Семнадцать осколков времени
Вместо предисловия
Могло ли такое быть? Каждый решает для себя сам. Гавайи действительно могли стать русской губернией при Александре Первом, Наполеон рассматривал поступление на службу в России в 1788 году, а Якова Стюарта, короля Англии и Шотландии, предлагали в московские цари... А как же мир из рассказа «Шило в мешке», спросите вы, такое тоже, по-твоему, могло быть, автор? Ответ: этот рассказ появился случайно.
Было бы всё так, как я описал? Никто не ответит в точности, потому что это не происходило на самом деле.
В конце сборника есть «Примечания». Если вас заинтересует тот или иной человек, встречающийся на страницах книги — смело обращайтесь к ним. В «Примечаниях» я собрал всех людей, которые действительно жили на свете. Хотя имена и эпохи, как мне кажется, не слишком много значат для этих рассказов.
Это, в общем-то, всё предисловие. Теперь к делу.
Манцикерт (Мир выживших динозавров)
Что, если бы динозавры дожили до наших дней? Шестьдесят миллионов лет эволюции...
1071
Шарайя, ящер, вызвавшийся стать проводником в анатолийских горах, плохо умел держать язык за зубами; его пришлось повесить. Роман жалел о трате верёвки, но никто из воинов не захотел марать клинок кровью предателя – между прочим, красной, как и у людей. «Я не виноват!», визжал Шарайя перед смертью, переходя с греческого, который он знал очень хорошо, на своё родное шипение и обратно. «Ваши поднебесные войны не оставили мне выбора, разорили всё в округе. Мы голодаем. Обещанного тобой, повелитель, не хватит, чтобы прокормить даже половину моей кладки – турки ненавидят мою расу не меньше, но обещали огромную прибыль, если я расскажу о вашем местоположении. Что мне ещё было делать?»
– Быть верным данному слову до конца, – ответил Роман и затянул петлю. Печально, когда василевс ромеев служит палачом в азиатской глуши. Так он и сказал Никите Хрисокефалу, когда армия отбила у султана город Манцикерт. Тело Шарайи осталось далеко позади – повисшее на дереве, с вьющимися воронами над ним; они содрали чешуйки в нескольких местах и выклёвывали плоть. Их мясо на вкус как курица, как змея. Договор не запрещал Расам пробовать мясо друг друга.
– В мире много печального, благочестивый, – промолвил Никита, слизывая жир с пальцев. За огромный рост ящеры прозвали его «Ша-Рша», что на их языке значит «гора». – Печально, что наша страна борется за принадлежащее по праву. Эти земли мы унаследовали от кесарей Вечного Города, обороняли их, когда самой страшной угрозой этому миру были полчища персов-огнепоклонников…
– Не страшнее, чем те, кто живёт под землёй. Проклятье! – Кость, ещё не обглоданная, упала на песок, и дворняга немедленно её уволокла. – Ящеры навязали нам Договор Земли и Неба во времена наших праотцов, заявили, что ни одна из Рас не должна вмешиваться в дела другой. В итоге стравливают нас между собой, чтобы мы избавили их от себя, и одаривают своим чудодейственным оружием лишь в исключительных случаях. Когда меня помазали на царство, прикатили две из своих колесниц на жидком топливе и вручили пять самострелов с разрывными снарядами. Ещё несколько таких же из запасов добрались с нами до Манцикерта, но остановит ли это сельджуков?
– На всё воля Всевышнего, – смиренно ответил Никита Хрисокефал.
«Сомневается. Сомневается, как все мои солдаты, а ведь я даже военачальникам не могу доверять.» Уже пятнадцать лет Ромейскую империю сотрясает чудовищная смута. На трон может сесть кто угодно – отчего бы не воспользоваться предложением? Ведь у твоих ног целый мир! Надземный. Но с каким презрением суживал Шарайя свои вертикальные зрачки, кидаясь в ноги! Даже на пороге голодной смерти гордость взяла верх.
Они называют себя Рай – «Выжившие», ибо в самых старых их книгах говорится об огромном камне, упавшем с неба. Катастрофа уничтожила не всех. Их предки построили жизнь заново – на свой вкус, благо времени было достаточно. Тысячи лет для развития –и сущее наказание для святых отцов. Роман читал рукопись, где ящеры назывались плодом союза падших ангелов и человеческих женщин. Но если они немногим моложе Адама и Евы, почему знания дьявольского отродья намного обширнее, чем знания «венца природы»? «Рай отказались от ядерного оружия в ту пору, когда вы с овцами совокуплялись,» сказал Шарайя с верёвкой на тощей шее: единственное преимущество приговорённого к казни – возможность говорить что угодно. «Договор действует лишь до тех пор, пока люди не представляют опасности для нашего существования». «Надеюсь, я умру раньше, чем он будет разорван окончательно,» откликнулся Роман. Хорошо, что слово «предатель» звучит на всех языках одинаково, и мстящие вряд ли найдутся.
Поев, он отправился на смотр – проверить, не скрипят ли слишком громко самоходные машины, подаренные ящерами (некоторые из них давно проржавели), выйти на стены и убедиться, что Алп-Арслан не провёл внезапных манёвров, обсудить с военачальниками мельчайшие детали завтрашнего наступления. Слишком многое зависело от завтрашнего боя.
В шатре началась скучная проскинеза – поклоны до земли, лобызание обуви, и жёсткие курчавые бороды командиров коснулись сапог императора. Давно ли он сам целовал чужие туфли? Но Константин Дука в могиле уже четыре года, и он, Роман Диоген, ответит за все притеснения его страны.
– Известий об армии Тарханиота нет? – спросил император, не имея особых надежд услышать положительный ответ.
– Иосиф Тарханиот пропал со своим войском ещё два дня назад. Известий не было, – подтвердил Андроник Дука веселее, чем следовало бы. Ему не стоит доверять – с чего бы, ведь это племянник покойного кесаря. Вообще общего у собравшихся разве что стремление выжить.
Фритьоф Йениссен, начальник гвардии варангов, накручивал на палец рыжий ус, и без того изрядно засаленный.
– Итого – двадцать тысяч человек потеряны ещё до боя. Половина всей нашей армии. Скажите, государь, отчего бы не потребовать у Рай компенсацию, так сказать, за предательство их соотечественника? Здесь, здесь и здесь, – Йенсен показал на карту Анатолии, – поблизости от нас по меньшей мере три общины ящеров. Далеко относительно друг друга – но ведь их общины по всему миру соединены ходами. Шарайя мог быть родом из одной из них.
– Понимаю, – подхватил Дука, – оценить его, скажем, в десять ящиков с пулями или одну машину – перспективная идея. Но ведь он мог быть и бродягой и про семью свою наврать. С их породы станется.
«Во сколько пуль оценишь душу?» Хотя ящеры не люди и не знают света истинной веры, может, и души у них нет. Единственный бог расы Рай – наука. Роман вздохнул. Слишком много времени уделяется одному перебежчику.
– У нас нет никаких гарантий, что Шарайя происходил из окрестных общин. Кроме того, его собратья изворотливы как лисы, сошлются на какую-нибудь из устных, Богом забытых версий Договора, дескать, снабжение оружием почти что подстрекательство к войне. Мы ничего не получим взамен, так что приходится рассчитывать на собственные силы. Изначальный план сохраняется.
План был таков: левый фланг отдать под командование Никифора Вриенния, правый – Хрисокефала. Пехоту поведёт император. Резерв и арьергард переходят Андронику Дуке – он хоть и военачальник, а на правах пленного. Если он не будет дёргаться, возможно, его родичи успокоятся на время и не добьют остатки того, что некогда вызывало трепет у всех окрестных стран. Если. Лукавое слово. Вряд ли в лагере нашёлся хоть один человек, который сомкнул глаза в ту ночь.
Бой возобновился на рассвете, когда свирепый Алп-Арслан построил своих кочевников полукругом. Впервые за много лет султан сам вышел на поле битвы, и в предвкушении крови меч в руках Романа дрожал.
– Нет, не сейчас, – приговаривал он, рубя кисти всадникам, и выпавшее оружие срезало пряди волос в полёте, – тебя я приберег для султана. Не сейчас, не сейчас, не сейчас!
Франки дают своим клинкам имена, но много ли франков добралось до Манцикерта? Отряды наёмников отказались от службы, когда жалобы от местных жителей достигли ушей императора. Грабят, насилуют, режут – люди, если призадуматься, немногим лучше расы Рай. Солнце катилось по куполу неба, медовое, как глаза изменника Шарайи. Говорят, они обладают особой гипнотической силой. В глухих деревнях немало женщин вступали в преступную связь и рождали уродов, покорённые этим нечеловеческим взглядом.
К закату второго дня лагерь Алп-Арслана был захвачен – пустой, одни подпорки от шатров и остались. Гнаться за сельджуками – гиблое дело, прижать их к высотам невозможно. Стоило ли биться, если все равно отступать?
– Конница, государь! – успел прокричать Никита Хрисокефал, прежде чем стрела вышла у него из кадыка.
Правый фланг рассеялся. «Где же резервы?», кричал император, рассекая чужие сухожилия, спрашивая уже мёртвых людей. «Почему Дука не привёл их?» Только несколько дней спустя он узнал, что Андроник Дука увёл своих людей с поля битвы.
Ни боги, ни люди, ни звери не спасут от того, чего не должно быть в жизни – измены, алчности, гордыни. Роман Диоген, четвёртый носитель этого имени среди римских правителей, понял это, когда тяжёлая стопа султана опустилась ему на спину. Война проиграна.
– Не шевелись, стул, – сказал Алп-Арслан, взбираясь на коня. – Пошевелишься – и я отрежу тебе одну из подпорок. Выбирай – руку, ногу?
Видимо, он действительно умрёт раньше, чем Договор Земли и Неба будет расторгнут. Какой в нём вообще смысл, если люди прекрасно истребляют друг друга и без помощи чудо-оружия Рай? Теперь всё это турецкие трофеи. Ящеры выиграли войну, даже не начав её; когда-нибудь они выберутся из своих пещер, и лунный свет отразится в вертикальном разрезе глазных яблок. Роман Диоген много думал о глазах, скрючившись в камере темницы Анемас, откуда открывался прекрасный вид на Константинополь – своих-то его лишили.
Калека – не казнённый. На плахе он по крайней мере сказал бы всё, что думает об этом мире. Его выкупили из плена за десять миллионов дукатов только для того, чтобы ослепить и лишить прав на трон. Там теперь Михаил, брат Андроника – вот только надолго ли?
Роман так не узнал ответ, никто из тюремщиков не удосужился рассказать о жизни за тюремной стеной. Он умер через год, истекая гноем из чёрных глазниц, и последним воспоминанием стало маленькое, тощее тело, бьющееся в предсмертных судорогах хвостом о дерево.
Шарайя, ящер из Анатолии, на славу поработал проводником – показал самый короткий путь на тот свет.
Кони святого Марка (Мир османской Европы)
Что, если бы Вена сдалась туркам в 1529 году?
1549
Бронзовые кони утонули в соломе, одни копыта торчали наружу. Марк приостановился, залюбовавшись изгибом мускулистой, нагретой на солнце ноги – казалось, животное вот-вот вздрогнет от прикосновения.
– Продолжай! – прикрикнул на него Мустафа, турок, командовавший постройкой мечети, бывший немногословным из-за плохого знания итальянского языка. – Мало работать – мало есть.
– Знаю, знаю, – столь же односложно отвечал Марк, закидывая ящик соломой до самого верха. Скоро скульптуры погрузят на судно и отправят в Константинополь, туда, откуда они были украдены триста лет назад. Возможно, он тоже когда-нибудь отправится в этот город, даже поступит на службу к Султану, но для переезда нужны деньги. А чтобы их заработать, нужно сделать так, чтобы эти четыре несчастных коня дожили до полудня.
Дальше – рутина: погрузка на полозья и долгое, нудное толкание через все мосты и каналы Венеции, к гавани достаточно большой, чтобы вместить приготовленный корабль. Хоть бы помыться дали, деспоты! Воды вокруг целое море, а вся грязная. Взопревший и дурно пахнущий, он поплёлся назад, к бывшему собору святого Марка, чтобы спросить отца, не нуждается ли он в его помощи.
Отец не нуждался, но позволил пару минут поглазеть на город с высоты нового минарета. На площади шаталось огромное количество человек, готовых получить пару монет за какой угодно труд. Мустафа считал безработицу признаком благосостояния Османской империи: дескать, столько всего сделано, что в свободных руках просто нет необходимости. «Зато они не попробуют нашу похлёбку!», непременно добавлял он. «Славная похлёбка для тех, кто хорошо работает. И не послушают новости.» Он рассказывал их, как умел, не переставая следить, чтобы бывший главный собор Венецианской республики превращался в мусульманскую мечеть точно по плану.
– Мюнхен сожжён, – сообщил говорливый начальник стройки в дивный майский полдень, пока повар раздавал строителям их порции. – Горожане в страхе, вся Бавария в страхе. Ещё одна осада, иншалла, и мы возьмём этот город, как взяли Вену двадцать лет назад! – И, как обычно, пустился в воспоминания, живописуя стародавнюю войну – каждый раз в новых подробностях. Недостаток слов он восполнял обильной жестикуляцией, благодаря чему рассказ превращался в подобие пантомимы.
– Ты будешь проклят, племянник, – заявил как-то седоусый раввин отцу Марка. – Ты и твой сын. Вы помогаете возводить капище нечестивых!
– Весь мир проклят, – угрюмо ответил тот, – с тех самых пор, как турки перешли Босфор. Европа ждёт своего конца уже два века, а мы голодаем. – И у старика не нашлось возражений.
Вена пала. Величайшая трагедия нашего века, как горько заметил кто-то из австрийцев, не пожелавших оставаться в городе после его падения и бежавших в Венецию, надеясь на спасение от океана османских сабель. Дураки, без обиняков заявлял Мустафа, знавший, о чём говорит. Он находился среди тех, кому Венеция преподнесла ключи от городских ворот всего три года спустя. Марк тогда ещё даже ходить не научился и знал об агонии Серениссимы только по рассказам родителей. Зато ещё висело, отдавая падалью при малейшем дуновении ветра, тело последнего дожа – богатея, решившего купить былую независимость за десять миллионов венецианских лир: цену, некогда названную Мехметом Завоевателем при осаде Константинополя; разочаровавшись в магии денег, он взялся за оружие. Но от той осады остались одни воспоминания, как, впрочем, и от славы города святого Марка, чьи кони возвращались домой. Сулейману Кануни, как им объяснили, не было дела до веры подданных – лишь до тех пор, пока соблюдался установленный закон. Собор у жителей отобрали в наказание – за попытку сопротивляться. Они безумны, гласил фирман[1], ибо кто в здравом уме станет сопротивляться идеальному порядку вещей?
Филипп Гольбейн с болью душевной наблюдал, как покрываются штукатуркой драгоценные мозаики, как стаскиваются со своих мест старинные статуи святых; обыватель внутри него просто плывёт по течению жизни, говорил он в семейных беседах, но Филипп-зодчий – рыдает.
– Этих коней, – рассказывал он Марку ещё в те дни, когда они покоились на своих местах, – привёз из Константинополя дож Энрико Дандоло, после того крестоносцы разграбили город. Но кому от этого стало лучше? Византия воскресла снова, немощная, как оживший труп, и турки легко подмяли её под себя. Венеция сама себе вырыла могилу, сама себе…
– Не огорчайся. – Ладонь отца была тёплой и грязной от чертёжных работ. – Я слышал, у османов время течёт не так, как у нас: оно ходит по кругу, от весны до весны, когда приходит время военных походов. Может, и кони святого Марка когда-нибудь вернутся к нам?
– Император Карл объявил крестовый поход – как во времена норманнов, слышишь? – Он не заметил прикосновения, только стоял и смотрел на лагуну. – Сам папа римский благословил его начинание – если благословения помогают в битвах, то пусть. Не понимаю, какое мне дело до их высоких игр. Я не приложил руки к кирпичам минарета, мой проект постройки могли не принять… Действительно, опоры мира сдвинулись с места в тот день, когда сдалась австрийская столица, и теперь никто и ничто не остановит напор турецкой армии. В другой жизни, быть может, Сулейман отступил бы, и Светлейшая республика прожила бы ещё несколько веков… Но я не верю в другую жизнь, и единственное, что я вижу перед собой – корабль на горизонте.
Корабль и правда был – огромная галера, которой правили окованные гребцы, может быть, даже невольники из недавнего набега на Мюнхен. Она везла в своей утробе драгоценный дар для султанского двора, для каменных шатров дворца Топкапы – конные скульптуры работы античных мастеров. Много стран пронеслось перед их печальными бронзовыми глазами – и как знать, возможно, они когда-нибудь снова увенчают собор святого Марка?
[1] Султанский указ.
Прах к праху (Мир ацтекской Европы)
Что, если бы последствия Чёрной смерти – эпидемии чумы XIV века были масштабнее?
Они не заметили нашего прихода,
Эти беловолосые люди,
Не заметили наших знамён с колибри и солнцем –
Ликами нашего бога.
Они не смотрели на море, когда мы пришли,
Пришли, как голод или моровое поветрие,
Чтобы забрать то, что наше по праву,
То, что завещано нам небом.
1591
Грешники пели всю ночь до рассвета, и ломающиеся их голоса были похожи на шум прибоя. Тисок ненавидел море: даже путь от Кале до Дувра – не самый длинный – дался ему тяжело, ничего, кроме блевотины и непрекращающейся бури, он не запомнил. А тут ещё Малли решил поддержать. «Они не заметили нашего прихода, эти беловолосые люди,» завыл он, перебирая струны, «не заметили наших знамён с колибри и солнцем – ликами нашего бога…»
– Как по-твоему, удавить тебя сейчас или подождать, когда ты закончишь? Ты уже переорал пленников. – Обещание Тисок не собирался выполнять. Брат всё-таки.
Малли улыбнулся и отложил лютню. Музыкант в клетке, наверное, рассказал бы занятные вещи о ней – но с Обещанными нельзя заговаривать.
– А ведь песня-то хорошая. Тлатоани Монтесума сочинил её, когда наша армия разбила испанцев под Мадридом. Ночь Печали, помнишь?
– Сколько? Семьдесят лет прошло? Наш дед тогда ещё на свет не родился. У Обещанных хотя бы складно получается, а ты только волков сюда созовёшь своим воем. Тебе знакома их речь?
Он покачал головой – и на английском-то говорил с трудом. То ли дело Тисок – кроме этого и родного науатля, ещё французский, испанский и чуть-чуть наречие жителей Апеннин. Одно царство, один царь. Один народ. Но те, кто родились на восточной стороне моря, давно переняли радости и пороки местных жителей, учились в университетах и постепенно забывали о корнях. Иные отрекались от веры предков и переходили в христианство. «Где-то смеётся Папа Римский,» грустно подумал Тисок. «Ватикан в кольце наших костров, но всё равно не желает сдаваться. Ничего. Когда мы сдерём кожу с их первосвященника, они увидят лживость своей религии и сами принесут дары Уицилопочтли, Богу-Колибри.» Богу солнца и богу войны. Войну и солнце хотя бы можно увидеть.
– Мне тоже. А спрашивать у них – нехорошо, они отданы богу и уже не в этом мире. – Он попробовал вслушаться и на слух найти знакомые слова, но без особого успеха.
Memento homo, qua pulvis es
Et in ceterem reverteris.
– Это наша молитва, – пояснил старик, увидев вытянувшееся лицо Тисока. – Мы читаем её каждую среду. «Помни, человек, что ты прах и во прах обратишься.»
С Обещанными нельзя заговаривать – но музыкант сам начал беседу. А Малли отлучился по нужде.
– Знаешь науатль?
– Как и все здесь находящиеся – пришлось выучить, ибо вы задержались на нашей земле. Я помню, как испанский король преклонил колено перед заморскими язычниками, помню, как сомкнулась блокада вокруг Британии. Бесполезно. Мы сдались сами.
– Вернее, сдали свою королеву. – Тисок кивнул в сторону клетки. – А она ведь не пела с вами сейчас.
– Верно, – ответила женщина, отзывавшаяся на имя Елизавета Тюдор, – это потому что я протестант, а они католики. Это перестанет иметь значение, конечно, когда Рим падёт. Но точность не помешает.
Малли вернулся, разламывая на ходу ветку для костра.
– Кто тут говорит о точности?
– Королева. Всё-таки странная у них вера, столько учений и противоречий… У нас хотя бы боги одни и те же на всех.
Елизавета улыбнулась. Волосы у неё седые с рыжиной, как тлеющий костёр. Пламя превращало её улыбку в страшную гримасу. «Она по-прежнему владычица,» подумал Тисок, «даже теперь, когда её царство обратилось в пепел».
– Это вы не познали всех прелестей цивилизации, господа. Вы овладели нашим оружием, порохом и прочим, наряжаетесь в шелка и пьёте дорогие вина. Из великой милости вы оставили нам названия наших стран и городов, но глубоко внутри вы всё те же дикари, которые потрошат на вершинах пирамид. Ацтеки. Теночки. Называйте себя как хотите. Сохранилось имя того, кто возвёл жертвенный курган из камней Нотр-Дама? Раз уж вы нас туда везёте, хочу знать заранее, что увижу.
– Имени не знаю, – ответил Малли за двоих, – и в Париже мы с братом не были. Но мы и без проклятой цивилизации прошли по землям от Лиссабона от Амстердама, а вы почти не оказывали сопротивления. Покорные овцы. Англия держалась достойно, это правда. Слишком много воды вокруг. Четверть века длилась война с вами, верно?
– Двадцать три года и четыре дня. Десятилетний юбилей моего правления пришёлся на тот день, когда Кале открыл вам ворота. Мария Стюарт, королева Шотландии и моя родственница, была лояльна к вашему Великому Оратору, Тлатоани, недаром же Монтесума поддержал её, когда она подняла свой бунт? Её казнь – один из последних моих успехов.
И ведь вам не внезапность помогла. Вам помогла Чума. Три четверти Европы вымерло тогда, разруха, упадок – а вы заполнили нишу. Наслаждайтесь, пока зараза и вас не прибрала.
– Только после вас, – сказал Тисок вежливо, и королева снова рассмеялась.
– Мне нравится твой юмор. Ты откровенен – а я редко слышала откровенные слова в своих покоях. В других обстоятельствах, может быть, я узнала бы тебя поближе.
«Стара ты уже, чтобы кого-то узнавать поближе.» Говорили, что Елизавета Английская ни разу не была с мужчиной, якобы она замужем за своей страной.
– Как будто это единственный способ узнать человека, – сказала она, и Тисок, сын Ицкоатля, решил на мгновение, что имеет дело с колдуньей, читающей мысли. Нет, что-то дикарское действительно осталось. – Ты не похож на дурака. Ты искренен – все мысли на лице. Мне осталось жить два-три дня, приятно провести их рядом с хорошим человеком.
Что-то скользкое шевельнулось в его груди, как змея. Эта змея придёт к нему во сне во время короткой передышки, оплетёт Елизавету Тюдор целиком и начнёт пожирать с головы; и он очнётся, боясь того, что произойдёт в Париже на камнях собора Нотр-Дам.
«Я не хочу это видеть,» понял Тисок. «Не хочу видеть, как её убьют.»
– Ты слишком хорошего обо мне мнения, – ответил он, не заметив перехода на «ты». – Я совершил немало дурного в своей жизни. Ваша клетка –– не первая, которую я везу на жертвенник. Десятая или около того. Разница только в конечной точке.
– Мы все приносим жертвы, каждый свою. Я жгла заживо еретиков, вы пляшете в содранной коже. Велика ли разница?
– Наверное, нет. Наверное, что-то не так с этим миром. – Малли сказал, что час можно вздремнуть, он посторожит. Как будто пленникам есть куда бежать!
***
– Как?
В Кале конвой снарядили зерном для каши – скудно, но питательно, особенно с ягодами. У Елизаветы зубы жёлтые и неровные. Удивительного мало, учитывая, что зубы здесь чистят, смазывая их мёдом.
Она оторвалась от своей тарелки. Клетка была рассчитана на четверых, но влезло пятеро. Неважно. В Париж теперь свозят пленных со всех концов страны, ибо новый Тлатоани, Агуицотль Второй, выиграл свою войну. Англия была подарком, который вручил ему Колибри-Чародей. Все Тлатоани начинают войну, когда вступают на престол, но не всем покоряются великие державы.
– Что – как?
– Как ты перестала быть королевой?
– Неплохой вопрос. Меня, скажем так, попросили подать в отставку. Мои лорды решили, что война проиграна, и поспешили выслужиться перед завоевателями. Когда заговор осуществился, я была со своим музыкантом. Знаешь песню «Зелёные рукава»? Он играл мне её тогда.
– Музыка – не мой конёк. Малли, ты слышал про «Зелёные рукава»?
– Нет, – ответил Малли, расчёсывая гриву лошадям. Дед рассказывал, что первые ацтеки испугались, увидев конницу короля Фердинанда – решили, что это демоны. Но времена изменились, и воин из отряда Орла или Ягуара верхом на жеребце андалузской породы уже мало кого смущал.
– Тем лучше. Если ты вернёшь лютню моему Гарольду, он исполнит её.
И Гарольд исполнил. До Парижа оставался какой-нибудь час, и когда делегаты, ехавшие со стороны города, услышали музыку, то не сразу взяли в толк, пленники перед ними или свободные люди.
– Мы к вам навстречу, – сообщили они. – Повелитель изволит посетить церемонию, и ему приятно будет видеть свою давнюю соперницу.
– Агуицотлю всего только восемнадцать, – ответила Елизавета, – и война со мной досталась ему по наследству. Я его соперница, но не давняя. Или я выгляжу старой?
Командир – имени его так никто и не запомнил – изменился в лице.
– Разбаловали вы их, ребята. Кляп в рот – да и дело с концом.
– На всех кляпов не напасёшься, – ответил Тисок. – Пусть болтают, пока есть возможность. Пока языки шевелятся.
* * *
После говорили, что император плакал, узнав, что обороной Британии руководила пятидесятивосьмилетняя старуха. Сплетни, вероятнее всего. Когда поднялась Нормандия, он не проронил ни слезинки, созерцая тысячу двести крестов, выставленных вдоль дороги на север, с чудовищными украшениями на них. Как бы то ни было, Тлатоани остался доволен их беседой – признак хороший, значит, все вокруг будут жить. Будет жить и Тисок.
– Ты не подвёл нас. Ты и твой брат заслужили нечто ценное в награду за ваши труды. Как насчёт земельного надела в Уэльской марке?
Тисок опустил глаза и сгорбил спину. Агуицотль употреблял много табака, и характерный запах можно было почувствовать за лигу. Вонючий повелитель мира. Смешно.
– Всё, что сочтёт нужным владыка. Я стою здесь только благодаря беспрестанной заботе моих родителей, да возрадуются их души.
– Не благодаря их опеке ты защитил нас от убийц, посланных моим дядей-узурпатором. Если бы не ты и твой брат – Малли, верно? – который позвал на помощь, этот разговор вообще не состоялся бы. Мы довольны; и наш приказ сопровождать в дороге нашу уважаемую пленницу есть тому подтверждение.
Аудиенцию он покинул в смятении, в смятении же наблюдал, как кладут Обещанных на алтарь. Священник англиканской церкви, Гарольд-музыкант. Когда на вершине показалась знакомая фигура, сердце застучало где-то в животе. «Рядом с хорошим человеком.» Когда отполированный обсидиан сверкнул на солнце в первый раз, он проклял день своего рождения, на второй раз отрёкся от старых и новых богов. Третьего раза не было. Жрец вырезал сердце и поднял к небу – зрение никогда не подводило его. И когда нагое немощное тело столкнули вниз, Тисок, сын Ицкоатля из Кордовы, понял, что за два дня в дороге полюбил эту женщину –– странной отравленной любовью, которая ранит на всю жизнь. А о чувствах Елизаветы Тюдор спрашивать было уже поздно.
– Странная судьба, – говорил он потом своему брату. – Чума унесла три четверти Европы, и люди не смогли защитить свои земли от нас.
– Ну и что? – ответил Малли, настраивая струны; мотив «Зелёных рукавов» ему никак не давался. – Живи сегодняшним днём, дорогой, и ни о чём не беспокойся.
Девушка принесла две кружки и кувшин с грогом – рыжеволосая, лицом чем-то похожая на покойную королеву.
– День сегодняшний ещё не кончился. У меня перед глазами до сих пор стоит её труп, кувыркающийся по ступенькам. – Малли не был тонок чувствующим человеком и потому просто махнул рукой.
– Грешница и бунтарка. А ты говоришь так, будто она чем-то тебе понравилась.
– Может быть, – сказал Тисок. – Всё может быть. Может же человек нравиться просто так, без всякой причины?
Житваторок (Мир античных Олимпийских игр)
Что, если бы античные Олимпийские игры не были запрещены?
1606
– Если ливни не прекратятся, Олимпиаду всё равно проведут?
– Естественно, – отвечал Пржемысл, разговорчивый юноша, чьё имя будет сниться Ибрагиму в кошмарах. – Традиция не должна нарушаться. В этом году это будут… Дайте подумать… Да, семьсот семьдесят пятые Олимпийские игры. Прошу за мной.
Он открыл двери и посветил фонарём. Свет выхватил двускатную крышу и длинные ряды сидений, уходившие в неизвестность. Ноябрь на дворе, дождливый и нудный здесь, в Венгрии. Отличное место, чтобы согреться.
– На случай плохой погоды мы построили манеж. Будет соревноваться тут, если потребуется.
– Семисотые игры! – ахнул Хасад у него за спиной. Секретарь нёс зонт, чтобы прикрывать обоих послов от дождя – в самом деле, неловко получится, если полномочный представитель самого императора Рудольфа промокнет. – И каждые четыре года их организовывают, снова и снова?
Пржемысл пожал плечами и завёл их внутрь.
– Были перерывы во время Чёрной смерти, Великой чумы, вы знаете… Лет триста назад. Тогда не устраивали три игры подряд. С тех пор не прерывалось. Ещё хотели прервать, когда пал Константинополь, правда.
– Верно, а потом наш султан Мехмед Фатих[1] назвал себя “Кайзер-а-Рум” – Римским Кесарем, как в старые годы, и провёл их у себя. Их объявили незаконными, но всё же... Полтора века прошло, много воды утекло.
– Небесной уж точно, – согласился Пржемысл. – Ещё в этом зале мой император намерен провести мирные переговоры. Во время Олимпиады должен царить мир, и его представители приедут весьма скоро.
«Дожили,» подумал Ибрагим Кафиз, «Османское государство кого-то ждёт. Наша армия триста лет не останавливалась ни на минуту – с той самой поры, как Осман начал расширять свои владения в Анатолии. А теперь мы заглохли в какой-то венгерской глуши с непереносимым названием, вместе с нашими надеждами и чаяниями.» Мир меняется. Впервые посол ехал не в дворец Топкапы, а из него – война проиграна. А быть первым в своём деле – не всегда хорошо.
– Как долго ждать? – спросил он.
– Неделя. Зависит от дорог и ливней. Пока что – селение Житваторок к вашим услугам.
В лиге от дороги, приводящей в Житваторок, раскинулся полотняный город. Традиция. Шатёр Ибрагима больше похож на небольшую усадьбу, там есть даже небольшой сад из растений в кадках. Традиция – и неплохой способ сказать сопернику: смотрите, мы не боимся. Наш лагерь похож на дворец.
Именно то, что нужно сегодня.
– Занятные обычаи у этих франков, – говорил Хасад на обратном пути. – Каждые четыре года жизнь замирает. Снова проводить соревнования в Олимпии, как раньше?
– Нелепо, – ответил Ибрагим, обдумывая письмо султану, – я тоже не понимаю этого условия австрийцев. Греки проводили Олимпиаду у себя, пока владели городом – очень хорошо. Когда они потеряли Олимпию? Век, два, три назад? Ещё до того, как Палеологи возродили Византию из пепла? Ведь с потерей Олимпии, насколько я помню, Габсбурги подхватили упавшее знамя и впервые провели игры у себя. Византийцы были пародией на римлян, а немцы чем лучше? Слишком много римских императоров на нынешний век.
– К тому же они непоследовательны. Уже полтора века игры проводят в Вене, так с чего бы теперь менять дислокацию?
Дурацкое письмо. Надо написать его до вечера, пока голова ещё соображает. Но – за столом, в лагере.
– Ближе к границе. Какой изящный ход – саботаж мирных переговоров – конечно, с нашей стороны, провокация среди праздника мира и покоя – и вторжение. И новый Житваторок.Если бы не Феодосий и его эдикт… Когда он подписал свой эдикт, Хасад?
– Двенадцать веков назад, господин.
– Тогда, одним словом. Если бы тогда кесарь Феодосий запретил Олимпийские игры, как собирался, то не было бы этой проблемы. Они бы даже этот манеж в своей деревне не построили.
– И мы бы не ехали по этой дороге, – добавил Хасад, слезая с лошади. Дождь наконец закончился, но солнце, очевидно, увидеть сегодня уже не суждено – сквозь прорехи в небе мерцало закатное небо цвета спелой сливы. – Хотя… Как знать? Надо работать с тем, что есть, я полагаю.
– Разумная мысль. Спокойной ночи. Сегодня ты мне не нужен, я поработаю сам. Иди спать.
– Пойду, господин. Спокойной ночи и вам.
«Почему я?» Ибрагим Хасад скрючился под тонким одеялом. Но от дождя не спрятаться. Капли стучали по непромокаемой ткани шатра, как тихие удары барабанщика. Тап-тап. Тап-тап-тап. Нет, не в его характере жаловаться, но всё же – за какие ошибки, случайные или умышленные, досталась ему эта миссия? Османы выращивают чиновников с детства, как овощи на грядке, холят и лелеют.
В детстве он носил другое имя – не Ибрагим уж точно. Михаил, или Стефан, что-то в этом роде. Девширме, дань людьми, возвышает людей и перемалывает их в пыль, как перемолола маленькое сербское селение на границе с Дубровницкой республикой. Он не жалел о потерях – невозможно жалеть о том, чего ты не помнишь. Или никогда не знал. Слуги Порты не знают невзгод, и если Небо будет милостиво, на старости лет, после отставки, он поедет на родину и отыщет свои корни. Если переживёт ближайшие семь дней. Житваторок. Олимпиада. Мысли путаются.
* * *
Стопка монет неуклонно росла. Она угрожающе накренилась; и в тот самый момент, когда монеты готовы были покатиться по полу, Хасад перехватил их и разложил рядом.
– Все номиналы, господин, какие я сумел найти. Некоторые – чеканки этого года, даже не истёрлись.
Когда атлет или солдат теряет форму – из-за болезни или из-за раны, он начинает много есть, или потакать другим своим слабостям, или ещё как-то старается забыть о том, что он не так силён, как раньше. Страстью Ибрагима Кафиза были деньги – не накопительство, а собирание. Были у него монеты из далёкой Московии – все попытки выучить язык по надписям на них провалились, из Ирана, Неаполя, из заснеженной Швеции. Дома висела, завязанная на узел, нить со странными иероглифическими монетами с дыркой посередине – из Китая или островов за ней, никто не смог понять. Ему пятьдесят один год, и он давно смирился с тем, что уже не поведёт войска в бой. Каждому своё. Свою юность он отдал войне, даже совершеннолетие встретил на горящей галере, пытаясь выбраться из залива Лепанто, где испанские, венецианские и ещё Бог знает какие корабли уничтожили османский флот.
В первый раз, но далеко не в последний.
– Замечательно, – улыбнулся он. – Теперь я знаю, чем займусь оставшиеся три дня – буду изучать приобретение. Наших друзей по дороге ты не встретил?
– Увы, нет, господин, придётся ждать.
– А падишах ждать не любит… – Утром цирюльник был не очень аккуратен, и порезы на подбородке зудели. Ибрагим почесал их и нахмурился. – Хорошо, что я отправил вперёд хронику последних событий, в Топкапы будет хоть какая-то информация о нас.
– Событий как будто было немного.
– Надеюсь, Пржемысл расскажет больше. У меня кое-какие планы насчёт переговоров и их Олимпиады, так что он окажет неоценимую услугу… Ага.
Пржемысл вошел первым и молча кивнул головой. Копна рыжих нечёсаных волос закрыла его лицо. Следующим был огромный детина, у которого, похоже, голова росла прямо из плеч, минуя шею. Зато при нём было огромное копьё, которое пришлось оставить за порогом.
– Ваши стражники не хотели пускать нас, – сказал дипломат. – Я застал Генрика на тренировке, поэтому он явился с копьём. Он мой соотечественник, но не говорит на османском наречии, так что я буду переводить.
«Лишь бы правильно.» Не хватало ещё превратного перевода ко всем прочим бедам.
– Он знает, о чём пойдёт речь?
– Примерно. Я сказал, что вам интересно, чем он занимается.
Гигант одобрительно кивнул. Неужели знает, о ком разговор?
– В общем-то верно. Хасад, убери со стола лишнее и садись за работу. Я буду редактировать.
Вопросы задавать почти не пришлось – парень нашёл хорошего собеседника. Один только вопрос – «Откуда ты родом?» – подарил пятнадцать минут равномерно гудящего повествования. Хасад записывал ответ, Ибрагим редактировал. «Прости, ничего личного,» подумал он, начисто вычёркивая биографию Генрика, описание сплавов по реке Влтаве и прочие занятные вещи. «Не такая уж ты знатная персона.» Оставил только заметку, что рассказчик – дважды победитель Игр.
– Сколько дисциплин в Олимпиаде?
– Четыре на данный момент. Бег, единоборства, пентатлон, соревнования герольдов. Пентатлон – это бег на стадию, метание диска и копья, борьба и прыжки в длину. Были ещё гонки на колесницах, но после падения Константинополя их больше не проводили.
* * *
– Очень объёмный трактат, – сказал Хасад, когда чехи ушли. Руки его почернели, стопку бумаги едва удалось упорядочить, но результат того стоил.
– Да, мы хорошо потрудились. Про Олимпиаду написано довольно много книг, но эта будет самой новой. Она ещё сослужит нам службу.
– Думаете, они согласятся на ваш проект?
Ибрагим улыбнулся. Он не любил улыбаться – половина зубов почернела – так что делал это только в самые важные моменты.
– Я ни в чём не могу быть уверен. Но надеяться-то я могу, верно?
* * *
В конце концов он сумел выговорить имя Пржемысла так, чтобы это не звучало издевательски. Да и Олимпиада не подвела: Генрик Маржевский в конце концов стал победителем в третий раз.
– Это был гениальный шаг! – кричал секретарь, когда переговоры завершились и пришла пора возвращаться. – Мало того, что мир – явно долгий – мало того, что австрийцы выплачивают нам контрибуцию, так ещё и этот ход с Играми!
– Мы ничего не потеряли, – согласился Ибрагим, – и мало что приобрели. Наверное, это неплохо в нынешней ситуации. Я и сам не понимаю, как я до такого додумался?.. Они требовали устраивать Игры на их исторической родине, хотели, чтобы их солдаты сопровождали участников в самое сердце нашей страны – ну уж нет. Мы гарантируем мир, они гарантируют наше участие в Олимпиаде. Всё честно. И без войн, если небо будет милосердно.
Камень выскочил из-под копыта коня и сорвался в пропасть. Дорога была крутой, с резкими перепадами, но у Ибрагима Кафиза не кружилась голова, как обычно в таких местах. Балканы. Может, недалеко от дома. Приятно, когда примиряешь враждующих, приятно, когда греет душу любимое дело. Ему было слишком хорошо, чтобы тосковать. «Подам в отставку, когда увижу Игры у себя на родине,» решил он.
[1]Завоеватель (тур.)
Плаха (Английский король становится московским царём)
После Смуты в качестве русского царя предложили короля Англии Якова I. Что, если бы это случилось?
1649
Небо над Кремлём – стальное, точно пики солдат Кромвеля. Чарльз видел его однажды: фанатик, каких мало, и к тому честолюбивый. Разве могло Провидение выбрать такого для своих путей? О нет, Господь покарает неправых.
Despot! Он знал немного слов по-русски, но это ему определённо не нравилось. Такая вот ирония судьбы. Восточная часть империи и притом несравненно бóльшая не знает языка своего повелителя, а он – не знает их. Оттуда и все беды, из-за незнания. Неловкий шаг – и сапог проваливается в грязь, комья летят во все стороны.
– У вас в волосах какая-то гниль, – заметил Никифор, местный священник и толмач; иные именовали его дьяком. – Позвольте мне вытащить.
– Король остаётся королём даже с грязью в волосах. – Хотя там не только волосы – весь дублет, бриджи, не говоря уже об обуви раскрасились в багровые, коричневые и серые тона – в дело шло всё, что плохо лежало. «Республика!», кричали жители Москвы, не слишком понимая, что происходило с их товарищами на краю света. «Долой деспота!» Докричались. Чарльз Стюарт, он же Карл Первый, король Англии, Шотландии и Ирландии, Хранитель Веры и царь Московии – идёт на плаху.
Lobnoye mesto, вообще говоря. Теперь он жалел, что выучил русский только в азах, понял хотя бы, о чём толкуют собравшиеся у эшафота. Парламент говорил, что обе державы желали казни, друзья – что этого хочет только парламент. А бояре? Бояре ждут. Ждут победителя. Теперь можно вздохнуть спокойно…
Никифор Толмач оправдал свою фамилию – переводил и общался прекрасно всё время, которое заняло путешествие из Лондона в Москву. Вынужденное, конечно, хотя некоторые из «бритоголовых» приняли его с радостью. Вон они, стоят у самого подножья, глядят во все глаза. Странное соревнование – кто из них троих быстрее составит депешу для земляков, дескать, голову тирана подняли и показали всем, да здравствует Республика?
Интересно, как они её назовут. Парламент, среди прочего, вменил в вину то, что королевство называлось «Московское и Английское». Московия первая. Русская Боярская Дума вполне может выбрать себе нового царя, как выбрала почти сорок лет назад отца Чарльза, а может обойтись без него. Тоже будет какая-нибудь республика.
– Начнём. – Никифор развернул свиток, длинный, как его борода, и звучным голосом начал читать:
– Грешник перед вами! Имя ему – Каролус, сын Якова, король и царь, осуждённый на казнь через отсечение головы, народ и царство своё погубивший…
Дальше – словоблудие. Про неуважение к правам подданных, про чрезмерные расходы на армию и налоги военного времени, про никому не нужную войну на континенте. Тридцать лет длилась она, и буквально несколько месяцев назад завершилась. Январь. Снежинок в воздухе сотни, как княжеств в Германии, где всё началось. Вся Европа воевала, но нигде не случилось подобного – гражданская война. Почему?
– Как отца твоего, Якова, мы своим царём выбрали и над нами поставили…
«Почему?» Чарльз Стюарт сжимал руки на худой груди в попытке согреться. «Как же до этого дошло?» Русская Смута длилась пятнадцать лет и истребила немало знатных семей. Правителя выбирали на Земском соборе; кроме боярских семей, рассматривали и иностранные. Польскому королевичу отказали сразу, шведскому – немного погодя, а когда голоса склонялись в пользу Михаила Романова, родича погибшей династии, новгородские купцы предложили англичанина. Выгоды от торговли, общая неприязнь к католикам. Некоторые горячие головы пытались доказать, что англикане те же православные, не слишком правда, преуспев. Припомнили также, как русский царь Иван Грозный сватался к королеве Елизавете – тётке Якова. Не слишком убедительные вещи, но всё же лучше, чем зависимость от очередного интригана.
Девиз Королевства – «Расширение». Оно расширяется даже сейчас, когда палач наводит лоск на свой меч – экспедиция Дежнёва нашла восточную оконечность Европейского материка. Но прежде, чем голова покатится под ноги толпе, как мяч (правда, не такая круглая), преступнику дадут последнее слово. Почему нет? Больше он никого не обеспокоит.
Волосы и впрямь грязные, вздохнул король. Три дня перед казнью он молился – молился и готовил речь. Мысли – кристально чисты, как снежинки, замирающие в танце над Лобным местом.
– Обо мне будут вспоминать лишь некоторые из присутствующих здесь… Воистину я вполне мог бы хранить молчание, если бы не боялся, что кое-кто решит, что я молчу, потому что признал свою вину и смирился с казнью, но я считаю, что моя обязанность честного человека, хорошего короля и христианина прежде всего перед Господом, а затем перед моей страной высказаться и объясниться…
Он говорил долго. О привилегиях монарха, главенстве церкви, о хрупком мире, воцарившемся в обоих государствах в царствование отца. Как мог продержаться такой альянс, разделённый тысячью лиг и разными верами, целых тридцать шесть лет? Только Божьим промыслом и с помощью помазанника небес. Любимцы короля грешили взятками, а принятые религиозные законы ущемляют церкви Шотландии, Ирландии и Московии? Пути Господни неисповедимы.
– Я бежал из города, где я родился, сюда, в восточные свои владения, надеясь найти здесь приют, господа. Но руки виновников моей смерти настигли меня и здесь, среди народа, который менее других пострадал от Тридцатилетней войны; в самом деле, не ваша ли земля приросла исконными своими областями, отделёнными от Польши?
На самом деле, господа, я не стану дольше вас задерживать, скажу лишь, что хотел бы иметь немного больше времени, и тогда моя речь была бы более гладкой и продуманной, чем теперь. Надеюсь, вы извините мне.
Моё дело правое, и милостивый Господь на моей стороне… Я иду от мирского венца к венцу терновому, туда, где властвует покой, где меня не затронут уже никакие тревоги этого мира.
Интересно, чей палач? Он из Англии или кто-то из местных? Плаха была холодной, гладкой и пахнущей металлом. Меч-бастард для отпрыска королевских кровей – весьма забавный каламбур.
Полина Бонапарт (Наполеон Бонапарт рождается женщиной)
Что, если бы Наполеон Бонапарт родился женщиной?
У меня тело слабой и немощной женщины, но сердце и мужество короля.
(Елизавета I во время Англо-испанской войны, 1588 год)
1804
О ком пишут все французские газеты – те, которые уцелели после революции? Чьи портреты спешно переписывают художники Монмартра, венчая золотистые кудри роскошной диадемой? Как, вы разве не знали? Полина Бонапарт короновалась!
Не то чтобы она хороша собой, но есть в этой женщине нечто многообещающее, скрытое за неприметной внешностью и глазами цвета весенней травы. Мужчины вьются вокруг, как мотыльки у лампы. А она веселится – в самом деле, почему бы не посмеяться от души, когда страна в надёжных руках?
1804 год. Запомните эту дату – впервые на престоле Франции женщина. Она пишет мемуары, между прочим, и не делает секрета из их содержания: в парижских салонах полно профессиональных чтецов. «Родилась бы я мужчиной,» вздыхает императрица, «каким-нибудь Наполеоном Бонапартом, я бы носила мундир полковника и бесконечно воевала. Но я слаба, и ничтожных моих сил хватает разве что на излечение ран Европы.» Раны лечатся браком: тридцать пять лет, время не стоит на месте, а государству нужен наследник. При республике было хорошо – выборные президенты, консулы - но мало кто из них доживал до конца положенного срока. Гильотина знает своё дело. Только не напоминайте о днях республики Красотке Полли, как её кличут другие монархи, из родовитых семейств, а не таких, как у этой выскочки. Да, дневники откровенны – но даже у откровенности есть предел.
Под французскими копытами – вся Европа. Кони в мыле, гонцы в поту. Нет, это не война – под грохот оркестров Красотка Полли ищет мужа. Русский царь женат, как и его младший брат, еще двое братьев совсем мальчики, у Франца Австрийского сыну одиннадцать лет. Как быть? Ответ за Ла-Маншем: наследник английского трона Вильгельм ищет подходящую партию. У короля благословения не просят: он разговаривает с деревом. Думает, что это прусский коллега. Ладно, пусть разговаривает. Вернёмся лучше к императрице.
* * *
1805 год. Январь. Постарайтесь запомнить и эту дату. Метель в Лондоне и Париже разгоняют фейерверки: родился мальчик. Как его назвать – Наполеон, Вильгельм, Людовик – в пику эмигранту Бурбону? «Нет,» отвечает Полина Бонапарт, у которой своё мнение обо всём на свете. «Назовём его Карлом. Карл Великий некогда объединил Европу, и я надеюсь, что это достойный его потомок.» Ложь настолько бесстыдная, что даже смешно: Бонапарты – бедные дворяне с Корсики и всегда ими были. Монархи трясутся от страха, не зная, чего ждать от этой женщины.
* * *
Слишком много Англии, слишком много Франции. Трёхлетний ребёнок грозится ухватить пухлыми ручонками половину Африки и Азии: девятнадцатый век – век колониализма. Царь Александр кусает локти, жалея, что не заставил в своё время развестись младшего брата. Франц тоже не сидит на месте: теперь у него две короны, римская и австрийская. «А голова-то одна!», как отмечают отдельные остроумцы. Но он не отвечает на насмешки, только думает свою думу. Поди догадайся, какие мысли бродят в этой голове.
Тоскана. Солнечный край неподалёку от владений Полины, собственность австрийской короны. Происшествие на границе: французские солдаты подрались с местными, убитые с обеих сторон. Провокация? А доказательства? Слово «интервенция» подходит куда лучше.
Злые языки судачат, что она объявляет войну в постели, в объятиях давнего любовника Жозефа Богарне. Пускай сплетничают: в качестве подарка на рождество он преподносит даме сердца Милан. Австрийцы бегут из горящей Тосканы, как крысы с корабля.
– Ах, какая жалость, – снова и снова жалуется императрица, играя с сыном, – что я не родилась мужчиной, полковником по имени Наполеон!
Тогда не пришлось бы в своё время прикидываться дурочкой и ластиться к маршалам, тем, которые разоряют сейчас Германию: недостаток образования ещё не означает простодушие. Господа генералы думали, что смогут устроить хунту за занавеской из трёх консулов (Полины в том числе), а тут такая незадача: не будешь служить словом и делом – казнят по доносу. Республиканец? Роялист? Любой расклад хорош. Императрица знает толк в раскладах, ведь умеет и любит гадать на картах.
* * *
В шатре посередине Немана двое, мужчина и женщина. Неизвестно, как проходили переговоры, но император Александр, похоже, согласен на всё. Да и Полина выходит улыбающейся, порозовевшей и, кажется, довольной своим царственным коллегой. А вы о чём подумали? Ну, всяк мыслит в меру своей распущенности.
Зря, конечно, русские ввязались в эту войну: орёл Бонапартов простирает крылья над всей Европой. Тильзитский мир. Теперь Австрия в блокаде с двух сторон и бессильно наблюдает, как венецианцы отдают ключи от города вражеским войскам. Прощай, Республика! Последний дож едва не утопился в канале. Беднягу удалось спасти, но за ним в воду полез ещё десяток верноподданных. За верную службу положена награда: Мюрат – король Неаполя, Бернадот грезит о шведской короне, да и для братьев и сестёр нашлись свои страны. Ходят слухи, что в эйфории от военных успехов Полина танцует сальтарелло – вообще-то итальянское изобретение, но и на Корсике тоже известно. Танцует, конечно, в одиночестве, чтобы ничто не напоминало о её простом происхождении.
* * *
1812-й. Пять лет относительного мира. Карл уже достаточно взрослый, чтобы постигать азы управления государством. За морем король Георг всё чаще разговаривает с дубом, и всем понятно, что это ненадолго. Она рада отъезду мужа: ничто не помешает приятному досугу с Жозефом Богарне. Мулат с Мартиники – негласный законодатель мод при дворе. Надо же ему как-то развлекаться, пока подруга правит государством?
А русским не до развлечений. Сенатская площадь, Петербург. Декабрь. Некто стреляет в царя Александра на военном параде; рана смертельна. На допросе признаётся: не хотел, чтобы на троне сидел человек, готовый отдать исконные земли какой-то заморской бабе. Почему выстрелил не сразу, а спустя пять лет после Тильзита? Нет ответа, вероятно, он обычный сумасшедший. Ни дипломатия, ни французский трехсоттысячный гарнизон в ныне самостоятельной Польше… нет, Герцогстве Варшавском под протекторатом Франции не могут его убедить. Убийцу судят, но не казнят – таково повеление нового императора Константина. Он не жалеет, что не расстался с женой ради Полины Бонапарт – наоборот, убеждает всех и каждого, что сладит с ней. Договорится, когда казачьи полки расквартируются в Париже.
Новая порция мемуаров гласит: договоримся, когда мой брат Жером примет ключи от Москвы! Перебранка хуже, чем в порту. Между тем Москва действительно в осаде: город восстал, назвался республикой и не признаёт нового правителя. «Декабристы!», клеймят их столичные газеты. «Бунтовщики!» Но что поделать? Правительственные и революционные войска сталкиваются под селением Бородино, заставляя Полину вспомнить молодость под гильотиной; Москва полыхает. Декабристы казнены, и у Константина развязаны руки. Польша отбита, взят Берлин. Но альянс с австрийцами не приносит выгоды: война глохнет где-то на Рейне. Тысячи трупов для того, чтобы заключить договор о status quo ante bellum[1]. Она обещала врачевать раны Европы и сдержала слово: ни контрибуций, ни передачи территорий в наказание за разрыв мирного договора. В другой раз.
* * *
Шестой десяток, Боже мой! Всё чаще и чаще императрицу видят у зеркала – на своей бледной коже она ищет признаки старости. Мемуары? Зачем? Теперь их публичное чтение под запретом, и толстые пачки бумаги пылятся в высоких шкафах, украшенных псевдоримскими орлами. Однажды ночью, когда кашель был особенно сильным, Полина берёт такую стопку и бросает в камин – ту самую, в которой рассказано о её связи с промышленником, финансировавшим Директорию и купившим для неё кресло первого консула. Кому нужна правда, в самом деле? Его всё равно обезглавили. А так пригодилось наследство, выгодно вложилась в тайную полицию и генералов.
Карл уже совершеннолетний и правит страной самостоятельно: карты мага Эттейллы предсказали Полине, что она давно и неизлечимо больна. Да в этом всякий мог бы убедиться, глядя, как она сплёвывает сгустки крови на белый шёлковый платок с изящными монограммами «PB», вышитыми золотом по углам. Чахотка. Мальчик подаёт большие надежды и, кажется, Франция в надёжных руках. Осталась последняя эксцентричная выходка, чтобы свет посудачил: поездка на край света.
Вильгельм сидит в Лондоне и скучает – он так и не стал ни королём Англии, ни императором Франции. Консорт в одной стране, родич монарха в другой. Отец умер, и на троне его старший брат, тоже Георг. У него нет наследников, так что Карл, очевидно, объединит оба государства. Треть земного шара, четверть населения – под рукой одного человека. «Милый, прошу, помоги мне в последний раз,» пишет Полина в Англию, «небеса больше не могут ждать, когда я обращу на них внимание, и времени у меня не так много. Дай мне корабль, чтобы отплыть на святую Елену.» Святая Елена, маленький остров. Она помнит его по записи в школьной тетрадке: манящее и недосягаемое место. Корабль выходит из Кале и движется вдоль северного побережья. Потом Атлантика, и жаркие испанские ветры доносят отзвуки вечного спора о владении Гибралтарским проливом: испанцы или англичане? Несколько месяцев пути – отличный материал для воспоминаний, только кому они нужны?
Наконец показался берег: унылая серая скала, торчащая из воды неподалёку от экватора. Властительница Версаля обживает двухэтажный домишко, где в ненастную погоду скребутся крысы и завывает ветер. И кашляет, кашляет, несмотря на мольбы врачей об отмене поездки. Жизнь прожита не зря, и раны Европы вполне излечились: её сын унаследует треть земного шара, в Германии и Испании воцарились родные братья, а Бернадота всё же признали шведским королём. Есть ещё кое-что, что особенно радует сердце: императрица сбросила вес. Болезнь иссушила, сделала похожей на фарфоровую куклу, и только пятна румянца показывают, что этот человек ещё жив.
Но ненадолго. 5 мая Полине становится плохо, настолько, что она не выходит к завтраку. Спешно вызванный врач может только беспомощно наблюдать, как его пациентка борется с собой. Протянув тонкую руку, на которой золотой браслет – прощальный подарок уже поседевшего Богарне – смотрится особенно неуместно, она шепчет свои последние слова, которые вскоре появятся во всех учебниках: «Хочу танцевать… Сальтарелло!» Полине Первой, повелительнице французов, закрывают глаза.
1821 год. Святая Елена, маленький остров.
[1] Состояние как до войны.
Идиллия (Наполеон Бонапарт на русской службе)
Что, если бы Наполеон Бонапарт поступил на военную службу в России в 1788 году?
1835
– Как ты думаешь, пошла бы мне императорская корона?
Прасковья, тонкая и хрупкая, с большими глазами как у телёнка, глядела на него как-то потерянно. Наполеон терял терпение.
– Уж и не знаю, Поля, – выдавила она наконец.
– Поля. – Он встал. Сидеть, будучи в раздражении, не получалось. – Я ведь просил не называть меня так. Поля – это Полина, женское имя. Я похож на женщину?
– Нет.
– Тогда?.. – Нет, правду говорят: легче удержать Европу, чем сердце женщины. Сам Наполеон, правда, в жизни не удерживал ничего крупнее деревеньки под Гродно, да и то пять лет назад, когда поляки восстали. Но всё же. Прасковья – хороший человек, жаль её обижать.
– Ох, не надо слёз, прошу. Хочешь, чай подадут?
– Только если сам принесёшь.
– Единственно ради тебя. – Чего не сделаешь ради любви? Вот и полковник Бонапартов, затянув потуже пояс, сам идёт на кухню за угощениями. Шестьдесят шесть лет – не шутка.
Сахара на кухне не оказалось, пришлось ждать, пока повариха, вооружившись кусачками, не сделает из кусков сахарной головы осколки поменьше. На семнадцатом он сказал: «Хватит» и сложил всё в вазочку.
К возвращению чай остыл.
– Всё равно неплохо, – заметила Прасковья, в уголке правого глаза – след от высохшей слезы. – Может быть, я ещё сделаю из тебя джентльмена.
– Мы в России, дорогая, в пригороде Ярославля. Джентльменов среди нас нет.
Она проглотила чай и причмокнула от удовольствия.
– А ты знаешь, что твой акцент так до конца и не исправился? Ты слишком сильно выделяешь голосом «л» и «р».
– Моей службе это никогда не мешало. Бог мой… Я только сейчас понял, что на русскую службу я поступил сорок семь лет назад. В восемьдесят восьмом году, ещё при Екатерине. Какой я старый!
– А я в восемьдесят восьмом только родилась, – сказала застенчиво Прасковья. – Получается, что ты воюешь дольше, чем я живу на свете.
– И то правда. Я ведь поручиком поступал, да ещё с понижением в чине… До сих пор не понимаю, что на меня нашло тогда.
– Не над всеми своими решениями властен человек, – сказала она. – Значит, так было надо. Подумай, ведь ты мог не познакомиться со мной.
«Значит, так надо было.» Они встретились в Петербурге, на рождественском балу бог знает сколько лет назад. Наполеон к тому времени уже сражался в Италии, под командованием прославленного Суворова; за подвиги был даже представлен государыне императрице незадолго до её кончины. С Павлом он не смирился и воцарение его сына встретил с облегчением. А там – войны с Директорией, Антифранцузская коалиция с первой по последнюю, хорошие места для детей и сытое губернаторство в Ярославле.
– Как вспомню про Францию – страшно. Короля казнили, якобинцев свергли, ужасы Директории… И Директория в итоге и осталась. Вообще говоря, я мало жалею, что уехал оттуда. А смысл? Что было, то прошло.
– Прошло, но не закончилось, верно? Ты по-прежнему выискиваешь в газетах новости о Французской республике, о выборах президента и прочем. О Корсике реже.
– Потому что о ней никто не пишет, – засмеялся Наполеон. – Зато написали о нашем младшеньком, ты знаешь?
Теперь настала её очередь смеяться.
– Что он опять натворил?
– Приставлен к награде, – заметил серьёзно Наполеон, – за поимку особо опасного грабителя. А о близнецах ничего.
Трое детей, все мальчики, и пятеро внуков, из них четверо – девочки. Простая арифметика жизни. На деревянные перила приземлился, тяжело гудя, огромный шмель, и сразу поднялся в воздух. «Толстый, прям как я,» подумал он умилённо и проводил полёт шмеля взглядом. Июнь в самом соку, деревья в саду склоняются под тяжестью урожая – чем не идиллия? Вся Европа погружена в негу. Французская республика отстояла своё право на жизнь в боях с британцами, австрийцами и русскими, Бурбоны не вернулись на престол. Последняя большая война отгремела двадцать лет назад… Право, чем не рай?
Долгое прощание (Мир выжившей Римской империи)
Что, если бы римляне победили под Адрианополем в 378 году?
2631 год от Основания Города[1]
– Прощай, и если навечно, навечно ты прощай.
Сильвана взмолилась всем богам, чтобы рёв шедшего на посадку модуля заглушил её всхлипы. «Что ты делаешь,» спросила она себя. «Ведь не происходит ничего страшного, просто у сестры скверное чувство юмора и хорошее знание поэзии.» Но слёзы катились сами собой, и она ничего не могла с этим поделать.
– Не делай меня несчастной, Яна, – попросила она, отыскивая краем глаза зеркало. Хоть что-нибудь, где можно посмотреть на свою распухшую физиономию. – Не в первый и не в последний раз. Твоя практика скоро закончится, и ты вернёшься домой. Оставь Байрона и его стихи литераторам.
– Так нет у него могилы. Наш дедушка сжёг его тело и захоронил урну в Пантеоне, если помнишь. Странное решение, учитывая, что он сочувствовал греческим борцам за независимость… Но я вообще не это хотела сказать.
Яна – значит Юлиана. Юлиана Вильгельмина Беатриция из Салической династии – в имени сказывалась немецкая кровь. Хорошо, когда у тебя в дядьях сам наместник провинции Германия, Отто фон Бисмарк, и вдвойне хорошо, когда он остался далеко на земле. Сильвана распрямила плечи и попыталась улыбнуться.
– А хотела я сказать, – продолжала Яна, – что на Луне мне очень нравится, что здесь рай для геолога и здешние шахтёры нуждаются в защите своих прав. Поэтому я, пожалуй, останусь здесь ещё на месяц после окончания учебной практики. Когда ты будешь болтаться где-то в небе, я уже настрочу отцу пару предложений. Пусть их рассмотрят в Сенате.
«Senatus Populusque Romanus.»
– То-то август Светоний обрадуется, – хмыкнула она. Интересно, смотрит ли отец на небо, там, где сейчас оба его ребёнка? Лунная база функционирует всего пять лет, выросла из рабочего городка. Сборища изгоев и изменников родины, ещё права их защищать? Не лучшее место для наследниц престола. Тем более что Яна старше и, очевидно, станет первой женщиной, возглавившей Империю. Не стоит пояснять какую. Она одна такая, вечная, как вечна её столица.
– Не сомневаюсь. Может, прогуляемся напоследок по базе?
И они объехали её кругом на маленьком внедорожнике, с управляющим колонией в качестве гида. «Селена» накрыта куполом – несколькими куполами, вообще говоря, и выглядит как мыльные пузыри на отполированном столе. Шахты вгрызаются глубоко, но туда не пускают никого, кроме рабочих. Весело смотреть на звёзды снизу вверх и искать знакомые очертания на небе. Ещё бы очки не сползали. «Вернусь – заменю,» сказала себе Сильвана.
– Хотя бы к празднику вернёшься? Императорская семья должна быть в полном составе девятого августа. Сама знаешь, круглая дата – пятнадцать веков с битвы при Адрианополе…
– В ходе которой империя отстояла своё право на жизнь, – закончила Юлиана. – История времён моего детства – и твоего, конечно. Валент не бежал с поля боя, кончилась эпоха кризисов, и через сто лет готами и вандалами только младенцев пугали. А через двести начался Золотой век.
Модуль, который шёл на посадку, прибыл явно не с новой партией каторжников: на красном фоне – золотой орёл Рима. Эмблема, не менявшаяся тысячелетиями, стабильность и мир для тысяч сограждан по всему свету. Единая валюта, единые законы, единое правительство – великие свершения, за которые уплатили великую цену. Миллионы жизней, брошенные на войну с варварами-викингами, индейцами в Южной и Северной Гесперике за океаном. Чума, монголы, Тамерлан. Косность взглядов.
Первый университет, где изучали механику, открылся через два века после Адрианополя. Греческий эолепил – примитивный паровой двигатель – был известен очень давно, так что оставалось лишь развить идею. В столице в музее технике стоял, укрытый роскошным балдахином, первый в мире локомотив – современник Карла Великого, франка, объединившего все германские племена под римскими знамёнами.
– К слову об испуге. Как тебе это нововведение на челноках? Камеры снаружи транслируют нынешнее расположение звёзд внутри салона, на экраны в полу и на потолке. Ходишь будто по вакууму! Очень реалистично.
– И не говори. Я едва до туалета добралась с этими новшествами – страшно-то гулять над бездной. Слушай, а знакомых ты тут не встречала? Глупый вопрос, конечно.
– Ну, как тебе сказать… – Кофе неумолимо кончался, а с ним – и возможность не отпускать сестру подольше, задержать беседой ни о чём. Вилли насыпала себе слишком много сахара, и теперь он не желал растворяться. – Помнишь Галлиена? Года полтора назад. Сенатор, проворовался в пух и прах, а когда отступать стало некуда, захватил гарнизоны в Лузонне. Теперь он тут, трудится не головой, а ручками. Когда я раздавала деньги шахтёрам, он был там. Плюнул мне под ноги, но милостыню взял. Я сделала вид, что не заметила, а теперь думаю: может, стоило кликнуть охрану?
– Зачем, он ведь и так наказан. На другой планете, на каторге, вдали от семьи… Семья-то у него была?
– Я слышала, у него были свои взгляды насчёт семейной жизни.
– Понятно. Я так понимаю, эта делегация за мной?
– Может, и за тобой, дорогая. Наслаждайся лучше лунным кофейком, пока можешь.
На самом деле не было никакого «может». Ей вручили свиток, запаянный золотым воском – странный пережиток старины в век прогресса, и сообщили, что «Аквила» ждёт единственного пассажира. Тут уж некуда деваться.
– Пора – не пора – иду со двора.
– Ты-то да, а я тут остаюсь. Геология не терпит возражений. И не кисни, пожалуйста, я ведь ещё не попрощалась.
Снова внедорожник, снова за рулём начальник базы. Только теперь они ехали не в сторону серых блоков, где расселили рабочих, а в сторону порта. Они не обнимались напоследок, не желали удачи друг другу. До возвращения Юлианы она мучилась этим. Просто закрылись герметичные двери, просто красно-золотая фигура в скафандре развернулась к ней спиной, когда модуль набрал высоту. Новости с Земли не прибавили веселья: какой-то террорист стрелял в русского губернатора Александра Романова. К счастью, безуспешно.
– Дожили, – сказала Сильвана прежде, чем пожалела о болтливости: говорить-то не с кем. – Свободомыслие до добра не доведёт. Только в Антарктиде нет этих бунтарей – да и то потому, что её ресурсы ещё не разрабатывают.
Сон и скука. Она старалась не глядеть под ноги, где показали звёзды, чтобы желудок не обратился в воду и не пришлось ползти в санузел. Закрыв глаза, Сильвана Александра Мария, дочь императора Светония, задремала и видела красочные сны про поражение при Адрианополе и развал Римской империи. «Боже, храни императора,» подумала она, прежде чем отключиться.
[1]1878 год от Рождества Христова.
Воины Пеле (Мир русских Гавайских островов)
Что, если бы Гавайские острова стали частью Российской империи?
1925
– А здесь, друзья, вы можете видеть, как жил до революции губернатор Сандвичевых островов. Роскошно, не правда ли?
На всех тарелках и чашках – инициалы. «П.М.» Павел Михайленко. Прокопий часто встречал его раньше, в те дни, когда охранял губернаторскую усадьбу. А теперь вот стоит в его пустевшей гостиной.
– Представьте, какие богатства были сосредоточены в руках крохотной группы лиц. Сервизы, мебель, комфортные апартаменты – всё, чего не хватало простым людям. Теперь же, по счастью, времена изменились – и этому немало поспособствовал некто, находящийся сейчас с нами в одном зале.
Только не это. Казалось бы, что сложного: провести день рождения сына в музее, где смотритель – твой давний знакомый. И уговор есть. Никогда, ни при каких условиях не напоминать о прошлом. Потом Саша, конечно, долго каялся, приносил извинения, но что написано пером… Со словами то же самое.
– Прокопий Корчиков, первый председатель Революционного комитета Сандвичевых островов, представлявший нашу республику при подписании Договора об образовании Советского Союза. Поприветствуем!
– Папа, это они о тебе? – спросил Артём.
– Нет, – ответил Прокопий в полной уверенности, что сына этим не обманешь. Грянула... Не овация, конечно, но так, небольшая буря из аплодисментов. Взрослые, может, встречались с ним лично и знали привычки, но дети совершенно точно нет. Воистину ребяческий восторг.
– Может, расскажете что-нибудь о тех, Первых годах?
Ну как тут откажешь.
– Они прошли. Прошли, и всё тут. – Явно не такого рассказа желали другие посетители, и Саша одними губами показал из-за их спин:
– Больше.
– Ну, хорошо. Этот зал – тот самый, где была провозглашена Гавайская советская республика. – Не бог весть какое начало, однако лучше, чем ничего. – Помню, сколько пересудов было из-за названия. Островная республика, Республика Архипелага… А я сразу сказал, народу – народное название!
В таких моментах полагается стукнуть кулаком по столу, но стол был весь заставлен предметами сервиза. Ещё имперскими, где на гербе поверх скрещённых копий алиа и треугольного штандарта пуэла размещался двухглавый орёл. Теперь вместо орла серп и молот на круглом белом щите, но в целом композиция не изменилась.
– Кто здесь появился раньше – мы или аборигены? Старая власть забывала о них, мы – не забудем! Сандичевская губерния – нелепо, новое имя – звучит гордо.
– Замечательно, – похвалил Саша, чьи рассказы о музее чаще всего базировались на рассказах Прокопия. Они были знакомы лет тридцать, учились даже вместе. – А как насчёт восемнадцатого года?
– Не лучший выбор, если честно… – Отвратительный, говоря откровенно. С тех самых пор он не ест мясо, а запах гари вызывает у него рвоту. Огненный год, Год пожаров. Об этом не рассказывают маленьким детям. Были, конечно, и радостные события, но настолько незаметные, что вспоминать лень. – Скажу лишь, что он стал прологом для нашей величайшей победы. Ответьте, дети, когда была снята осада с Гонолулу?
– В двадцатом году, – ответил его сын. Взаимодействие с публикой неуклонно катилось к нулю.
– То-то и оно. Александр, в вашей экспозиции есть вещи, связанные с интервенцией?
– Знамя короля Камеамеа. – Из-за занавеси, как рояль в кустах, было извлечено громадное полотно. Ни орла, ни серпа с молотом, только копья и штандарт на бледно-золотом фоне. – Мы не успели ещё разместить его как полагается, – заявил Саша с неприкрытой гордостью за своё собрание, – но тем не менее: это знамя, отбитое у личной гвардии Камеамеа в ночь падения его правительства.
– А они знают историю?
– Конечно, мы знаем! – подхватила девочка лет семи. – Король Камеамеа Первый объединил архипелаг. К этому времени у нас уже была крепость здесь, форт Елизаветы, и царь Александр Первый предложил заняться освоением островов. Король стал русским подданным, и началась эпоха Колонизации.
– То-то и оно! После войны капиталистические страны вторглись на нашу территорию. Англичане и французы на севере, японцы и американцы на востоке, и это без учёта Кавказа и Азии! На этом самом месте, где мы сейчас стоим, солдаты Соединённых Штатов Америки возродили Гавайское королевство. Звали его – Луналило, но тронное имя – Камеамеа Второй. Интервенты рассчитывали на поддержку аборигенов, на национальную память – и проиграли. Тогда-то мы и назвались Гавайской республикой. Аборигенам это близко.
– В одном и том же доме? – Занудство – смертный грех. Артём тихий, спокойный мальчик, воспринимающий как истину любое родительское слово. А родителям этой, девочки, похоже приходится несладко. – Просто вы сказали, что в этом особняке родилась наша Республика.
– Верно, родилась. Американцы недолго продержались в Алекса… пардон, Краснодарске, были разбиты и бежали на остров Малакаи, а потом дальше, на Мауи и остров Гавайи.
Вот оно. Прошлое прёт из всех щелей. Форт Елизаветы – не единственный из сохранившихся со времён Колонизации. Был ещё Александровск, позднее Александродар. После революции его, понятно, переименовали в Краснодар, и случился конфуз – у кубанцев уже был свой Краснодар. Тогда чья-то шаловливая рука (владелец не установлен) приписала в конце «ск», и путаница разрешилась.
* * *
– Помнишь, как всё начиналось? Как мы стояли на этом балконе в Огненный год?
– А может, не помню, Саша. Не возражаешь, если закурю?
– Кури… не на здоровье, конечно. – Они стояли на втором этаже дома-музея и смотрели на горы вдали. Одна больше других. Коолау. – И не прикидывайся маразматиком, тебе только сорок восемь. Не помнишь! Не хочешь разговаривать – не говори.
Красное знамя, установленное на горе Коолау, к рассвету уничтожила вулканическая бомба. «Это всё Пеле,» шамкали старики в деревнях, «она разгневана. Зачем вы подняли оружие против ваших правителей, против вашего Белого Царя?» А хоть бы и Пеле, думал Прокопий. Какая, в сущности, разница, чей огонь уничтожил последний оплот царизма на островах – революционный или божественный? В этом деле важен результат, чёрт возьми.
Он недолго чертыхался – на следующие сутки огненные плевки достигли Александродара. Губернаторский дом стоял на отшибе, вся семья была внутри. Запах горелого мяса преследовал по ночам, а при свете дня не давал взглянуть в сторону мяса. Он видел трупы перед погребением – вещи, которые некогда были людьми. Скорчившиеся и обгоревшие.
– Ты читал эту модную книгу, «Красная заря»?
– Что? – Прокопий редко открывал дверцы стеллажа, где хранились семейные реликвии. Были там и иллюстрированные тома, привезённые его предками из Сибири в эпоху освоения островов. – Я не слежу за тенденциями в литературе, ты знаешь.
– Про эту-то ты точно слышал. Написана местным, вместо имени псевдоним.
– Не интересуюсь.
– Значит, заинтересуешься. Он описывает свои впечатления от вступления в партию, крах традиционных верований и прочее. Ты там фигурируешь.
– Я? – «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь.» Хотя семья Корчиковых была не из бедных и владела здесь обширными землями, пока какой-то прадедушка их не прокутил.
– Ты. Твоё участие в жизни пострадавших в год пожаров, в спасении их родных из района извержения произвело огромное впечатление. Знаешь, как ты там называешься? Воин Пеле!
– Я иногда думаю, что заигрывание с здешним шаманизмом было не лучшей затеей.
Саша отмахнул сигаретный дым от своих глаз цвета кокосовых плодов и улыбнулся.
– А что плохого? Всё, о чём мы говорили, не было порочным. Свобода от всякого угнетения, справедливое распределение имущества. Ни у одного бога не найдётся возражений.
– У богини Пеле нашлись. Мы вторглись на её гору и установили красное знамя, американцы вторглись на наши острова. Все мы интервенты.
– Ты же у нас воин Пеле – поговори с ней.
Теперь пришла очередь Прокопия улыбаться.
– Ты ещё не понял, дорогой мой? Все мы тут воины Пеле. Да у нас даже знамя красное, как её огни! А со своим уставом, как известно… – Где правда, а где ложь в этом мире, и какая из правд настоящая? Чёрт знает. Хотя Прокопий Корчиков не верил и в чёрта.
Красная заря (Мир диктатуры Корнилова)
Что, если бы восстание генерала Корнилова в 1917 году было успешным?
1927
«Я начинаю понимать Наполеона,» написал Верховный Правитель в своём дневнике, «его желание оставить из прессы лишь листки с объявлениями. В наше время литература изжила себя, превратилась в средство политической пропаганды, и новый тираж «Красной зари» лучшее тому подтверждение.»
Он перевернул страницу. Книга, испортившая настроение Лавру Георгиевичу Корнилову, лежала рядом, у окна – мерзкий том с красно-жёлтыми знамёнами на обложке. Автор был настолько труслив, что не указал своего настоящего имени – подписался как Патриот. «Хорош патриот,» хмуро подумал генерал, «сидит себе на Капри, гоняет чаи и развращает неокрепшие умы.» Уже, конечно, донесли, кто это: некто Алексей Пешков, именующий себя Горьким от несчастной своей жизни. Горькая жизнь - на Капри…
Потом пришла кухарка, и книгу пришлось спрятать, набросать сверху якобы важные документы. Странная получилась бы картина – человек, отдавший приказ о расстреле большевистских главарей, читает книгу об их приходе к власти! Но Авдотью не интересовали нюансы – она просто хотела сказать, что обед для Государя готов.
– Нет у нас государей, Авдотья, десять лет уж как! При Республике живём.
Кухарка шмыгнула носом – худая, рябая баба не самого выдающегося ума.
– А хоть бы и республика, Лавр Георгиевич, разве что-то поменялось? Вы этот, как его, дихтатур, и на посту своём до конца жизни, дай вам Бог здоровьица… Правите без Дум и Советов, как Николай Александрович до пятого года, самодержавно. Истинно царь!
– Про диктатора сама придумала или кто подсказал? – ощерился Корнилов.
– На улице слышала, – замахала руками Авдотья, – а от кого – не вспомню. Пойду я, пожалуй, как бы мой язык до греха не довёл, ох, горюшко…
– Иди и скажи, чтобы через десять минут подавали.
Кроме как к готовке она ни к чему не способна: язык без костей, завистливая, да ещё, как видно, склонна к революционным идеям. Если дело зайдёт далеко, то… Об этом не хотелось думать. Никто не готовил каплуны так, как Авдотья, жаль было бы их потерять.
И ведь права, проклятая баба! Не для того он поднял бунт в семнадцатом году, не для того уничтожали Красную армию, чтобы в России построили…что? Республику? Бредово, как роман Горького. Керенский пытался и был свергнут. Народным гневом, конечно, не Корниловым лично.
«Кстати, а что там пишут про меня?» Мысль была слишком соблазнительной.
Страница сорок дала ответ. ««Кто вспомнит Керенского через сто лет?» – восклицал Владимир Ильич, и лицо его алело от гнева. «Кто вспомнит Корнилова? Погиб он, тело затерялось, сквозь череп проросла кубанская полынь. Разве вспомнят меня через сто лет? Нет, товарищи. Для будущего, которое мы строим, будет иметь значение лишь один человек, одна личность – великий советский НАРОД!»»
Это не понравилось Лавру Георгиевичу, не из-за описания собственного черепа, безусловно нет. Просто зря этот Горький вспомнил шайку временщиков, ох и зря! Времена Великой революции были очень неприятным отрезком биографии. Эти господа теперь в Америке, недавно поздравляли в местной газете с юбилеем молодое Российское государство... Ещё бы императора помянул, покойного Николая Второго. Ну уж нет, довольно призраков!
Он выдрал эту страницу, затем ещё и ещё. Одну за другой сложил в камин, чиркнул спичкой. Пламя «Красной зари» весело заплясало, отбрасывая зловещие тени на стенки очага. «Почти как Гоголь. Хотя не обязательно быть Гоголем, чтобы жечь книги.»
Но желудок урчал, а это означало, что пришла пора трапезничать. Корнилов подождал, пока огонь потухнет, и отправился в обеденный зал, один – прислуги он держал минимальное количество. Свист на мотив мелодии «Гром победы, раздавайся!» раскатывался под сводами Зимнего дворца.
По возвращении в кабинет обнаружился неприятный сюрприз: не вся бумага сгорела. Уголок какой-то страницы лежал на полу, издевательски посверкивая красивыми, крупными буквами, обрывком незаконченной фразы – призрак из прошлого, выстрелы давно минувшей Гражданской войны. Буквально несколько знаков, одна фамилия, забытая всеми, кроме горстки последователей.
«…Сталин.»
Дневник Фриды (Лев Троцкий - президент Мексики)
Что, если бы покушение на Льва Троцкого в 1940 году было неудачным?
1940
Приятно, когда кто-то в тебе нуждается, а если нуждается президент – приятнее вдвойне. Нет, в десять раз, учитывая, что он мой бывший любовник. Или возлюбленный? Палитра человеческих чувств так широка… Как бы то ни было, Лев Троцкий победил на выборах (ну, как победил – как будто другие кандидаты чего-нибудь стоили) и теперь хочет, чтобы я написала его инаугурационный портрет. Вот почему я стою под сводами Национального дворца, что в Мехико, и жду, когда со мной заговорят. Стены, к слову, расписаны моим мужем. Мужчиной, который был моим мужем. Приятное общество, нечего сказать.
– Кто эта женщина? – спрашивает женщина рядом с президентом, именем Наталья. Думаю, в качестве первой леди я смотрелась бы намного лучше, да только какая я, к чёрту, леди? Английский у неё хромает на обе ноги, но она явно хочет, чтобы я уловила посыл.
– Это знаменитая художница, Фрида Кало, – отвечает Лев тоже по-английски. Что ж, равные правила игры – справедливо. Без утаек. – Странно, что ты не знакома с ней даже по фотографиям. Вы готовы к работе, госпожа Кало?
Наталья добавляет что-то по-русски, но я не понимаю: у меня ещё слишком маленький лексикон. Кивнув, начинаю доставать из чемоданчика материалы. Сейчас – только черты лица, картину целиком я закончу дома. Даже одежду Троцкого доставят домой. Он слишком занятой человек, чтобы отвлекаться на такую мелочь, как изящные искусства.
Его жена (ладно, не совсем жена – лишь гражданская) сидит в углу, решительно отказавшись меня узнавать. Помнит, конечно же, и теперь ревниво поглядывает в мою сторону – вдруг история повторится? На зевок отвечает зевком – испытанная практика, чтобы узнать, наблюдает ли кто-нибудь за тобой тайно. Погода за окном прекрасная, зимнее солнце светит не ярко и тускло, а так, чтобы свет подчёркивал индивидуальность изображаемого. Хорошо бы ещё, чтобы он сам себя таким видел…
Часа через полтора говорю, что закончила, и меня оставляют собирать вещи в гордом одиночестве. Какая любезность. На лицах солдат, стоящих у дверей, не отражается ровным счётом ничего – даже когда с обратной стороны доносятся вопли и звуки возмущения. Но я успеваю сложиться до того, как Лев возвращается в комнату – какой-то нервной походкой – и громко произносит:
– Не повторится! – Запирает замок и глядит пристально.
– Она не такая, как раньше. Наталья ещё в предвыборную кампанию начала учить английский. – Усмешка. Я помню эту усмешку и год, когда впервые её увидела – Троцкий обживал наш с Диего дом. Но Диего больше нет и Троцкий изменился, так что нет смысла это обсуждать. – Помнишь, мы тогда изрядно позабавились, повторяя за столом одно слово: «любовь», а она недоумевала. Love, love everywhere[1]. Каждому времени – свои шутки, не так ли?
– Как угодно господину президенту.
Он теребит бородку и меряет шагами ковёр на полу. Какой-то псевдонародный орнамент.
– Рамону Меркадеру, например, было угодно замахнуться на меня ледорубом. Это было до моего срока, правда, но тем не менее. Думаете, я думал о власти, увидев отполированное до блеска острие? Направленное мне в макушку. Хотя он всё равно не оставит попыток прикончить меня.
Он – значит Сталин. Этот урок я усвоила хорошо, как усвоила вся страна, услышав первое обращение Троцкого к народу. «Мы пойдём своим путём, без помощи Запада и Востока!» Что ж, по крайней мере чужеземный правитель априори не предвзят в политике новой родины – нет полезных связей, кумовства, прочих прелестей жизни. Есть только бегство и желание умереть своей смертью. Годы паранойи и преследований обострили его слух, научили различать шаги друзей и недругов. Мои Лев точно различает – проверяла.
– Я не Меркадер.
– Тоже верно. Да и не будет подобных – он ведь труп. Хорошо, что его ледоруб подвернулся под руку тогда. А если бы меня не приняли здесь? Если бы президент Карденас не хотел строить социалистическое государство? Куда бы я уехал? Не знаю. Скитался бы по миру, как цыгане. Может, и хорошо, что неудавшееся покушение придало мне ореол политического мученика. Почти стопроцентная поддержка населения… Для Ласаро Карденаса самым очевидным было предложить мою кандидатуру на выборах. Он должен быть доволен.
И за это всё я должен поблагодарить вас в том числе, Фрида. Ведь это вы с вашим мужем ходатайствовали перед властями о предоставлении мне убежища. Я благодарен вам за ночи – и за дни, проведённые в вашем доме.
– Служу Отечеству, – по-военному чётко отвечаю я, но он как будто не слышит.
– Странное начало разговора вышло, – продолжает Троцкий, устремив взгляд на потолок, на щекастую физиономию Карла Маркса, написанную моим бывшим мужем. – Я всего лишь хотел сказать, Фрида, чтобы вы изменили концепцию портрета. Пусть он будет дополнением для картины, которую вы написали три года назад. Ещё тогда.
– Ту самую?! – Кому-то она ещё нужна? На ней я, в народном платье, со свитком в руках. На свитке надпись. Спасибо дорогому Леону за воспоминания и прочее. Он так и не забрал её.
– Да, мне понравилась манера исполнения. Только пусть там в углу будет мексиканский орёл со змеёй, в том же стиле.
В стиле я разбираюсь, не то что в людях. Можно добавить немного нюансов – тень от лап орла похожа на серп и молот – но Лев не соглашается. Отвечает, что политики и так достаточно. Даже показывает зарубежные газеты, посвящённые его победе.
Картинки пугают. Знакомые эмблемы: чёрная птица с дубовыми ветвями, красное знамя. Карикатура в последней газете пародирует герб Мексики: крылья орла раскрашены в цвета американского флага, у змеи профиль Льва; иглы кактуса пронзают их обоих. Меркадер был связан с какой-то сталинской секретной службой. Под чёрной птицей заголовок буквами, похожими на руны: «Jude am Thron.»
– «Еврей на троне»? Что за бред?
– Шизофренический бред, как всё в гитлеровской Германии. – Он потирает усы, расправляет их. – Я наслышан о новостях из Франции. Капитуляция Парижа, режим Виши… Если никто не даст нацистам отпор, к Рождеству они выйдут к Атлантике.
– Португалия заявила о нейтралитете в войне.
– Ха! Нейтралитет! Салазар продаёт вольфрам и англичанам, и немцам. На базаре бывает такой нейтралитет – но меня больше заботит другое. Мексика не сможет остаться в стороне, если боевые действия начнутся в каком-либо из соседних океанов.
Он беседует со мной, как будто я какой-то министр. Что я могу? Могу предложить утешение, свою кисть или своё тело. Светские размышления о жизни, наконец, но не о политике же! А Лев весь в её власти.
– Что же, по мнению президента, произойдёт?
– Пока не знаю. – Редкий ответ в его случае. – Я знаю только то, что я хотел обсудить свой собственный портрет, а меня постоянно что-нибудь уводит в сторону. Довольно!
Всю ночь я готовила эскизы и теперь сонно киваю головой. На слове «Довольно!» я открываю глаза.
– Прошу прощения?
– Говорю, вы выбрали не самого лучшего учителя русского языка, у него страдает дикция. Если угодно, посоветую другого.
– Мои занятия были секретом.
– Не от меня. – В шестьдесят один год Лев ухитрился сохранить белоснежные зубы. Или они искусственные? – Я поощряю саморазвитие, но не тогда, когда оно может повредить кому-то. Вы ведь сталинистка, так?
По опасному льду ходишь, Фрида. Ногти врезаются в кожу ладоней. Боже правый, и этого человека я впустила в душу? При расставании мы обменялись письмами, которые отправляли друг другу, чтобы они не попали к чекистам. Компромат и всё такое. Кровь и любовь.
– Имея русскоговорящего президента, неплохо бы изучить его родной язык.
– Здравая мысль. Я спросил так, к сведению, собираю информацию.
– Весьма полезная вещь, – осторожно соглашаюсь я.
– Я тоже так думаю. Не хотите ли вы повидать мир, госпожа Кало? Вашингтон, Москву, Рио-де-Жанейро? Поездка за счёт государства.
– Вынуждена отказаться, – кожа под ногтями побелела от напряжения. А вдруг речь о высылке из страны? Идеи Льва были мне близки ровно столько, сколько я с ним встречалась. Я медленно выдыхаю. – Как вам наверняка известно, господин президент, ввиду давней аварии с автобусом и перенесённого полиомиелита мне крайне тяжело передвигаться. Далеко не уеду.
Он улыбается, и в этой улыбке – все варианты моего будущего.
– Будет необходимость – государство поможет. Что ж, уважаемая, не стану больше держать – надеюсь на ваш талант. И знайте – вы очень занятная женщина.
Я выгляжу как женщина, но ей не являюсь. Женщины рожают детей, здоровых и крепких, а проклятая авария лишила меня этой радости. Несколько беременностей – всё безрезультатно. Но вряд ли главе государства интересны мои частные проблемы, поэтому я мило кривлю губы и говорю:
– Я польщена.
– А я польщён вашим обществом. – Галантный демон. Целует руку на прощание так, будто не было этих месяцев, когда мы обманывали моего Диего и его Наталью. Диего Ривера, впрочем, сам обманет кого хочет – со мной, например, получилось. Всего лишь пара царапин! На сердце. – Машина доставит вас домой.
Странно поговорили, если так можно выразиться. Ни о чём. Говоря откровенно, я до сих пор мучаюсь вопросом, что он чувствовал тогда. Мы не виделись с разрыва наших отношений, а за это время многое изменилось. Он – Лев Троцкий, человек, бежавший из страны, которую помогал создать, ныне президент Мексики, мировая знаменитость. Я тоже знаменитость в своём роде, конечно, не в таких масштабах. Но на мой век хватит, полагаю.
Нет смысла заканчивать эту историю, как не было смысла начинать. Так, отрезок времени полумесячной давности, врезавшийся в память. Я снова лежу в больнице - лечу позвоночник - напичканная диетами и таблетками, руки устали от кисти, а в дневнике давненько не было записей. Почему бы не нарисовать картину не красками, а словами? Моя награда за инаугурационный портрет Троцкого – качественное лечение и полное одиночество. Да и с чего бы ему меня высылать из страны? Мысли сплетаются в клубок к ночи.
28 декабря 1940 года. Спокойной ночи, Фрида.
[1] Любовь, любовь повсюду (англ.)
Сэкигахара (Япония - британская колония)
Что, если бы Токугава Иэясу проиграл битву при Сэкигахаре?
1947
– Справились с немцами – справимся и с микадо. – Дирк Гаттли практиковался в ораторском искусстве как умел, только мигрень не давала покоя. Из-за боли он становился злым, из-за злости – прямолинейным. Церемониться не хотелось совсем. – После нацистской орды какой-то островной царёк, единственное оружие которого – божественное происхождение – совсем уж лёгкая задача. Не так ли, девочки?
«Девочек» было двое, мать и дочь. Масако Ори очень старалась не рассердить гостя (незваного и навязанного насильно) и потому ответила как можно скромнее и тише:
– Царей больше нет. Цари правили в России и Болгарии, но сейчас это республики. Вы немного ошиблись, командир.
– Верно, там теперь коммунисты. Хотите, чтобы они и к вам пришли? Уж лучше мы со всеми нашими недостатками, чем краснознамённые полки. И потом, даже отсюда, из окон твоего дома, я вижу труп твоего мужа. Самый верхний в груде на площади.
Она пришла на рассвете – танковая колонна с многоцветными флагами. Аки казнили публично, как зачинщика бунта на имперских территориях; командир отряда обосновался в его доме, самом просторном из уцелевших. Как раз впору для нового префекта Хиросимы.
– А ведь он не самый крупный революционер, твой Аки. Таких много на всех островах. Страшно представить, что случилось бы, если бы пророчества этой книги сбылись? – Дирк помахал маленьким томом в мягком переплёте. Похож на обыкновенный бульварный роман, но из-за бульварных романов не устраивают резню. – Япония! Союзница немцев! Бомбы сыплются на Владивосток и Пекин! Подумать только. Скажи откровенно, Ори, твой муж сочинял?
– Он. – А смысл отрекаться? Аки больше нет. Индийцы восстали летом и к осени стали отдельным, полноценным государством – возможно, здесь на Островах получится тоже самое. Главное - малой кровью. – Мой муж любил историю и пришёл к выводу, что корень наших бед лежит в 1600 году, когда Токугава Иэясу проиграл битву при Сэкигахаре.
– Не слышал о нём. Расскажешь? Нам торопиться некуда, а если что – так ведь я не один – на улице мои ребята.
А сейчас я хочу есть. Пусть твоя дочь приготовит что-нибудь.
– Сакура, принеси стряпню из кухни.
– Да, мама. – И Сакура Ори, двадцати двух лет от роду, ушла, оставив висеть в воздухе облачко из муки. «Точёная, как кукла,» сказал про себя Дирк Гаттли, проводив её долгим взглядом. «Клянусь, я не дам пропасть такому чудесному созданию. Может, даже женюсь. Чем чёрт не шутит?» Приятно всё-таки иметь прислугу, которая вряд ли повернётся против тебя.
– Так что с Сэкигахарой? – спросил он снова, пытаясь отвлечься от пустого желудка.
Масако кивнула и сглотнула слюну.
– Иэясу шёл на Токио, чтобы захватить власть и стать сёгуном – управляющим страной при императоре. Путь ему преградила Западная армия во главе с Исидой Мицунари. Они столкнулись возле деревни Сэкигахара, и Иэясу проиграл. Обычная повесть о верности и предательстве.
– И кто кого предал?
– Вопрос скорее в том, кто не предал. Кобаякава Хидэаки остался верен своему сюзерену и не перешёл на сторону врага. Хотя собирался. Токугаву в конце концов поймали и обезглавили – бамбуковой пилой, согласно закону.
– Ваш брат изобретателен на пытки, не спорю. Я не большой ценитель слова, но дать каждому герою отдельную главу и раскрыть характер – недурная затея. Мозаичное повествование. Жаль, что твой муж не был нашим союзником, писал бы для нас…
– Сомнительная честь.
– Меня не волнует. Описать семьдесят лет истории, от конституции Мэйдзи до Второй мировой и капитуляции глазами одной семьи… Славная книга. А этот Мэйдзи жил на свете?
– Жил. Пытался провести малоудачные реформы, придать Островам европейский лоск. Зачем, спрашивается, ведь наша культура ничуть не хуже. А ведь могли бы…
А что – могли бы? Токугава Иэясу хотел объединить государство, изгнать всех европейцев и покончить с гражданскими войнами. Есть ли смысл мечтать о несбывшемся? Императоры сидели в своём дворце в Киото, писали стихи на тонкой рисовой бумаге и смотрели, как их страна обращается в руины. Георг Третий, король Англии, известный своим безумием, в Азии известен как Георг Завоеватель: ради него правящая императрица Го-Сакурамати первой из своего народа отправилась в Европу, чтобы пасть на колени и изъявить верность. Ей оставили трон, как оставляют кресло для главного сборщика налогов. А Георг Ганноверский прибавил к своим титулам: «Божьей милостью, повелитель Японии».
За стенкой пустила слезу Сакура Ори. «Отец погиб,» простонала она, приготовляя чайник, «отец погиб из-за того, что какой-то полководец триста лет назад сохранил верность сюзерену. А ведь он вёл переговоры с Иэясу!» Но надо быть тихим и послушным, чтобы отомстить. Пусть злоба пустит корни, пожрёт захватчиков изнутри – тогда настанет час. Можно, конечно, приправить еду отравой, но тогда всё очень быстро выплывет наружу. Рано. Нужно выжить. Пока что – чайник и горшок риса, бедная пища бедных людей. Она отправилась обратно.
– Снова каша? – Дирк скривился. Потом настанет жажда, и чай этот тоже насточертел. – Скудная у вас кухня, нечего сказать.
– Всё остальное забирают. Ваши собственные солдаты, например.
– Да, но ради какой цели! – Это был самый подходящий момент, чтобы махнуть рукой на карту, но карты рядом не было. – Мы восстанавливаем Европу, пострадавшие колонии, кто-то же должен кормить нашу армию! Ради мира, ради поддержания порядка в Тихоокеанской Британии. Во славу Короля-Императора, наконец!
– А разрешал ли ваш король Георг громоздить трупы из его подданных на площади? – улыбнулась Масако, и улыбка ему не понравилась.
– Любые меры хороши, если речь идёт о революции.
– Революция и борьба за свободу – понятия разные.
– Хватит! – Дирк погрузил ложку в рис, палочек он не признавал. Если эта женщина не сдержит язык за зубами, она об этом пожалеет. Придётся обойтись без прислуги, в конце концов. – Ты смелая, в этом тебе не откажешь. Но смелые умирают первыми, учти.
– Мне нечего терять… – Прежде, чем она смогла продолжить, командир отложил ложку в сторону и поманил пальцем Сакуру.
– Милая, подойди сюда.
Она взглянула напоследок – карие глаза на бледном лице, впалые щёки. Такая же, как все местные. Кольцо вокруг Хиросимы сжималось неделю, а потом блокаду прорвало подкрепление. Танковая колонна Гаттли. Он усадил её рядом и отвёл волосы в сторону. Худая белая шея с ожерельем родинок. В блокаде жилистых пальцев солдата.
– Ко всему прочему, я военный врач. Разбираюсь в лекарствах, знаю, как успокаивать боль. И как её причинять. – Ответная многообещающая улыбка. – Всего ничего шевельнуть, и позвонки выйдут из строя. Ты не потеряешь её, ни боже мой – просто получишь человеческий овощ на попечение. Любишь овощи?
«Я смотрю в глаза маньяку.» Ори удивилась собственным мыслям – как же так, ведь родную дочь хотят искалечить или попросту прикончить у неё на глазах. Но смерти нет, так зачем беспокоиться? Кое-какие родственники остались в Корее, работают в порту; можно перебраться к ним, если выживет. Возможно, когда-нибудь они заметят на корабле знакомую фигуру.
Всяко лучше, чем знакомый труп.
– Давай, покажи настоящее своё лицо! – Кровь вычерчивала узоры артерий, а рука сама собой подбиралась к чайнику. Полный чайник кипятка, небольшой и удобный по весу, да в чашках есть немного. Одно верное попадание – и Сакура будет жить. Отвлечь внимание, ничего сложного. – Дай полюбоваться твоими зрачками, они огромные, как у наркомана. Урод!
Бабах. Точно в цель.
– Какооо… – Он не закончил. В аморфной массе цвета варёных креветок даже рот опознать тяжело, вообще непонятно, откуда исходят вопли. Сакура – прекрасна, она дарует покой. Как, впрочем, и вовремя подвернувшийся столовый нож.
На крик прибежали солдаты, курившие на крыльце. Увидев командира, они впали в ступор на секунду. А иногда секунда – это целая вечность.
– Бежим! – Сломалась оконная рама, разорвалось платье. Дальше и дальше, сквозь лабиринты из бельевых верёвок. Один нагнал их – рыжеволосый детина с татуировкой – драконом на всю правую руку. Выяснилось, что грабли – весьма эффективное оружие против драконов (особенно в сочетании с накинутой простыней). Он запутался, припал к стене, и последним кадром киноплёнки его жизни оказались зубцы грабель, нацеленные на горло. «Господи,» ужаснулась Масако. «Неужели два человека умерли, захлёбываясь кровью, только потому триста лет назад какой-то полководец отказался предать своего императора?» У каждого своя Сэкигахара, момент, определяющий судьбу.
До глубокой старости, пока маразм не лишил её человеческого облика, Масако Ори из города Хиросима думала о том, что случилось бы, не убей она Дирка Гаттли дождливым осенним днём сорок седьмого года. Как долго продолжались бы унижения? Погоня не настигла цель, но они не прекращали бег до безопасного, надёжного укрытия. Оттуда – на паром, из парома – в Корею, где принц Юхва уже удвоил число подданных из-за миграции. Сходя на берег, Масако обернула голову и согнулась пополам от истерического смеха. Название корабля наполовину облезло, но вполне легко читалось. Селение, из которого бежал несбывшийся сёгун Иэясу Токугава, проиграв бесславную битву, преследовало своих жертв и на чужом берегу.
Насморк (Мир другой Оси)
Что, если бы гоминьдановский Китай вступил в войну на стороне Оси вместо Японии?
1950
Кляня всё на свете, Клавдий Монтгомери открыл дверь американского посольства. Озноб почти прошёл – только немного потряхивало, зато нос как будто замуровали. Ни чашка кофе, которая предложила Бетти, его секретарша, ни чудные хризантемы, которые она купила по дороге на работу – ничто не радовало. А длинная очередь посетителей, выстроившихся у кабинета, напрочь отбивала желание жить.
«Лучше бы я остался дома,» думал он. «Лежал бы в постели, хоть нога не болела бы.» Врачи диагностировали бородавку, и стопу жгло огнём. Как прошла поездка в Гонконг, господин консул? Замечательная погода за окном, господин консул, не правда ли? Сентябрь в самом своём начале. Отвратительно.
– Японец тоже хочет вас видеть, – доложила верная Бетти, с красными щеками и слезящимися глазами – верно, тоже простудилась. Погода в Маньчжурии в этот год сырая и тёплая, вирусы плодятся как кролики. – Чиновник из имперского правительства.
– Камада? Прекрасно, с него и начнём.
Продержаться только до обеда. Кио Камада был тучным и хромым и долго протискивался в дверной проём, зато Клавдий успел высморкаться и встать для приветствия.
– Как здоровье императора?
– Император Кандэ в добром здравии, чего и вам желаю. Я только что с собрания его Государственного Совета – это для вас, держите. – Это была маленькая карточка цвета слоновой кости с тиснёной золотой орхидеей – эмблемой правящего дома. Ещё два ряда иероглифов, наверное, что-то хорошее. За два года работы в Синьцзине[1] он выучил от силы десяток знаков.
– Владыка желает видеть вас на ужине в честь Дня Победы. Второе сентября, вы знаете, окончание Войны…
– Конечно же, я буду. Так и передайте императору. Что-нибудь ещё?
Больше ничего. В шесть часов вечера, пообещал Камада, к порогу посольства подъедет чёрный лимузин с бело-золотыми эмблемами, а он сам будет ждать в холле. На том и порешили.
«Карманный император,» вздохнул Клавдий Монтгомери. «Какая прелесть. Очень легко оттяпать кусок чужой страны и посадить там царька, якобы для возвращения утраченного трона. Хотели бы вернуть трон – возродили бы Китайскую империю, как встарь. Кандэ ведь был последним из её правителей.» Ещё его звали Пу И, и под этим именем его знала Европа. Циркулировали смутные слухи, что Токио хочет передать под его руку все подмандатные территории в Китае. Мэнцзян, Центральное правительство, Шанхай с его неясным статусом.
Обыватели, выстроившиеся у двери, явно не размышляли о столь высоких материях. Нас притесняют самураи, жаловались они и начинали перечислять свои беды: поборы, коррупция, разрушенные дороги. Разруха. Разруха, впрочем, вообще распространённое явление.
– Почему вы не обращаетесь к местным чиновникам? Я ведь могу отвечать только за американских граждан, а их среди вас нет.
– Нас не послушают, – ответил за всех старик с щербатой улыбкой; английский, впрочем, был вполне разборчив. – Америка – наш заморский друг, значит, вы можете повлиять на нашу ситуацию. Маньчжурия и Америка – союзники навек!
Не огорчать же его, в самом деле. Япония воевала в Китае уже около восьми лет, когда Чан Кайши решил, что обратиться к Германии будет хорошей идеей. Огромная людская база, немецкие специалисты, развивавшие индустрию, решили дело. Япония присоединилась к Союзникам, и когда советские войска пересекли Эльбу, Штаты вступили в войну. Может, они и союзники, но где написано, что союзников всегда слушаются?
До обеда Клавдий не жил, а существовал. Позже, возлегая на кушетке с растопыренными пальцами, он распорядился не пускать никого к себе. Все равно встать бы не смог. Над кушеткой висела огромная карта, где китайские оккупационные зоны были размечены тремя разными цветами. Советы, Япония, Великобритания. Стран и областей на карте даже больше, чем во времена милитаристов.
– Маньчжурия, Мэнцзян, Центральное правительство, Шанхай, – бормотал он, ожидая действия капель для носа. – У русских Уйгурский автономный район, Внутренняя Монголия и Ханьская народная республика – все под управлением Мао. Британцы – Китайская федерация на юге. А у нас – а у нас ничего, мы просто помогаем бедным людям решить финансовые проблемы…
Война была непопулярна. Никто не атаковал морские базы, никто не совершал провокаций. Просто в один прекрасный день звёздно-полосатые флаги показались в Жёлтом море, и всё завертелось. Теперь, когда Британская империя трещит по швам, только две страны на земном шаре представляют интерес.
– Лишь бы на приёме не кормили местной кухней, – говорил он Бетти, когда часы пробили без четверти шесть. – У меня слабый желудок, а отказать невозможно. Всё-таки император.
Эта игра никогда не надоедала. Он намекал ей на развитие отношений, она соглашалась. В любом случае дело шло веселее.
– Наверное, они учитывают ваши пожелания. Смотрите, не за вами ли машина? – Чёрный лимузин остановился у дверей. Накрапывал дождь, и фонари за окном влажно блестели.
– Наверное, за мной. Ну всё, пора!
Салон автомобиля был шикарнее, чем приёмные в иных госучреждениях. Камада, как выяснилось, знал толк в сигарах; Клавдий разделил бы его радость по поводу сортов листьев и нюансов дыма, только сам ни разу в жизни не курил.
– Всё когда-нибудь бывает в первый раз, – заметил чиновник, стряхивая пепел за окно автомобиля – пепельница чем-то его не устроила. – Смерть тоже когда-нибудь случается в первый раз, не так ли? У меня есть настойка, градусы ничтожные. При правильном употреблении помогает лечить простуду.
– Вкус у неё необычный.
– Вкус жизни. Эту настойку я сам готовил и разливал по графинам – маленькие странности на старости лет. – Хотя было ему, на первый взгляд, лет этак пятьдесят шесть, какая там старость.
– Каждому своё.
– Безусловно. Кстати, по поводу своего и собственности вообще… – Тут дипломат перешёл на шёпот, так что Клавдию пришлось нагнуться. Дыхание у него было горячее и вонючее. – Японское командование не присутствовало ни на одной из встреч союзных государств – Ялта, Тегеран, Потсдам – но мы воевали на этой земле задолго до того, как Гитлер решил напасть на Польшу. Котёл бурлит, господин консул, и до исхода года он взорвётся.
Вот теперь можно поговорить о важном. Клавдий ощупал карманы и понял, что оставил у себя на столе капли для носа. Может, на месте прибытия найдутся похожие?
– Вопрос в том, какого цвета варево внутри.
– Разное. Багровое, вишнёвое, цвета крови. Цвета знамён братских народов.
– Что может быть лучше наваристого украинского борща? – Вскоре после победы советское посольство устроило праздник, и борщ, который там подавали, оказался просто сказочным.
– Не думаю, что вам понравится, если его будут варить в вашем посольском квартале в Синьцзине. Месяцев через десять, скажем.
– Что же вы предлагаете?
– Погасить конфорку. Превентивный удар, провокация – что-нибудь из этого должно случиться. С нашей стороны или с их.
«Мне предлагают развязать войну.» Токио не насытился Китаем, теперь его интересуют гималайские перевалы. Кто знает, куда ещё полетят его стрелы – не к Индийскому ли океану?
– Доказательства подготовленных провокаций существуют? – спросил он.
Кио Камада расправился с сигарой и икнул.
– Будут. Доложите своему руководству, мистер Монтгомери, и доказательства мы покажем.
Какими они будут, Клавдий не успел уточнить. Слуга в ливрее открыл дверь автомобиля и помог выбраться; море блёсток и мишуры захватило его, а под высокими сводчатыми потолками, где чередовались маньчжурские и японские знамёна, звучали почти все языки Азии. Сфера Сопроцветания во всех своих проявлениях.
Император Пу И (ныне Кандэ) говорил по-английски прекрасно; он вообще тяготел ко всему западному. Футбольная команда Маньчжоу-Го неплохо показывала себя на последних соревнованиях. «Мои поздравления,» улыбнулся он, обнажив безукоризненные, как слоновая кость, зубы. «Между нашими государствами больше общего, чем кажется. Я надеюсь, что это не последняя наша встреча, мистер Монтгомери, с награждением вас!» Это был орден Столпов Государства – низший в системе маньчжурских наград, но – большое начинается с малого.
– Тошнит меня, – заметил Клавдий. Он объелся местных деликатесов, и настойка на пустой желудок давала о себе знать. – Господин Камада, вы единственный, кого я здесь хорошо знаю, поможете? Проблема весьма деликатная, проведите меня в уборную. – Кио вёл светскую беседу с какой-то дамой в перьях.
Чиновник оторвался от своей дамы и всем видом дал понять, что момент не лучший.
– Пойдёмте, раз дело важное.
По дороге его вырвало, и уборщик-ханец скривил физиономию: что эти белые понимают в чистоте? Но когда вместе с рвотой выходит желчь, не до выбора. И проклятый заложенный нос…
– Дайте отдышаться, – голова кружилась. Нет, дело явно не в наливке, а в чём тогда? – Давно со мной такого не случалось.
– Не в последний раз, уверяю. – Клавдий поднял голову и взглянул на собеседника. Лицо как лицо, пятна как от оспы, а так обыкновенное. Но что-то с этой обыкновенностью нечисто.
– О чём вы? Вы врач?
– Можно и так сказать. Во всяком случае причину вашей смерти я диагностирую без труда. Видите ли, мистер Монтгомери, нет никаких доказательств готовящегося нападения русских – а если и есть, то до меня они не дошли. В конце концов, а всего лишь представляю своего императора здесь, в Синьцзине, говорю от его имени и вижу его глазами. Использую уже готовый материал. Вы и есть тот материал, который мне нужен.
Глотку перехватило, грудь ходила ходуном. Мышцы живота болели.
– Поберегите свои приступы, мне нужно, чтобы вы вырвали при всех. Только что награждённый дипломат дружественной державы – какое несчастье! Умрёт от отравления. Видите ли, у меня в доме работает семья монголов – они бежали из-под коммунистического гнёта. А вдруг они не беженцы, а засланные шпионы? Так или иначе, один из них бросил в мои флаконы с наливкой несколько крупинок яда, название вам не скажу, потому что вас это уже не спасёт. Бесцветного, действующего не сразу. Вы больны, и ваш организм ослаблен, так что вы – идеальный вариант. Вы умираете при всех – начинаются проверки – я с дрожью вспоминаю про своих монголов… Можете гордиться собой, ведь вы обогатите своё государство. Порты в Тихом океане, военные базы на Курилах, возможно, Камчатка – какой-то ваш миллионер пытался купить её у Ленина, помнится... Вы и есть наша провокация, мистер Монтгомери.
– Вы – чудовище, – ответил Клавдий, давясь желчью. – Лучше умереть здесь, в туалете.
– Вам, может, и лучше, а я человек зависимый. Если операция пойдёт не по плану, моя голова с плеч полетит. Так что пойдёмте, я провожу вас. Внимание на сцену, представление началось!
[1]Современный Чанчунь.
Венок из хризантем (Советская Япония)
Что, если бы план "Немыслимое" был приведён в исполнение?
1953
«Коммунистический мир оплакивает невосполнимую утрату: ушёл из жизни гениальный руководитель, преемник Владимира Ленина на посту главы Советского союза – Иосиф Виссарионович Сталин…»
Речь передали дважды, на русском и языке Родных Островов. Ради этого Шун даже отвлеклась от стрижки кустов и прислушалась, заворожённая голосом русского диктора. Как же его звали, Левитан, кажется? Другая садовница называла имя, но оно вылетело из головы. А потом пришёл господин Хироюки, и пришлось вернуться к работе.
«Соболезнования выразило руководство Болгарской, Венгерской, Польской народной республики, а также президент Свободной Маньчжурии и генеральный секретарь Коммунистической партии Японии Кюити Токуда…»
– Хоть одно знакомое имя, – отозвалась Чонмён, женщина лет шестидесяти, иссохшая как мумия. – Польша, Венгрия, Болгария – всё это очень далеко, а мы тут, в Токио.
– Стало бы ближе, если Сфера Сопроцветания пережила войну. – Она осеклась прежде, чем Чонмён угрожающе зашипела.
– Хочешь снова быть битой палками? Учти, я с тобой в одно ярмо не полезу.
– Ох, прости. – И Шун снова взялась за садовые ножницы. Снова сны, проклятые сны! Из-за них болит голова и ломит колени. Её муж приходил, одетый в саван, и показывал на груди места, куда попали пули. Его расстреляли на полигоне под Нагасаки, там, где надеялся найти убежище покойный император Хирохито – в июле сорок пятого, когда мир перевернулся вверх тормашками. В который раз за последние двадцать лет?
Дворцовый парк – тишина и покой, ветер раскачивает красное знамя над входом. Только Чонмён скребёт граблями по твёрдой земле, сгребая в кучу залежавшиеся с зимы листья. Раздался грохот: часы отмерили половину девятого. Через тридцать минут музей откроется, и сюда хлынут толпы посетителей – семьи, парочки влюблённых, одинокие старики. Всем интересно, как на протяжении двух тысяч лет жила свергнутая династия. Японская! Народная! Республика! Знал ли кто-нибудь, что уничтожить устоявшийся веками строй окажется так легко?
Шун прикинула в уме. Если закончить быстро, можно успеть добраться до теплиц, где выращивают хризантемы. Она уже собиралась выходить, когда грабли Чонмён металлически звякнули.
Из комьев грязи показалась коробка, доверху заполненная чем-то гремящим.
– Держи, твоя доля. – Это была горсть монет имперской чеканки, наверное, кто-то зарыл их перед эвакуацией, когда советские войска уже стояли под Токио, в надежде вернуться. – Смотри, тут написано: «Двенадцатый год эпохи Сёва»[1], ещё довоенные. А вот другая - «Девятнадцатый год эпохи Сёва» [2]. Незадолго до Нагасаки… – И садовница спросила:
– А это правда, что ты видела Пу И? Я имею в виду, последнего китайского императора?
Об этом было приятно вспоминать, не нужно было вжиматься в подушку, силясь заглушить звук выстрелов, навеки поселившийся в ушах. Ювэй был тогда ещё жив и работал в министерстве иностранных дел в Маньчжурии, на их родине, часто бывал на приёмах и брал жену с собой. Закрыв глаза, Шун ответила:
– Да, я помню его. Маленький смуглый человек в очках. Тридцать третий год по западному летоисчислению, Пу И едва усадили на его новый маньчжурский трон. – «Чем же ты отличаешься от меня, старуха? Такая же преступница. Думала, что приютить солдат Квантунской армии – безвредно? Ты шипишь на меня, когда я заговариваю о старом мире, и тут же интересуешься жизнью в Маньчжоу-Го. Явное логическое противоречие – есть повод усомниться в реальности происходящего…»
Пришли мусорщики – оба китайцы и оба немые, чьим преступлением было пьянство, и потащили мешки с листьями к жбанам. «Я маньчжур,» подумала Шун, «Чонмён из Кореи, господин Хироюки японец. Мусорщики китайцы, притом один, кажется, из ханьских. Пять великих народов Азии, как на пропагандистских плакатах.» Но пропаганда погибла вместе с божественным Хирохито-Сёва под Нагасаки, где выросли грибы нового сорта – те, которые обращают человека в пепел. Атомная бомба упала на город, похоронив и жертв, и палачей. Сгорел и другой порт, упоминаемый реже – Хиросима. Как знать, уцелели бы они, не объяви Союзники войну СССР?
Она услышала об этом по радио, в своём доме в престижном столичном районе. Интересно, кто в нём теперь обосновался: школа, музей, обком? Свободная Маньчжурия теперь демократическая страна. Часть Китая, вообще говоря, но честнее сказать – сателлит Советского Союза. Кто посмеет оспорить его мощь? Америка, пожалуй, но ведь именно её ядерный груз перехватил Сталин и использовал по собственному усмотрению. Выжившие жители Берлина многое расскажут о первом испытании его нового оружия.
Война началась первого июля 1945 года, и к августу британцы стояли под Смоленском, где не столь давно проходил вермахт. А потом – захваченные бомбардировщики, и радиоактивный пепел перекатывается по оккупационным областям. «Немыслимое» – так назывался план нападения, немыслимой стала и чья-то победа в таких условиях. Вторая Ялтинская конференция, договор о разделе зон влияния…
Восемь часов сорок четыре минуты. Шун Айсигиоро сидела на скамейке и вплетала в венок последние хризантемы. Мимо прошёл начальник и недовольно поцокал языком, а она скорчила мину: знаю я, мол, твои штучки. Он ведь не так прост, как хочет казаться – ярый партиец, читающий нараспев марксистские мантры. Хироюки Оссэ служил офицером на флагмане Тихоокеанского флота и собственными глазами видел, как советские торпеды разносят в клочья гордость целой нации. Его застали с катаной в руках, с кровоточащей раной на животе, наскоро зашили и отправили в больницу. Из больницы – в трудовой лагерь. Управленческие способности позволят подняться на некоторую высоту даже военному преступнику, тем более «перевоспитавшемуся».
– Господи! – воскликнула Шун Айсигиоро с глазами, полными слёз. Небо – мрачный серый купол, как дым в Нагасаки, где прах потомка древней династии смешался с прахом маньчжурского дипломата. – В каком из миров я буду счастлива со своим мужем? Кто ответит мне? Да и имеет ли хоть какую-то ценность ответ, если Ювэя больше нет? – И эти имперские монеты тоже не имеют ценности, сгодятся разве что на металлолом. Работа – забвение. Она облегчённо вздохнула, когда пришла Чонмён и объявила о сверхурочной работе: в знак солидарности со скорбящим Советским Союзом на воротах надо укрепить портрет покойного товарища Сталина.
– Уже иду. – По собственным ощущениям – развалина, несмотря на свои сорок шесть лет. Лишь к концу дня она вспомнила, что венок из хризантем, единственная радость сегодняшнего утра, остался на скамейке в парке.
[1] 1938 год, 12-й год правления Хирохито.
[2] 1945 год, 19-й год правления Хирохито.
Шило в мешке (Мир победившего Лавкрафта)
Что, если бы божества и монстры Говарда Лавкрафта были настоящими?
1962
– Шила в мешке не утаишь. – Держа в одной руке бокал вина, Ньярли перебирал другой шахматные фигуры, словно проводил инвентаризацию; играл, как водится, за чёрных. Наконец решился и повёл в атаку слона. – Многие люди по-прежнему тайно читают Лавкрафта, и публичное сожжение его книг не приносит того результата, на который я рассчитывал. Надо с этим заканчивать. Постарайся сделать так, чтобы число вновь обращённых в отчёте соответствовало реальности – я прослежу.
– Будет сделано, – отвечал Уинстон, не решаясь воспользоваться своей пешкой и убрать слона с доски – хотя такой ход был очевиден. И всё же выигрывать у непосредственных начальников не очень хорошо. Смеётся он, что ли?
Ньярли отхлебнул вина и лениво уничтожил несчастную пешку.
– Хотя надо отдать должное этому человеку – он сделал всё возможное, чтобы спасти человечество от угрозы, свою жизнь положил на это. У нас уже тогда были агенты на Земле, правда – не просто же так никто не обращал внимание на его творчество при жизни.
«Да,» подумал Уинстон Брук, «а потом пришли вы и заставили перечитать всё его литературное наследие». Казалось бы, на что жаловаться – после Пришествия он стал губернатором Атлантических провинций: восточного осколка Штатов; но рука тянулась иногда к собранию сочинений Лавкрафта, выпущенного подпольной типографией и спрятанному глубоко в укромном месте, и желание сопротивляться оккупантам вспыхивало с новой силой. Четверть века прошло с тех событий, и томик изрядно испортился, пройдя через несколько рук. Подумать только, половина рассказов – готовый рецепт избавления от Древних богов, возможность задержать их приход, и никто ею не воспользовался. Не поверили, не оценили. А теперь уже поздно…
– Да, много воды утекло, – туманно проговорил он, мысленно молясь Спасителю, чтобы его мысли не отражались на лице.
Ньярли улыбнулся. Улыбка заострила скулы, пламя камина окрашивало его кожу, и без того смуглую, в странный багровый оттенок.
– По-прежнему молишься? Даже когда играешь в шахматы с живым богом – Ньярлатхотепом, Ползущим Хаосом и посланником самого Азатота? – Он указал пальцем на потолок, как если бы владыка демонов висел над домом и слышал их разговор. – Наверное, я был слишком добр, когда оставил вам вашу религию, мол, верьте во что хотите, лишь бы вовремя приносили жертвы новым господам. Поразительно – из всех государств на планете уцелел только Ватикан с Папой Римским! Может, стоило бы отобрать у вас ваши игрушки…
– Что бы вы сделали с Папой Римским в этом случае? – подала из своего угла голос Линда Брук.
– Не знаю, – всплеснул руками Ньярлатхотеп, – было бы желание, а средства найдутся. С другой стороны, я ведь этого не сделал – зачем мне лишние хлопоты сейчас?
Он много раз просил обращаться к себе на «ты» – единственный из богов, способный общаться с людьми на их языке, но Линда, обычно обходительная с гостями, не могла переступить через себя. «В чём дело?», задал он ей однажды откровенный вопрос. «Я выгляжу так же, как вы, а вы сторонитесь меня». «Мало выглядеть человеком,» ответила Линда, зная, как бывает страшен его гнев, «нужно быть им. Вы чужой нам и никогда не станете ближе, сколько бы хорошего ни пытались сделать.» Уинстон присутствовал при их разговоре и, признаться, боялся потерять своё положение и – что важнее – жизнь из-за опрометчивых слов своей жены. Но Ньярли промолчал. Вместо этого он взял нож, неизвестно откуда появившийся, и провёл длинный и глубокий разрез на левой руке, так что кровь закапала на пол. «Если я умру – и все мне подобные умрут – и сделаю тем самым добро человечеству, я стану вам ближе?» «Да, но от потери крови вы точно не умрёте – вы ведь не нуждаетесь в ней.» Ньярли выругался и ушёл не прощаясь. В тот вечер в доме и появился том Лавкрафта.
Ни для кого не было секретом, что Древние боги не имели облика – невыразимое безумие и неопределённость были их стихией. Как-то, в самом начале, Уинстон спросил у Наместника Хаоса по делам человечества – титул, который Ньярли сам себе присвоил – когда тот пришёл в его дом за ежемесячными отчётами, зачем он скрывает свою настоящую внешность. И по какому принципу он подбирает себе маски?
– Разве у меня есть выбор? – ответила ему роскошная блондинка, чем-то неуловимо похожая на Мэрилин Монро. – Если я покажу своё настоящее обличье, свои щупальца, постоянно меняющуюся плоть и прочее, люди не выдержат. Сойдут с ума. Но сумасшедшие не могут приносить жертвы как полагается, читать нужные заклинания, чтобы Ктулху никогда больше не вернулся к своей спячке – между прочим, ты слышал, что в его владениях, Тихоокеанских провинциях, «Некрономикон» стал самой продаваемой книгой по итогам года? Так что я берегу вашу психику, человечки, а вы взамен делайте то, что должны делать. В конце концов, это не так уж и много. А что до масок, то я принимаю облик того человека, которого последним увижу на улице перед тем, как зайти к тебе. Вот и всё.
Очевидно, в тот день по улице проходила именно Мэрилин Монро, но Уинстон оставил свои подозрения при себе. Вместо этого он попросил начальника не принимать облик молодых женщин, тем более симпатичных, чтобы не пошли сплетни о любовнице и у Линды не возникало напрасных подозрений. Ньярли усердно кивал головой, слушал с самым серьёзным видом – но губернатор забыл про его скверное чувство юмора. Поэтому спустя несколько месяцев, тоскливой осенней ночью, когда вот-вот должен состояться визит Наместника Хаоса, он не удивился стуку в дверь – некая бедно одетая женщина стояла на пороге, укрываясь от дождя. Уинстон дал ей несколько долларов – новой чеканки, где вместо портретов президента размещался контур планеты Земля и клубок щупалец, надеясь, что этого будет достаточно для проезда на автобусе. Старуха внимательно пересчитала деньги и прищурилась.
– Дёшево ты меня ценишь, – ответила почтенная леди, – однако я и не родня тебе, чтобы требовать много. Но если ты не впустишь меня сейчас же, Уинстон Брук, я испепелю тебя и дом за твоей спиной, и катитесь вы к чёрту! – Хоть Ньярли и отрицал существование чертей, фраза эта ему нравилась.
* * *
Говард Филлипс Лавкрафт скончался пятнадцатого марта 1937 года, а уже шестнадцатого числа в Тихом океане начались мощные подземные толчки. Учёные мужи заволновались: согласно их расчётам, ничего подобного не должно было происходить. И пришли в ужас, когда из бездны поднялся город, равных которому не найти среди человеческих построек. В новых географических атласах названия его разнились: Рлайх, Р'льех… Дом Ктулху.
Уинстон ожидал обеда, когда Земля оказалась захвачена. Человек, называвший себя новой властью, передавал свои требования по радио; Линда пришла из кухни послушать.
– Где все ножи? – спросила она. – Ты взял их на заточку? – Но он помотал головой – нет, не брал – и сделал громче. А голос вещал:
– Моё имя – Ньярлатхотеп, запишите где-нибудь и не делайте ошибок. Теперь моя программа: первое, я уничтожу все государственные границы и проведу их сам – для удобства управления человечеством. Второе: представляя интересы Древних богов на вашей планете, перечислю по пунктам то, что будет необходимо сделать. Отныне каждый из вас, при сохранении свободы вероисповедания, обязан также приносить жертвы и молитвы мне и им подобным. Что взамен? Взамен я избавлю вас от всего чуждого и горестного, что тяготит вашу расу: оружия, болезней, вредных веществ. Помните: мы не нуждаемся в порабощении, а только в поддержании своей жизнедеятельности путём нужных ритуалов – поэтому я не позволю вам умереть до истечения отведённого вам природой срока. Ведь даже после смерти для вас найдётся работа. Считайте ритуалы налогом – ведь других налогов у вас больше не будет…
– Пошли разберёмся с твоими ножами. – Он встал, кряхтя, и пошёл на кухню. Ножей действительно не было. Зато на столе лежала книга в кожаном переплёте, озаглавленная: «ЗАКЛИНАНИЯ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ». Любезно заложенная страница повествовала, как посредством нескольких слов (на странном языке, чуждом слуху здравого человека) нарезать мясо и вообще что угодно, не прибегая к помощи столовых приборов.
– Этого не было, – сказала Линда. – Ты же знаешь, я никогда не любила оккультную литературу.
– Что ж за день такой? – Уинстон уселся на стул и обхватил голову руками; посмотрел на календарь, чтобы убедиться, что день тот же самый: двадцатое марта. Пять дней со смерти Лавкрафта. – Пропадают кухонные приборы, зато появляются дурацкие книги заклинаний. Что за бред?
– Не бред, уважаемый, а новая реальность, – раздался голос из гостиной – тот самый, что вещал по радио, хотя оно было уже выключено. – Ножи – такое же оружие, как и всё прочее, а разве я не пообещал избавить вас от него? Прошу, загляните ко мне.
И они заглянули. Смуглокожий мужчина с восточными чертами лица развалился в кресле, скатывая и раскатывая запечатанный сигилом свиток. Увидев их, он встал и протянул послание.
– Уинстон Брук, – чтобы ещё больше казаться человеком, закашлялся – бывший губернатор штата Виргиния, в связи с исчезновением вашего штата как территориальной единицы вы назначаетесь… губернатором Атлантических провинций. Поздравляю с повышением! Это официальная бумага об утверждении вас в должности.
Так они и познакомились. Всё обещанное было исполнено: не стало ни войн, ни болезней, средняя продолжительность жизни увеличилась на двадцать лет. Не это ли имел в виду Лавкрафт, говоря о Древних как о существах, чей образ мыслей недоступен человеку? Ведь всякого человека, тем более облечённого властью, интересуют самые обычные вещи: деньги, чтобы соответствовать положению, семья, своё здоровье наконец. Древних богов не интересовали ни деньги, ни прочие радости человеческой жизни – они действительно были существами другого порядка. Были, естественно, и нюансы: самые мрачные из обрядов, описанные в «Некрономиконе», требовали человеческих жертв. Но государственные законы продолжали действовать, и в тюрьмах сидело ещё множество насильников и убийц, приговорённых к смертной казни – никто не сказал ни слова в их защиту.
* * *
– Шах и мат. – Ньярли одним глотком опустошил бокал. – Теперь, пожалуй, я пойду, не стану тратить ваше драгоценное время – у одного только Йог-Сотота его хватает на всё[1]. Так ты одолжишь мне книги, про которые я сказал, Уинстон?
– Вейгалл, «История фараонов»? Хорошо, однако она устарела лет на пятьдесят. – Ньярлатхотеп махнул рукой. Рассадив по всем провинциям своих губернаторов, он оставил в личном владении Северную Африку – сказывалась, как он признался, его жизнь Чёрного фараона двадцать восемь веков назад. Узнав, что высота пирамиды Хеопса всего 147 метров, а самой высокой горы, Эвереста – почти девять километров, он сотворил из воздуха пирамиду точно в девять километров. Просто потому что мог и чтобы было видно издалека. А с помощью Вейгалла он намеревался восстановить древнеегипетские порядки в своём царстве в точности. – Но я не понимаю, зачем тебе этот модный роман Филипа Дика, «Человек в высоком замке»?
– Сорока на хвосте принесла новость, что её мир похож на тот, который я для вас создал – Америка, разделённая надвое, с нейтральной зоной посередине – о нет, это не похоже на наши Провинции. Если это завуалированная оппозиция, я хочу знать, как с ней работать.
Они оба знали, каковы методы работы с оппозицией – магия оказалась даже чище, чем оружие. Свобода не означала вседозволенность, и попытки сопротивления карались, пополняя в том числе список принесённых в жертву. Если ответы известны заранее, зачем понадобился «Человек в высоком замке»? Уинстон спрашивал себя иногда, почему его до сих пор не наказали за чтение Лавкрафта. И почему именно он стал губернатором?
– Потому что книги, как показал опыт, бесполезно сжигать – это удел фанатиков. Фанатики первые сгорают на кострах. Потому что я абсолютно, невыразимо, запредельно безумен, и логика моих действий далека от понимания человеком. Лавкрафт верно написал о нас, блаженная ему память – он ведь остался единственным невоскрешённым трупом, ты знаешь об этом? Ну, не верил человек в жизнь после смерти, так зачем разочаровывать? Скажу откровенно, твои мысли легко читать – ты думаешь складно, в отличие от некоторых, у кого путаница в голове. Ах да, почему именно ты? Никакого подвоха – потому что ты хорошо трудился ещё до Вторжения, я знаю твоё досье. Чтобы ты не зацикливался на этом, остальные девятнадцать губернаторов по всему свету задаются тем же вопросом. Ну, а теперь пора! – Прощайте, – вежливо сказала Линда Брук, отложив в сторону вязанье. Дверь открылась сама собой, и Ньярли шагнул за порог – без пальто, несмотря на январские холода. Отодвинув штору, Уинстон наблюдал, как человеческая фигура тает в зимних сумерках, преображается в нечто чуждое человеческому разуму – скопление псевдоподий и кожистых складок, благо улица была пустой. Он не сошёл с ума, увидев его настоящий облик – но чувство мерзости, мешающее обедать и ужинать, осталось надолго. Оно поднялось в воздух – гигантское, не имеющее крыльев – и полетело куда-то к звёздам, распластавшись на небе странной кляксой. Четверть века прошло со времён Вторжения, подобным зрелищем уже никого не удивишь. На прощание чудовище обратило к нему один из десятков своих глаз, на теле его образовалась складка, чем-то похожая на улыбку. Ктулху фхтагн, прошептали серые губы, и с подобным смеху визгом Ньярлатхотеп, Ползущий Хаос, оторвался от земли.
[1] Йог-Сотот – Один-во-Всём и Всё-в-Одном, владыка времени и пространства в Мифах Ктулху.
Нумизмат (Выжившая Священная Римская империя)
Священная Римская империя была уничтожена Наполеоном в 1806 году. Что, если бы на Венском конгрессе 1814 года её возродили?
1999
Бернард любил деньги. Серебряные пфенниги из крохотных княжеств, по большей части уже не существовавших, талеры и крейцеры довоенной чеканки, подарочные монеты, выпущенные к юбилею всех четырёх вольных городов Империи – всему нашлось своё место в его коллекции. Разнообразие – вот за что он ценил науку нумизматику, полагая её самой важной из исторических дисциплин. Ведь деньги будут в обороте вечно, не так ли? Поэтому, глядя на них, люди будут вечно вспоминать изображённых на них людей и события. Может, когда-нибудь вспомнят и Бернарда Базелонского – хотя монеты с собственным профилем ему никогда не нравились. В общем, новость о введении валюты, единой для всей Европы, он встретил с великим огорчением.
– Как же так? – вопрошал он огромный шкаф, свет своей жизни, где в алфавитном порядке разместились тридцать шесть нумизматических альбомов. – Что теперь – одни и те же банкноты, одни и те же монетки по всей Европе? Никакого разнообразия? Целая часть света, подумать только! Что-то они ещё придумают?
Но шкаф не ответил, только золотые нитки на корешках блестели в осеннем солнце. Император напряжённо думал, дёргая себя за усы. Нет, он конечно, приобретёт несколько экземпляров для своей коллекции – а если Рейхстаг постановит, что введение евро выгоднее для имперской экономики, чем дореформенные деньги, то эти экземпляры сами попадут ему в руки. А что Бернард? Бернард ничего не решает, хоть он и римский император. Нумизматика? Просто так, чтоб не скучно было.
Хотя так было не всегда, насколько он помнил. Последним монархом, имевшим влияние на дела Священной Римской империи, был славный Франц Иосиф Габсбург – недаром на монетах его изображали с лавровым венком. Шестьдесят восемь лет на троне! А потом старик ввязался в войну, которую до сих пор называют Великой, и с треском её проиграл. Габсбургов выгнали, прадед Бернарда, его тёзка, получил корону. Вот и весь сказ. Но теперь уже совет решал, что лучше для империи. Решал мудро, судя по всему, раз никакой новый Наполеон не заставил Базелонскую династию, как старого Франца, отречься от престола.
В 1941 году, узнав о нападении Японии на Гавайские острова, было объявлено о «вечном нейтралитете» Империи – того австрийца с приспешниками давно расстреляли, а, кроме них, никто войны не желал. Кому нужна война, в самом деле? В Германии четыре десятка государств, мал мала меньше, и ни одно не способно отразить атаку по-настоящему серьёзного противника. Мысль об уникальности памятных монет, отчеканенных в честь этого события, тешила самолюбие Базелона – ровно десять на весь белый свет, из платины и серебра. Одну подарили его дедушке, Конраду IV, а он передарил своей любовнице (с тех пор и ходят слухи, что последние монархи ведут свой род невесть от кого – найти бы сочинителя!), и сколько ни искали монету после её кончины, так и не нашли. Ну да Бернард получил в свои руки другую – на поиски раритетов его власти как раз и хватало.
Солнце зашло, и золотые нитки перестали блестеть. Император пришёл к выводу, что, может быть, так оно и лучше - валюта других потеряет цену и смысл, и можно будет смело начать тридцать седьмой нумизматический альбом, скупив всё по дешёвке. Лишь бы не пошли мерзкие сплетни, что он крадёт национальные бюджеты других государств – где-нибудь на одной странице с рассказом о пассии кайзера Конрада. Почти что великий комбинатор!
Хотя по-настоящему великими комбинаторами были господа, вернувшие Францу II его ушедшую было в небытие Священную империю. В одну прекрасную ночь причина этого возвращения стала ясной, как день: так было нужно, кому – вопрос другой. Кайзер, монарх без права править, смеялся до колик в животе, сжав всю историю человечества до размеров песчинки. И пришёл к очень простому выводу: метеорит погубил динозавров лишь затем, чтобы обезьяны слезли с деревьев и изобрели деньги, чтобы Франц-Иосиф проиграл Великую войну и умер в изгнании, простудившись на рыбалке, а возникший из неизвестности генерал Базелон был возведён в императорское достоинство алчными до власти советниками Рейхстага, решавшими все вопросы без его участия. Наполеон Бонапарт, лишивший Франца Габсбурга его владений, был сослан на остров Святой Елены, чтобы Бернард II смог собрать свою коллекцию монет и начать тридцать седьмой нумизматический альбом.
Ближе к вечеру пришли замечательные новости, согревшие его нежную душу: в узких кругах предложили делать дизайн евро-монет уникальным для каждой страны – и красиво, и практично. Разнообразие вернулось! То ли ноябрьская погода была виновата, то ли от новостей стало слишком радостно, но у императора так высоко подскочило давление, что он испугался за собственную жизнь. Пришлось даже врача вызывать.
Адрианополь (Мир выжившей Римской империи)
Что, если бы римляне победили под Адрианополем в 378 году?
2781 год от основания Города[1]
Накануне Дня города Колония Агриппины[2]обзавелась ещё одной сенсацией. Старый храм Юпитера, бывший в своё время самой высокой постройкой в европейских владениях Империи, уступил своё место в ряду достопримечательностей неприметному с виду помещению площадью всего 80 квадратных метров. Голографический модуль! Тётя Пульхерия уверяла, что такой есть только в столице, да и то на главном Форуме. Юлиану не было дела до движущихся картинок – жизнь намного веселее – но сестра глаз не сводила с него.
– Хочу, хочу, хочу! – напевала она, и кастеты на ребячески-тонкой руке угрожающе поблёскивали. – Хочу крушить варваров, как август Валент под Адрианополем!
– И в кого ты у нас такая? – Подтянутая Пульхерия сама была вполне способна постоять за себя и кое-чему научила племянницу. – Я, кажется, знаю, чем порадовать тебя на день рождения. Всё-таки двенадцать лет не каждый день бывает… – Сестра радостно взвизгнула, и дело сладилось. Вот почему Юлиан, отчаянно пытающийся скрыть зевоту, трясся теперь в электротрамвае рядом с зудящей от возбуждения Корнелией. Семь остановок до центра – путь неблизкий.
– Даже в газете пишут про твой аттракцион. Вот, смотри: «По многочисленным просьбам счастливцев, уже посетивших модуль, разработан дополнительный режим: Валент атакует, не дождавшись подкрепления Грациана, императора Запада, и гибнет в бою; таким образом, судьба нашего Отечества целиком в руках игрока.» Режим поражения или победы – какой ты выберешь?
Она фыркнула – вопрос был решён давным-давно.
– Реальной истории мне хватает и в лицее, спасибо нашему учителю. Нет уж, брат, я сыграю по-крупному – проиграюсь в пух и прах! Говорят, у альтернативной версии потрясающий ролик в конце – расскажут, как мир повернулся бы после поражения.
«Как это игру ещё не запретили? Ведь это бунт – как же, империя не может проиграть!» Но нынешнему кесарю Траяну, третьему своего имени, было всего только пять лет – возраст, в котором играют разве что с конструкторами и роботами-сказочниками, вроде тех ушастых, что заполонили все магазины; дела правительственные, конечно, решал регент. Юлиан показал однажды такого робота сестре – уж больно забавно он выглядел. «Ты уже у нас книжный мальчик,» ответила она. «Зачем покупать робота, когда ты можешь сделать его сам?» Тогда он пошёл и купил набор из серии «Сделай сам», истратив почти всю стипендию, какую предоставлял университет, и концу недели предоставил готовую игрушку сестре; слова про «книжного мальчика» были немедленно взяты назад. Нет, они не ссорились – просто различия в характере периодически давали о себе знать.
Десять часов утра, из людей никого. Вход в модуль охранял некто одетый в доспехи времён, пожалуй, Пунических войн.
– Здравствуй! – Только теперь он узнал в небритой с квадратным подбородком персоне Деция, своего однокурсника, которого не встречал с начала лета. – А я вот устроился на каникулы. Работы немного – объяснить, как работает аттракцион, и следить за оплатой, а деньги за работу идут… Это твоя сестра? Здравствуй!
– Добрый день. – И со всем достоинством неполных двенадцати лет Корнелия пожала ему руку. – И прошу иметь в виду: не он меня привёл, а я его, потому что я так захотела. В полдень у меня день рождения, поэтому я здесь.
– Разве день рождения не начинается в полночь, как все другие дни?
– Я родилась в полдень, разве не очевидно? Ну ладно, я хочу уже начать. Куда идти и что делать?
– О, не так быстро! – Порывшись за прилавком, Деций извлёк оттуда шлем наподобие велосипедного и меч – мало похожий на настоящие и явно пластиковый. – Возьмёшь это собой. Заходи. Когда будешь готова, махни мне рукой, чтобы началось представление. Время нахождения внутри зависит лишь от твоей способности выживать. Удачи! С вас двести сорок денариев.
В кошельке лежала тысяча – хватит, чтобы пировать целый день. Юлиан отдал двести пятьдесят; автомат выплюнул сдачу десяткой. Вокруг толстощёкого профиля с тяжелым нависшим лбом шла надпись: «Дидий Максимин, Благочестивый, Божественный Август»; никаких отличий от обыкновенных монет, если не считать герба Мексики в укромном углу – орёл, терзающий змею на кактусе. Максимин был префектом в этой провинции, когда провозгласил себя императором – продержался на своём троне недели полторы, прежде чем на его резиденцию упали бомбы. Но законы не делали различий для денег легитимных и нелегитимных правителей, если не производилась порча металла. Юлиан задал монету в кулаке, надеясь сохранить её для своей коллекции.
– С характером у тебя сестра, – сказал Деций, когда она встала точно посередине модуля и подняла руку в знак готовности. – И симпатичная – будет красавицей, когда подрастёт.
– А тебе бы только на малолетних девочек засматриваться, мелкий ты пошляк. – Хотя в «мелком» Деции было почти два метра росту, так что он едва не подпирал потолок «аквариума» - застеклённого входа в аттракцион.
Юлиан вздохнул и раскрыл газету, устроившись поудобнее на диване. Обещали, что игрок не сможет убить ни одного из варваров, с которыми будет биться – раненые, они будут падать куда-то в сторону, чтобы больше не подняться. Быть может, из-за этого родители так легко и согласились на их поездку, хотя никто не выяснял подробностей. Новости, в общем-то, были описаны скучные: петиция о расширении прав каторжных рабочих в лунных шахтах, наделавшая много шума ещё в прошлом месяце – семидесятидевятилетний сенатор Пупиен, выходец из уважаемого испанского семейства, кинулся с кулаками на молодого оппонента. Была ещё еженедельная лотерея, разыгрывавшая поездку на колонию на Марсе, давно ославленная как афера, и – в качестве сплетни – размышления по поводу финала «Ludus Honorum», «Игры благородных» - сериала, седьмой год подряд сводившего восьмимиллиардное население Империи с ума. Интриги, магия и изощрённые убийства – что ещё нужно, чтобы отвлечься от повседневных забот?
Но представление внутри начиналось, и стёкла, ограничивавшие пространство игры, помутнели. Перед тем как наступила полная темнота, Юлиан успел заметить внутри несколько странных штуковин, напоминающих камни, на полу зала.
* * *
Корнелия тоже увидела странные штуковины, когда зашла внутрь – сквозь очки, дополнявшие шлем виртуальной реальности, они действительно казались камнями. Комната внезапно наполнилась шумом и грохотом, от стены до стены раскинулась надпись:
Горе, горе империи! Август Валент повёл свои легионы в атаку, не дождавшись подкрепления; армия окружена со всех сторон стаями готов. Сражайся, о воин, за всё, что тебе дорого, сражайся за свою страну!
Всадники отступали, охваченные ужасом, бросались из стороны в сторону. И не было больше никаких стен – только травянистая равнина и очертания города на горизонте. Адрианополь. Испустив боевой клич, Корнелия бросилась в бой; дородный мужчина с окровавленным клинком заметил её. Она успела отразить удар, извернулась – но нога дрогнула, и шкала здоровья в правой части экрана приобрела едва заметный красноватый оттенок.
Здоровье – 98%
Кто-то поразил гота, он упал на землю и рассыпался в прах. Она ухмыльнулась собственным мыслям: спасибо, мама, что я родилась левшой. Владение «неправильной» рукой сулило массу неожиданностей противнику – так отчего ж не порадовать его сюрпризом? Единственное, чего нельзя делать, – биться лбом о стену, если забудешь о границах. Но Корнелия давно определила цели для этого места и просчитала пути их достижения; разбитый лоб в них не входил.
* * *
Газета кончилась. Юлиан спрашивал себя, почему создатели игры до сих пор на свободе, почему им не предъявлены обвинения в антигосударственной деятельности. Предрекать поражение собственной страны, тем более что его на самом деле не было– подумать только! Империя не может проигрывать. А как ещё объяснить тот факт, что к двадцать восьмому веку от основания Вечного города на планете не осталось других стран, кроме неё? Она правила миром. Нет, были, конечно, доминионы вроде Австралии – территории слишком далёкие от центра, чтобы управлять ими напрямую, – или Китай, чьи императоры ещё давным-давно добились права решать свои проблемы самостоятельно, но в общем и целом дела обстояли именно так. Он обдумал проблемы мировой политики, порадовался способности сестры выживать, прикинул, насколько велика вероятность, что программа игры засбоила и легионеры и готы одинаково бегут от Корнелии, когда спустя ровно час и двадцать минут она вышла, бледная как смерть.
– Что? Что произошло? – Даже Деций, казалось, покраснел, увидев две нечаянные скупые слезы, скатившиеся из её глаз.
– Её нет. – Корнелия отдала ему меч, сняла шлем, вытерла тыльной стороной ладони слёзы. – Я посмотрела ролик в конце игры, и нашей империи там нет. Феодосий – тот, помнишь, который едва не запретил Олимпийские игры[3], – разделил её между двумя сыновьями, и западная часть сгинула всего через сто лет. Восточная простояла двенадцать столетий, прежде чем пала под ударами турок-османов… Кто такие османы? Не имею понятия. – Послушай, – бормотала она, вцепившись в плечи брата, – ты книжный мальчик, разбираешься в истории намного лучше меня. Скажи, такое могло произойти?
Юлиан аккуратно выпустил её, заинтригованный происходящим. Оставалось семьсот шестьдесят денариев – достаточно, чтобы ещё трижды дать бой под Адрианополем.
– Всё могло быть, – ответил он, выбирая на автомате режим «Поражение», – но как же я могу о чём-то говорить, не познакомившись со всеми обстоятельствами дела? – Да, это всего лишь движущиеся картинки, и жизнь куда веселее, но даже картинки удивляют порой. – Подожди меня здесь, Корнелия, я ведь тоже кое-что умею, через час я выйду и точно скажу, могло ли такое быть.
[1] 2028 год от Рождества Христова.
[2] Колония Агриппины – римское название Кёльна.
[3] В реальной истории Феодосий I действительно запретил Олимпийские игры в 394 году, спустя шестнадцать лет после битвы под Адрианополем.
Примечания
Я собрал всех упоминаемых исторических персонажей в одном месте. В скобках приведены рассказы, где их можно встретить.
Айсиньгёро Пу И (1906 – 1967) – последний император Империи Цин, Верховный правитель, позднее император Маньчжоу-Го (под именем Кандэ). («Насморк», «Венок из хризантем»)
Александр I (1777 – 1825) – российский император в 1801 – 1825 годах. («Полина Бонапарт», «Воины Пеле»)
Александр Керенский (1881 – 1970) – российский политический и государственный деятель; министр, затем министр-председатель Временного правительства (1917). («Красная заря»)
Александр Суворов (1730 – 1800) – русский полководец. Генералиссимус, генерал-фельдмаршал. За свою карьеру полководца не проиграл ни одного сражения. («Идиллия»)
Алп-Арслан (ок. 1030 – 1072/1073) – второй султан Государства Сельджукидов. («Манцикерт»)
Андроник Дука (? – 1077) – византийский протовестарий и протопроэдр. Увёл свои войска из-под битвы при Манцикерте. («Манцикерт»)
Антониу ди Салазар (1889 – 1970) – премьер-министр Португалии в течение 36 лет, фактически управлял государством с 1932 по 1968 годы. Португалия соблюдала нейтралитет во время Второй мировой войны, но поддерживала торговые отношения со всеми государствами. («Дневник Фриды»)
Валент II (328 – 378) – римский император в 364 – 378 годах. Был разгромлен и убит в битве при Адрианополе, которая ознаменовала собой начало распада Римской империи. («Долгое прощание», «Адрианополь»)
Владимир Ленин (1870 – 1924) – российский революционер, советский политический и государственный деятель, основатель СССР. («Красная заря»)
Вильгельм IV (1765 – 1837) – король Великобритании и Ганновера, третий сын короля Георга III и младший брат Георга IV. («Полина Бонапарт»)
Георг III (1738 – 1820) – король Великобритании, курфюрст и король Ганновера из Ганноверской династии. («Полина Бонапарт», «Сэкигахара»)
Георг IV (1762 – 1830) – король Великобритании и Ганновера, сын Георга III. («Полина Бонапарт»)
Го-Сакурамати (1740 – 1813) – императрица Японии с 1762 до 1771 года. («Сэкигахара»)
Грациан (359 – 383) – император западной части Римской империи в 375 – 383 годах. («Адрианополь»)
Джордж Гордон Байрон (1788 – 1824) – английский поэт-романтик, участник Греческой войны за независимость. («Долгое прощание»)
Екатерина II (1729 – 1796) – российская императрица в 1762 – 1796 годах. («Идиллия»)
Елизавета I Тюдор (1533 – 1603) – королева Англии и Ирландии в 1558 – 1603 годах. Её правление иногда называют «золотым веком Англии». («Прах к праху»)
Жан-Батист Жюль Бернадот (1763 – 1844) – наполеоновский маршал, впоследствии король Швеции и Норвегии, основатель шведской королевской династии Бернадотов. («Полина Бонапарт»)
Иоахим Мюрат (1767 – 1815) – наполеоновский маршал, король Неаполя в 1808 – 1815 годах. («Полина Бонапарт»)
Иосиф Сталин (1878 – 1953) – российский революционер, советский политический, государственный, военный и партийный деятель. Руководитель СССР с 1924 по 1953 годы. («Красная заря», «Дневник Фриды», «Венок из хризантем»)
Иосиф Тарханиот (? – 1074) – византийский полководец, известный тем, что его войск не было в битве при Манцикерте. («Манцикерт»)
Исида Мицунари (1559 – 1600) – самурайский полководец, главнокомандующий войск «Западной коалиции» в битве при Сэкигахара. После поражения в ней был казнён по приказу Токугавы Иэясу. («Сэкигахара»)
Камеамеа I (ок. 1758 – 1819) – основатель Гавайского королевства, король Гавайев в 1810 – 1819 годах. («Воины Пеле»)
Карл I Стюарт (1600 – 1649) – король Англии, Ирландии и Шотландии в 1625–1649 годах. Проиграл войну своему Парламенту и по его приговору обезглавлен. («Плаха»)
Карл V Габсбург (1500 – 1558) – император Священной Римской империи в 1519 – 1556 годах. («Кони святого Марка»)
Карл Великий (742/748 – 814) – король франков с 768 года, император Запада с 800 года. («Полина Бонапарт», «Долгое прощание»)
Карл Маркс (1818 – 1883) – немецкий философ, экономист, писатель. Автор «Капитала». («Дневник Фриды»)
Кобаякава Хидэаки (1577 – 1602) – японский военачальник. («Сэкигахара»)
Константин X Дука (ок. 1006 – 1067) – византийский император в 1059–1067 годах. («Манцикерт»)
Константин Романов (1779 – 1831) – российский цесаревич, второй сын Павла Iи Марии Фёдоровны, считавшийся наследником престола после Александра Павловича (будущего Александра I). («Полина Бонапарт»)
Кюити Токуда (1894 – 1953) – руководитель Коммунистической партии Японии в 1945 – 1953 годах. («Венок из хризантем»)
Лавр Корнилов (1870 – 1918) – русский военачальник. В годы Гражданской войны — один из руководителей Белого движения на Юге России. («Красная заря»)
Ласаро Карденас (1895 – 1970) – президент Мексики в 1934 – 1940 годах. («Дневник Фриды»)
Лев Троцкий (1879 – 1940) – революционный деятель XX века, идеолог троцкизма. 20 августа 1940 года был смертельно ранен агентом НКВД Рамоном Меркадером в Мехико (Мексика). («Дневник Фриды»)
Максим Горький (Алексей Пешков; 1868 – 1936) – русский и советский писатель, прозаик, драматург. («Красная заря»)
Мария I Стюарт (1542–1587) – королева Франции, королева Шотландии, претендентка на английский престол. («Прах к праху»)
Мехмет II Завоеватель (1432 – 1481) – османский султан. В 1453 год взял Константинополь, положив конец тысячелетней Византийской империи. («Кони святого Марка», «Житваторок»)
Мэрилин Монро (1926 – 1962) – американская киноактриса, модель и певица. («Шило в мешке»)
Наполеон I Бонапарт (1769 – 1821) – император французов в 1804 – 1814 и 1815 годах, полководец и государственный деятель. («Идиллия», «Красная заря», «Нумизмат»)
Никифор Вриенний – византиец, талантливый полководец, сделавший неудачную попытку стать императором во второй половине XI века. («Манцикерт»)
Николай II Романов (1868 – 1918) – последний российский император в 1894 – 1917 годах. («Красная заря»)
Николай Гоголь (1809 – 1852) – российский драматург, прозаик, поэт, критик, публицист. («Красная заря»)
Оливер Кромвель (1599 – 1658) – английский политик и полководец, руководитель Английской революции, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии. («Плаха»)
Отто фон Бисмарк (1815 – 1898) – немецкий политик и дипломат, первый канцлер Германской империи, способствовавший объединению германских княжеств в единое государство. («Долгое прощание»)
Павел I Романов (1754 – 1801) – российский император в 1796 – 1801 годах, сын Екатерины II. («Идиллия»)
Роман IV Диоген (1030 – 1072) – византийский император в 1067–1071 годах. Выкуплен из плена и ослеплён своими соотечественниками после поражения при Манцикерте. («Манцикерт»)
Рудольф II Габсбург (1552 – 1612) – император Священной Римской империи в 1576 – 1612 годах. По отзывам современников, был полубезумным, увлекался алхимией и содержал экзотический зверинец. («Житваторок»)
Сулейман I Кануни (известен также как Сулейман Великолепный; 1494 – 1566) – османский султан, при котором его империя достигла пика могущества. («Кони святого Марка»)
Тамерлан (Тимур; 1336 – 1405) – среднеазиатский военачальник и завоеватель, основатель империи Тимуридов со столицей в Самарканде. («Долгое прощание»)
Токугава Иэясу (1543 – 1616) – японский дипломат и военачальник, основатель династии сёгунов Токугава. («Сэкигахара»)
Феодосий I Великий (347 – 395) – римский император в 379 – 395 годах. Запретил языческие культы и Олимпийские игры. На смертном одре разделил Римскую империю на Западную и Восточную (Византийскую). («Житваторок», «Адрианополь»)
Франц II Габсбург (1768–1835) – последний император Священной Римской империи в 1792–1806 годах, первый император Австрии с 1804 по 1835 год. («Полина Бонапарт», «Нумизмат»)
Франц Иосиф I Габсбург (1830 – 1916) – император Австрии, позднее – император Австро-Венгрии. («Нумизмат»)
Фрида Кало (1907 – 1954) – мексиканская художница. («Дневник Фриды»)
Хирохито (1901 – 1989) – 124-й император Японии в 1926 – 1989 годах. (под именем Сёва). («Венок из хризантем»)
Чан Кайши (1887 – 1975) – военный и политический деятель Китая, президент Китайской Республики, маршал и генералиссимус. («Насморк»)
Энрико Дандоло (1107/1108 – 1205) – венецианский дож, при котором крестоносцы разграбили Константинополь (1204). («Кони святого Марка»)
Эттейлла (Жан-Батист Альетт; 1738 – 1791) – французский оккультист и таролог, автор оригинальной карточной колоды. («Полина Бонапарт»)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
