ни за деньги, ни даром, так что меня обошла стороной участь многих воспитанников приюта. Могли бы, конечно, использовать в качестве подопытной крысы при испытаниях каких-нибудь лекарственных препаратов, но и в этом отношении мне повезло, поскольку обладая довольно-таки хлипким телосложением и слабым организмом, я не смог бы продемонстрировать достоверные результаты опытов.
Снова я начал говорить только выпустившись из приюта. Требовалось как-то выживать, а найти работу, будучи немым, шансы невелики. Впрочем, красноречивым я так и не стал, до сих пор не люблю много разговаривать и стараюсь не поддерживать долгих бесед ни с кем. Рассказывать о себе кому бы то ни было не считаю нужным, расспрашивать о других мне не интересно, тратить время на пустую болтовню о погоде, политике и ценах не хочу.
За последние несколько лет кем я только не был: официантом, курьером, продавцом, кондуктором... Не слишком прибыльные профессии, но у бывших воспитанников приюта выбор невелик, либо копеечная зарплата, либо криминал.
Все эти годы я не пытался отыскать брата, кажется, даже начал забывать о его существовании, еще в приюте смирился со своим одиночеством. И вот эта газета, оставленная кем-то на скамейке в парке. Фамилия у Брандона другая, видимо, доставшаяся от усыновителей, но физиономия точно его, удивительно, что черты лица почти не изменились.
Неторопливо просматриваю заметки и рекламные объявления. Мне некуда спешить, некуда идти. Сегодня я в очередной раз стал безработным и, соответственно бездомным, поскольку платить за съемное жилье уже нечем. Не знаю, придется ли мне завтра поесть. А ночевать, видимо, буду под мостом. Хотя, может, в этой газете попадется объявление о найме.
Взгляд задерживается на рекламе открытого ринга. Есть такое развлекательное шоу в некоторых крупных казино — на ринге бьются профессиональные бойцы, а в конце любой желающий может бросить вызов победителю. Для обычного обывателя противостоять профессионалу на ринге практически невозможно, но если продержаться три раунда, заплатят неплохое вознаграждение. Мне сейчас такие деньги совсем не помешали бы. Вот только боец из меня никакой, как был в детстве задохликом, таким и остался. Хотя...
Шоу должно состояться сегодня в казино «Варга». Если потороплюсь, вполне могу успеть подать заявку. Даже если моя идея себя не оправдает и с ринга отправлюсь прямиком в больницу для малоимущих, хотя бы проведу ночь не на улице.
Поднимаюсь со скамьи, направляюсь к ближайшей остановке метро. Трачу последние монеты на проезд.
Громила на входе в казино смотрит с оттенком презрения, но не останавливает. В подобных заведениях предпочитают посетителей с толстыми бумажниками и платиновыми картами, однако не гнушаются и грошами таких нищебродов, как я. Тоже смотрю на громилу, но оценивающе, мысленно примеряю на него свою теорию. На ринге наверняка придется столкнуться с кем-то подобным.
Сегодня здесь обычное развлекательное бойцовское шоу, а не бои за титул, так что в зал вход свободный, иначе попасть сюда оказалось бы невозможно.
Шумно, азарт зрителей подогревает тотализатор. Наверное, когда проходят бои за чемпионский титул, на ставках можно озолотиться, но сегодня на ринге бойцы не настолько известные, по большей части начинающие. Тем не менее, их поединки вызывают живейший интерес азартной публики.
Сесть тут некуда, стою в сторонке, наблюдаю. Никогда раньше не дрался. В приюте, конечно, бывали стычки, но ничего серьезного, совсем не так, как на этом ринге — до выбитых зубов, сломанных ребер и полного нокаута. В отличие от бокса или чего-то подобного, здесь правила минимальные, можно сказать, что их вообще нет — чем более значительную травму получит боец, тем веселее публике, а если уж вынесут вперед ногами, это только повысит зрелищность мероприятия и, соответственно, рейтинг заведения. Если моя теория себя не оправдает, сегодняшний вечер вполне может стать для меня последним. Одно дело — выстраивать теорию, наблюдая со стороны, и совсем другое — мгновенно принимать единственно верное решение, когда в лицо летит кулак здоровенного разгоряченного бугая и совершенно нет времени на обдумывание возможных вариантов.
Наконец, заканчиваются бои профессионалов, начинается так называемое время возможностей для простых смертных. Подаю заявку на участие. Распорядитель боев смотрит, как на пустое место, но голос звучит настолько ободряюще, словно он абсолютно уверен в моей победе. Это его работа, его обязанность — завлекать простачков на ринг, чтобы как следует развлечь публику и заработать. Что ж, постараюсь оправдать его ожидания, хоть и не совсем таким способом, на какой он рассчитывает.
В сравнении с другими претендентами, пожелавшими схлестнуться на ринге с профессионалами мордобоя, выгляжу более, чем скромно. Мне б еще очки на нос для полного имиджа застенчивого недокормленного интеллигента. Сегодня на ринге хозяйничает Рой — двухметровое переплетение мышц с перебитым носом и жутким оскалом. Наверное, если этого громилу с разбегу огреть ломом по загривку, лом просто согнется, а этот бугай даже и не поймет, что его ударили.
С каждым из соперников Рой играет в течение раунда, но финал одинаков — незадолго до сигнала гонга соперник валится в нокаут, а то и вовсе вылетает за канаты.
Вот и мой черед. В зале смех. Да, этих людей можно понять. Скорее всего, я и сам бы ржал до посинения, увидев нас с Роем со стороны на одном ринге. Лишь Рой даже не ухмыляется, смотрит на меня, как свирепый бык на матадора. Будь его воля, он покончил бы с каждым из соперников одним ударом без нелепой возни в течении почти трех минут. Но публике нужно шоу, а устроителям нужны деньги, приходится выполнять желания одних и приказы других.
Звучит гонг, но Рой не спешит. Чтобы шоу состоялось, ему требуется нападение с моей стороны. Тогда, как и в предыдущих раундах, он просто помотает соперника, то есть меня, по всему рингу, как тряпку, и закончит бой за несколько секунд до сигнала гонга. Однако мне также нужна инициатива от него — в основе моей теории лежит не нападение, а противодействие атаке. Поэтому просто стою в метре от канатов, смотрю на Роя. Из зала слышатся насмешливые выкрики, затем свист, публика явно недовольна. Поняв, что я не собираюсь двигаться, Рой сам бросается на меня. Это не тот сокрушительный удар, которым Рой заканчивает поединки, для него еще рано, но достигни кулак цели, тоже мало не покажется.
Долгие годы молчания и одиночества я наблюдал за людьми, движущимися предметами, и в результате кое-что уяснил для себя. Не знаю, врожденный ли это талант или приобретенная способность, но я умею видеть то, чего не замечают другие. Успею ли только сделать верный расчет за доли секунды?
Оказывается, зря я сомневался в себе. Возможно, опасность, наоборот, обостряет чувства, ускоряет процесс обработки информации мозгом. Рой больше не выглядит устрашающей горой мышц, для меня он просто движущийся объект, я вижу траекторию его движения, центр массы, баланс, вижу, где и как все это будет в следующие мгновения, вижу в сотнях вариантов одновременно. И вижу, как и в какой момент можно изменить все параметры небольшим внешним воздействием.
Рой валится на ринг, не успев осознать, что произошло. Не ожидавшая ничего подобного публика на краткое время замолкает, однако уже через пару секунд зал взрывается восторженными воплями.
Рой поднимается не спеша, но тут же совершает рывок в мою сторону со скоростью поезда. Мозг служит мне исправно, мгновенный точный расчет, легкий толчок, и соперник снова на полу.
Публика звереет от восторга и неудачных ставок, Рой звереет от бешенства. Будь на моем месте громила, если и не здоровее Роя, то хотя бы ему под стать, поражение для него было бы не столь унизительным. А тут стоит сутулый дрищ и раз за разом сбивает с ног, даже не особо шевеля конечностями. Все, что мне требуется, не оказаться на траектории движения соперника и вовремя подтолкнуть в нужную точку и в нужном направлении.
Рой бросается на меня, как разъяренный бык, но сейчас я подобен безотказному механизму под управлением суперкомпьютера. Никогда не думал, что человек может соображать так быстро.
Звучит гонг, раунд окончен. Пока что Рой только разозлен, но передо мной и не стоит задача нокаутировать этого быка. Условие выигрыша — продержаться три раунда, мне остается еще два.
Короткая передышка, и снова в бой. Впрочем, мне отдых и не нужен, не особо-то я напрягался. А вот Рой дышит тяжело, ему перерыва не хватило. Видимо, поняв, что лишь напрасно тратит силы, давая волю своей ярости, теперь он действует осторожнее, снова ждет инициативы от меня. Но я стою неподвижно, это никак не противоречит условиям. Если останусь на ногах, я выиграл, а уж буду ли при этом махать кулаками или нет, это дело десятое. Рой тоже это понимает, поэтому вновь атакует сам. В отличие от предыдущего раунда, сейчас он не бросается всей массой вперед, готов отступить в любой момент. Но и такая тактика не идет ему на пользу, я вижу все его слабые места, вижу, что он собирается сделать еще до того, как сам Рой осознает собственные действия. Моя теория полностью себя оправдывает, соперник становится для меня абсолютно предсказуемым, как некий механизм, действующий строго по определенным алгоритмам и законам физики. Будь во мне побольше тщеславия и бахвальства, сказал бы, что становится скучно.
В какой-то момент я совсем перестаю видеть в сопернике живое существо — передо мной конструкция из рычагов, у каждого свой вектор движения. Если в нужный момент приложить небольшое усилие в нужном месте...
Боль в захваченном мною запястье лишает Роя возможности и желания продолжать бой. Упав на одно колено, свободной ладонью он хлопает по покрытию ринга. Поединок закончен досрочно.
Публика в диком восторге, многие сожалеют, что не поставили на меня. То и дело вспыхивают ослепительные огни фотокамер. Вполне возможно, что оказавшиеся здесь журналисты уже завтра сделают меня знаменитостью не только городского масштаба, но и всего побережья.
Все-таки, тщеславие мне не чуждо, овации и внимание толпы очень льстят. Но триумфатором чувствую себя недолго. Распорядитель боев с ухмылкой сообщает, что условия для получения приза не соблюдены, дескать, продержаться нужно было три раунда, а прошло всего два. Спорить бессмысленно, понятно, что все уже решено, денег я не увижу. Два мордоворота за плечами распорядителя смотрят на меня угрюмо и свирепо, а под распахнутыми пиджаками видны ремни наплечных кобур. Пожалуй, используя свою теорию, уже подтвержденную практикой, я мог бы просто сломать их, но вот увернуться от пули у меня вряд ли получится. Хотя... Нет, пожалуй, не стоит.
Все так же ухмыляясь, распорядитель предлагает постоянную работу. Зарплата на первое время так себе, но в будущем обещает золотые горы. Верить ему, конечно, — себя не уважать. Но вариантов у меня немного, хочется уже пожрать, и совсем не хочется ночевать под мостом. В общем, соглашаюсь на все условия, тем более, что подписывать ничего не требуется, сделка заключена исключительно на словах.
Отправляюсь в дешевый доходный дом на окраине, где в мое распоряжение предоставлена комната. Комнатушка тесная, наверняка тут полно клопов и тараканов, но на сегодня меня вполне устраивают и такие апартаменты. Устал, валюсь с ног, желание лишь одно — выспаться как следует.
Утром в коридоре неожиданно натыкаюсь на Роя. Оказывается, громила тоже проживает в этом клоповнике. Видимо, слухи о доходах бойцов сильно преувеличены, иначе этот парень наверняка нашел бы жилье поприличней.
После нашего вчерашнего поединка не жду от такой встречи никакого позитива, но Рой откровенно удивляет — он добродушен и улыбчив, совсем не производит впечатление монстра, даже несмотря на перебитый нос. Более того, приглашает к себе на пиво. Ну, почему бы и нет.
В берлоге Роя вполне уютно, будто здесь какая-нибудь домохозяйка проживает, а не двухметровый громила, каждый вечер выбивающий зубы и сознание из соперников на ринге.
Располагаемся у окна, за которым ржавеет крыша пристройки. Холодильник до отказа забит дешевым пивом, вряд ли Рой намерен остановиться на одной бутылке. Впрочем, сегодня нам обоим предоставлен выходной, можно хоть надраться.
С коммуникабельностью у меня серьезные проблемы, терпеть не могу кого бы то ни было рядом с собой, но почему-то общество Роя нисколько не тяготит, не чувствую никакого дискомфорта. Это очень странно: когда в непосредственной близости от тебя такой бугаина, далеко не красавчик, при этом отлично известно, чем он зарабатывает — все это должно подавлять и психологически, и физически. Однако не испытываю ничего подобного. Видимо, есть у Роя какое-то внутреннее природное обаяние, которое сейчас и изливается на меня.
Разговариваем о всякой всячине, говорит больше он, я в основном слушаю. Слушать его интересно, Рой довольно красноречив, умеет увлекательно рассказывать. Вот уж никогда не заподозрил бы за ним такую способность. Вчерашнего нашего поединка Рой не касается, будто и не было ничего. Оно и к лучшему. Даже обладай я его красноречием, все равно бы не смог объяснить, каким образом смог вчера одержать победу.
В очередной раз бросив взгляд на поверхность крыши, ржавеющей за окном, обращаю внимание на нечто на самом краю у ограждения. В ответ на мой вопрос Рой лукаво усмехается, распахивает створки и зовет меня на крышу. Следую за ним, при этом надеюсь, что громила не сбросит меня вниз. Он, конечно, неожиданно оказался приятным собеседником, но я-то в курсе его основного ремесла. Кто знает, насколько ему уже мозги отбили на ринге?
Привлекший мое внимание предмет называется телескоп. Я когда-то где-то слышал про такую штуку, но своими глазами вижу впервые. А вот Рой снова удивляет, оказывается, он с детства увлечен астрономией и обожает наблюдать за звездным небом. Наверное, больше я бы удивился, если бы только вдруг оказалось, что этот громила по вечерам играет на виолончели.
Наша беседа выходит на новый виток. Про виток, это я от Роя услышал. Он действительно чертовски интересно рассказывает о звездах, планетах, различных небесных телах, их орбитах, ракетостроении и астронавтике. Удивительно, как с такими интересами и кругозором Рой занимается примитивным избиением противников на ринге. В ответ на мое удивление громила смеется, мол, учеба стоит больших денег и не так-то дешево заниматься наукой, по крайней мере, пока не достигнешь в этой сфере больших успехов. Да, это мне понятно, сам большую часть жизни провел впроголодь и совсем не уверен, будет ли завтрашний день лучше минувшего.
Рой позволяет заглянуть в свой телескоп. Вернее, даже настаивает, почему-то считает, что мне это непременно должно быть интересно. Вообще-то, терпеть не могу, когда что-то навязывают, но сейчас не тот случай, мне действительно любопытно. Просить не люблю, но Рой словно угадывает мое желание. Может, так оно и есть — если уж такой страшный с первого взгляда громила оказался настолько обаятельным и далеко не тупым собеседником, он вполне может обладать проницательностью.
Сквозь линзы телескопа небо выглядит почти так же, но вот Рой слегка меняет направление и я вижу поверхность Луны. Ну, не то, чтобы уж прямо поверхность во всех деталях, но вооруженным взглядом планетка кажется намного ближе.
Расходимся далеко за полночь, вечер в обществе Роя пролетает незаметно. Ночью мне снятся другие планеты и космические корабли. Похоже, Рою удается заразить своей астрономической страстью и меня.
На ринге мы больше не встречаемся. Не знаю, почему. У самого Роя не спрашиваю. Возможно, так решил распорядитель боев, он же наш общий менеджер, чтобы не компрометировать будущего чемпиона побережья. У Роя все шансы получить титул, что, в свою очередь, повышает статус и самого казино. Однако в поединке со мной Рою не светит успех, так что предпочтительней не ставить нас в спарринг, лучше использовать поодиночке — иметь двух звезд ринга в два раза выгоднее, чем одну.
Да, я становлюсь знаменитостью не меньшей, чем Рой. Вот только мой сосед по этажу выглядит как настоящий боец, а я как дохляк-недокормыш. Впрочем, как раз это обстоятельство позволяет нашему менеджеру всякий раз через подставных лиц срывать неплохой куш на тотализаторе. Слава о моих способностях хоть пока лишь в масштабах города, вернее, даже одной его части, но растет, тем не менее, находится много соперников, каждый из которых уверен, что уж он-то точно меня прихлопнет. Еще больше тех, кто в заявленных поединках верит не в мой успех и делает соответствующие ставки.
Не могу сказать, что получаю очень прилично — львиная доля всего, что зарабатываем мы с Роем и остальные бойцы, оседает в сейфах казино. Но на жизнь хватает, я сыт, одет, есть крыша над головой, даже получается немного откладывать — открываю счет в банке.
Свободные вечера провожу с Роем у телескопа, ведем разговоры под пиво и знакомимся со звездным небом. Вернее, я знакомлюсь, он-то, похоже, знает все о звездах, планетах, прочих небесных телах и обо всем, что с ними связано.
Постепенно сближаемся настолько, что это становится похожим на дружбу. У меня никогда не было друга, мне не с чем сравнивать. Спустя годы абсолютного одиночества среди людей как-то странно и необычно чувствовать, что кому-то на тебя не плевать.
Между делом Рой обучает меня и тому, как следует вести поединки на ринге. Принимаю его советы к сведению. Я и сам понимаю, что и в самом деле провожу бои слишком уж короткие и бесхитростные. Сейчас, когда моя теория нашла практическое применение и уже отточена в действии, все кажется простым, предсказуемым и скучным не только мне, но и зрителям. А публике нужно шоу. Обыватели платят устроителям за развлечение, те же платят нам за то, что мы даем публике это развлечение.
Советы Роя идут на пользу, мои бои на ринге становятся более зрелищными. Распорядитель доволен, даже обещает повышение жалования. Не очень-то верится в его обещания, но лучше, когда ты нужен своему единственному работодателю.
Не скажу, что нашел себе именно то дело, которым хотел бы заниматься всю оставшуюся жизнь. Для меня участие в боях на ринге — всего лишь способ выживания, ничего больше. Никакого удовольствия мне это ремесло не приносит. Понимаю, что застрял, и это тяготит. В этом отношении завидую Рою: у него есть мечта, есть цель, он живет астрономией. Мне же двигаться некуда, не вижу для себя никакого развития.
Рой и в самом деле обладает исключительной проницательностью. Мы никогда не разговариваем о моих необычных способностях, благодаря которым одерживаю победы над противниками на ринге, однако Рой сам догадывается, в чем мой секрет. Однажды, когда сидим в его комнате за пивом и разговорами о космических объектах, сосед предлагает решить задачку, где фигурируют два объекта на пересекающихся орбитах. На слух данные почти не воспринимаю, однако когда Рой чертит на доске схему движения объектов, уже могу представить, как это должно происходить в реальности и сразу все становится предельно ясным. Рой удивлен, говорит, что с моими способностями стоило бы уделить побольше времени математике и физике, тогда двери всех исследовательских институтов и инженерных лабораторий сами передо мной распахнутся. Никогда не думал о таком варианте использования своих способностей. Собственно, до недавнего времени вообще никак не представлял себе их использование. Может, Рой прав? Я и сам понимаю — вычислительные способности моего мозга намного превосходят возможности всех прочих людей, а может, даже и вычислительных машин.
Будто желая пробудить во мне еще больший интерес, Рой знакомит меня с основами ракетостроения. Громила прав, все это действительно чертовски интересно. Настоящая работа для моего мозга — столько расчетов, где для успешного старта, полета и возвращения требуется учесть множество данных и свести их в единую программу пилотирования. Чувствую, что Рой нашел для меня как раз то, чего мне так не хватало. Жаль только, что всем этим заниматься могу лишь для себя, просто разминая мозг. Тем не менее, идея космических полетов увлекает меня не меньше, чем тяга Роя к его астрономическим исследованиям.
В один из дней мне сообщают, что меня хочет видеть наш общий с Роем менеджер, он же распорядитель боев. Являюсь в бильярдную казино, где Джоф, так зовут нашего непосредственного работодателя, проводит досуг в обществе жирного типа. Он на самом деле не толстый, не упитанный, а реально жирный, другого слова для его описания подобрать невозможно. Несмотря на свой объем, этот человек двигается вокруг бильярдного стола достаточно проворно (условно, конечно), выпирающее брюхо почти не мешает его игре.
Оказывается, жирный тип — сам владелец казино Ганс Штрудель, уж не знаю, фамилия такая или прозвище. Хозяин решил лично познакомиться с необычным бойцом, что приносит его заведению постоянную прибыль.
Разговор идет в общем-то ни о чем. Закончив партию с Джофом, Штрудель сетует, что нет для него достойных соперников. При этом бросает взгляд в мою сторону. Проявляю несусветную наглость и предлагаю в соперники себя. Джоф ошарашен, жирный Ганс усмехается, но принимает вызов. Когда прошу объяснить правила игры, удивляется даже Штрудель. Такого новичка сложно расценивать как стоящего соперника, однако на ринге я уже всех удивил, несмотря на свое скромное телосложение. Следует отдать Штруделю должное, он не делает поспешных выводов, дает возможность проявить себя.
Наблюдая за игрой Штруделя и Джофа во время знакомства с хозяином казино, я понял, что просчитать траекторию движения шаров по сукну даже проще, чем движение одушевленных объектов в пространстве. Теперь, узнав правила, без труда загоняю в лузы все шары, оставив Штруделя в проигрыше и изрядном недоумении. Пожалуй, стоило играть на деньги. Впрочем, не стоит расстраивать своего главного босса — для таких людей потеря даже пары банкнот сродни личному оскорблению, иначе никогда не сколотили бы свое состояние. Я пока что слишком зависим от этого жирного борова и его окружения, а собственное будущее и место в жизни представляется весьма туманно.
Штрудель покидает бильярдную, напоследок многозначительно напомнив Джофу, что тот должен урегулировать со мной все вопросы. Ну да, наивно было бы полагать, что хозяин казино вызвал своего работника только для того, чтобы проиграть ему партию на бильярде. Что-то тут не так. Но что именно должно насторожить, пока не понимаю.
Джоф сообщает, что я стал слишком популярным и предсказуемым бойцом, ставки на мою победу уже не приносят значительной прибыли на тотализаторе. А вот мое поражение, напротив, способно озолотить того, кто предусмотрительно сделает правильную ставку. Звучит предложение в форме приказа — следующий бой я должен проиграть.
Предпочитаю не давать окончательный ответ. В общем-то, Джофу он и не требуется. Вечером советуюсь с Роем. Громила рекомендует не идти против работодателей. Ясно, что кто-то из больших людей решил сорвать приличный куш на моем поражении — если пойду в отказ, увольнение будет наименьшей неприятностью. В конце концов, мы же не профессиональные спортсмены, а просто наемные работники в развлекательном шоу, значит, должны выполнять свою работу, так что нет ничего зазорного в таком договорном поражении.
Вроде бы доводы Роя звучат разумно и даже убедительно, но… Сам не знаю, что на меня находит, но нет никакого желания подчиняться требованиям Штруделя и Джофа. Только-только почувствовал, что могу быть гораздо сильнее, чем всегда сам о себе думал, и вот снова мне дают понять, что я никто. Бой заканчиваю победой. Рой сокрушенно качает головой, я и сам ожидаю неприятностей, но какой-то злой азарт не позволяет тревоге взять верх.
Рано утром просыпаюсь от стука в дверь. Двое мордоворотов с пистолетами под пиджаками настоятельно рекомендуют проехать с ними. Думаю, что вполне смогу уработать обоих прямо здесь, в коридоре у двери, однако принимаю «приглашение». Может быть, еще пожалею о своем миролюбии, но сейчас даже интересно, что же за этим последует.
Меня привозят за город в роскошный коттедж. Вернее, в сам коттедж меня не приглашают, ведут на лужайку, где Ганс Штрудель развлекается стрельбой из ружья по тарелочкам. Слышал, что нынешний хозяин казино в прошлом был крутым гангстером, участвовал во многих жарких перестрелках. Похоже, толстяк нисколько не утратил навыки обращения с огнестрельным оружием — каждый его выстрел поражает цель. Если мой последний бой именно ему обошелся в приличную сумму, его целью вполне могу стать и я. От этой мысли становится не по себе, но стараюсь держаться уверенно.
Судя по всему, немедленная расправа мне не грозит, однако это обстоятельство нисколько не успокаивает. Штрудель не проявляет раздражения, но и не скрывает, что разочарован возникшим между нами, по его словам, недопониманием. Теперь, как он утверждает, на мне повис крупный долг. Не могу согласиться с его утверждением, но понимаю, что мое личное мнение жирного совсем не интересует и ничего не изменит. Помимо долга Штрудель считает своей обязанностью меня наказать. Неужели все-таки пристрелят прямо здесь и притопят в ближайшем пруду?
Штрудель тут же предлагает выход: если сумею сбить тарелочку одним выстрелом, мне это зачтется. Предложение явно с подвохом, но выбор невелик, чувствую, что увяз по уши. Стоило прислушаться к совету Роя и сдать вчерашний бой, сейчас бы не чувствовал себя загнанной в угол крысой. Жил себе без излишнего чувства собственного достоинства, а тут гордость взыграла, почувствовал себя личностью, и на тебе — огребай сполна.
Моя неуверенность слишком заметна. Неожиданно Штрудель проявляет щедрость и позволяет сделать пробный выстрел. Совсем другое дело — чтобы верно просчитать скорость и траекторию любого объекта мне требуется хотя бы раз увидеть сам процесс в действии. Вот только зачем это самому Штруделю? Что задумал жирный боров?
Теряюсь в догадках, но беру ружье. Как и следовало ожидать, первая пуля летит мимо цели. Однако этого достаточно, чтобы понять, как все работает и что необходимо сделать. Следующий выстрел достоин назваться снайперским.
Штрудель удовлетворен. Видимо, я сделал именно то, чего он хотел, однако по-прежнему не понимаю цель всего происходящего. Штрудель вновь удивляет, приглашает за столик, что накрыт неподалеку, сам наливает вино в бокалы. Неожиданно спрашивает прямо в лоб: давно ли я обладаю способностью просчитывать движение объектов? Вопрос застает врасплох, даже не знаю, что ответить. Жирный совсем не глуп, достаточно быстро понял секрет моего успеха на ринге, в бильярде и в стрельбе. Вот для чего он вложил мне в руки ружье — хотел проверить свою догадку. А я выдал себя окончательно, теперь отрицать наличие у меня определенных способностей бессмысленно.
Не вдаваясь в подробности, признаю: кое-что умею. Штрудель не требует ничего большего, судя по выражению его жирной обрюзгшей физиономии, вполне доволен тем, что услышал. Переводит разговор на мою дальнейшую судьбу. Как и обещал, за мой меткий выстрел списывает весь денежный долг. Неплохой поворот, но явно, это еще не конец, стоит ждать подвоха. А вот и неприятности: денег я уже не должен, однако наказания мне не избежать. Но… Ох уж это чертово «но»… Но есть вариант, при котором мы со Штруделем можем окончательно закрыть тему и даже стать друзьями. Это по его словам, конечно, — у меня эта туша не вызывает никакого дружеского расположения, от него, прям, пахнет опасностью. Похоже, сейчас получу очередное предложение, от которого лучше не отказываться.
Штрудель заходит издалека, сначала пару минут разглагольствует о непростой экономической ситуации на всем Северном побережье и конкретно в нашем городе, а экономика, дескать, очень тесно переплетается с политикой, и всякое такое. Пока не понимаю, каким боком относится ко мне вся эта информация, но по недавнему опыту уже знаю, слова Штруделя обращены на меня вовсе не потому, что ему просто захотелось поговорить. Точно, вот и цель пространного предисловия: чтобы экономика не разочаровывала состоятельных людей, имеющих крупный бизнес, политикой должны управлять правильные чиновники, а вот неправильных быть не должно. По мнению крупных бизнесменов, как раз на предстоящих выборах в одно из высоких кресел метит совсем неправильный человек, и человека этого требуется устранить. И без пояснений Штруделя догадываюсь, что устранить его должен я. Подтвердив мою догадку, Ганс вновь напоминает, что надо мной висит наказание. По его словам лично мне физически почти ничего не грозит, поскольку Штрудель придерживается мнения, что раны заживают, кости срастаются, а смерть — слишком простой выход для провинившегося. А вот страдания близких, по его убеждению, способны причинить такие душевные муки, что могут быть хуже собственных несчастий. Из близких у меня только Рой — вывод очевиден.
Такой поворот становится для меня полной неожиданностью. Только сейчас осознаю, насколько действительно близок стал мне сосед по этажу. В этом чертовом городе всем плевать друг на друга, из всех его жителей громила единственный, кого можно считать настоящим другом. А ведь Рой предупреждал, что этим типам палки в колеса лучше не вставлять. Теперь из-за моей упертости единственный человек на свете, которому не безразлична моя судьба, может отправиться на тот свет или оказаться в инвалидном кресле. Но и становиться убийцей я не готов. Даже в боях на ринге стараюсь наносить противникам минимальный урон, претит сама мысль причинить кому-либо боль, а тут от меня требуется, чтобы я убил человека.
Получаю двое суток на принятие верного решения и предупреждение, что лучше даже не пытаться бежать — меня без труда отыщут в любом уголке побережья.
Поздним вечером оказываюсь дома совершенно разбитым морально. Наверное, если бы меня измолотили на ринге без малейшего сопротивления с моей стороны, и то чувствовал бы себя лучше. Выбираюсь на крышу, сажусь рядом с телескопом, смотрю на звезды, мерцающие поверх зарева небоскребов. Оказаться бы сейчас где-нибудь там, за миллионы световых лет от всей грязи этого проклятого никогда не спящего мегаполиса.
Не знаю, сколько проходит времени. Надо бы обдумать свои дальнейшие действия, но мыслей нет никаких, мной овладевает чувство близкое к полной прострации.
Подходит Рой, садится рядом, протягивает мне бутылку пива. Дальше сидим молча, потягиваем пиво, смотрим на звезды. Я уже привык к красноречию соседа во время наших вечерних посиделок, сейчас его молчание кажется необычным. Похоже, чувствует мое настроение, не лезет с расспросами. Да и как ему рассказать, какой выбор предложил мне Штрудель, и что от этого выбора зависит здоровье, а то и жизнь самого Роя? Однако понимаю, что рассказать придется. Сам я все равно ничего путного не придумаю, а вот громила, в противовес собственной внешности, умен и проницателен, от него можно получить дельный совет. И в этот раз я постараюсь не артачиться, последую совету.
Рой выслушивает мой рассказ спокойно. Впрочем, никогда не видел, чтобы он суетился или нервничал, всегда спокоен и непоколебим, как скала. Интересуется, что я сам намерен делать, есть ли какие дельные мысли? Самое дельное, что приходит в голову — сдать Штруделя со всеми его планами полиции. У Роя моя идея восторга не вызывает. Этот город пронизан коррупцией, скорее за решеткой окажусь я, чем владелец казино. Рой прав, конечно, но все-таки… Да, большинство так называемых правоохранителей — продажные твари, однако сейчас, когда грядут выборы на большинство значимых постов и большие шишки грызутся друг с другом, наверняка даже среди полицейских чинов можно найти союзников.
Рой сомневается, по силам ли мне определить верную сторону и не влипнуть еще больше.
При этих словах вспоминаю Брандона. Комиссар полиции — достаточно значимая фигура, но можно ли ему доверять? Я не видел брата много лет, вообще ничего о нем не знаю и, по большому счету, теперь он для меня абсолютно чужой человек. Не удивлюсь, если окажется, что за время службы и он подцепил заразу всеобщей продажности. За один ли талант полицейского он ухитрился в свои молодые годы занять кресло комиссара?
Решаюсь рассказать Рою о брате. Может быть, он что-то слышал о Брандоне, что это за человек. Рой пожимает плечами. Он, конечно, может попытаться что-нибудь разузнать, но вряд ли для меня это выход. Я и сам понимаю, насколько призрачна надежда.
Рой советует покинуть город. На побережье меня, без сомнений, отыщут, но можно скрыться где-нибудь в Европе или, еще лучше, в Красной России, вот там меня точно никто не достанет. Времени для принятия решения у меня совсем немного. Даже если выполню поручение Штруделя, меня наверняка ждут цементные ботинки и дно залива. У жирного бывшего гангстера хватает своих метких стрелков для такой работы, но предпочтительней, чтобы ее выполнил кто-то со стороны, а затем бесследно исчез. Вот тут с Роем невозможно не согласиться. Как ни крути, ничего хорошего меня не ждет. Получается, только один выход — бежать. Бежать как можно скорее и как можно дальше. Но как же сам Рой? Ведь его судьба тоже зависит от моего решения.
Что-то странное замечаю во взгляде Роя, словно еще хочет что-то сказать, но не решается. Снова повисает молчание, теперь уже я жду, когда он заговорит. Ожидание не затягивается. Рой говорит, что не стоит мне его жалеть, поскольку именно он рассказал Джофу о моих способностях, а тот, в свою очередь, поведал о них большому боссу. То, что казалось мне просто случайным стечением обстоятельств, на самом деле было спланировано нашими работодателями, и именно благодаря Рою я оказался в таком положении.
Этот город продажен насквозь, довериться здесь невозможно никому. Лучше никогда не забывать, в каком месте живешь и кто вокруг тебя. Здесь все одиночки, каждый сам за себя, так было, есть и будет, не стоит надеяться на что-то другое. Вот и Рой только казался другом, на деле же продал меня, не задумываясь. Лишь один вопрос, что ему было обещано?
Рой откровенен. Чего не отнять — этот большой парень никогда не юлит, говорит все прямо. Может, именно потому и вызывает симпатию. Вызывал, сейчас правильнее будет так. Короче говоря, Рой тоже имеет свой долг перед Штруделем, и исчисляется он не в денежном выражении. Теперь хозяину казино потребовался человек с определенными качествами, которые оказались как раз у меня. Справедливости ради, моя способность к динамическим расчетам и так бросается в глаза во время поединков на ринге, такое трудно не заметить. Рой просто пояснил Джофу, что именно я проделываю со своими соперниками.
Ничего не говорю, просто ухожу к себе. Никакого решения не принимаю, уже не способен ни о чем думать.
Последние события словно выжали из меня все соки, провалялся в постели чуть ли не до самого вечера. Просыпаюсь голодный и злой. Злой на Роя, на Штруделя, на весь чертов мир.
Поесть не успеваю, раздается стук в дверь. Парень, присланный Джофом, сообщает, что я должен быть в казино. Может, сломать его, забрать машину и убраться подальше, как советовал Рой? Впрочем, далеко все равно не уеду, поскольку водить не умею. Да и любопытно, за каким таким я понадобился Джофу — на ответ Штруделю у меня остались еще сутки.
Джоф в зале боев, сидит у самого ринга. Сажусь рядом. Джоф пытается изобразить доброжелательную улыбку, что выглядит чересчур фальшиво на его лживой морде. Спрашивает, не в курсе ли я, с чего это мой крупногабаритный приятель заинтересовался персоной комиссара полиции? Вопрос застает меня врасплох. Я уже и забыл о словах Роя насчет Брандона, а он, получается, не забыл. Делаю вид, что не понимаю, о чем речь. Впрочем, Джоф вряд ли задал вопрос с целью получить ответ, здесь что-то другое. Не зря же меня притащили сюда в мой законный выходной.
Начинается очередной бой, на ринг выходит Рой. Сегодня у него серьезный противник — старший из братьев Кортерро по прозвищу Торпеда. Я уже наслышан об этих парнях, что у одного, что у другого нет ни мозгов, ни тормозов, ни каких-либо представлений о морали, им разорвать противника на части в буквальном смысле все равно, что высморкаться. К тому же, бои ведут грязные. Однако публике нравятся их безумные и жестокие выходки, именно поэтому сегодня они оба здесь.
Ни массой, ни мускулатурой Торпеда нисколько не уступает Рою. Честно говоря, физиономия его выглядит не так устрашающе, как портрет моего соседа по этажу, и если не знать, что перед тобой настоящий подонок можно было бы заподозрить в нем что-то человеческое.
Бой проходит жестко. По части техники Торпеда явно уступает Рою, зато удар держит отлично, просто так его не свалишь. Похоже, и в самом деле мозгов в черепушке нет, отбивать нечего, отморожен напрочь. Сам передвигается довольно быстро, бьет мощно, вкладываясь в удар всей массой. Вот уж действительно торпеда.
Сегодня бой проходит в не совсем обычном формате, раундов нет, противники бьются до победы. Какие-либо правила практически отсутствуют напрочь, но даже тот минимум, что остается, Торпеда полностью игнорирует. То и дело Рою достается ниже пояса, однако рефери предпочитает не замечать очевидных нарушений. В конце концов, ведь публика довольна.
Несмотря ни на что, преимущество Роя неоспоримо, не сомневаюсь, что победителем будет он. Нокаутировать противника практически невозможно, ему все нипочем, остается только обездвижить в партере или болевым. Рой тоже это понимает. Вот он приподнимает Торпеду и впечатывает в ринг так, что подпрыгивает весь помост и сиденья в ближайших зрительских рядах, сам обрушивается сверху. То, что происходит дальше, лично для меня становится полной неожиданностью. Наверняка многие в зале также не ожидали подобного поворота событий, но людям нравится то, что они видят. Для публики это настоящее шоу, то, ради чего они потратили деньги, чтобы оказаться сейчас здесь, в первых рядах, до моих тревог им нет дела.
На ринге за спиной Роя появляется младший из братьев, известный как Кувалда. В отличие от меня, Рой давно знает этих отмороженных, но и он, похоже, не думал, что противников вдруг окажется двое, не успевает даже обернуться. Кувалда оправдывает свое название — удар его пудового кулака отбрасывает Роя к канатам.
Не давая Рою возможности опомниться и собраться, Торпеда и Кувалда молотят его так, что во все стороны летят брызги крови. Рефери не думает вмешиваться, всем своим видом демонстрируя, что все идет, как задумано.
Поступок Роя в отношении меня кажется чем-то сродни предательству, я зол на него. Но даже несмотря на то, что уже не могу считать громилу другом, как прежде, терпеть его избиение выше моих сил.
Мою попытку вскочить и броситься на помощь Рою пресекает Джоф. Советует не усугублять мое собственное положение и не вмешиваться в шоу, а с Роем, дескать, все согласовано. В последнее не верится абсолютно, уж больно реалистично из Роя делают отбивную. Если поначалу ему удавалось хотя бы через раз отвечать безбашенным братьям, то сейчас его просто-напросто избивают. Начинаю понимать, что все происходящее адресовано лично мне, чтобы усвоил, что не стоит идти против своих работодателей. Вот для чего меня сюда притащили.
Поняв, что у Роя уже сломано ребро и поврежден коленный сустав, а скоро его и вовсе забьют насмерть, все же выскакиваю на ринг. Сразу с двумя противниками мне биться еще не доводилось, но, думаю, справлюсь. Как ни странно, братья Кортерро предпочитают отступить, то ли уже знают, на что я способен, то ли имеют приказ не вступать со мной в схватку. Публика слегка разочарована, но в целом шоу наверняка удалось. Рефери объявляет победу Торпеды.
Рой без сознания, его увозят в больницу. Остается неизвестным, удалось ли ему что-нибудь узнать о Брандоне. Чувствую такую злобу, что готов крушить все вокруг голыми руками. Несмотря на свои способности, быть разрушителем мне точно не по силам, но сейчас даже осознание этого факта меня еле сдерживает. Джоф кривится своей мерзкой ухмылочкой, два мордоворота за его спиной предупредительно сжимают рукояти пистолетов под пиджаками. Джоф протягивает мне конверт, дескать, там все инструкции, и предупреждает, что скорейшее выздоровление моего друга зависит только от меня. Вот скотина. Если допекут окончательно, он будет первым, кого я поломаю на части.
Уединяюсь в туалетной кабинке, распечатываю конверт. Кроме письменных инструкций тут еще и фотография. Очередной удар судьбы и гангстерского мира — с фото на меня смотрит Брандон. Вот она, моя мишень. Значит, именно мой младший брат мешает Штруделю и его компаньонам проворачивать свои делишки. Ну, да, он ведь один из кандидатов на пост префекта полиции. Интересно, кто тот человек, которому Штрудель хочет расчистить дорогу моими руками и снайперской винтовкой? Впрочем, не о том думаю. И посоветоваться теперь не с кем.
Получается, если Штрудель хочет устранить Брандона, значит, они точно не союзники. Стало быть, можно попытаться все рассказать брату. Вот только как это сделать? Наверняка за мной присматривают. Не хочется словить пулю. И чтобы Роя удавили в больнице, тоже не желаю, даже несмотря на то, что он сделал.
Хотя, если разобраться, а что такого ужасного сделал Рой? Не слишком ли я категоричен? Не спешу ли с выводами? Я не просил его хранить секрет, да и сам не делал из своих способностей никакой тайны, демонстрировал их при каждом выходе на ринг. Рано или поздно хозяин казино и сам бы все понял, уж в сообразительности Штруделю не откажешь. Неожиданно пришла мысль: может, Рой потому и признался, чтобы я не переживал за него и со спокойной совестью ударился в бега. А увидев, что бежать я не собираюсь, попытался добыть для меня сведения о Брандоне, за что и поплатился. Я определенно поторопился отвергнуть единственного друга.
Вскипает злость. Штрудель перегнул палку, и ответит за это. Как именно? Не знаю. Был бы рядом Рой, спокойный, мудрый, рассудительный, наверняка посоветовал бы как действовать с большей вероятностью успеха и минимальным ущербом для себя. Но я, несмотря на склонность к вычислениям, не способен к планированию долгих маневров. Даже сам не подозревал наличие у себя такого взрывного темперамента. Наверное, злость скопилась за долгие годы унижений, в течение которых приходилось сдерживать себя. В те времена я чувствовал себя слабым и беспомощным, сейчас — совсем другое дело. Да и нет рядом Роя, который мог бы удержать меня от необдуманных поступков, он лежит сейчас на больничной койке, непонятно, выкарабкается ли, и этот факт бесит еще больше.
Прячу конверт, покидаю кабинку. В раздевалке натыкаюсь на отмороженных братьев. Случайна наша встреча или они специально меня поджидают, сейчас это не имеет значения, в любом случае все соответствует моим желаниям и настроению.
Никогда не нападал первым. У статического объекта сложно найти уязвимые места, совсем другое дело объект движущийся, когда центр тяжести постоянно меняет баланс и его обладателю приходится предпринимать определенные усилия для сохранения равновесия. Сейчас впервые атакую сам.
Оказывается, мои способности вполне применимы и при собственной инициативе. Когда кто-то нападает, даже такой, скажем прямо, не самый крупный и грозный боец, как я, любой пытается инстинктивно защититься, хотя бы просто оттолкнуть, то есть, приходит в движение, и в этот самый момент превращается для меня в некую конструкцию из рычагов, которую легко можно вывести из равновесия и поломать, используя силу инерции самого объекта. Звучит намного мудренее и длиннее, чем все это представляется лично мне в момент действия и противодействия.
Торпеда и Кувалда валятся с ног. Пытаются сопротивляться, но их усилия работают против них самих. Если бы я захотел нокаутировать братьев или сломать им конечности прямой атакой, мне элементарно не хватило бы ни собственной массы, ни сил — для этих бугаев я как кузнечик для буйволов. Но все совсем по-другому, когда на излете в захват попадаются кисти рук, что пытаются сокрушить меня самого. Сила инерции и боль в суставах заставляет тела громил подчиняться моим движениям, можно хоть в узел завязать обоих.
Несколько бойцов, оказавшихся тут же, предпочитают не вмешиваться — видят, что я не в настроении. Братьям Кортерро теперь точно обеспечен гипс и постельный режим на пару месяцев.
Джоф незамедлительно принимает меры, чтобы утихомирить вышедшего из повиновения работника, то есть, меня. В коридоре сталкиваюсь с двумя охранниками, пистолеты в их руках вовсе не для устрашения — отчетливо вижу движение пальцев, начинающих вдавливать спусковые крючки.
Но я уже в азарте. Какого черта не позволял себе раньше пуститься во все тяжкие? Не был уверен в себе? Наверное. Зато сейчас уверенности — хоть ковшом черпай.
Время будто замедляется. Вижу не только то, что уже происходит, но и то, что только должно произойти в ближайшие мгновения, вижу, как все это изменится моим вмешательством, вижу все возможные варианты разом.
Вижу даже пули, что летят мне в грудь и отступаю с их траектории. В реальности все происходит стремительно, но в моем сознании движения всех одушевленных и неодушевленных замедленны до невероятного минимума, менее подвижна только полная статичность.
Охранники продолжают бежать на меня. Устремляюсь им навстречу, цепляюсь за руку первого. Охранник в моей власти, сам не успевает осознать, что происходит, разворачивается лицом к своему товарищу. Звучат еще два выстрела, предназначенные мне, но на этот раз сами охранники оказываются на линии огня друг друга.
Посетителей казино охватывает паника, все ломятся к выходу. Я направляюсь к кабинету Джофа. По пути происходит еще пара стычек с охранниками, все они остаются позади с переломанными руками.
Впервые не вижу на роже Джофа его обычной мерзкой ухмылочки, напротив, он весь трясется от страха. Да, это не Штрудель, у него нет такого прошлого, богатого на поножовщины и перестрелки. Мелкая душонка. Несмотря ни на что, я не готов отнимать чужую жизнь, даже если она в теле такого подонка, но желание свернуть ему шею очень велико. Однако этот типчик мне нужен. Я хочу встретиться с самим Штруделем, этот мерзавец доставит меня к своему боссу.
Вытаскиваю Джоффа из его кабинета, он скулит от боли в вывернутой за спину руке. Неожиданно опустевшее казино заполняют вооруженные люди в форме. Полиция. Не ожидал, что правоохранители среагируют на перестрелку так скоро. В овладевшим мною бешенстве могу схлестнуться и с полицейскими, но старший из них останавливает одним лишь видом. Брандон. Что ж, хоть так, но наконец-то мы встретились с младшим братом.
В полицейском управлении меня допрашивает сам Брандон. Сидим за столом один на один в тесном помещении, мои руки прикованы к столешнице наручниками. Без утайки рассказываю все. Пусть комиссар сам решает, что делать с теми, кто жаждет его смерти, и со мной. Я к этому моменту уже выдыхаюсь, не остается ни злости, ни других чувств, даже сил нет. И даже глядя на брата, которого не видел много лет, не испытываю ничего, только усталость.
Все же спрашиваю, вспоминал ли он меня хоть иногда. Не знаю, каким человеком стал Брандон, но, по крайней мере, он честен. Хотя, возможно, за честность принимаю обычный цинизм. Нет, он не вспоминал старшего брата. Никогда. В его жизни все хорошо, у него нет причин возвращаться мыслями к прошлому. Замечает, что и я не особо стремился его разыскать. Неожиданно осознаю, как он прав. По отношению к нему я поступил точно так же. За столько лет после приюта не предпринял ни одной попытки разыскать брата. Сожалел о потере, с тоской вспоминал наше детство, но не искал. Получается, мы стоим друг друга.
Больше суток провожу в одиночной камере. Затем снова оказываюсь в той же допросной наедине с Брандоном. Брат сообщает, что Штрудель не собирается выдвигать против меня обвинения. Я-то наивно полагал, что на стороне обвинения буду я. Но нет, к самому Штруделю у полиции и даже у Брандона нет никаких претензий. Не вдаваясь в подробности, Брандон поясняет, что с хозяином казино урегулированы все вопросы. Не желаю вникать, кто кого купил и что пообещал, понятно, что весь город продажен — чем выше, тем только больше суммы.
Единственный, кого я вообще не вспоминал со времени ареста, это Рой. Похоже, этот город берет свое, я становлюсь таким же черствым и циничным, как все населяющие его твари. Напоминает о моем соседе по этажу Брандон. Оказывается, до своего последнего боя Рой все же успел связаться с Брандоном и все ему рассказать. Так вот почему полицейские оказались в казино так скоро, да еще и во главе с самим комиссаром. Не по мою душу они туда явились, свою операцию проводили. Неужели я настолько никчемный, что моя персона вообще никого не интересует?
Брандон сообщает, что Рой пришел в себя, доктора пророчат ему хоть и не скорое, но полное выздоровление. Ну, хоть одна хорошая новость. На вопрос, желаю ли я навестить друга, отвечаю утвердительно. Хотя бы поблагодарить за все, что сделал для меня единственный человек в этом чертовом мегаполисе, которому не безразлична моя судьба.
Время идет своим чередом. На прошедших выборах город наконец-то получает нового мэра, ряд других чиновников, в том числе и префекта полиции Брандона Гранта. Штрудель по-прежнему управляет своим бизнесом, Джоф все так же у него в подручных. Мы с Роем уже не выступаем, сейчас на ринге другие звезды, нас быстро забывают.
Часто навещаю Роя в больнице. Ходить ему пока тяжело, катаю громилу по корпусу в инвалидной коляске. Кстати, его пребывание в клинике полностью оплачено вперед неким неизвестным благотворителем. Подозреваю, что это Штрудель и жест благотворительности с его стороны — заслуга бывшего комиссара, а ныне префекта. Может быть, Брандон вовсе не такая сволочь, как показалось вначале. Я ни о чем его не просил, но как-то вдруг жизнь как бы сама собой повернула совсем в другое русло: мне пришло сообщение, что я зачислен абитуриентом в инженерно-технический институт аэро-космических исследований с приличной стипендией и местом в студенческом общежитии. При личной встрече мне дали понять, что мои способности могут быть востребованы в реальных проектах, что разрабатываются прямо сейчас. Кстати, Рой, как только встанет на ноги, присоединится ко мне. Наверняка именно громила замолвил за меня словечко перед Брандоном, а тот посодействовал будущему нас обоих. Сам Рой хитро отмалчивается на этот счет, делает вид, что ему тяжело разговаривать. Может, узнаю подробности как-нибудь потом.
Часто сидим на больничной лужайке: он в коляске, я на скамейке. Пьем пиво, смотрим в вечернее небо. Вот наберемся знаний и опыта, спроектируем, затем построим космический корабль, и, возможно, отправимся туда, к звездам.
01.04.2022.
Неживой
Будто сон без сновидений. Пустота. Абсолютная. То, что невозможно описать словами, даже просто представить. Как можно вообще представить то, чего нет? Это именно ничто. И я возвращаюсь из этого ничто. Мгновение назад меня не было, и вот я существую. Существую снова. Снова потому, что уже существовал раньше, жил своей обычной жизнью городского обывателя.
Алекс Добров, так меня зовут. Вообще-то Алексей, так назвали меня при рождении, но я привык к укороченному варианту. Я сын русских эмигрантов, волей судьбы оказавшийся здесь, на северном побережье.
Людям из глухих местечек этот город, жизнь в котором не затихает ни на мгновение, кажется тем самым шансом, что выпадает нечасто и дает возможность реализовать самые смелые мечты и надежды. Но действительность намного прозаичнее, и я тому наглядный пример. Впрочем, как показала жизнь, я не столь амбициозен и вовсе не готов двигаться к поставленной цели напролом.
Любому, кто не является коренным уроженцем этого северного мегаполиса, жители которого, кажется, вообще никогда не спят, по крайней мере, в центре, приходится изрядно попотеть, чтобы зацепиться здесь. И не имеет никакого значения, чем ты собираешься заниматься: будешь ли взбираться по карьерной лестнице офиса, пополнишь ряды рабочих заводов и фабрик, замутишь собственный бизнес, вольешься в банду гангстеров, сядешь на шею богатой развратной дамочке... Чертов бездушный город пережевывает и выплевывает любого, кто не в состоянии поймать ритм его жизни, не может понять его жесткую, даже жестокую суть, бесконечно далекую от юношеских иллюзий и розовых соплей.
Мои иллюзии разбиваются в прах с самого начала. Еще в детстве, познакомившись с кинематографом, вбиваю себе в голову мысль, что должен стать киноактером, и непременно знаменитым и богатым. С возрастом эта мысль не уходит, наоборот обретает черты навязчивой идеи, именно поэтому я оказываюсь здесь. Преждевременная смерть обоих родителей добавляет мне решимости изменить свою жизнь и отправиться за мечтой на север. Но...
Все, чего достигаю — успешные поиски киностудии, где таких дарований, как я, целая толпа у ворот. Итог закономерен — я на улице, почти без денег, никому не нужен. И нет никаких душевных сил бороться за мечту. Хотя, может, не так уж и нужна была мне эта мечта.
А город не отпускает. Впрочем, нет, не так. Это я не хочу отпускать этот город, позволяю себе очароваться его суетой, великолепием, богатством. В его многоликом облике завораживает все: огни казино и отелей, башни небоскребов, соединяющие острова мосты, дымящие трубы предприятий, запруженные людьми и транспортом улицы, парки и памятники, тихие малоэтажные окраины, даже угрюмые кирпичные коробки рабочих кварталов.
Поиски работы и сносное образование, о котором еще при жизни позаботились родители, приводят меня в научно-исследовательский центр под начало профессора Шольца. Центр, расположенный в Восточном округе — это целый комплекс разнообразных зданий и сооружений: университетские лектории, студенческие кампусы, исследовательские лаборатории, хранилища, полигоны, даже гостиницы для приезжих специалистов. Трехэтажное здание, в котором работаю я, вообще находится на острове, с остальным комплексом его соединяют два моста. Здесь несколько лабораторий, изолированных друг от друга, разрабатываются различные научные проекты. Моим боссом становится профессор Шольц. Должность у меня скромная, всего лишь лаборант, да и это только название, по сути же — просто подсобный рабочий. Если описывать свои обязанности вкратце — сполосни пробирки, вытри пол, вычисти клетки, передвинь тяжелое, в общем, всякое такое, чем брезгуют заниматься господа ученые. Но платят мне неплохо, грех жаловаться — хватает, чтобы содержать съемную квартиру в не самом убогом районе, неплохо питаться и время от времени развлекаться в клубах и казино с падкими на халявную выпивку девицами.
Не знаю, чем именно занимаются профессор Шольц и его команда. Вроде какой-то препарат для медицины разрабатывают. В подвале лаборатории профессора полтора десятка разнообразных клеток, в которых сидят всякие зверушки: собаки, свиньи, обезьяны... Далеко не всем удается пережить эксперименты профессора, то и дело вытаскиваю из клеток трупы животных для утилизации.
После одного такого эксперимента самка шимпанзе часа два орет как резанная, роняет клочья пены из пасти. В конце концов обезьяна затихает и явно не подает признаков жизни, но мне почему-то запрещают очистить клетку. Ассистентка профессора доктор Клэр остается с умершей обезьяной, когда я уже заканчиваю смену и собираюсь домой. Наверное, планирует делать вскрытие. Опять придется с утра собирать потроха в мешок. Не могу назвать себя брезгливым человеком, но все равно мало приятного, когда приходится убирать с операционного стола тело, пусть и животного, с вывернутым наизнанку нутром и вскрытой черепной коробкой.
На удивление, с утра шимпанзе жива-здорова. Ну, насчет здоровья, может, слегка преувеличиваю, но точно не дохлая. Сидит смурная в углу клетки, покачивается, не прикасается к еде, однако умники довольны, даже Шольц светится, хотя на этого брюзгу угодить сложно, постоянно ворчит и недоволен всем на свете.
Несколько дней за шимпанзе наблюдают, в основном Клэр. Уж не знаю, что там такого сделали с обезьяной, но сама она явно не в восторге. Постоянно слышу стоны шимпанзе, а иногда она так орет, будто выворачивается наизнанку. Лично у меня от таких душераздирающих воплей мороз по коже, но Клэр достаточно спокойна, ведет свои наблюдения как ни в чем не бывало.
Между прочим, докторша ничего такая. Наверное, лет на десять старше меня, но какие формы, да и на лицо очень даже симпатична. Нет, фигурка у нее не совсем модельная, но ножки... Даже халат не скрывает длину и стройность ее ног. Может, именно это меня и привлекает больше всего — всегда любил длинноногих. Сексуальная дамочка. Не знаю, замужем она или нет, но я бы с такой и спереди, и сзади, и не один раз.
Мечты. Она ведущий специалист крупного проекта в исследовательском центре, а моя должность на одном уровне с уборщиком, частенько реально приходится шваброй махать, подсобного персонала здесь немного, лишь трое лаборантов. Клэр в общении с младшим персоналом не то чтобы холодна, но чувствуется, что держит дистанцию. Впрочем, я и не страдаю, моя постель в покое не скучает — природная харизма делает свое дело, и не было еще ни разу, чтобы я ушел из бара или клуба в безутешном одиночестве.
Еще один ассистент профессора Шольца — доктор Агилар. Высокий и худой штакетник с густой, но седой шевелюрой, непроницаемым гладко выбритым лицом. На вид ему лет пятьдесят.
Не знаю, чья вина, что клетка подопытной шимпанзе оказалась незапертой. Протираю столы в исследовательской комнате, куда еще с утра доставили животное для очередных экспериментов, у окна Клэр припадает к окуляру микроскопа и что-то записывает в толстой тетради, больше похожей на журнал, люди входят и выходят, но не слежу за их действиями, своих дел хватает.
В какой-то момент в помещении остаемся только я и Клэр. Украдкой поглядываю на женщину. Все же чертовски хороша — против собственной воли захлестывают нескромные фантазии, а уж когда взгляд падает на выставившееся из под халата обнаженное колено...
Только отвожу взгляд, чтобы избежать слишком явных признаков возбуждения в области ширинки, за спиной раздается лязг распахнувшейся дверцы клетки и вскрик Клэр. Оборачиваюсь. Чертова шимпанзе выскакивает из клетки и бросается к женщине.
Никогда не был героем, но сейчас оцепенение длится доли секунды. Устремляюсь наперерез обезьяне, заслоняю Клэр.
Это на картинках в детских книжках шимпанзе изображают этакой безобидной зверушкой с милой мордашкой и умными глазками. Тут же взбесившаяся тварь с оскаленной пастью, и силища во всех ее четырех конечностях такая, что запросто руку оторвет.
Зубы чертовой обезьяны впиваются в предплечье с такой силой, что кажется, еще чуть-чуть и хрустнет кость. К тому времени, когда в помещение врываются два других лаборанта и успокаивают проклятую тварь зарядами транквилизатора, чувствую себя истрепанной мочалкой.
Единственный приятный момент — за мной ухаживает Клэр. Пожалуй, это вообще единственное, что я способен осознать после случившегося. Обрабатывая мою раненную руку, Клэр придвигается настолько близко, что чувствую запах ее волос, кожи, это опьяняет и притупляет боль.
Клэр уходит, рядом остается Агилар, объявляет мне пару оплачиваемых выходных. Сомнительно, что этого времени хватит, чтобы рука зажила, но все же лучше, чем ничего. В шутку выражаю надежду, что не успел подцепить от чертовой обезьяны никакой заразы и мои выходные не затянутся. Доктор ухмыляется в ответ, что совсем ему несвойственно и выдает странную фразу, мол, лучше бы мне в ближайшее время не умирать. Ну, он вообще со странностями, так что не придаю значения его словам, тем более, что помирать не собираюсь и в отдаленном будущем.
Насладиться выходными сполна не удается. Во-первых, рука все-таки болит, да так, что аж в зубы отдает, приходится совершить поход в ближайший бар за сорокоградусной анестезией. А во-вторых...
Двое появляются из тени, когда подхожу к своему дому. Разговор недолгий, без лишних слов понимаю, что с бумажником придется расстаться. О сопротивлении не помышляю — ни здоровье, ни физическая форма, ни врожденный темперамент не способствуют геройству. Но парни моей капитуляции не дожидаются. Удар ножом профессиональный, точно в печень. Тут же еще один, и еще... Даже с моими не слишком обширными познаниями в области анатомии ясно — на работу я уже не вернусь.
И вот я здесь. Не понимаю, где именно, но понимаю, что случилось именно то, от чего предостерегал доктор Агилар — я умер. Сейчас я вернулся, но мгновением ранее был абсолютно мертв. Это не было сном, меня просто не существовало. Невозможно описать словами состояние полного небытия, но такое точно ни с чем не спутаешь.
Понемногу возвращается чувствительность, снова ощущаю собственное тело. Покусанная обезьяной рука болит — уже не так сильно, как прежде, но все равно чувствительно. В боку, куда пришлись удары ножом, тоже боль. А еще озноб. Здесь чертовски холодно.
Перед глазами пелена, сквозь которую пробивается тусклый свет. Не сразу осознаю, что на лице у меня покров. Движением руки стягиваю с лица простыню, приподнимаюсь, сажусь на каталке, свесив ноги. Под простыней я абсолютно голый — не удивительно, что мерзну.
Морг. Я действительно умер. Кругом в полумраке, слегка разбавляемом светом дежурного фонаря над дверью, стоят каталки, на них тела под простынками из-под которых торчат ступни ног с бирками на больших пальцах. Точно такая же бирка и у меня на пальце.
Осматриваю себя. Рука перемотана тем самым бинтом, что наложила Клэр в лаборатории, а в правом боку будто три открытые язвы, не зашиты, не заклеены, ничем не обработаны. С такими ранениями точно не живут. Тогда почему я жив? Чувствую боль от ран, значит точно не призрак.
С трудом дотягиваюсь до бирки, стягиваю ее с пальца. В полумраке не могу точно разобрать, что там написано, но вроде бы мое имя.
Сползаю на пол, устоять на ногах получается с трудом. Оказывается, болит не только рука и бок, болит вообще все. Ощущение, наверное, такое же, как если бы плашмя упал в воду с большой высоты, будто ударился сразу всем телом.
Заматываюсь в простыню, но такое одеяние согревает не очень, а от холодной керамики пола коченеют ступни. Кое-как перебирая ногами, направляюсь к двери.
Не заперто. В общем-то понятно, покойники сами никуда не денутся и живым они уже не очень-то нужны. Вряд ли усопшие слишком часто восстают, как я. Может, это кома какая-то? Впадают же люди в летаргический сон, слышал про такое, их даже живьем хоронят. В таком случае мне повезло, что очнулся до того, как закопали. Объяснение вполне приемлемое, и могло бы меня удовлетворить, если бы не три дырки в боку. Края ран раскрыты настолько, что палец внутрь можно просунуть, а это точно ненормально.
Выхожу в короткий коридор, преодолеваю еще одну дверь, оказываюсь в небольшом холле. С одной стороны двери грузового лифта, с другой лестничные марши, уходящие вверх. Морг, если это действительно морг, видимо, находится в подвале. Может быть, я в больнице?
Чувствую, что подняться по лестнице будет тяжело — ноги переставляю с трудом. Решаю воспользоваться лифтом.
Судя по панели кнопок в лифтовой кабине, я действительно в подвале. Поднимаюсь на первый этаж. Выше вроде незачем, а с первого хотя бы выход на улицу должен быть. Хотя куда мне идти в таком виде? Но все равно стоит отыскать хоть одного живого человека, чтобы узнать наконец, какого черта со мной происходит.
Живые люди отыскиваются довольно быстро, стоит только пересечь небольшое помещение, выйдя из лифта. Вот только людей наша встреча почему-то нисколько не радует.
В просторном холле довольно оживленно — снуют санитары, доктор что-то объясняет пожилой пациентке, люди входят с улицы и заходят, кого-то катят в инвалидной коляске. Кажется, я знаю это место — клиника Западного округа. Сюда обычно свозят не особо состоятельных пациентов и всяких неопознанных для оказания экстренной помощи, расходы на которую способны покрыть городской бюджет и пожертвования.
Первой меня замечает девчонка подросток с перевязанной рукой. Ее пронзительный визг иглой впивается в мозг. Тут же становлюсь объектом всеобщего внимания, реакция почти у всех примерно такая же, как у перебинтованной соплюхи. Не понимаю, чем вызван такой переполох? Никогда парня в простыне не видели, что ли?
Люди хоть и не разбегаются в панике, но видно, что готовы дать деру в любой момент.
Появившиеся охранники требуют, чтобы все пациенты и персонал покинули холл. При этом держат меня на прицеле своих служебных тупорылых револьверов. Люди подчиняются требованию охранников, одни безропотно, другие менее охотно, в их глазах читается любопытство.
Не понимаю, чем вызвано недоверие ко мне со стороны охранников, пытаюсь объяснить, что мне необходима медицинская помощь. Психологическая, наверное тоже не помешает, но сперва хочется избавиться от боли, которая ломает так, что хочется скулить — болит кожа снаружи, болят мышцы, я чувствую все свои внутренние органы, болит каждая клеточка моего организма.
Мои доводы охранников не интересуют — делаю лишь один шаг вперед, и тут же грохочет выстрел. Мощнейший удар в грудь отбрасывает меня назад и валит на спину. В глубине сознания шевелится зачаток мысли — чем это заряжены револьверы у больничной охраны, что меня так садануло, но не убило? Мысль как начинает шевелиться, так и угасает. Старший охраны упрекает своего нервного подчиненного в поспешности, но стоит мне приподнять голову, стволы всех револьверов снова смотрят на меня и я прям чувствую, что меня изрешетят. В первый раз в меня пальнули чем-то хоть и болезненным, но не смертельным, а вот что будет сейчас?
От расправы спасает окрик одного из докторов — он стоит у стойки администрации с телефонной трубкой в руке. Справа от меня с мелодичным звоном раздвигаются створки пассажирского лифта. Движимый инстинктом самосохранения устремляюсь туда. Ну, как устремляюсь?.. Страх смерти конечно притупляет боль и придает ускорение, но все же я не слишком проворен, сам чувствую изрядную скованность в собственных движениях. Охранники устремляются ко мне — вот они действительно устремляются — швыряю им в лица простыню, которой укрывался, сам успеваю забраться в лифтовую кабину. Дверцы захлопываются перед самым носом старшего охранника. Не глядя жму кнопку верхнего этажа — может, успею спрятаться, пока меня догонят. Пусть и голый, как младенец, зато живой, а новое тряпье где-нибудь найду.
Поворачиваюсь спиной к дверям. Дальняя стена представляет собой сплошное зеркало от пола до потолка. В другое время подумал бы, что в клинике, основные клиенты которой не очень состоятельные люди, такое зеркало — чистое излишество. Но сейчас увиденное бьет в сознание так, что едва не отключает напрочь.
В зеркале не мое отражение. Это не могу быть я. Из зеркала на меня смотрит мертвец. Еще не тронутый разложением, но уже заметно, что трупные процессы начались. Есть у покойников такая особенность — даже если испустил дух пять минут назад, его все равно уже не перепутаешь с живым. А тут...
В револьверных барабанах охранников обычные патроны с обычными свинцовыми пулями, последствия недавнего выстрела — дыра в моей груди в области сердца. Только сейчас начинаю чувствовать зверскую боль в грудине, будто сердце вместе с легкими вытаскивают заживо. Но крови нет. Вообще ни капли. Только буроватые разводы по правому боку от предыдущих ран.
Я мертв, не остается никаких сомнений. Но при этом почему-то не умер. Живой труп. Почему?
На память приходит чертова макака из лаборатории. Или это была шимпанзе? Что с моей памятью? Четко помню, как выглядит укусившая меня тварь, но не могу вспомнить, как точно она называется. В любом случае я помню, что обезьяна умерла в ходе эксперимента. А потом ожила. А потом укусила меня. И эта странная фраза доктора Агилара, что лучше бы мне не умирать в ближайшее время. Кажется, начинаю понимать ее смысл.
Впадаю в оцепенение, перестаю осознавать реальность. Живой мертвец. Мое сердце не бьется, легкие не дышат, скоро начнет разлагаться плоть, но я живой — мои глаза видят, двигаюсь, хоть и с трудом, а голова еще способна думать. Что со мной? И что будет дальше? Так и буду заживо превращаться в гниющий труп?
Не слышу, как за спиной раздвигаются двери лифта. Целая свора охранников набрасывается сзади, меня вытаскивают из кабины, набрасывают на голову то ли мешок, то ли какое-то покрывало, связывают так, что не могу пошевелиться, куда-то волокут.
Все, что происходит в дальнейшем, осознаю очень отдаленно. Меня не развязывают, покров не снимают, то бросают и оставляют на холоде, то снова куда-то перемещают, везут в автофургоне, где снова чувствую леденящий холод, потом снова перетаскивают.
Не знаю, сколько проходит времени. Когда мне вновь разрешают видеть, лежу на каталке, укрытый простыней до самого подбородка и привязанный ремнями к поручням.
Рядом стоит Агилар. Скользнув взглядом по моей фигуре, покачивает головой и констатирует, что я все-таки не уберег себя и почил раньше времени. Ни по тону, ни по лицу не понять, сочувствует он, шутит или откровенно издевается. Но одно ясно — я снова в центре, в лаборатории профессора Шольца, в той самой комнате, где схлестнулся с обезьяной. Появляется слабенькая надежда, что здесь, может быть, мне помогут. Уж эти-то умники точно должны знать, что со мной происходит.
На какое-то время остаюсь в одиночестве, потом появляется Клэр. Интересуется моим самочувствием. Даже от нее вопрос звучит как сущее издевательство. Очень хреново я себя чувствую. Боль во всем теле такая, что должна гасить сознание, живой человек не в силах вынести такие муки. Но живой ли я? Мое тело будто гниет, я заживо разлагаюсь. Но почему же я в сознании, почему не могу просто умереть, как нормальный человек?
Сказать все это словами я уже не в состоянии, язык еле ворочается. В ответ на мое невнятное мычание Клэр успокаивает, мол, они во всем разберутся и постараются облегчить мои страдания. Не очень-то верится. Кое-как прошу объяснить, что со мной происходит? Ответ: проводятся исследования. Ну да, Агилар чего-то копошился надо мной, наверное, брал образцы. Клэр тоже чего-то такое делает, вроде заметил скальпель в ее руке. Кусок от меня отрезает, что ли, для своих исследований?
Совсем недавно эта женщина занимала собой немалую часть моих мыслей. Она мне нравилась, я хотел ее. Теперь же все больше нарастает раздражение. Если бы не она, я бы не сунулся к той проклятой обезьяне, просто выбежал бы из комнаты.
Снова остаюсь один, наедине с собственными раздумьями о своей странной участи. Сам не знаю, почему просто лежу, не издавая ни звука. От терзающей меня боли должен бы орать в голос, но я способен лишь чуть слышно сипеть. Может, что-то со связками, с легкими? Я ведь даже не дышу, а чтобы произнести хоть слово, необходимо втянуть воздух в легкие, что отдается еще более зверской болью. Черт, у меня ведь еще и дыра в груди.
Поневоле задумываюсь, как долго еще просуществую в таком виде? Что будет, когда моя разложившаяся плоть отвалится от костей, а мозг превратится в смрадное гнойное месиво? Угаснет сознание, вернув меня в спасительное ничто абсолютной пустоты и непроглядного мрака? Или будет дальше истязать меня болью, цепляясь неизвестно за что? Где может находиться вместилище сознания в разлагающемся трупе? И есть ли хоть какой-нибудь способ ускорить мою встречу с пустотой небытия?
В этот момент наверное улыбнулся бы, если б мог, но чувствую, что лицевые мышцы отказывают так же, как и все остальное. Я всегда любил жизнь, никогда не мог понять самоубийц, но сейчас не хочу ничего другого, только смерти. Я уже знаю, что меня ждет за гранью, там не будет никакого тоннеля, яркого света, всякой потусторонней чуши. Не будет ничего. Не будет меня. Я просто исчезну. Но вместе со мной исчезнет и боль, прекратится это странное и жуткое существование в мертвом теле.
Пытаюсь обвести помещение взглядом, это удается не сразу и конечно же сопровождается жуткой болью. Похоже, мне вообще лучше не шевелиться. Впрочем, и без шевелений боль никуда не исчезает, она лишь усиливается, но ни на мгновение не ослабевает.
Совсем рядом, в полуметре от каталки, стол, на нем лоток с инструментами — его оставила Клэр, там наверняка лежит скальпель или еще что-нибудь режущее. Только бы добраться до него. Столешница на уровне поручней каталки, но в моем положении полметра это слишком далеко.
Пытаюсь двинуться всем корпусом сначала в одну сторону, потом в другую, чтобы своим весом заставить каталку сдвинуться. Любой нормальный человек от такого болевого шока, какой испытываю я, потерял бы сознание. Но я же не нормальный. Да и человек ли? Как назвать существо, в которое я превращаюсь?
Повторяю свои действия снова и снова. Если каталка и сдвинулась, то миллиметра на три, вряд ли больше. Но попытки не прекращаю, времени у меня полно. Лишь бы никто из персонала не застал меня за этим занятием.
В конце концов мои усилия увенчиваются успехом, правда, не совсем так, как планировалось. Вместо того, чтобы подкатиться к столу силой инерции, каталка накреняется и падает, цепляется поручнем за столешницу. Ну, такой результат меня тоже устраивает — главное, что лоток с инструментами оказывается практически под ладонью.
Запускаю пальцы в лоток, для этого приходится изрядно извернуться, уповая на удачу, что каталка не соскользнет со столешницы и не брякнется на пол вместе со мной. Чувствительность в пальцах практически отсутствует, не понимаю, что захватываю, каждый предмет приходится приподнимать, скашивая на него взгляд. Раза с пятого в пальцах появляется заветный ланцет. Перехватываю инструмент, начинаю перерезать толстый ремень.
Кажется, это длится целую вечность, настолько медленно продвигается дело. Еще чуть-чуть, еще миллиметр, и вот наконец хватка на запястье ослабевает. Освобождаю руку, и в этот момент каталка с грохотом валится на пол. Наверное, это должно быть больно, но меня и без того ломает и терзает так, будто какая-то жестокая сила все тело разрывает крючьями и выворачивает наизнанку.
Первую секунду лежу тихо, гадая, явится ли кто-нибудь на шум. Тут же решаю, что не стоит тратить время, расстегиваю пряжку на груди, освобождаясь от широкого ремня, затем распутываю другую руку, освобождаю ноги.
Холод не очень помогает уберечь мою плоть от разложения, вижу темные пятна по всему телу. И эта дыра в груди. Кажется, я уже в какой-то мере свыкся со своим положением, существование мое конечно жуткое, но уже не вызывает ужас. В конце концов, ни помереть не могу, ни с ума сойти. А может, уже сошел, потому и воспринимаю свое положение относительно спокойно?
Я все так же обнажен. В прежней жизни собственная нагота меня бы очень смущала, а сейчас... Это не самое страшное. Ловлю себя на мысли, что смотрю на собственный детородный орган и размышляю, как скоро он отвалится? Вот нашел проблему — эта часть моего гниющего организма мне точно уже не понадобится.
Цепляюсь руками за стол, заставляю себя подняться на ноги. При каждом движении боль острым колом бьет в мозг — такое чувство, что в голове что-то взрывается и вот-вот глаза вывалятся из глазниц.
Замечаю, что оставляю липкие следы на столешнице, такие же следы остаются и от ступней на полу. Кожа лопнута, из многочисленных трещинок сочится какая-то дрянь. Черт, как же я должен вонять. Я же просто ходячий кусок протухшего мяса. Только сейчас понимаю, что не чувствую запахов. Может, оно и к лучшему, а то задохнулся бы от собственной вони.
Направляюсь к двери. Боль усиливается стократно, при каждом движении отдает прямо в мозг так, будто в него гвозди заколачивают. Такое впечатление, будто вот-вот развалюсь на части. Может, я и на самом деле уже близок к этому, не может же мертвое тело бесконечно сохранять внешнюю целостность.
Коридор пуст. Я определенно должен знать расположение всех помещений, но все равно никак не могу вспомнить, где именно нахожусь. Вероятно, мой мозг постепенно отмирает, утрачивает свои функции, как и все остальные органы, память стирается. Наверное, в конце концов я совсем утрачу сознание. По крайней мере получу хоть какое-то подобие смерти — пусть перестану осознавать сам себя, но и все мучения прекратятся, просто буду не в состоянии понимать и чувствовать, что со мной происходит.
Сразу напротив помещения, где меня разместили, висит небольшое зеркало. Оно не отражает меня всего целиком, но и того, что вижу, достаточно, чтобы ужаснуться. Как и на всем теле, на лице проступают трупные пятна, от волос на голове остались клочки, но самое жуткое — глаза. Они белые. Невозможно что-либо видеть такими бельмами, я должен быть абсолютно слеп. Но я все вижу. Как такое может быть?
Бреду вперед, из закоулков памяти всплывают обрывочные видения из прошлой жизни, но все равно не понимаю, куда ведет коридор.
На пути попадается большой электрощит, его дверца открыта, рядом сумка с инструментом. Наверное, монтер что-то чинил, но куда-то ушел. Неважно. Кажется, я смогу прервать свои мучения.
Подхожу ближе, запускаю руки в недра щита, откуда слышится угрожающее гудение.
Мозг разрывается вспышкой, лечу в благословенную темноту небытия.
Поторопился. Тьма не становится благословением, это совсем не то, чего я так жажду. Ничего общего с тем, где я был и куда стремлюсь вернуться навсегда. Как я смог это понять? Такое невозможно объяснить, но каждый поймет, почувствовав на себе.
Снова вижу себя привязанным к каталке, рядом Клэр. Провалов в памяти все больше, но ее почему-то помню. А еще помню, что во всем виновата она. Из-за нее я оказался во власти непрекращающейся боли, что ежесекундно стремится то ли расплющить, то ли разодрать на части мое тело, мой мозг. А сейчас она еще и пленила меня, чтобы дальше мучить, увеличивая мои страдания. Кажется, когда-то давно эта женщина влекла меня до зуда в паху, но теперь вызывает лишь ненависть. Да и зудеть-то уже нечему, и в этом тоже ее вина. Чем именно она виновата, не помню, просто чувствую.
Непрекращающаяся ни на миг боль все так же разрывает мое тело. Это не та пульсирующая боль, что отзывается на каждый стук сердца. Мое сердце давно не бьется. Я словно в невидимых тисках, что только усиливают свое давление, расплющивая плоть и кроша кости. Эта боль сжигает мозг и сводит с ума. Или уже свела?
Время становится аналогом вечности. Почему же я просто не могу умереть? То и дело вижу рядом с собой то профессора, то его ассистентов. Не знаю, что они делают со мной, вообще не придаю значения их действиям — в моем никак не угасающем сознании они становятся частичками терзающей меня вечности, каждое их появление усиливает накапливающуюся ненависть.
В какой-то момент начинает казаться, что боль ослабевает. Может быть, просто начинаю привыкать к состоянию непрерывной пытки? Или что-то происходит? На лицах мучителей какое-то оживление. Кажется, они вполне довольны полученным результатом. Мне никто ничего не объясняет, для персонала я, похоже, стал предметом неодушевленным — так, просто объект для экспериментов.
Впрочем, удовлетворение ученых — вещь временная. Сколько времени проходит, не знаю, вообще не ориентируюсь в этом плане, в стенах лаборатории не могу даже следить за сменой суток. Но начинаю замечать, что общее воодушевление спадает, появляется озабоченность. Меня, понятное дело, в происходящее никто не посвящает, но из подслушанных разговоров узнаю, что подохло очередное подопытное животное. Похоже, из всех испытуемых только я так долго задержался на белом свете.
Мне бы позавидовать отмучившимся везунчикам, но почему-то воспринимаю новость достаточно равнодушно. Черт, а ведь я действительно уже не чувствую боли. Более того, мне кажется, что мое физическое состояние с каждым днем становится все лучше. Нет, оно еще очень далеко от идеального, да хотя бы сносного, но все же… Это не может быть простой привычкой или самовнушением. Какие-то обезболивающие тоже не могут действовать на мое тело, ведь мое сердце не бьется и кровь давно не течет по жилам, она вообще большей частью вытекла из полученных ран. Мозг тоже проясняется, хотя пробелы в памяти так и не восстанавливаются.
Но как такое может быть? Я выздоравливаю? Исключено. Прислушиваюсь к собственному состоянию — сердцебиение все так же отсутствует, дыхание тоже не требуется. Я по-прежнему мертв. Единственное, что меняется, вроде бы снова начинаю чувствовать запахи. Но я не уверен, может быть, это мне только кажется.
Мое тело практически все время укрыто простыней по самый подбородок, а голова притянута ремнем к изголовью каталки — нет никакой возможности осмотреть себя.
Одно ясно, снова живым я не становлюсь. Ну, живым в привычном смысле. Я все тот же живой мертвец. Но почему животные дохнут, а я нет? Чем таким я отличаюсь? Почему со мной получилось, а с ними нет?
Временами остаюсь в помещении один очень надолго. Усиленное вынужденной неподвижностью одиночество то и дело погружает меня в забытье. Очнувшись в очередной раз, осознаю, что видел сон. Может быть, сновидения посещают меня не впервые, не помню. Видения, явившиеся только что, тоже ускользают из памяти, успеваю поймать лишь обрывки, не имеющие никакого смысла, как всякий сон. Однако они расшевеливают остатки памяти, еще не стертой полностью трупным разложением.
Обезьяна. Не помню, как она выглядит и как называется, но помню ощущения, когда отбивался от взбесившейся твари. Ну да, рука, она повреждена этим животным. Или была повреждена? Никак не удается оценить свое нынешнее состояние. А еще припоминаю, как полз, прилипая всем телом к плиточному полу. Помню собственные ладони перед глазами, с лопнувшей потемневшей кожей, скрюченные пальцы пытаются уцепиться за стыки плиток. Точно ли это было со мной на самом деле, а не явилось видением во сне? Кажется, все-таки было. Вроде бы прямо перед этим меня жестко встряхнуло, но что именно случилось, вспомнить не удается. В любом случае понятно, что далеко уползти мне не удалось.
Но почему же, почему умерли животные и никак не умираю я? А вдруг они и не подохли вовсе? Вдруг сознание все еще живет в их мертвых телах, утративших способность двигаться в процессе разложения? Может, не будь я привязан, тоже не смог бы уже пошевелиться, и по сути от меня только сознание и осталось.
Пробую пошевелить кистями рук и стопами ног. Движения не чувствую, но насколько могу видеть из своего положения, покрывающая меня простыня шевелится. Похоже, еще не все функции утрачены. Но почему? Этот вопрос не дает покоя.
Может, все дело в том, что животным ту дрянь, что так повлияла на них и меня, вводят прямо в кровь, я же свою дозу получил через укус от подопытной обезьяны. Может, в результате физиологических процессов в организме животного добавились какие-нибудь ферменты, изменившие препарат профессора? Появляется мысль: а откуда я вообще знаю такие слова? Очень смутно представляю себя в прежней жизни, но видимо, я не был совсем уж обделен интеллектом.
Со временем боль уходит окончательно, сознание проясняется, хотя провалы в памяти так и не затягиваются. Чувствую себя в общем-то неплохо, но не льщу себя надеждой на лучшее — я чувствую, что сердце по-прежнему не бьется, и понимаю, что мне совсем не требуется дышать. Между тем замечаю, что снова могу разговаривать. Могу, но не хочу. Злость, накопившаяся за все время моего пребывания в плену у исследователей, не позволяет вступать в разговор с учеными. Эти твари уже продемонстрировали все свое отношение ко мне. Если и скажут что-нибудь, наверняка обманут. Лучше полежу бревном, прислушиваясь к их разговорам, делая собственные выводы и дожидаясь момента, когда смогу освободиться.
Пока что никакой возможности вернуть себе свободу не вижу — каталка надежно закреплена, я практически полностью скован в движениях, рядом ничего, чем можно было бы хоть как-то воспользоваться.
Вынужденная неподвижность сводит с ума не меньше, чем ранее терзающая боль. Появляется чувство, что временами не просто впадаю в забытье, а еще и испытываю приступы галлюцинаций, которые с каждым разом становятся все мощнее. Будто одновременно нахожусь в разных местах, и все это разом вижу с разных сторон. Если бы я все еще был живым, от такого наплыва видений, скорее всего, голова бы раскололась на части. Но в нынешнем состоянии наверняка смогу выдержать и не такое, лишь недоумеваю — что же со мной происходит? Может и в самом деле я уже во власти безумия? Но не слишком ли рационально я рассуждаю для сумасшедшего? Впрочем, какой псих не считает себя адекватным здравомыслящим человеком?
Галлюцинации становятся все назойливей — меня не просто донимают видения наяву, я слышу то, чего слышать невозможно. Кажется, переоценил степень развития своего интеллекта — проходит немало времени, прежде чем начинаю понимать, что видения реальны и все, что вижу, мне знакомо. Я был в этих помещениях, я знаю этих людей, но вижу их через решетку глазами тех, кто сидит в клетках. А в клетках сидят...
Вот оно что. Каким-то образом мой разум соединился с сознанием подопытных животных — я вижу все, что видят они, слышу все, что они слышат.
Меня посещают крайне редко, а когда приходят, придают моей персоне ровно столько значения, сколько имеет протухший кусок мяса, каковым я, собственно и являюсь. Да я и сам не расположен к общению, для меня весь персонал лаборатории, это мучители. Сутки напролет лежу в одиночестве, тишине, иногда в темноте. Тут же хоть какое-то развлечение — могу наблюдать за всем, что происходит, чужими глазами. И я наблюдаю. Смотрю, слушаю, запоминаю.
Я был прав, из всех подопытных только я продолжаю существование в мертвом теле, все животные пребывают в состоянии живых трупов гораздо менее продолжительное время. Но цель исследований состоит вовсе не в том, чтобы оживлять умерших. Узнаю из разговоров ученых, что лаборатория Шольца пытается создать препарат, способствующий регенерации тканей, именно его варианты они испытывают на животных, намеренно нанося им травмы. Но что-то не получается, побочные эффекты экспериментов странные и непредсказуемые, можно даже сказать, жуткие. Впрочем, я ко всему, что происходит в стенах лаборатории, отношусь достаточно спокойно. Может быть, до того, как вернулся к жизни после смерти, я думал как-нибудь иначе, сейчас уже невозможно вспомнить себя прежнего. Если и остались какие-то чувства, присущие обычному человеку, они все более затухают, становлюсь равнодушным, но при этом очень озлобленным.
Одних животных увозят из зверинца для экспериментов чаще, других реже. Далеко не сразу понимаю, что способен влезть в голову не каждой подопытной зверюшки. Только тех, которые уже мертвы. Мертвы, конечно, в привычном понимании, на самом деле они вновь пробуждаются к жизни в своих уже мертвых телах и снова умирают, теперь уже долго и мучительно. Я чувствую их боль. Отгораживаюсь сознанием от страданий животных, но все равно чувствую их.
Безделье и неподвижность подталкивают к собственным экспериментам, а положение пленника придает упорства. Приходит мысль: а не смогу ли повлиять на мертвые тела меньших собратьев по смерти, раз уж влез в их головы? Оказывается, могу.
Начинаю с малого — пытаюсь повернуться так, чтобы сменить угол обзора. Не сразу, но получается. Очень сильно мешает уже почти забытое чувство постоянной мучительной боли. Это не моя боль, но ощущаю ее очень явственно, а каждое движение чужого мертвого тела усиливает ее стократно. Зато теперь могу видеть то, что хочу, а не только то, куда направлен взгляд подвластного мне живого трупа.
Переключаю свое сознание с одного животного на другое. Их много, но мертвых, пригодных для использования, четверо — крыса, две собаки и енот. Особый интерес вызывает енот. Любопытно, смогу ли использовать его пальцы для собственных целей?
Тренируюсь постоянно, с каждым днем все более подчиняя ожившие трупы своему контролю. Еноту осталось недолго — чувствую, что в скором времени он просто начнет разваливаться на части. Решаю, что пора действовать — следующий шанс может представиться нескоро.
Полностью подавляю волю животного, заставляю его притвориться мертвым. Выглядит вполне убедительно, он ведь и так уже мертв. Как и ожидал, дальше все происходит по установленному порядку — лаборант вытаскивает тело из клетки, грузит в тележку и везет в крематорий.
Как только оказываемся наедине в небольшом помещении, заставляю енота двигаться. Я чувствую и контролирую тело животного, вижу его глазами. Я словно вселяюсь в его мертвое тело.
Бросаю енота вперед, его когти раздирают лицо лаборанта, зубами животного впиваюсь в горло. Человек пытается отбиться, но эффект неожиданности делает свое дело, а хватка железная. Лаборант истекает кровью прежде, чем успевает добраться до двери и позвать на помощь.
Пальцы енота вытаскивают карту магнитного ключа из кармана убитого человека. Зажимаю карту в зубах зверя, тянусь к ручке двери — изнутри она открывается простым нажатием. Стараюсь не обращать внимания на боль в теле животного, которая отзывается тысячами острых игл в моем собственном сознании. Жаль, что не нашлось животного покрупнее, приходится заставить енота подпрыгнуть, чтобы дотянуться до ручки двери. Но в итоге вывожу зверя в коридор.
Странное чувство — вроде бы совершенно не помню, где что находится, но в то же время каким-то необъяснимым образом знаю расположение всех помещений и точно знаю, куда нужно идти.
В то же время беру под контроль оставшихся мертвых животных, заставляю их бесноваться в клетках. Мне нужен шум — помещение с клетками в противоположной стороне от той комнаты, где держат меня, нужно отвлечь внимание персонала. Волнение передается остальным животным, те и так обеспокоены соседством с ожившими трупами. Поднимается такой гвалт, не обратить внимание на который просто невозможно.
Пока двое лаборантов и доктор Агилар пытаются утихомирить зверинец, веду енота по коридорам к своей двери. Приходится жутко вытянуть его всем телом, чтобы дотянуться магнитным ключом до замка. Открыть получается не с первого раза, и не со второго — все-таки пальцы енота своей моторикой отличаются от человеческих, к тому же еще и мертвые.
Наконец дверь открывается. Очень странное чувство, когда вижу себя одновременно и со стороны, и собственными глазами. Еще примешиваются и те образы, что видят сейчас мертвые животные в клетках. Будто в голове разом работают несколько видеомониторов.
Заставляю енота забраться на каталку, его пальцами принимаюсь расстегивать ремни, что притягивают мои конечности к поручням.
Все-таки мертвое существо, копошащееся на моей груди, выглядит мерзко и жутковато. Не для меня, конечно. Не знаю, как раньше относился к подобному, просто не помню, но вряд ли с таким же безразличием. Сейчас я и сам такой же оживший труп, как этот мертвый зверь, не чувствую ни страха, ни омерзения.
Интересно, я выгляжу так же хреново, как это существо? Своего лица глазами енота толком не вижу, а все остальное скрыто под простыней. Приближать енота к своему лицу не хочу, и так чувствую запах дохлятины, даже не втягивая воздух носом. Шерсть на шкуре животного с одного бока слиплась опрелостью, глаза заплыли гноем, верхняя губа вздернута в неестественном оскале, обнажая зубы, покрасневшие от крови лаборанта.
Приходится повозиться с ремнями, но в конце концов получаю долгожданную свободу.
Пока я наощупь расстегиваю ремни на груди и голове, енот спрыгивает на пол с таким звуком, будто шлепнулась мокрая тряпка или коровья лепешка. Больше его глазами ничего не вижу. Кажется, я использовал этого зверька по максимуму, даже для ожившего трупа он уже по-настоящему мертв. Как-то слишком уж быстро его тело пришло в полную негодность. Видимо, последствия экспериментов — кто знает, какой дрянью пичкают подопытных животных? Но почему же я до сих пор не развалился на части?
Смотрю на кисти собственных рук. Выглядят как-то необычно, но совсем не похожи на руки давно уже умершего человека. Не сразу понимаю, что именно показалось необычным — кожа неестественно белого цвета. Не бледная, а именно белая. Если присмотреться, можно заметить и необычный рисунок на коже — будто пчелиные соты, словно вся она состоит из крохотных шестигранных сегментов. Кажется, я действительно изменился, но совсем не так, как прочие дохляки.
Откидываю простыню. Нет ни дыры в груди, ни следов ножевых ранений в боку. Кстати, волосяного покрова тоже нет. Провожу ладонью по макушке — гладко, с головы волосы исчезли так же, как и с груди, и с прочих частей тела. Но зато эти самые части все на месте, насколько могу видеть.
Освобождаю щиколотки от ремней, сажусь на каталке, затем спускаю ноги на пол. Енот лежит рядом, как перепрелая шкурка. Пожалеть об утрате четвероногого, или вернее, четверорукого помощника не успеваю — в сознании словно включается еще один экран, я могу смотреть глазами нового существа. Кажется, в команде оживших мертвецов пополнение — к нам присоединяется загрызенный енотом лаборант. Не ожидал, что процесс, которому не знаю названия, теперь настолько скоротечен. В любом случае, лишние подконтрольные руки мне пригодятся.
Свобода получена, но как ею распорядиться, представляю слабо. Куда податься живому мертвецу в огромном городе? Что-то подсказывает, что затеряться в толпе будет сложно. Не чувствую ни страха, ни беспокойства. Наверное, никогда в прежней жизни не был так спокоен. Но вновь оказаться обездвиженным, чтобы от меня отрезали кусочки и засовывали их под микроскоп, совсем не желаю.
Направляюсь к выходу. Перед самым носом дверь распахивается, вижу перед собой Клэр. Для нее эта встреча такая же неожиданность, как и для меня. Решение принимаю мгновенно, больше механически, чем осознанно. Не позволяю Клэр ни закричать, ни сбежать, хватаю ее, зажимаю ладонью рот, затаскиваю внутрь, закрываю дверь.
Приказываю женщине молчать, она повинуется. Кажется, она боится, я чувствую ее страх. Впрочем, и визуально понятно, что она напугана. Но почему? Понятно, что для нормального человека общество ожившего трупа малоприятно, но она уже достаточно давно видит меня именно в этом состоянии. Она что-то знает, чего не знаю я. А я знать должен.
Начинаю допрос. Требую ответить, что такое они со мной сделали. Все так же стою перед ней абсолютно голый, но собственная нагота меня ничуть не смущает. Наверное, я совершенно уже утратил обычные человеческие эмоции. Клэр тоже не демонстрирует никакого смущения, взгляд не отводит. Впрочем, когда перед живым человеком стоит оживший труп, отсутствие одежды на покойнике вряд ли может считаться самым большим неудобством.
Клэр клянется, что они ничего со мной не делали, все это последствие укуса той чертовой мертвой обезьяны, а они лишь изучают меня, пытаются понять, почему мой организм ведет себя совсем не так, как прочие подопытные. Говорит убедительно, но я совсем не склонен ей доверять. Что ж, спрошу у ее коллег. С Клэр мы еще пообщаемся, а пока...
Привязываю ее к ложу, которое недавно покинул сам. Женщина сопротивляется, но очень слабо. Неужели я действительно внушаю ей такой ужас?
Завязываю ей рот, чтобы не поднимала лишний шум, затем переключаю все свое внимание на мертвого лаборанта. Оживший труп слоняется по помещению крематория. Вывожу его в коридор, веду к клеткам с подопытными зверями. Там еще находится один из двух оставшихся лаборантов, я вижу его глазами мертвых животных. Коридор пуст, где сейчас все остальные, не знаю.
Ключ мертвого лаборанта у меня, приходится стучать в дверь. Человек у клеток проявляет беспечность, даже мимикой не удивляется, что кто-то не имеет собственного ключа. Как только он открывает дверь, происходит нападение. Мне даже нет нужды управлять мертвым подопечным, он сам набрасывается на своего еще живого коллегу. Тот настолько ошалел от вида залитого кровью тела с разодранным горлом, что слишком поздно предпринимает попытку защититься.
Выжидаю еще полчаса, и вот в моем распоряжении уже два мертвых помощника. На память не надеюсь, но по моим расчетам в лаборатории остались только сам Шольц и доктор Агилар. Я знаю, где искать их обоих. Не понимаю, как такое может быть, но точно знаю.
Покидаю комнату, где провел столько времени в качестве подопытного бесправного существа, встречаюсь со своими мертвыми помощниками, веду их по коридору. Мертвых животных тоже выпускаю, их глаза мне нужны, пусть наблюдают.
Снова встречаю свое отражение в зеркале, что висит, непонятно зачем, на стене коридора. Я сильно изменился. Очень сильно. Совершенно не похож на человека. Безволосое белое тело, кожа вся из мельчайших шестиугольных сегментов, словно какой-то тисненный рисунок, белые губы, белые глаза без зрачков — я будто манекен, сбежавший из бутика или ожившая гипсовая статуя. Сильно сомневаюсь, что процесс моего преображения можно запустить вспять, чтобы вернуть мне человеческий облик. Эта мысль воспринимается спокойно, меня совсем не тревожит теперешнее состояние моего организма. Чувствую себя великолепно и ни о чем не сожалею. Я не желаю становиться прежним. Но узнать, что же так меня изменило, все-таки хочу. А еще хочу, чтобы те, кто сделал это со мной, не очень-то радовались своей собственной жизни.
По пути на глаза попадается электрический щит. В глубине сознания шевелятся смутные воспоминания, как полз по этому самому коридору прочь от этого самого щита. Полз, почти ничего не соображая. Вот где-то там меня подобрали лаборанты, которые сейчас идут позади и подчиняются моей воле.
Как я и предполагал, оба ученых оказываются в кабинете Шольца. Развалившись в креслах, мужчины потягивают кофе из чашек и что-то обсуждают. Мое появление вызывает у них изумление, а ввалившиеся в кабинет следом за мной сопровождающие навевают жуть.
Агилар человек физически сильный, несмотря на возраст и худобу, это мне известно, хоть и не помню почти о нем ничего из своей прошлой жизни. Но необычность ситуации и эффект неожиданности делают свое дело — мои живые мертвецы почти не встречают сопротивления с его стороны. Напротив, Шольц проявляет гораздо большую прыть, но с ним я способен справиться самостоятельно. Даже кажется, что его усмирение дается мне очень уж легко. Он, конечно, человек уже пожилой и своими дряблыми мышцами значительно уступает не только Агилару, но все же...
Оба ученых связаны их же ремнями и галстуками. Задаю главный интересующий меня вопрос. У Шольца и Агилара такое выражение лиц, будто с ними заговорил утюг. Неужели не ожидали от меня даже такого простого действия? Приходится повторить вопрос настойчиво и требовательно, недвусмысленно указав на мертвых окровавленных лаборантов.
Шольц хоть и отвечает, но не особо словоохотлив, Агилар более разговорчив, наверное, больше напуган. Речь обоих ученых изобилует непонятными мне терминами, приходится часто переспрашивать, но суть улавливаю.
Насколько понимаю, лаборатория Шольца занимается созданием препарата на основе микроорганизмов из внутренностей какого-то морского молюска. Препарат должен способствовать регенерации поврежденных живых тканей. Впрочем, это мне уже известно из подслушанных ранее их же разговоров. Но что-то господа ученые перемудрили, их экспериментальный эликсир подопытных убивает, а затем воскрешает. Только вот воскрешает не целиком, тело продолжает разлагаться при действующем сознании. В мою кровь препарат попал со слюной укусившей меня обезьяны, и поскольку я так не вовремя погиб, вернул меня к жизни в морге больницы. Поскольку родственников у меня нет, а из всех документов был лишь пропуск в центр, о моем поведении, несвойственном для покойника, известили лабораторию. Вот так я и оказался в числе подопытных Шольца.
Я должен был умереть второй раз, как все ожившие трупы, но что-то опять пошло не так. После неудавшейся попытки побега, мой организм начал меняться, но почему, ученые так и не выяснили.
На основе моих клеток они попытались усовершенствовать свой препарат, но нужного успеха так до сих пор и не достигли.
Услышанное наталкивает меня на догадку. В памяти проявляется картина — руки мертвеца, тянущиеся к клеммам электрощита. Вот что дало мне новую жизнь. Что-то произошло, удар током запустил новый процесс. Чертовы микробы или вирусы, или что там еще, активизировались и занялись тем, чего от них пытались добиться Шольц и его команда — начали чинить мое тело. Но починили его так, как смогли. Я уже не я. Даже мое сознание уже не совсем мое. Микроорганизмы, модернизированные учеными — это что-то вроде коллективного разума. Они пожрали мою плоть, полностью заменив новыми клетками, впитали мою память, мое сознание. Вот почему я вхожу в контакт с другими ожившими мертвецами — все мы части одного целого, только я более совершенен, чем все остальные.
Делиться своим прозрением с учеными не собираюсь. Ни к чему. Их помощь мне не нужна. Они тоже станут частью нас. И не только они.
Оставляю пленников во власти мертвых помощников. Лаборантам не требуется команда, они самостоятельно готовы наброситься на кого угодно. Ожившими мертвецами движет не голод, а инстинкт размножения — поддерживающие в них жизнь микроскопические существа стремятся захватить как можно больше органики для воссоздания себе подобных.
Может быть, в скором времени захвачу весь научно-исследовательский центр. Может быть, кому-то даже позволю стать таким, как я. Пока же направляюсь в комнату, где оставил Клэр. Она тоже уже не будет прежней.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
