Маленький Леший
КНИГА ПЕРВАЯ. МАЛЕНЬКИЙ ЛЕШИЙ. Маленький Леший
Легкий прохладный ветерок осторожно летал между хрустальными ветками деревьев. Яркое солнце старательно обрызгивало лес позолотой. Правда, те, кто мог полюбоваться надменными соснами в пушистых шубах или скромными березками, замотанными в пуховые шали, уходили. Им было не до красот: отстреливаясь, красноармейцы пытались оторваться от преследовавших их немцев. А здесь, на покрытом обломанными ветками и землей снегу, остался только паренек лет двенадцати. Он лежал на спине, раскинув руки. Изо рта вырывались облачка пара, иногда раздавался тихий стон. — Совсем ребенок, — вздохнул старик, глядя на покрасневший снег у головы. Присев, он аккуратно потряс мальчишку за плечо: — Эй? — А... — Мальчишка с трудом открыл глаза. — Где я? Вы кто? — Свой я, свой. — Старик осторожно приподнял паренька. — Поднимайся, уходить надо. Немцы лес прочесывают. Словно в подтверждение его слов вдали раздался надрывный собачий лай. — В голове гудит. — Мальчишка вытер кровь с лица. — Помню бой, аэродром и вспышку перед глазами. А самолет?.. Что с самолетом? — Все хорошо, приземлился, загрузил раненых и взлетел, а ты вот потерялся. Хорошо, что видели, как взрывом отбросило. Меня прислали, чтобы вывел. Как звать-то тебя? — Адам. — Будем знакомы, Рыгор, кличка в отряде Леший. — Старик осторожно пожал протянутую руку. — Поднимайся. Встав, мальчишка неожиданно застонал и качнулся. — Держись, — подхватил его мужчина. — Спасибо, — улыбнулся Адам. — Тебе спасибо, — закинув детскую руку на шею, старик осторожно двинулся вперед. — Давно партизанишь? — Два года уже, — гордо ответил мальчишка. — В разведгруппе. А вы? — Я связной, — улыбнулся старик, — аккурат с самого начала войны. Нашим помогал выйти из окружения, потом в партизаны подался. — А Лешим за что прозвали? – Адам, обернувшись, с удивлением заметил, что их следы заметает неизвестно откуда появляющийся ветерок. Решив, что это просто кажется, мальчик перевел взгляд на старика, который загадочно хмыкнул в бороду: — Лешим называют потому, что в лесу я, как дома, с закрытыми глазами дорогу найду. Я здесь каждый кустик знаю, каждую кочку. — Вы в каком отряде? — Во всех, — ответил Рыгор. — Всем помогаю. Кому дорогу найти, кому от немцев оторваться, раненых увожу с поля боя. Мы с тобой, Адам, одно дело делаем. Партизаним и немцев бьем. — Значит, я – маленький Леший, — улыбнулся мальчишка. — А что, приду к нашим, возьму такой позывной. Мне нравится. — И, словно смакуя, Адам повторил: — Маленький Леший докладывает: по железной дороге на восток прошли четыре эшелона, два с танками, примерное количество — двадцать единиц, один с живой силой и… — Осторожно, мечтатель, — с улыбкой перебил Рыгор, — здесь болото. Дед аккуратно повел паренька по снегу, каким-то шестым чувством находя правильную дорогу через укрытую белым покрывалом топь. Справа неожиданно зашевелился сугроб, выплескивая из-под себя густую черную жижу. — Не бузи, дай пройти спокойно, — прошептал старик. — Что вы сказали? — удивился Адам. — Заговор есть такой, — охотно пояснил Рыгор, — чтобы хозяин болота не утащил. — Меня научите? Ой! Посмотрев на побелевшее лицо мальчишки, старик остановился и аккуратно вытер кровь на лице партизана: — Больно? — Ерунда, царапина, — с трудом улыбнулся Адам, — до свадьбы заживет. В ушах только звенит. — Потерпи, немного осталось. — Леший поправил шапку на голове паренька. — Скоро придем. — Там наши? — Да, связной из твоего отряда. — Откуда знаете? – Партизан внимательно посмотрел на спутника и вдруг резко поднял автомат: — Руки! Спиной ко мне! — Ты чего, — удивился Рыгор, но покладисто развернулся. — Свой я, свой. — Разговорчики, — ствол несильно ткнул в спину, — иди. Несколько минут старый и маленький Лешие двигались в полном молчании. Наверное, из-за контузии Адаму казалось, что ветки с тихим звоном раздвигаются, пропуская его и старика. Но было не до размышлений. Безумно хотелось лечь и уснуть. Проваливаясь по колено в снег, паренек хрипло дышал, с трудом удерживая резко потяжелевший автомат, и мечтал поскорее добраться до своих. А вдруг этот хрыч приведет к немцам? — Чудак ты, — отвечая на безмолвный вопрос, буркнул Рыгор, — какие немцы? К своим приведу. — Увидим, — жестко перебил мальчишка. — Имей в виду, мне терять нечего. Живым не дамся. И ствол автомата снова ткнул в спину. — Верю, верю, — хмыкнул старик, — а ты молодец. — Разговорчики, — повторил Адам, чувствуя, как кровь опять струится по лицу. Автомат весил, наверное, тонну, не меньше. Да еще и шапка эта. Неслышно повесив оружие на плечо, паренек сдернул ее с головы. Стало легче. — Пришли, — остановился Рыгор. Адам посмотрел вперед: возле трех дубов, укрытых снежными шапками, приветливо махал рукой мужчина в порванной телогрейке и с трофейным автоматом на груди. — Дядя Василь... — прошептал паренек. — Его же немцы схватили две недели назад. — Убежал, как видишь. Ну, иди к нему, — добродушно подтолкнул старик. — Простите меня. — Адам смущенно пожал протянутую руку. — И спасибо, даст Бог, после войны встретимся. — Не извиняйся, — улыбнулся Рыгор, — это тебе спасибо. И, глядя вслед уходящему партизану, Леший шепотом добавил: — Отдать честь! Деревья вздрогнули и, сбросив пушистые снежные шапки, склонили макушки. Замолчали птицы и звери, стих даже ветерок, заметавший следы. Но Адам этого не видел. Он не слышал и криков партизан, заносивших неподвижное тело в самолет. Он не чувствовал терпкого запаха медикаментов в госпитале. Он, улыбаясь, шел к трем дубам, к дяде Василю, казненному немцами две недели назад, он шел в бессмертие.
Эпилог
6 марта 1944 года в госпиталь города Горький (Нижний Новгород) с осколочным ранением головы поступил партизан Гуронов (Гуранов) Адам Артемович, уроженец Суражского района Витебской области, 1932 года рождения. Спустя две недели он умер. Светлая тебе память, Маленький Леший.
Автор - Андрей Авдей
Страшное поле
Июль. Полдень. Разморенная природа, тихо посапывая легким ветерком, спала. В жаркой тишине изредка раздавался шелест пшеничных колосьев на поле и какой-то гул, доносившийся из неглубокого овражка. — Никакого почтения! — Забыли заветы предков! — Трава сохнет, а никто не косит, зря я, что ли, старался? — Колосья лентами не перевязывают. Думаете, мне не обидно? — Наши баньки горят, а никто и не пошевелился! Что теперь погорельцам бездомным делать! — А ну цыц! – старческий голос прервал возмущенное многоголосие. — Посмотрите вокруг: все горит, враг пришел на нашу землю, поля железом давит, дома сжигает, людей убивает, а вы тут колоски считаете! — А как не считать, столько сил поло… — Цыц, я сказал! Не плакать надо, а думать, как помочь. Не будет людей и о нас никто не позаботится, пропадем вслед за ними. — Да кому тут помогать-то, разбежались все, а кто не успел… — Может, ему? Посмотрите… — Не может быть… — Перевязывает… — Ленточка только странная… — Это кровь… — Дед, говори, что делать.
***
— Вот и хорошо. — Сергей посмотрел на небольшой сноп из несколько колосков, связанных окровавленным бинтом. — Хоть и не совсем, как полагается, но… — Стой, стрелять буду! — Здравствуй, мил человек, свой я, опусти ружье. Боец смущенно опустил винтовку: перед ним стоял обычный дед в домотканых штанах и рубахе. Самый обычный дед... если бы не глаза – удивительные, разные и сияющие каким-то необыкновенным светом. — Извините, — Сергей смутился, — вы сзади подошли неожиданно, а я жду, когда немцы на меня двинутся, вот и… — Ничего, сынок, я понимаю. — Дед присел возле одиночного окопа. — Что делать собрался, солдатик, вижу, не пироги печь ты сюда пришел. — Наших прикрываю, они в ту сторону, — рука показала на межу между двух полей, — уходят. — А ты, значит, здесь. И не страшно тебе? — Врать не буду, страшно очень. — Так что остался тогда? Окоп, смотрю, выкопал, убьют ведь. — Может, и убьют, только нельзя мне уходить, ребята раненые все, не успеют до наших добраться. — Интересный ты человек... — Дед присел и задумчиво посмотрел на солдата. — Боишься, но не уходишь. Страшно, но готовишься к бою. А это что? — Это... — Сергей улыбнулся: — Вот, решил помочь полевым духам. Видите, поле рядом? Так я сорвал пару колосков, сделал им запас на зиму, маленький сноп, как положено по традиции. Вот только ленточки не было, бинта кусок оторвал и перевязал. — И каких это полевых духов ты кормить собрался, мил человек? – Старик с интересом посмотрел на бойца. — А то вы не знаете, — хмыкнул солдат. — Известное дело каких: у нас в деревне мы с малолетства о них слышали. Вот, например, в каждой бане живет банник, ему всегда шаечку с веником оставляют попариться, за это он присматривает за людьми, угару не допускает. А если в поле — там главный Полевик, Полевой дед. Его дети и внуки – Межевички и Луговички — как маленькие человечки в одежде из травы. Луговичок смотрит за ростом трав, готовит их к сенокосу и цветению. Когда он бежит по лугу, видно, как трава шевелится, тропкой завивается, словно ветерок по полю гуляет. Межевечки охраняют границы полей, а сам Полевой дед… — Знаю, знаю, — хмыкнул старик, — и сноп для него после жатвы оставляют. — Вот я и оставил, — в ответ улыбнулся Сергей. — Добрый ты, сынок, но измучен сильно, — разноцветные глаза смотрели, казалось, прямо в душу бойцу. — Многое ты уже повидал недоброго, но не очерствел, не сломался, устал только очень, отдохнуть тебе, нужно. Поспи, поспи… Чарующий голос убаюкивал, Сергей почувствовал, как какая-то сила нежно, по-матерински ласково пытается закрыть ему глаза. — Мне… нельзя, немцы…. Скоро… — Спи, сынок, я покараулю, спи. Перевязанная голова опустилась на бруствер. Убедившись, что боец уснул, дед встал и недобро сощурился в сторону появившейся вдалеке цепи: — Ну, идите в гости, вражины, сейчас мы вас встретим, — и тихонько свистнул.
* * *
— Ганс, что мы здесь ищем? – Солдат повернулся в сторону друга, внимательно смотревшего на поле. — Тут должны еще оставаться русские, Генрих. Они отступали в эту сторону, далеко уйти не могли. — Куда им деться? — рассмеялись остальные. — Не сегодня, так завтра догоним. Стоит ради этого жариться на солнце? — Это приказ и его не обсуждают, — рявкнул Ганс. — Шутки в сторону! Отделение, рассредоточиться, вперед. Сминая сапогами траву, солдаты шли, внимательно осматривали все вокруг. — Стой! — Генрих толкнул друга в плечо. — Метрах в ста впереди окоп. Ганс поднял руку, и отделение замерло. Действуя по давно отработанной схеме, трое немецких солдат, крадучись, двинулись правее, трое —левее, последняя тройка во главе с командиром, засела в траве, взяв под прицелы бруствер окопа. — Странно, что он нас не услышал, — шепнул Ганс. — Может, там нет никого? — Или спит, — хихикнул солдат рядом. — Спит он, устал, бедолага, — раздался тихий голос сзади. Все четверо, как по команде, обернулись. Перед ними стоял обычный дед в домотканых штанах и рубахе. Самый обычный старик, явно местный, внимание привлекали только его глаза – удивительные, разные и сияющие каким-то необыкновенным светом. Но не это поразило многое уже повидавших на войне солдат. Они, открыв рты от удивления, разглядывали стоящих рядом с дедом крохотных, размером с кошку, четырех совершенно голых старичков с длиннющими белыми бородами. Свою наготу странные существа прикрывали березовыми вениками. — Вас ист дас? – прошептал Генрих. — Это погорельцы бедные, домов своих лишенные, банники, — ласково потрепал дед по голове одного из старичков. — Вы ж, нехристи, пожгли все. Так и маются теперь, страстотерпцы, без домов, вот пришли поквитаться. Зеленые глазки недобро сощурились и почти мультяшные голоса хором просипели: — Ну что, гады, это вам за …. Кто бы мог подумать, но закаленные в боях солдаты не успели и моргнуть глазом, как… Собственно, они уже и не смогли моргнуть после того, как банники отстегали их вениками по лицам. Взбешенные духи без единого звука стали мутузить ошарашенных и полностью потерявших ориентацию гитлеровцев. Растерянные солдаты не понимали, куда смотреть, что прикрывать и — о, майн гот! — как же больно. Вероятно, этим старичкам были неизвестны основы этикета боя, гласящие, что мужчину не стоит бить по… о, майн гот! Исход схватки был предрешен.
***
Тройка немцев неслышно приближалась к окопу. Солдаты довольно переглянулись с товарищами, шедшими справа: если в окопе кто-то есть, то он будет взят живым. Осталось несколько метров и… — Стоять всем! — раздавшийся спокойный, с осознанием собственного превосходства голос, заставил вздрогнуть. Не сговариваясь, они посмотрели вниз – никого. Но стоило одному из немцев сделать шаг, как тот же невозмутимый голос прозвучал снова: — Тебе что, неясно сказано? Немцы недоуменно переглянулись и стали внимательно рассматривать траву у себя под ногами — ничего. Только несколько кочек. Ради смеха один из солдат легонько ткнул сапогом одну из них… — Ах ты, мужики, наших бьют!
***
Крохотная ручка банника без церемоний подняла голову Ганса за волосы, не заплывшим глазом командир отделения с надеждой посмотрел вперед – там были его ребята, они помогут. Вот они, в сотне метров впереди, остановились, смотрят под ноги. Ну же, обернитесь! Неожиданно с земли подскочили несколько кочек, больше похожих на крохотных человечков, и… Однако от следующего удара закрылся и второй глаз.
***
Карл воевал с тридцать девятого года. Он брал Варшаву, маршировал по перепуганному Парижу, даже успел выпить пива в деморализованной Голландии. Он хладнокровно, как машина, действовал в любой ситуации, умел незаметно подкрадываться к дотам, лежать часами, не шевелясь, в засадах, мог притвориться мертвым, а потом неожиданно броском вскочить и сломать шею противнику, но что делать сейчас, Карл не понимал. Кто бы знал, как это больно, когда что-то выкрикивающие человечки кусают тебя за уши, а один, особо настырный, пытается расшатать зуб с криком: «Золотой, пригодится!». Стряхнуть эти исчадия ада не было никакой возможности: маленькие злобные существа покрыли все тело. Болели руки, ноги, спина, голова и… о майн гот, кто же там куса… Доннер ветер!.. «Бежать!» — эта спасительная мысль одновременно промелькнула в головах всех солдат и, вскочив с земли, на ходу стряхивая с себя непонятных существ, крича от ужаса, немцы во главе с командиром, побросав оружие, устремились в сторону брошенной деревеньки, над которой уже поднимались густые клубы дыма — это их товарищи жгли оставленные крестьянами дома.
***
Сергей вздрогнул и проснулся. Посмотрев вперед, он замер: с невнятными криками, размахивая руками, от его окопа разбегались около десятка немцев. — Чтоб тебя… — выдохнул солдат и схватил винтовку.
— Не стреляй, сынок, — раздался сзади знакомый голос, — бегут, и пусть бегут. Они свое уже получили. — Что здесь произошло? – Боец повернулся и внимательно посмотрел на деда. Тот, хитро улыбаясь, поглаживал в руках комочек травы. На секунду Сергею послышалось тоненькое: «...Эх, и дали мы… Заткнись!». — Храпел ты, как танк, вот и напугал сердешных, вишь, как улепетывают. — Старик рассмеялся, а его глаза засияли так, что солдат зажмурился. — Вы серьезно? — Ну а кто их прогнать-то еще мог? Я старый совсем, ходить — и то тяжко, а тут десяток здоровых мужиков. Так что не сомневайся, тебя они испугались, а теперь, иди, сынок, догоняй своих, эти поганцы еще не скоро сюда сунутся. Сергей вылез из окопа и внимательно посмотрел под ноги: кочки перебегали с места на место. Зажмурившись и помотав головой, солдат открыл глаза и посмотрел на землю еще раз – нет, показалось, стоят, только же, вроде, их пять было, а сейчас около десятка. «И не контужен я, может, от усталости все плывет перед глазами?», — подумал боец. Он закинул винтовку на плечо и еще раз внимательно посмотрел в сторону убегавших гитлеровцев: «Что же здесь все-таки произошло?» Дед, так же хитро улыбаясь, поглаживал сильно увеличившийся в размерах комок травы. — Ну, спасибо вам, дедушка, что покараулили. — Солдат отдал честь. — Хоть скажите, как вас зовут, буду жив, поставлю в церкви свечку за здравие. — Не надо свечку. А кличут меня Дед Полевик, — улыбнулся старик. — Это фамилия? Знатная она у вас, прямо как у духа полевого, — усмехнулся Сергей. — Прямо как, — согласился дед, и повторил, неожиданно подмигнув: — прямо как... Ну, иди, сынок, и удачи тебе.
***
Сергей шел по лугу, изредка оглядываясь. Он не понимал, как так вышло, почему убежали немцы. Дед явно лукавил, не в храпе было дело. А может… — Эй, боец, — тихий шепот заставил замереть на месте, — меняю золотой зуб на два патрона. — Я тебе их просто так подарю, — сам себе поражаясь, ответил невидимому собеседнику Сергей, и аккуратно положил патроны на так кстати подвернувшуюся кочку. «Или это то, о чем я думаю, или мне пора в госпиталь. Нет, не может быть, но…» — лихорадочно думал в это время солдат. — Спасибо. А зуб куда деть? — прошептало снизу. — Выбрось эту пакость, — уже не удивляясь ничему, ответил боец. «Главное, никому не рассказывать, а то упекут надолго, к психиатрам», — решил солдат и, улыбнувшись своим мыслям, зашагал в сторону леса. Он шел, не оборачиваясь, и уже не видел, как над лугом со словами «Вот такой я, никакущий зубной врач…» — прыгал небольшой кусочек золотого металла.
Автор - Андрей Авдей
Три богатыря
Хорошо летом в лесу. Воздух напоен дурманящими ароматами хвои, грибов и земляники. Солнечными брызгами щедро осыпано зеленое буйство красок: березовой листвы, изумруда рябинового подлеска, яркими кончиками сосновых лап и угрюмой темени ельника. Под еловыми лапами тихо шелестит муравейник, кипит работа без остановки. А вот чем-то озабоченный шмель, громко гудя, совершает безумные виражи вокруг кивающего головой колокольчика. Шепот листьев и заливистое пение малиновки дополняют мелодичное журчание родника, ручеек от которого старательно пробивает себе дорогу куда-то вглубь леса. Вода. Чистая, свежая, холодная. Что может быть вкуснее?! Разве что кусок черствого хлеба. Но Иван был рад и такому подарку. Наконец-то можно утолить жажду, терзавшую вот уже который день. Напившись и с наслаждением ополоснув лицо, он закурил. Что происходит? Это и есть обещанная «война малой кровью на чужой территории»? Куда исчезли наши самолеты и танки? Где командование? Почему он, сержант, каким-то чудом выживший в том аду, который творился на границе, оказался самым старшим по званию среди трех десятков измученных и растерянных бойцов? Эти вопросы появились уже в первый день. Ответов не было, как и приказов. Поэтому они воевали на свой страх и риск, то закрепившись на какой-то высотке, то удерживая хутор. Переходили в безумные контратаки и собирали с убитых оружие и боеприпасы. Сражались, как могли. Теряя людей и отступая. Иван вспомнил последний бой. Когда патронов не осталось, он отдал приказ уходить и прорываться поодиночке. Глядишь, кому-то и повезет. Это было не малодушием, а трезвым расчетом грамотного командира, понимавшего: если пехоту еще можно душить голыми руками, то танки – нет. Он отступал последним и видел, с какой яростью бронированные коробки утюжили их жалкий окоп. Сержант усмехнулся, представив лица немцев, когда те увидят, что никого в нем нет, даже убитых (ребят успели похоронить в лесу). Может, подумают, что против них воюют духи? А что? Это вам не по Парижу гулять. Здесь все может случиться: ромашка выстрелит, кочка луговая лицо разобьет, а то и прилетит Бабка-ёжка на Змее Горыныче, да как шарахнет из трех голов... Иван рассмеялся. Придет же в голову такая ерунда. — Конечно, ерунда, Горыныч себя оседлать не даст, — неожиданно раздалось сзади. Сержант резко обернулся и замер. — Смотри, Виссарионыч, какие нонче богатыри пугливые пошли. У самого кулаки пудовые, косая сажень в плечах, а шарахается, как девица малая. От мягкого голоса на минуту Иван забыл о войне и вновь оказался босоногим сорванцом, сидящим на коленях у деда и с замиранием сердца слушающим сказки о Бабе-яге и Змее Горыныче, Кощее Бессмертном и Добрыне Никитиче. — Мяв. — И то правда, а я иду по водицу, слышу, вроде говорит кто-то, думала, опять Леший за старое взялся и Русалку в кусты заманил, али Водяной с Болотником бражничают, от жен схоронившись, а тут… — Мяв. — Видать, сильно испужался-то. Молчит, вот как ты, Виссарионыч, когда сметанку из погреба воруешь. Ивану показалось, что третий «мяв» был каким-то смущенным. — Здравствуйте, — наконец выдавил из себя сержант, широко открытыми глазами глядя на неожиданных визитеров. Перед ним, опираясь на гнутую клюку и широко улыбаясь, стояла сухонькая древняя старушка с горбатым носом и гордо торчавшим клыком, надо полагать, единственным. А рядом с самым серьезным выражением на морде гордо восседал огромный черный кот размером с добрую овчарку. — И ты здрав будь, воин, — улыбнулась бабка. — Как звать-то тебя? — Иван, а вас? — Ванюша, значит, хорошее имя. Меня люди Ягой кличут. Слыхал поди? — Она неожиданно залихватски подмигнула. — Из сказки, вы серьезно? Да ну, разыгрываете! — Сержант понимал, что его не обманывают, но разве можно поверить в невозможное, хотя, по правде говоря, очень хотелось. — Из нее самой, — кивнула старушка. — Мяв, — обиженно подал голос черный красавец. — Прости, родимый, — засуетилась Яга, — запамятовала тебя солдатику представить. Это Виссарионыч мой, кот породы редкой, ума недюжинного, сообразительности лисьей, нахальства воробьиного, а доброты – немерянной. — Мяв! — Пушистый хвост смущенно мотнул несколько раз. — Очень приятно, — улыбнулся Иван. — Куда путь держишь, молодец? Вижу, смурной ты какой-то. — А чему мне радоваться? Отступаю я, к своим думаю прорваться, — смущенно ответил сержант. — Патронов нет, только вот граната одна осталась, а с ней много не навоюешь. Иван достал из подсумка лимонку. — Неча стыдиться-то, — строго оборвала его Яга. — Виданное ли дело, одному против рати несметной да с камнем идти. Старушка явно не понимала, что в руках Ивана, но он решил не объяснять, тем более, пока они беседовали, Виссарионыч деловито набрал воды и требовательно мявкнул. — Вот что, солдатик, — бабка решительно стукнула по земле клюкой, — донеси до избушки водицу. Отдохнешь у меня немного, покормлю дорогого гостя, а там и думу думать будем, как тебе помочь. Поди, давно не ел. — Дня три точно, — согласился Иван и, подхватив ведра, добавил: — Показывайте дорогу, товарищ Яга. Кстати, а как вас по отчеству? — Елисеева я, — зарделась старушка. — Пойдем. Глядя на неспешно шагающего впереди Виссарионыча, сержант спросил: — Вы говорили, что Горыныча оседлать нельзя. А почему? — Знамо дело, почему, — хмыкнула Яга. — Калистратушка никому не дозволит себе на шею сесть. — Калистратушка? – от неожиданности Иван споткнулся и чуть не расплескал воду. — Вы о ком? — Эх, молодежь, — снисходительно улыбнулась старушка. — Змея Горынычем-то по батюшке кличут, а наречен он Калистратом. — В сказках про это не говорилось, — удивленно протянул сержант. — Насколько я помню, змей похитил девицу, а Добрыня победил его в страшном бою, освободив пленницу. — Врут сказки, – неожиданно смутилась Яга. — Не так все было, и змеюшка не виноват. — А кто? — Иван на всякий случай замедлил шаг. — Бражка, — твердо отчеканила Елисеевна. — Малиновая. Давай передохнем маленько, Ванюша, стара я уж по лесам бегать. Присев на пенек, Яга вздохнула и зачем-то пару раз взмахнула клюкой. Сержант аккуратно поставил ведра и, набив самокрутку, закурил, глядя на пень. Старый и кривой, весь в зелени мха и серебре лишайников, он пах прелью, истлевшей листвой и землей. Иван видел, как вокруг снует, спешит по делам или неторопливо переставляет тонкие лапки насекомая живность. Все происходящее просто сон, это очевидно. Он сейчас лежит возле родника и видит сказку, самую настоящую добрую сказку, в которой нет войны, нет крови и смерти, а есть тихий лес, муравьи, где-то вверху верещащая белка, на пне сидит фольклорная Баба-яга, а рядом старательно вылизывает лапу ее неизменный спутник… — Мяв. Иван вздрогнул. — Спишь что ль, — укоризненно буркнула старушка. — Видать, сильно устал ты, воин. Так вот, я спрашиваю, рассказать? — Простите, пожалуйста. — Сержант явно смутился. — Просто здесь так спокойно и тихо, что я забылся на минуту. Конечно, расскажите. Он присел перед Ягой и опять вернулся воспоминаниями в босоногое детство. — Оно ведь как на самом деле было-то, — начала бабка. — Калистрат, Горыныч то бишь, людям завсегда помогал: ну там по делам слетать, али поле вспахать. За то чтили его и, что греха таить, наливали частенько. Раз помогал Змеюшка лес рубленый перенести Добрыне Никитичу. Богатырь надумал жениться и дом строил, чтобы суженую после свадебки в светлицу новую ввести. За день намаялись, страх. Ну а вечером дорогого гостя за стол усадили. Выкатил хозяин бочонок браги, на малине настоянной. Мужики носы поворотили. Дескать, для девок питье, и медом пенным разговелись. А Горыныч-то как распробовал, да так, что в три горла бочонок и вылакал. Добрыня сам уже хороший был, возьми и пристань: а что тебя все по батюшке кличут, неужто имени нет? Первая голова спьяну и ответь: как нет, есть, только говорить не буду. Тут все уговаривать стали – скажи да скажи. Вот Горыныч и сказал. Бабка замолчала. — И что дальше? – Иван, как маленький ребенок, открыв рот, смотрел на Ягу. — Все, — удивленно ответила старушка. — Неужто не понял? — Нет, — честно признался сержант. — Эх, голова два уха, — улыбнулась Яга. — Ну, сам подумай, выпимши три головы. Иван недоуменно пожал плечами: — Сдаюсь. — Ванюша, Ванюша... — Бабка ласково потрепала голову бойца. — Имя Калистрат и трезвый не каждый выговорит, а тут три головы пьяных разом сказать пытались. В общем, услыхали люди вокруг «Еленя феня». Добрыне так понравилось, что полночи орал на всю деревню «Еленя Феня Горыныч, Еленя Фена Горыныч». А Калистратушка, не будь дурак, в ответ его Ноздрыней Дубинычем окрестил. В общем, повздорили крепко. — А про девицу и битву правда? — Сержант весь превратился в слух. — Истинная, — кивнула головой Яга,— Добрыня великим воином был, о подвигах его сказки слагали и песни пели, а вот с Горынычем неувязочка вышла. Как дом сладил Никитич, то и женился вскоре. И вот однажды поссорился он с зазнобушкой своей — дело-то молодое — да так крепко, что супруга решила к маме уехать, пока муженек не остынет. Вот, слезами умывшись, вышла поутру девица на дорогу: теща-то на хуторе жила у леса, от соседней деревни версты две. Путь неблизкий, а тут Калистратушка мимо пролетал. Отчего ж и не помочь-то, подкинул до порога отчего, жалко, что ли. А на следующий день Добрыня уже дверь избы ломал и кричал: дескать, мама дорогая, верни дочь мужу законному. Теща не промах была, да кочергой так зятя своего воспитала, что пришлось в дом заносить примочки ставить. — А Горыныч? — Так он и помог. Выпили мировую, обиды простили друг другу, пожали руки и пообещал Калистратушка выручить. В деревне все видали, как змей девицу нес и как богатырь ее вызволять ушел. А что на хуторе творилось, никто не ведал. Потому и пустил слух Горыныч, будто раны у молодца от зубов его, в битве страшной полученные. Ибо хотел змей в плену держать жену Добрыни, в отместку за Еленю Феню, да не обломилось. Иван от неожиданности вздрогнул. — Как вы сказали? — Мяв? – поддержал бойца не меньше пораженный услышанным Виссарионыч.
— Что сказала? — не поняла Яга. — Обломилось, — уточнил сержант. — Ах, вот ты о чем, — старушка рассмеялась. — Это я у Горыныча научилась. Сама-то целыми днями в избушке своей обитаю, да по полянке хаживаю, за водицей с Виссарионычем и то нечасто выходим, а Калистрат по свету летает, слушает, вот и набирается слов новых диковинных. Пойдем, что ль? — Елисеевна, а как вы здесь живете? — Иван чувствовал себя мальчишкой, которому первый раз доверили помочь в ремонте мотоцикла. Было одновременно страшно, необычно и безумно интересно. — Да по-тихому, — начала рассказ Яга. Кот, неторопливо перебирал лапами впереди, а Иван, стараясь не расплескать воду, шел и слушал. О том, как повезло с Домовым, старательным, работящим помощником, «а то ить куда мне старой со всем управиться». И о гостях, периодически забегающих – заходящих – залетающих – заползающих в избушку: «Каждый ведь с подарочком, чтобы бабушку уважить, а мне приятсвенно». О том, как Горыныч пролетал вечером мимо церквушки и «заприметил мужичков лихих мерзопакостных, в замке ковырявшихся». Понял змей, что хотят они ограбить «место святое, дабы на зелье хмельное копеечек получить». И как «Калистратушка беседу с ними провел нравоучительную, задницы подпалив самую малость». С тех пор неудавшиеся воришки капли в рот не берут и «служат батюшке, за порядком смотрят, забор отремонтировали, стены красят, а Горыныч полюбил притаиться за стенкой и слушать проповеди, уж больно душевно отец святой их читает». О гусях-лебедях, которые не похищали детей, а наоборот, возвращали сорванцов домой и больно щипали нерадивых мамаш, забывавших, что детишек малолетних нельзя оставлять без присмотра. Но «разве кто из этих дурех непутевых сподобится вину свою признать, вот и придумали они сказку неправдивую о птичках заботливых». Скрипучий, но мелодичный голос старушки слушал весь лес. Белка грызла орешки, боясь случайно хрустнуть скорлупой, огромный майский жук, крадучись, на цыпочках пробежал мимо и только потом, натужно гудя, снова взлетел. Даже ветер притих, чтобы не пропустить ни слова из невероятной истории о том, как Горыныч заметил посреди болота крохотный островок и просил у Водяного разрешения пользоваться иногда «запасным аэродромом на случай форсмажорных обстоятельств, возникающих в ходе резкого изменения погодных условий, приводящих к появлению зон турбулентности и, как следствие, легкому травматизму. Данное обстоятельство способно спровоцировать экспоненциальное снижение подъемной силы крыльев, а это грозит крушением воздушного судна, что, учитывая его боевую мощь, чревато разрушительнейшими последствиями для окружающей среды, которые могут выражаться как в глобальном изменении климата, так и в несезонном выпадении осадков, например, лягушек в зимний день». — И ведь говорит слова вроде знакомые, стервец, а ничего непонятно. Вот Водяной и отказал в просьбе, решив, что Калистратушка послал его по матери. Опосля хозяин водный ко мне приходил за отваром целебным, ибо от речи той голова у него разболелась. А Горыныч сильно обиделся и решил отомстить по интели... по интили... а, по интелихентному. Мол, коли не понимаешь ты, водомерка, языка современного, будет тебе язык древний. Собрал он хухликов, то бишь чертиков речных да болотных, и учил их неделю чему-то. Потом Водяной сам уговаривал Змеюшку: «Забери этот островок себе, хоть под „еродром“ диковинный, хоть под палаты каменные, а хошь – сожги его, только пусть заткнутся воспитанники твои, ибо моченьки нету кажный день слушать, как мелочь хулиганистая орет». Ведь хухлики-то, Калистратушкой обученные, цельными днями верещали на бережке: «Кто на ближнего соседушку овощ огородный, корнеплод всезнающий, положимши и в дозволении посадки аварийной отказамши, то слово оному срамное изречи, и перст серединный показати». — Я смотрю, Калистрат Горыныч, у вас самый прогрессивный и образованный, — подавив вырывавшийся хохот, сказал Иван. — А то, — охотно подтвердила Яга. — Вот ты, Ванюша, гляжу, молодец властью облеченный? — Сухонький пальчик указал на воротник гимнастерки: — Знаки воеводы, небось? — Да ну, — улыбнулся сержант, — какой я воевода, бабушка. Это петлицы обычные, цвет зеленый, потому что пограничник. — А треугольнички для чего? — не унималась Яга. — Звание показывают. Я командиром отделения был, десятником, по-вашему, — быстро уточнил Иван. — Все одно богатырь ты грамотный, вот и объясни бабушке темной, до трех на пальцах считающей, слова иноземные. Давеча Змеюшка прилетел и орет: «Мать, наливай фронтовые, я двух худых завалил, хотели наших ишачков в штопор отправить!» Я налить-то налила, а сама думаю: что это за недокормыши такие диковинные, коих валить аки лес надобно, да из каких краев ишачки на земле нашей взялися, которым лиходеи тощие штопором грозили? Уже с немалым трудом справившись с приступом смеха, сержант выдохнул и ответил: — Ишачки – это И-16, истребители наши, птицы железные, а худые, их еще мессерами называют, мессершмиты то есть, — истребители вражеские, немецкие. Видно, ребята летели с задания, а ни снарядов, ни патронов не осталось, может, подбитые вдобавок, вот и подкараулили их. — Значит, не зря бочонок выставила, — довольно улыбнулась Яга. — Спас души воинов наших поднебесных. — Не зря, — кивнул Иван, и добавил: — за такое орден полагается. А Горыныч рассказывал, как бой проходил? — Знамо дело, да только я не поняла ничего, вроде и хвалить его надобно, а в голове каша от форсажей, парашютов и эрэсов, которых не было, а то наши летуны натянули бы мессеров по самый вечер добрый в позиции березки сломанной. — Ого, — искренне удивился сержант, изо всех сил стараясь откровенно не рассмеяться, — оказывается, вы все помните? — А ты что ж, совсем меня за старушку беспамятную держишь, — усмехнулась Яга. — Память у меня еще ого-го. — Расскажите про бой, пожалуйста, — поддержанный мявом Виссарионыча, попросил Иван. Ему было безумно интересно услышать, что такого сделал сказочный Горыныч, чтобы отправились в последний полет немецкие истребители. — Ну, коли интересно, слушай, как он мне говорил... — И прикрыв глаза, старушка начала рассказ: — «Мать, я ж законов-то наших не нарушаю, никому не показался, летел на запасной аэродром, братии своей мелкой на пробу шнапс трофейный доставить обещался. Спасибо Овиннику, спер у вражин, а ночью вынес из амбара. Ниче, не подохнут без пойла своего рыла иноземные. Версты две оставалось, гляжу – наши ишачки летят. Первый дымит слегка и еле движется, видно, что подбитый, а второй его охраняет. Молодец, думаю, не бросил друга. Порадовался за них, а тут – мать честна! — худые, да сразу два. Падальщики трусливые, в бою честном побоялись ратиться, так раненых добить решили. Вздохнул я тяжко: эх, прощевай шнапс трофейный, с ящиком в лапах не помочь мне воинам поднебесным! Ничего, мелкота трезвой побудет, да и Водяному спокойнее. Пока я от водки-то избавлялся, диспозиция изменилась, раненый ишачок тихохонько далее подымил, а вот второй, мыслю, жизнь за друга положить надумал и к атаке изготовился. Э нет, думаю, рано тебе помирать, воин. Развернул я самолет его аккуратненько и подтолкнул, а он, вот же упрямый, из крыльев вырвался, петлю сделал и назад. Что ж ты к смертушке сам просишься, голова твоя еловая, думаю, земле нашей такие храбрецы живыми нужны. Повернул его опять да дунул посильнее и подтолкнул еще раз:, лети к своим, дескать, а я уж тут сам повеселюсь. Кажись, понял меня герой небесный, а я завертел хвостом и давай высоту набирать. Мессеры-то уже газы пущать начали, задымили то бишь. Эге, думаю, поди двигателя перевели на форсированный режим для сближения и атаки. Где ж такое видано – двое против одного, и знают же, гады, что ни эрэсов у нашего, ни иного боезапаса не осталось. Стыда нет и совести у плодоножек иноземных, ведь уже на курс выходят, паренька нашего догонять собрались, потом зажмут в клещи и все, „прощай, гармонь любимая, никто не узнает, где могилка моя“. Только не бывать этому: ой ты, гой еси, забава молодецкая! Выбрал левого мессера, больно наглого: все виражи закручивал, так дымил, я аж расчихался. Взял его крыльями и — тюююююююююю! — запустил самолетик. Сразу детство шаловливое вспомнил, когда тятенька мне еропланы из листиков мастерил. Хорошо пошел ворог в высь небесную, я за ним, глядь – а летчик уже прыгать собрался. Куда ж ты, родимый, да без моего благословения. Присел я на кабинку, передохнуть, запыхался махину эту толкать. Чую — тюк мне под хвост: ага стучит, значит, выбраться хочет. Заглянул: у летчика глаза на переносице, знатно маковкой-то приложился, но дышит, кажись. Забавы ради я мессера по крылышку шмякнул хвостом. А потом еще разик и еще, он ить так вертится забавно, чисто игрушка детская, юлой именуемая. Хорошо раскрутил, немец в кабине, как жук в коробке, болтается и верещит чего-то. Благодарил, наверное, что вернул его к сознанию. Поиграл я минутки две, а потом пнул худого под хвост и молвил вслед: „Лети, лети, лепесток, через запад на восток“. Красиво в штопор вошел, полюбовался я на это минуту-другую. И тут меня как обухом по колокольчикам молодецким стукнуло: батюшки, а где ж второй?! Он же в стороне держался. Гляжу: улепетывает, басурман. Эх, думаю, была не была, первая и третья головы развелись в стороны, вторую вперед, делаю резкий с предельной перегрузкой левый боевой разворот для выхода на встречный курс. Заканчиваю маневр на высоте с половину версты, крылья растопырил, да как сделаю второй боевой разворот. Чую – прямо надо мной друг любезный. Я ему в брюхо с трех голов так жахнул, что летчик из кабины сам выскочил: припекло, видать, седалище. Самолет вниз закувыркался, а этот хмырь уже на стропах повис. И так мне вдруг обидно стало, подумал: вот прилечу, а хухлички ко мне прибегут с глазоньками красными, вопрошать станут: „Принес ли чего горячительного для сугреву, отвечай, ящерица трехголовая?“. А мне и сказать-то нечего. Заныло сердечко ретивое, и не заметил, как видимым стал для немца. Тот гляделки свои вылупил и затих. Но я-то динозавр приличный, хоть и кличут некоторые птицей-мутантом или пресмыкающимся с гиперактивной системой регенерации тканей, поздоровался вежливо и спрашиваю: „Тепло ли тебе молодец, тепло ли тебе красный?“ Слышу: вроде шепчет чего-то. Что ж ты, говорю, дурилка, стишок мне рассказываешь, чай, не Дед Мороз со Снегурочкой, подарочка не дам. Громко спросил, испужал, наверное. Обмер бедолага и так запах, так запах, как самогонка у кикиморы. Кстати, мать, ты проверь популяцию мухоморов. Чует мое сердце, что эта выдра болотная их в питье хмельное добавляет, а мы ведь боремся за звание леса экологически чистых продуктов. И какая будет экология, если химию грибную пользовать станут, это ж сплошные канцерогены...» Ванечка? Но Иван, ничего не слыша, уперся головой в старую ель и плакал, захлебываясь от хохота, рядом исступленно колотил лапой по земле Виссарионыч. Смеялось все: ветер, старый пень, деревья, трава, мелко тряслась прошлогодняя хвоя, даже вернувшийся послушать историю майский жук тоненько хихикал, изредка всхрюкивая. — Ваня? – удивленно переспросила Яга. — Простите, пожалуйста, — кое-как справившись с собой и вытерев слезы, просипел Иван, — я такого рассказа никогда не слышал. — Растолкуешь? — не унималась старушка. — Тоже посмеяться хочу. — Конечно, тем более, что идти нам еще долго, наверное, — улыбнулся сержант. — Не прав ты, солдатик, мы уже пришли. — Мяв, — согласился с хозяйкой кот. — Добро пожаловать, гость дорогой. — Яга раздвинула кусты, открывая полянку. Пораженный Иван замер, затем, с трудом прокашлявшись, прошептал: — И правда, врут сказки.
Солнце щедро освещало окруженный со всех сторон огромными вековыми елями крохотный пятачок земли, в центре которого стояла известная нам всем с детства избушка на курьих ножках. Но какая! Окна, ставни, пояса, подзоры, спуски с крыши, даже завалинка щеголяли невероятной затейливостью резных узоров. Здесь были и Горыныч с Водяным, и Леший в обнимку с Русалкой, и озабоченный чем-то Домовой, копошащийся с веником. Кощей Бессмертный, подмигивая, подбрасывал монету, к которой, играючи, тянул лапу Виссарионыч. Вот и сама Яга, сидя в ступе, облетает окрестности, а на метле, ехидно улыбаясь, повисли неугомонные хухлики. Даже крыльцо было изукрашено чарующей глаз резьбой с былинными героями, птицами, зверями, змеями и лягушками, цветами и деревьями. Начищенные курьи ноги сияли так, словно над ними неделю трудился батальон солдат, готовящихся к инспекции оооочень большого начальства. От избушки веяло теплом гостеприимства, домашним уютом, красотой и… детством. Да, именно детством, добрым, открытым, непосредственным, озорным, щедро наполненным бабушкиными сказками, пахучим медом и парным молоком. — Мяв? — вывел из задумчивости Виссарионыч. — Ты прав, дружище, — согласился Иван, — от такой красоты глаза отвести невозможно. Елисеевна, а… — Чтоб эти, как их, туристы не замучили, и сочинили мы сказку о страшной избушке и злобной бабке, — предваряя вопрос, ответила старушка. — Горыныч баил, больно уж надоедливое племя. Бегают, кричат, визжат, трогают все руками немытыми. А я в возрасте почтенном, мне покой нужен. Поставь ведра здесь. Умаялся поди, Ванюша... Ванюша, опять спишь, что ль? Сержант, не отрываясь, смотрел вверх. Над дверью ухмылялись три отполированных до зеркального блеска черепа. А под ними висел огромный старый топор с потемневшим от времени топорищем. — Они... они настоящие? — Кто, где?.. Не пугай бабушку! — неожиданно засуетилась Яга — Тьфу ты, охламон, я уж подумала, опять паразиты какие появились. Это подарок бабушке. — Горыныча? – догадался Иван. — Его самого, — кивнула Яга. — Давно дело было: летал Змеюшка в края северные, помогал плотнику известному, Нестору, строить церковь деревянную в Кижах. Ох и золоторукий человек был, только топором и без единого гвоздя красоту неземную создал. В благодарность мастер предложил Горынычу из дерева, что тот прикажет, вырезать. Вот Калистратушка и учудил. Мы с Виссарионычем по воду пошли, вертаемся – батюшки-светы! — а над дверью уже прибито и так, что не оторвать. Не пужайся, Елисеевна, говорит, это подарок тебе из Кижей святых, от любопытного глаза защита. И назвал он черепушки эти чудно как-то — махнитиками. — Значит, топор?..— уже зная ответ, спросил сержант. — Нестора, — кивнула Яга, — он, когда уж совсем старый стал, духам лесным его отдал, наказал мне передать, чтобы и после смерти мастерство живым оставалось. Люди завистливые баили, что плотник топор в озеро выбросил, дабы никто красоты, Кижам подобной, создать не смел, да только враки это. Коль руки золотые, то и душа светлая, а рази ж такой человек инструмент зазря губить будет? — Мяв, — согласился Виссарионыч. — Получается, ваша избушка? — догадался Иван. — Истинно, — кивнула Яга, — топором, в котором живет мастерство Нестора, плотника великого, изукрашена. Как только мы с Виссарионычем по делам уходим, сразу за работу принимается... Но что ж мы на улице-то стоим, заходи в дом, гость дорогой! Кот по-хозяйски открыл дверь и с поклоном пропустил хозяйку и сержанта, который уже понимал, что увидит не описанные в сказках ужасы, а… Умопомрачительную чистоту. Пол и посуда блестели, небольшая кровать была укрыта вязаными кружевами. Окна сверкали так, что больно было глазам. На стенах с любовью развешены расшитые разноцветными нитями полотенца. Печь сияла белизной, а огромный сундук, притаившийся в углу, притягивал взор невероятным переплетением резных и кованых узоров. На лавке, заботливо укрытая, поблескивала… гармонь. — Прошу к столу, воин. Благоразумно решив, что Яга сама расскажет историю появления инструмента, Иван присел. Старушка, словно забыв о возрасте, порхала, как бабочка, выставляя угощения. — Елисеевна, у вас тут и ферма с пасекой свои? – Сержант во все глаза смотрел на крынку свежего молока, миску с душистым медом, теплый ароматный хлеб, дымящуюся картошку в чугунке, вареные яйца и стрелки свежего лука. — Ты кушай, милок, кушай. — Бабка присела и несколько минут, украдкой вытирая слезы, смотрела, как изголодавшийся воин жадно набросился на еду. — Куда уж мне хозяйство держать, это домовые, чтоб им не чихалось, труженики домашние, бабушку радуют. Благодарят за защиту. Иван вопросительно промычал набитым ртом. — Ты, Ванюша, ешь, не отвлекайся, а я рассказывать буду. Война как пришла — побежали люди, старики, бабы, да дети малые, от ворога лютого. А тот деревеньки пустые сжигает. Вот домовые и попросили защиты домов их, ко мне приходили, на жизнь жалились. Мы с Виссарионычем думали-думали, да и решили Потапыча, Кощеюшку то есть, к делу праведному привлечь. Он ить добрый, мушку не обидит, а сказки врут. Не воровал он девиц красных, сами они сбегали к нему, и девки молодые, и бабы замужние. Кому жених, родителями нареченный, не люб, а кого муженек спьяну побил. Всяко было. Вот они-то и находили защиту у Потапыча. Ибо хоть он и худой безмерно, за что Кощеем-то и прозвали, но с душою доброй и светлой. Приветливый, внимательный, а ухажер – каких поискать. Часто укрывал он бедняжек, но сам ни одну и мизинчиком не тронул. — Елисеевна, а как же «над златом чахнет»? — не выдержал Иван. — Дык какое злато, говорю ж, помогал он всем, а денег не брал, и не было их у него никогда, ибо болезнью редкой с малолетства страдает – лихорадкой сенной, ее еще розовой называют, аллергия по научному. Не переносит Потапыч серебро и золото, сразу чих одолевает. От напасти этой уходил лечиться Кощеюшка в края далекие, за Великую стену, к лекарям тамошним. Помочь не помогло, а вот дракам иноземным обучился. Потому и говорили мужики разобиженные, кои невест и жен своих возвернуть хотели, что великий воин Потапыч без меча армию разгонит. А по правде, он и не бил-то никого, так, забавы ради покатает по тропинке, беседу нравоучительную проведет, да и отпустит с Богом. А чтобы парни да мужики впредь невестушек и жен своих ценили и берегли, мы пустили молву о Кощее Бессмертном. Знать должны женихи и мужи нерадивые, что коли девица сбежит, завсегда приют найдет у заступника. Наелся? — Спасибо большое. — Иван довольно выдохнул. — Было очень вкусно. А какую помощь домовым обещали? — Ох, запамятовала, — смутилась Яга. — Кощеюшку-то я и отправила в деревню соседнюю, немца встретить. С утра Потапыч там был, в крайней хате расположился и наказал домовым яиц куриных принести. А уж к полудню завоняли моторами своими вороги проклятущие. Остановились у крайней хаты, из повозок повыскакивали — и давай дверь ломать: «Матка, яйко, шнеллер, шнеллер!» Кощеюшка с полным лукошком яиц к ним и вышел, да в уточку поиграл. — Во что поиграл? – не понял сержант. — В уточку, — удивилась непонятливости гостя Яга. — В смерть свою. Помнишь, небось: игла в яйце, яйцо в утке?.. Иван рухнул на пол, захлебываясь от хохота. — Смешливый ты, — улыбнулась старушка. — Домовые тож хихикали, когда мне о том, как с ворогом Потапыч расправился, рассказывали. Баили, что и на самом деле немчура чудно убегала. Враскорячку, чисто уточки. На всех лукошка не хватило, так пока Кощеюшка в дом за вторым сбегал, остальных как ветром сдуло. С тех пор никто деревеньку не трогает. Ты молочка-то попей, свеженькое. Поднявшись, сержант взял кружку и с удовольствием выпил. — Спасибо, Елисеевна. А вот скажите, у вас каждый день такое изобилие? – Иван показал рукой на стол. — Что ты, Ванечка, мне много ли надо? Хлеба корку да яичко вареное, и Виссарионычу сметаны крынка. — А... — пораженный неожиданной догадкой, спросил Иван. — Для гостя дорогого накрыто, тебя я ждала, воин. — Яга уже не улыбалась. — За тобой и к родничку ходила.
— Вы... вы знали? Но откуда? — Ванюша, Ванюша... — Старушка улыбнулась и потрепала сержанта по голове. — И чин имеешь начальственный, солдатский, и опыт, а как ребенок диву всему даешься. Я ить не просто так показалась, а потому как душа у тебя светлая, открытая, о бойцах по первости ты думал, а не о том, как себя спасти. С поля боя уходил последним, истинный богатырь, на таких земля наша держится. Таких первыми надобно выручать, ибо они – есть опора, вокруг которой соберутся другие. Думаешь, мы – духи лесные и сказочные — не печемся о вас, людях? Знали мы, что грядет война великая и страшная, знали, что горя много будет и крови, предупреждали вас, как могли, но коль были б всемогущи, то и беды такой не допустили бы. А сейчас кажный чертик водяной, кажный полевой дух или домашний, о себе не думаючи, делом благим занят. Кто-то дорогу немцу запутает, кто-то пыль столбом поднимет, чтобы раненые дорогу перебежали незамеченными, кто-то землицу уговаривает помягче стать, чтоб вам окопы легше рыть было. Да мало ли... Иван вспомнил, как бойцы, окапываясь, хвалили мягкую почву, как двое вырвавшихся из окружения красноармейцев рассказывали о невесть откуда появившемся роднике, спасшем от лютой жажды измученных солдат. — И вы... то есть они всегда рядом? – Сержант спросил, в который раз уже зная ответ. — Испокон веков мы рядом с вами, воин. Вас не будет — и нас не станет. Мы – души предков ваших, в сказках да верованиях сохраненные. — Яга задумчиво посмотрела на гостя: — И не будет ворогу покоя на земле нашей, ибо тот, в ком душа живет, в том сила есть, тот никогда на колени не станет. — Елисеевна, скажите, — Иван хотел услышать ответ на самый главный вопрос, — почему вы выбрали меня? — Думаешь, я тебе сказки просто так рассказывала, — хитро подмигнула бабка. — Третий мне нужен, честный, о людях думающий и страха не ведающий. — Третий? — Богатырь, — кивнула Яга. — Помнишь сказки? Молва людская только о трех богатырях говорит, а ить на самом-то деле вокруг молодцев тех собирался люд окольный, в лесах хоронившийся. Обрели они веру в силу свою, и великая армия на ворога двинулась, а впереди – богатыри, воины былинные. Так и изничтожили черную тать, на землю нашу своими ногами погаными ступившую. Вижу, Ванюша, вопрос твой, сразу и ответ дам. Три дня тому возле родничка два воина отдыхали, раненые оба, слабые, друг дружку поддерживали, так и шли через лес. Накормила я их, напоила, зельем целебным остановила кровушку богатырскую, да зашептала раны солдатские. Схоронила их в шалаше, в ельнике темном, там и мышь не проскочит, да и Леший за местом тем приглядывает. Чтобы силушки набрались солдатики, Виссарионыч поесть им относил. А вчерась намурчал: уже в бой рвутся. Дескать, некогда разлеживаться. — И то правда, — неожиданно смутившись, Иван вскочил, — мужики воюют, а я тут… — А ну сядь! — Сухонькая ладошка хлопнула по столу. — Ишь удумал, человека в возрасте уважаемом перебивать да гостеприимством брезговать. Никуда вы не пойдете, пока я не дозволю. — Силой удержите? – усмехнулся сержант. — Окстись, какой силой, Соловушка-разбойник вам уйти не даст. — Яга поправила платочек. — Пока я слово заветное не скажу, не пройти вам пост тайный, где стражник ентот обретается. — А то свищет Соловей да по-соловьему, он кричит, злодей-разбойник, по-звериному, и от его ли то от посвиста соловьего, и от его ли то от покрика звериного те все травушки-муравы уплетаются, — продекламировал Иван. — Этот, что ли? — Он самый, только… — Врут сказки? — Врут, — рассмеялась хозяйка, — как есть врут. Свистеть он не умеет, ибо в молодости еще повздорил с Ванюшей, сыном крестьянским, тот оглоблей ему два зуба и вышиб. С тех пор ток шипеть может. — А свист откуда? – Иван не был готов к такому повороту, что-то не складывалась картинка. — Дак что тут непонятного? — удивилась Яга. — Свистеть, сиречь, байки рассказывать, он мастер. Да так складно и заливисто брехал — мужики только диву давались. Говорили: ну и свистит, стервец, ну и свистит. И ведь коль уж начал, то без умолка трещать будет, да громко так и шепеляво, что травушка-муравушка заплеталася. А уж кто слушал его больше часа, сразу бездыханным на землю падал и спал день. Калистратушка баил, что по-научному это «хипносом» зовется, но про то я не ведаю. Знаю, что давненько дело было, когда хранцузы с самого Парижу пришли землю нашу воевать, бабы жалились – мужиков на войну забрали, а хлеба осыпаются, уж выручи нас, Соловушка. Тот, говорят, вызвался поводырем к ворогам идти, как раз мимо топали, человек сорок: дескать, покажу вам тракт старинный, забытый, до Москвы за день долетите. Да как-то так задурил головы, что неделю эти хранцузы хлеба на полях убирали, молотили и муку мололи, о войне позабыв. — За что ж его разбойником прозвали? — удивился Иван. — Тут дело такое, — засмущалась Яга, — уж больно он до полу женского охоч. Сколько девиц по нем слезами умывалося, а ему все нипочем. Деревенские как соберутся рога пообламывать сластолюбцу, оглобли возьмут и к его хатке на разговор сурьезный, а он на дуб залезет, чтоб не достали, значицца, и так навешает на уши россказней своих, что мужики только и стоят, репы чешут, головами кивают, а потом и домой возвращаются не солоно хлебавши... А вот и гости пожаловали, пойдем встречать, что ль. Старушка, кряхтя, поднялась и открыла дверь. Сержант вышел следом и с интересом посмотрел на двоих пограничников в выгоревших гимнастерках. Рядом уже вился вездесущий Виссарионыч. — Здорово, мужики, как звать вас? — Иван протянул руку и улыбнулся. — Остап. — Якуб. — Ну а я Иван, — представился сержант. — Да у нас тут славянский интернационал, — рассмеялись трое. — Истинно! — Яга с нежностью смотрела на бойцов. — Три богатыря, три воина былинных. Собрала вас все-таки. Вот и я, старая, сгодилась на что-то. Она промокнула уголком платка выступившие слезы. — Спасибо вам, Елисеевна. — бойцы поклонились в пояс. — За хлеб да соль, за раны залеченные и за надежду. — Это вам спасибо, солдатики, что, живота не жалеючи, землю бороните. А теперь слушайте меня внимательно. Пойдете по тропинке лесной, не сворачивая, выйдете на полянку, в центре дуб старый, в дупле его оружие схоронено. — Откуда оно у вас? — удивился Иван.
Якуб с Остапом поддержали сержанта вопросительными взглядами. — Дык я ж рассказывала вам, как Кощеюшка с немцами в уточку играл, — всплеснула сухонькими ручками Яга. — Запамятовали? Они ить разбежались, как зайцы по пасеке, а Потапыч все собрал, да в лес отнес. Баил, ты, бабка, гляди, воинам нашим укажи дорогу к месту тайному, пусть оружие вражье против них и повоюет. Пограничник рассмеялись: — Нам бы Калистрата Горыныча да Кощея Потапыча с вами во главе, мы б войну за неделю выиграли. — Соловушку забыли, – улыбнувшись, напомнила Яга. — Точно, его за языками хорошо отправлять, — предложил Остап. — От придумщики. — Старушка протянула красноармейцам три узелочка: — Вот вам на дорожку хлебушек свежий, да зелье целебное, от ран спасающее. Пойдете по лесу — глядите внимательно. Много воинов от немца здесь хоронится, за вами они пойдут. Из окружения выйдете через лес. Дорогу увидите. Собирайте вокруг себя воинов и воюйте, сыночки. Воюйте так, чтобы немцу ни сна, ни отдыха не было. А уж мы будем рядышком, где сможем, поможем, да, Виссарионыч? — Мяв, — кивнул кот. — Пора нам, Елисеевна. Красноармейцы по очереди обняли старушку, а та, еле сдерживая слезы, по-матерински расцеловала каждого из них. — Головы зазря не подставляйте под пули, храбрость — она тоже с умом быть должна. — Так точно, товарищ командир, — не сговариваясь, гаркнула троица. — После победы вернусь за гармонью. — Остап поправил пилотку. — А если не судьба… — А ну цыц! — неожиданно рявкнула Яга. — Не посмотрю, что ты от ран еще не отошедший, помелом так отхожу, что на год тут останешься синяки залечивать. Возвернешься, сынок, не сомневайся. А мы вас будем ждать всем лесом. Ну, идите уж.
***
— Помнишь: «Мать, наливай фронтовые, я двух худых завалил, хотели наших ишачков израненных в штопор отправить»? — А «тепло ли тебе молодец…»? — Уточки... У меня чуть рана не открылась, когда слушал! Голоса становились все тише и тише. А у тропинки стояла Яга и вытирала набежавшие слезы: — Удачи, богатыри былинные. — Мяв, — грустно отозвался Виссарионыч.
***
Из воспоминаний капитана Вильгельма Липпиха. «В середине ночи я проснулся от звука голосов. До меня донеслись лишь обрывки разговора проходивших мимо людей, и я не понял, кто это — немцы или русские. Я напрасно пытался разглядеть идущих, но в кромешной тьме различал лишь смутные силуэты, хотя они находились всего в десятке футов от меня. Напрягая слух, я окончательно убедился в том, что это не немцы. Интуиция подсказала мне, что это, видимо, небольшая группа русских красноармейцев, выбирающихся из окружения. Я сначала подумал, что они прошли мимо наших часовых, но потом решил, что, скорее всего, русские просто не заметили нашего присутствия, как и мы — их. В конечном итоге я предпочел не производить шума и позволить русским пройти дальше. К моему великому облегчению, те вскоре скрылись в темноте, так и не заметив нас».
***
Избушку накрыла тень. — Ну что, Калистратушка? — Яга смотрела вверх. — Сопроводили до наших-то? — Мяв? — нетерпеливо дергал ушами Виссарионыч. Ответный рокот заставил пригнуться верхушки деревьев, но старушка счастливо улыбнулась: — Вот и славно. Победят теперь богатыри мои чудо-юдо проклятущее и навек с земли нашей прогонят.
автор - Андрей Авдей
Карамель
За окном то завывал волком, то ухал филином пронзительный ветер, яростно гоняя перепуганные снежинки. Сквозь густую белую пелену едва проглядывали редкие огоньки окон и проступали смутные очертания домов. Все живое спряталось в хатах да сараях, пережидая метель. Поэтому никто не видел старика, бодро шагающего по заснеженной деревенской улице. Напевая под нос «Расцветали яблони и груши...», странный прохожий изредка останавливался, заглядывал в окна и удовлетворенно хмыкал. И лишь у крайнего дома старик задержался надолго, что-то пристально рассматривая сквозь покрытое ледяными узорами стекло. Затем, поправив автомат, улыбнулся в бороду и зашагал дальше, бормоча: «Ишь, не спится им, стишки про меня учат... А ты, успокойся тут!» Метель тут же стихла, аккуратно расстелив вокруг снежный покров. Зимняя ночь облегченно вдохнула, а небосвод радостно замерцал миллионами звезд. До нового, 1945 года оставался один день…
***
— А ты еще не выучил! — Выучил, просто забыл немного. Артемка спит? — Спит. — А Семеныч? — Признайся, что не помнишь, вот и ищешь причину. — Да помню я. — Тогда рассказывай. — Слушай...
В серебре уже давно Под окном березка. Постучался к нам в окно Старый дед Морозко. Не узнаешь старика — Нарядился ловко: Пистолет у ремешка, За спиной винтовка! У него игрушек нет В торбе за плечами — Партизанит старый дед Зимними ночами. Деду некогда, поверь…
— Ээ... — Ну. — Деду некогда, поверь... — Мастерить… — Точно!
Мастерить игрушки. Не пройдет фашистский зверь По лесной опушке. Без пощады бьет врага, Ничего, что старый, А за ним идет пурга, Так и ходят парой[1].
***
— Деда, деда, проснись! — Паренек лет девяти нетерпеливо переступал босыми ногами у лавки. — Ну, деда! — Что не спишь? — Семеныч открыл глаза. — Брысь в кровать. — Послушай... — Мальчик кивнул в сторону печи, откуда доносилось ритмичное «мур-мур-мур». — Что он там делает? — Васька-то? Стишок рассказывает. — Дед со скрипом поднялся и взял мальчика на руки. — Кому? — Домовому. Как только мы спать, они в беседы пускаются. — У нас живет Домовой? Настоящий? Посмотрев в широко открытые глаза Артема, дед улыбнулся: — В каждом доме свой Домовой живет, — уложив внука, старик погладил его по голове. — Присматривает за хозяйством, помогает, если разозлишь – накажет. Засыпай. Семеныч вернулся к лавке и со вздохом улегся. — Деда, а какой он? — Похож на невысокого бородатого старичка. Живет за печью, любит чистоту и порядок, а еще — чтобы дети ночью спали. Васька! — Мур, — тут же донеслось от печи. — Иди сюда, видишь, малой не спит. Еще наговоритесь. Согласный «мяв», хихиканье «Ай, щекотно, ну, Васька!» и копошение на кровати мгновенно стихли после добродушного окрика Семеныча: — Обоим спать, быстро!
***
— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю... — Это ты мне поешь? — шепнуло за печкой. — Артему, — хихикнул Васька. Но старик и внук, засыпая, слышали только громкое урчание.
***
Ясный морозный день сиял ослепительно белым снегом, затейливыми узорами на окнах и пушистыми шапками на деревьях. Семеныч, держа в руках небольшую елочку, медленно шел по дороге и, щурясь от солнца, улыбался, отвечая топающему рядом Артему. — А как его зовут? — По-разному: Соседушка, Хозяин, Доможил, Господарь, просто Дед или Дедушка. — Он за печкой живет? — Где понравится. — Старик улыбнулся. — Может и под полом. — Эх, — мечтательно протянул Артем, — увидеть бы. — Нельзя. — Семеныч остановился и перевел дух. — Хозяина можно только услышать или почувствовать. — Как? — Он, внучек, сам знак подаст. Если засмеется – радость придет в дом, заплачет – горе большое. А когда уснешь, может тебя погладить. — Старик вытер пот со лба. — Отдохнули, пойдем дальше. — Давай, я помогу, тяжело тебе. Подхватив елочку за верхушку, Артем спросил: — И как он погладит? — Холодной ручкой – плохое впереди, а если теплой и мохнатой – все хорошо будет. — И война закончится? — И война закончится, — кивнул Семеныч. — И родители твои вернутся. — Не вернутся, — неожиданно серьезно ответил внук. — Что ты говоришь? – старик остановился. — Деда, я знаю, похоронки за иконой спрятаны. Я не спал и видел, как ты плакал за столом. И как соседке рассказывал, что боишься умереть и меня оставить, тоже слышал. Не переживай, не пропадем. Семеныч крепко обнял внука: — Ты прав, Артемка, не пропадем.
***
В доме было тепло и спокойно. Тихо потрескивали поленья, Васька умывался, устроившись на лавке и изредка посматривая, как Артем сосредоточенно развешивал на елке стреляные гильзы и незамысловатые игрушки. Семеныч подкрутил фитиль керосинки и торжественно водрузил на стол небольшой чугунок: — Закончил? — Да, смотри. — Внук с гордостью показал на украшенную елку. — Молодец, — улыбнулся старик. — А теперь прошу к столу. Усадив Артема, Семеныч торжественно объявил: — Сегодня у нас картошка и даже сладкий брусничный чай. Настоящий пир, правда? — Ага. — Мур, — согласился кот. — Ты что не ешь? – Семеныч посмотрел на внука, задумчиво держащего в руках небольшой кусочек сахара. — Я сейчас... — Ребенок спрыгнул с табуретки и скрылся за печью. Старик повернулся к прекратившему умывание Ваське: — Что это он задумал? — Мяв, — удивленно ответил кот.
***
— Дедушка, Хозяин, — шепнул Артем, аккуратно положив сахар, — это тебе, с Новым Годом.
***
— Вот только плакать не надо. Нельзя. — Знаю, — шмыгнув носом, ответил кто-то, — совсем растрогал старика. — Он хороший. — И добрый. — Погладишь? — Где мои варежки? Но старик и внук, засыпая, слышали только громкое урчание, доносившееся из-за печи.
***
За окном то завывал волком, то ухал филином пронзительный ветер, яростно гоняя перепуганные снежинки. Сквозь густую белую пелену едва проглядывали редкие огоньки окон и проступали очертания домов.
Все живое спряталось в хатах да сараях, пережидая метель. Поэтому никто не видел старика, бодро шагающего по заснеженной деревенской улице. Напевая под нос «Расцветали яблони и груши...», странный прохожий изредка останавливался, заглядывал в окна и удовлетворенно хмыкал.
И лишь у крайнего дома старик задержался надолго, что-то пристально рассматривая сквозь покрытое ледяными узорами стекло.
***
— Все будет хорошо, — невысокий старичок гладил спящего Артема. — А это тебе от меня. Подарок. — Рука что-то быстро сунула под подушку: — С Новым годом.
***
— Все будет хорошо, — согласно кивнул головой дед. Затем, поправив автомат, он улыбнулся в бороду и зашагал дальше.
***
— А утром я нашел под подушкой карамельку «Друзья». — Мужчина протянул замершим близнецам фантик от конфеты. — С тех пор он всегда со мной. — Вот это да!.. – Дети восхищенно рассматривали выцветшую от времени обертку. — А дальше? — Я вырос, уехал в город. Потом нашу деревню переселили. Сейчас на ее месте огромный завод. — А Домовой остался там? — Нет, он живет с нами. — Мужчина подмигнул сыновьям. — Васька, подтверди. — Мур, — тут же согласно донеслось из-под дивана. — Пап, — близнецы переглянулись, — ты уверен? — Конечно. — Почему? Артем улыбнулся: — Потому что каждый год, первого января, я нахожу под подушкой маленькую карамельную конфету.
[1] Автор стихотворения — Е. Трутнева. Оно было опубликовано в журнале «Мурзилка» за 1943 год. — Примеч. авт.
Автор - Андрей Авдей
Легенда о пяти аистах
Давным-давно собрал Господь всех гадов земных в мешок и отдал человеку, строго наказав выбросить в море.
Любопытно стало человеку, что внутри. Но только он его развязал, как вырвалось племя змеиное на свободу и вновь расползлось по свету.
Рассердился Господь и обратил человека в аиста, чтобы собирал на земле гадов, искупая вину свою.
Шли годы, столетия, а легенда жила. Люди считали, что аисты – это души людей, оставшихся на земле. Они избавляли землю от змей и прочей нечисти подколодной, чтобы заслужить прощение за ошибки при жизни. Потому аистов испокон веков почитали, берегли, с ними разговаривали, веря, что понимают они речь человеческую.
А потом пришла война. Ступила на землю нечисть невиданная. И покраснели реки от крови, почернели хаты от огня, полились ручьи слез материнских и детских. Не остановить было громыхавшую железом смерть. Сминала она всех, кто вставал на ее пути, оставляя после себя дымящиеся развалины и неподвижные тела. И отступали защитники, измотанные непрерывными сражениями. Все дальше и дальше, на восток. Проходя через деревни, изможденные воины опускали головы, тихо благодарили за еду, которую совали им в руки, и, прося прощения у тех, кто оставался на вражескую милость.
С каждым днем колонны отступавших становились все реже, а грохот боя — все ближе. Ранним утром, когда давно улеглась поднятая сотнями ног пыль, скрипя колесами, появились несколько повозок. С ранеными. Кто-то лежал неподвижно, глядя в синее небо, кто-то стонал, кто-то скрипел зубами. А рядом шли пятеро солдат. Молоденькие совсем, с ранней сединой на стриженых волосах. Понимали они, что не уйти им от смерти, не успеют. И остались на высоте у деревни, заняв оборону. А телеги дальше поехали.
***
Потом был бой. Долгий бой. Бросался враг в бессильной ярости, но не мог и шагу ступить за высоту, пока последний защитник, вскрикнув, не упал бездыханным на землю. Утром старики да бабы пошли на горку, чтобы отпеть солдат и похоронить по-людски. Поднялись – а там аисты. Пятеро. Опустив клювы, стояли они у заснувших вечным сном воинов. Молча смотрели, как голосили бабы, как опускали тела в могилу, как клали каски на свежий холмик. И поняли все, что это не вовсе птицы, а души солдат, оставшихся на высоте. Не захотели они входить во Врата Небесные, грешными себя посчитали, виноватыми за отступление, за детишек и стариков брошенных, за землю, врагу отданную. — Да вас никто не винит, сыночки! — вновь заголосили бабы. Но аисты взмахнули крыльями и растворились в небесной синеве.
***
Долго война шла, очень долго, и каждую весну в деревню прилетали пять аистов. Они ходили по полям, собирая гадов земных, а потом улетали туда, где гремел фронт, помогая братьям по оружию. Тысячи глаз перед тем, как закрыться навеки, видели в небе парящих птиц. И тысячи солдат, глядя на аистов, забывали о боли и покидали этот мир с улыбкой.
***
Говорят, в первую осень после войны на той самой высоте, у заросшей могилы, видели в последний раз пятерых аистов. Они стояли, печально опустив клювы, долго стояли. А потом взмахнули крыльями и исчезли в лучах заходящего солнца. Следующей весной они не вернулись.
Автор - Андрей Авдей
Колокольчик
— Колокольчик, Колокольчик? – детская головка заглянула за печь. — Ау! — Да здеся я, здеся,− недовольно пробурчало из угла. − Вот непоседа, пошто не спишь? — Мне скучно. – Малышка пыталась рассмотреть кого-то в темноте. − Мама уснула, а я сразу к тебе в гости, соскучилась за день. — Соскучилась она, − раздались кряхтенье и шорох, словно кто-то почесывался. − У всех дети, как дети, спят по ночам, играют днем, не видят никого. — А я вижу. − Девочка тихо рассмеялась. − Я тебя всегда видела, а мама и папа не верят. — И правильно делают, что не верят, это что же будет, коль люди нас видеть начнут, − в углу зашуршало и на дорожку лунного света выполз маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной веревкой рубахе, накинутом на плечи тулупчике и умопомрачительной шапке, расшитой узорами и бисером. − Привет, Машенька. — Привет, Колокольчик! – Девочка обняла своего друга. — Кузьма я, сколько раз тебе говорить, − беззлобно буркнул Домовой. — А для меня ты Колокольчик, добрый и очень хороший. У тебя такая красивая шапка, можно примерить? — В самый раз тебе будет, − усмехнулся мужичок, глядя, как малышка пытается рассмотреть себя в крохотном зеркальце. − Подарок Деда Мороза. — Настоящего? – синие глазенки удивленно распахнулись. — А ты как думала, самого настоящего, он тебе привет передавал, наказал ждать подарка на Новый год. — Ой, как здорово! – Машенька тихо захлопала в ладошки и чмокнула Домового в щеку. — Но только обещай, что будешь слушать маму. − Кузьма постарался посмотреть строго, но это у него не получилось, да и разве можно иначе, как не с любовью, смотреть на белокурое чудо, старательно пытавшееся уместиться за печкой. — Обещаю, − прошептала девочка. − А знаешь, моя мама сегодня плакала весь день. Тетя Света, соседка, говорила, что нам принесли «похоронку». Я видела тот листок, но на нем написано «Извещение». Это что, Колокольчик? — Это письмо твоей маме и тебе, что ваш папа жив и здравствует, − отвернувшись к печной стене, прошептал Домовой. − Мама твоя плакала от радости. И тетю Свету поменьше слушай, она сама не понимает, что мелет. — А правду говорят, что скоро немцы к нам придут? — Не знаю, малышка, то мне неведомо. Нам, домовым, не след на улицу выходить. — Почему? Бедненький. − Девочка ласково погладила друга по густой шевелюре. − Там так здорово. — Знаю, Машенька, знаю, − грустно улыбнулся Кузьма. − Ты своей маме скажи: уходить вам отсель надобно, прямо с утра и уходить. — Ты нас выгоняешь? – из глаз девочки покатились две грустные слезинки. — Что ж ты какое говоришь, маленькая. − Домовой неловко обнял ребенка. − Переживаю я за вас. За дом не волнуйтесь, я с ним останусь, поди, справлюсь, присмотрю за порядком. — А если мы не уйдем, ты останешься со мной? — Конечно, я всегда буду с тобой, я же твой Колокольчик, а таперича беги спать и больше босой не ходи, простудишься. − Кузьма ласково подтолкнул девочку. — Обещаю. − Малышка нехотя сняла шапку и протянула своему другу. — Бери себе, Дед Мороз мне так и сказал: коль Машеньке понравится, пусть носит. − Домовой улыбнулся. — Спасибо! – от нахлынувших эмоций девочка тихо взвизгнула. — Носи на здоровье... Ну все, беги. — Ой, я забыла спросить... – Машенька, уже было совсем вылезшая из-за печки, вновь посмотрела на друга. − Тетя Света говорила, что Домовой может разрушить свой дом. Это правда? — Я тебе велел, не слушать ее! − Кузьма вздохнул и продолжил. − Ежели дому беда грозит, али в нем люди лихие поселятся, мы можем их наказать. А таперича быстро спать. — Спокойной ночи. − Девочка мышкой шмыгнула из-за печи. — И тебе спокойной... − Домовой задумчиво посмотрел вслед.
***
Кузьма вздрогнул и проснулся. В доме слышались незнакомая речь, грохот сапог и лязг оружия. — Машенька? – тихо прошептал Домовой. − Ау? В ответ звучали только пьяные крики: кроме незваных гостей в доме не было никого. — Значит, ушли... − Кузьма грустно улыбнулся. − Жаль только, что не попрощались, но ничего, я дождусь, а покамест буду присматривать за домом, чтобы эти поганцы делов не наделали. Ну-ка, посмотрим, что они творят. Кузьма осторожно выглянул из-за печи: за столом, заставленным бутылками, сидело несколько мужчин в непривычной серой форме, возле двери, рядом со странным металлическим ящиком крутился еще один. Прижимая к уху трубку, он что-то подкручивал и, судя по всему, разговаривал с кем-то, передавая команды. — Все загадили сапожищами своими, − буркнул Домовой, оглядывая комнату. − Вон и шапка на полу лежит, ну рази ж так можно?
Что? Шапка? Он присмотрелся и вздрогнул: на полу валялся растоптанный, расшитый умопомрачительными узорами недавний подарок, весь в грязи, тускло поблескивали раздавленные бисеринки. — Батюшки-светы, это что ж такое деется?! Куда вы подевались-то?! − Кузьма лихорадочно засуетился за печью. − Машенька, ау, отзовись! Но тихий шепот хозяина дома заглушался все более громкими пьяными воплями. — Может, на улицу убегли? Проверить надобно, выйти — так увидят же иноземцы проклятые. Неожиданно на улице раздался женский вскрик и сухой щелчок. Домовому показалось, что через секунду он услышал приглушенный детский вопль, прерванный вторым таким же щелчком. — Что ж вы творите, нелюди! − Кузьма зажмурился и шагнул вперед. Пьяные гитлеровцы разом замолчали, увидев, как из-за печи, сощурившись, вышел маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной простой веревкой рубахе и накинутом на плечи тулупчике. Не обращая внимания на ошарашенные взгляды, он подошел к вытаращившемуся радисту и буркнул: — Отворяй. Подчиняясь непонятному приказу, гитлеровец вскочил и открыл дверь. Домовой нерешительно замер на пороге, а затем с закрытыми глазами сделал первый робкий шаг. Ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, словно какая-то сила не пускала его вперед, тянула назад, в дом, туда, где было его место. А может, она так оберегала маленького домового от того, что ждало его в нескольких шагах от дома. Решившись, Кузьма открыл глаза и замер: недалеко от порога… — Машенька, что же ты творишь такое, а? – изо всех сил преодолевая густой, как кисель воздух, Кузьма двигался вперед. − Ты пошто босая? Я же говорил тебе, беречься надобно, простудишься ведь, вон ноженьки как побелели-то. И не лежи на сырой земле, чай, сентябрь на улице, землица холодная. Ручки, поди, тоже стынут. Машенька... − Домовой наконец добрался до девочки и заботливо укрыл ее тулупчиком. − Ты что это молчишь, не узнаешь? Это же я, твой Колокольчик. Девочка моя, поднимайся, пойдем в дом, я тебе и ноженьки, и ручки разотру, чайку заварю малинового, ты у меня быстро согреешься. Машенька, вставай, вставай, еще и на мокрое легла… Кузьма осекся, с ужасом глядя на медленно растекающуюся красную лужицу. — Машенька... − Он посмотрел в широко открытые синие глазенки: − Да пошто вы не убегли-то, я ж говорил! Ай ты Господи, что наделали, нелюди проклятущие! Машенька, ты хоть посмотри на меня... А за шапку не переживай, я тебе и десять таких принесу, ты только вставай, слышишь, девочка моя, вставай… Машенькаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа! Резкий порыв ветра зашатал дом, со скрипом рухнула печная труба, печально прозвенев, из окон повылетали стекла. Домовой почувствовал, что ему стало тяжело дышать, а по лицу, скрываясь в густой бороде, потекли горячие слезы. — Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда, − с трудом прошептал он. Гитлеровцы, что-то выкрикивая, лихорадочно повскакивали из-за стола. С ненавистью глядя на пьяные рожи, высунувшиеся в пустые оконные проемы, Кузьма, подняв руки вверх, прокричал: — Я убиваю себя! Прогремел гром, треск ломаемого дерева заглушал вопли ужаса. Яркая молния ударила в крышу, раздуваемое порывами ветра, взметнулось огромное пламя, нестерпимый гул нарастал... и вдруг наступила тишина. На месте дома осталось только выжженное пятно, исчезло все – и расшитая немыслимыми узорами шапка, и грязные сапоги, посмевшие ее растоптать.
***
Тихое деревенское кладбище. На крохотном могильном холмике каждую весну у изголовья вырастает один единственный цветок: ярко-синий колокольчик. Он стоит, не шевелясь, его не беспокоит ветер, ему не досаждают ему птицы, с весны по осень, каждый день и ночь по нему катятся капельки росы, похожие на маленькие слезинки. Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда...
Автор - Андрей Авдей
Партизанен
Лес тихо шелестел падающими листьями, скрипел деревьями и приглушенно булькал торфяными топями. Болото задумчиво пузырилось, словно ожидая чего-то или кого-то. — Вот это да, — восхищенно протянул мальчика лет восьми. — А оно глубокое? — Очень, — улыбнулся седой, как лунь, старик в соломенном брыле[1] на голове. — Идем. Взяв ребенка за руку, он неспешно двинулся по заросшей лесной тропинке. Их разговор слышали только белка, притаившийся в кустах можжевельник метровый уж и на секунду замершие вечные трудяги муравьи. — Все три поставил? Не заметны? — Обижаешь, начальник, — хмыкнул парнишка. — Где ты набрался всего этого? — улыбнулся старик. — В общем, запомни, я дед Кастусь, ты – Ванька, мой внук. Приехал погостить, а тут война. — А… — Под бомбежку попали, напугался очень. — Ну почему сразу… — И не ругаться, а то все деду передам, понял? — Эх…
***
Небольшая белорусская деревушка, затерянная среди бескрайних лесов, жила своей размеренной, тихой жизнью. Лениво перебрехивались собаки, квохтали вечно чем-то озабоченные куры, натужно гудели неповоротливые шмели. Разморенный жарой огромный черный кот растянулся на заборе и внимательно смотрел на появившихся вдали старика и шустрого мальчишку. О войне здесь не напоминало ничто, разве что отсутствие мужчин да изредка пролетающие на восток самолеты. — Чтоб вас холера забрала, — сощурившись, Васильевна проводила очередной косяк бомбардировщиков. — Мяв, — согласно донеслось от забора. — Васька! — Женщина неодобрительно посмотрела на кота. — Хватит бездельничать, иди мышей лови. — Мяв, — лениво ответил тот. — С утра валяешься, дармоед, совесть поимей. — Мяв, — высказав свое категорическое мнение по поводу совести, кот переключился на гостя, уже распахнувшего калитку: — Доброго здоровьица, Васильевна. — Плюгавый мужичонка улыбнулся и поправил винтовку на плече. — Самогона нет. — Женщина вытерла руки и добавила: — Да и если б был, не дала бы. — Не уважаешь ты власть, — хмыкнул гость и сдул незаметную соринку с белой повязки на рукаве. — А ведь она тебя защищает. — Тоже мне, защитник нашелся! Эх, Михась, Михась, что ты за человек-то такой? И не стыдно людям в глаза смотреть? — Не попрекай, о себе думать надо, — ощерился полицай. — Ладно, я по делу. Говорят, в лесу партизанский отряд появился. Слыхала что-нибудь? — Боишься? – усмехнулась Васильевна. — Вам бояться надо, а не мне. Если что-то знаешь, говори. Не найдут партизан — подохнете все. И ты, и твой кот, и вся деревня кровью заплатит! — Полицай повернулся в сторону внимательно слушавшего разговор Васьки. Встретившись взглядом с животным, Михась замер. Ему показалось, что в зеленых глазах полыхнуло пламя, после чего в ушах нестерпимо загудело, словно кто-то растревожил огромное осиное гнездо. Полицай тряхнул головой, и наваждение исчезло. — Брысь, холера, — повернувшись к женщине, он повторил: — мое дело предупредить, а ты смотри сама. — И, не прощаясь, вышел, громко хлопнув калиткой. Кот, презрительно фыркнув, несколько минут смотрел, как Михась заглядывал в каждый двор, что-то спрашивал и, получив ответ, двигался дальше. Судя по перекошенному лицу полицая, о партизанах не знал никто. Или не хотел говорить. Васька еще раз фыркнул и снова занялся рассматриванием старика с ребенком. Тем более что они уже стояли возле открытой калитки. — День добрый, — поклонился хозяйке дед Кастусь. — Нам бы воды напиться. — Заходите. — Васильевна вытерла руки. — Васька, брысь. Присядьте на лавку, я сейчас. Как только женщина скрылась в хате, старик шепнул коту: — Скоро? — Мяв, — кивнул тот. — Деда? – тут же вмешался в разговор внук. — Потом узнаешь. — Угощайтесь. — Васильевна поставила перед гостями крынку молока и две кружки, положила две картофелины. Глядя на утолявших голод путников, она вздохнула: — Издалека? — От Барановичей идем, — кивнул старик. — Беженцы мы. — Нас разбомбили, — вставил мальчишка. — Шли по дороге, а они как налетели, гады — Цыц! — оборвал дед внука и смущенно пояснил: — Прости, хозяйка, после того налета он испуган сильно. И теперь, как начинает говорить, через слово ругается. Что делать, ума не приложу. — Дитятко мое бедное, — Женщина ласково погладила ребенка. — Взрослый не каждый выдержит, а уж малой. Как звать тебя? — Луг… Ванька, — с набитым ртом ответил пацаненок. — А меня баба Нюра, — улыбнулась хозяйка. — Или Васильевна, по батюшке если. Ты ешь, ешь. — Немцы были? – Дед Кастусь вытер усы и аккуратно поставил кружку. — Были, только никого не тронули, Бог миловал. У нас старики да бабы с детьми остались. Мужики все на фронте. А в соседней Тешевке, говорят, парнишку молодого повесили. — Женщина уголком платка промокнула набежавшие слезы: — Что же это за напасть такая. — Не плачь, Васильевна, придет время, рассчитаемся. За всё и за всех. — Таких наваляем. — Ванька! Дед Кастусь поднялся и поманил внука: — Спасибо, хозяйка, нам пора. — Куда ж вы пойдете-то, — удивилась женщина. — Отдохните с дороги. — Немцы! Истошный крик, пронесшийся над деревней, был заглушен ржанием коней и громкими командами. Спрыгнув с подвод, гитлеровцы деловито рассыпались по улице, выгоняя жителей из домов. В общей суматохе никто не обратил внимания на огромного черного кота, резво дунувшего в сторону леса. А возле старого гумна на окраине стоял немецкий офицер и о чем-то разговаривал с мужчиной в штатском. Казалось, их совершенно не волновали то и дело доносившиеся крики и детский плач. Гитлеровец несколько раз кивнул в сторону леса, что-то спрашивая у собеседника. Получив ответ, холодно улыбнулся и достал сигарету. — Господин офицер, — подбежал Михась, — как приказывали, все в сборе. Немец спокойно докурил и повернулся. Деревенские, окруженные равнодушными солдатами, стояли в десятке метров от гумна. Женщины прижимали испуганных детишек, старики крестились, кто-то тихо плакал. — Ахтунг… Слушая чужую речь, Ванька дернул старика за руку: — Что он говорит? — Сейчас узнаем, — шепнул дед. Дождавшись молчаливого разрешения, вперед выступил мужчина в штатском: — Господин офицер сказал, что вы можете не беспокоиться, вам не сделают ничего плохого. В толпе послышались вздохи облегчения и приглушенные молитвы. — При одном условии, — продолжал переводчик, — если вы укажете, где в лесу скрываются бандиты. — Партизанен, — уточнил немец. — Партизаны, — добавил мужчина. — Мы уверены, что жители окрестных деревень оказывают им помощь и поддержку. Любой, кто имеет связь с лесными бандитами, подлежит немедленному уничтожению. Но господин офицер готов подарить вам жизнь, если укажете, где они сейчас находятся. Переводчик, повернувшись к гитлеровцу, что-то тихо спросил. Тот, презрительно скривившись, бросил еще несколько хлестких фраз и махнул рукой. — Через пять минут, если не выдадите место нахождения партизан, будете уничтожены. Время пошло! — Земляки, вы это... — затараторил полицай, — расскажите, вашей вины тут не будет. За что ж на смерть идти? А немцы добрые, слово сдержат и не тронут. — Для тебя они точно добрые. — Васильевна сжала сухонький кулачек и погрозила недавнему гостю: — Бог, он все видит. Живешь ты как падаль, так и подохнешь. — Помолчи, — неожиданно хмыкнул Михась. — Некому смотреть будет, а мертвые не расскажут. — Ты его знаешь? — удивился Кастусь. — Из соседней деревни. Говорят, дезертировал. А теперь нашел хозяев по душе. — Васильевна плюнула на землю. — Чтоб тебя черти в аду без масла жарили! — Ванька, — дед взял мальчишку за руку, — идем. — Куда? — удивилась женщина. — Неужто… — Не торопись, — подмигнул Кастусь и достал из-за пазухи небольшой полотняный свиток. — Это тебе, что с ним делать, знаешь. Спасибо за угощение. — Было вкусно, — добавил Ванька, — спасибо большое. Васильевна несколько секунд смотрела на подарок, затем, пораженная догадкой, прошептала: — Ты?.. Старик приложил палец к губам и улыбнулся. У амбара Михась что-то торопливо говорил немцу, отрицательно качая головой. Тот посмотрел на часы и кивнул переводчику: — Время вышло! Ну, кто? — Мы, — из толпы, опираясь на палку, вышел седой, как лунь, старик, держа за руку мальчишку лет восьми. — Мы покажем. — Что-то я вас не знаю. Откуда взялись? — подозрительно сощурился полицай. — Зенки-то разлепи, — неожиданно крикнула из толпы Васильевна, — родственник это мой. С внуком. Беженцы. Добрались до меня, приютила, или ты их в партизаны запишешь? Дед Кастусь, не отпуская Ваньку, спокойно подошел к офицеру: — Мы видели партизан, и знаем, куда они ушли.
***
— Господин офицер спрашивает, когда мы придем? — Скоро. — Старик шел по заросшей лесной дороге, изредка останавливаясь и внимательно глядя на стволы деревьев. — Когда партизаны будут уничтожены, ты получишь награду, — добавил переводчик. — Я, я, — кивнул офицер. — Каску дашь? — дернул гитлеровца за китель Ванька.
Когда немцу перевели слова парнишки, он расхохотался и подозвал невысокого солдата, тыча пальцем в его голову. Слушая командира, рассмеялись и остальные. — Господин офицер лично снимет эту каску, тебе будет как раз, — хихикая, объяснил переводчик. — А это тебе аванс. Все еще смеясь, офицер протянул ребенку плитку шоколада. — Стой, — перебил Кастусь, остановившись на развилке. — Налево пойдем, вправо мины. — Подожди, — занервничал полицай, — там же торфяные топи, старик. И какие мины? — В той стороне, — усмехнулся дед. — Мы с внуком шли через лес и видели, как партизаны ставили, а потом ушли к болоту. Но Михась уже стоял перед офицером и, оживленно жестикулируя, показывал вправо. Тот достал пистолет и спокойно подошел к старику: — Партизанен, — ствол равнодушно смотрел в лоб. — Влево идти надо, — с достоинством повторил дед. — Вправо нельзя, заминировано. — Нет там ничего. — Полицай демонстративно повернулся и, топая сапогами, пошел по лесной дороге. — И никогда не было, потому что… Взрыв поставил точку в затянувшемся споре. Посмотрев на дымящуюся воронку и неподвижное тело, немец убрал пистолет и кивнул: — Ком.
***
Белка на секунду отвлеклась, посмотрев на вооруженных мужчин в непонятной форме, и продолжила сосредоточенно укладывать орехи. А уж и муравьи и вовсе не отреагировали на визитеров, направлявшихся в сторону топи, где на пеньке лежал огромный черный кот, напряженно смотревший на дорогу. — Васька! — Ребенок подбежал к старому знакомому и почесал за ухом. — Заждался нас? — Мяв, — подтвердил кот. Дед Кастусь повернулся к немцам: — Пришли. Офицер осмотрелся и недоуменно пожал плечами: — Партизанен? — Здесь они, — кивнул старик, — прямо за вами. Гитлеровцы, подчиняясь команде, попытались обернуться, но их тут же крепко скрутили ветви деревьев. — Это Гаюн[2] постарался, его работа. Партизан. — Кастусь без тени улыбки смотрел на побелевшие лица. — И внучок мой, Луговик[3], связной из Центра, тоже партизан. И я, Доброхожий[4] – все мы партизаны сейчас. Кот потерся о старика, и тот улыбнулся: — Извини, не представил. Это Варгин[5], кошачий царь, наш разведчик. — Каску отдай! — Луговик стукнул по ноге невысокого гитлеровца. — Вас? — вздрогнул тот. — О, я, я! Ветви на мгновение разжались, и ошалевший немец трясущимися руками снял каску и протянул мальчику: — Битте. Луговик, размахивая трофеем, подошел к Доброхожему: — Можно я?.. — Если пообещаешь больше не ругаться, — подмигнул старик. — Да ну — дернулся было маленький связной, но, подумав, обреченно махнул рукой. — Ладно, обещаю. Доброхожий улыбнулся и подвел мальчика к краю топи: — Давай. Тот надел каску, прокашлялся и неожиданно громко закричал: — Баааагниииииииииик! Багник![6] Черная топь забурлила огромными пузырями, от центра болота к берегу побежали тяжелые волны, омывая торфяной грязью невысокие кочки. Немцы с ужасом смотрели, как из глубины показалось огромное, покрытое тиной и грязью существо. Смачно выдохнув, оно с интересом посмотрело на берег, оскалившись жутковатой ухмылкой. Доброхожий, не обращая внимания на визги и крики, пристроился на пне и что-то старательно писал на потрепанном листке бумаги, иногда бормоча: — Донесение в центр... Полевику... А Варгин с Луговичком, двигая головами, провожали каждый полет незадачливых охотников за партизанами. — Аааааааааа! — Буль. — Наверное, курил много, слабо кричал. — Мяв. — О, майн гот! — Этот поздоровее, но все равно дохлый. — Мяв. — Аааааааааааааааааааааааааааааааа! — Ты смотри, это ж мой, без каски. Молодец, красиво нырнул. — Мяв. Через несколько минут Багник, довольно икнув, скрылся в топи. А Варгин, Луговик и Доброхожий медленно растворились в лучах полуденного солнца. И только немецкая каска, подпрыгнув, неторопливо двинулась по заросшей лесной дороге, изредка постукивая по деревьям.
***
Перед глазами колыхалась кровавая пелена. Тело, посеченное осколками, горело нестерпимой болью. Но Михась, каким-то чудом выживший, цеплялся скрюченными пальцами за землю и упрямо, с громким стоном, полз вперед, оставляя за собою красную полосу. — Смотри-ка, живой. Полицай поднял голову: метрах в пяти на уровне роста восьмилетнего ребенка висела немецкая каска: — Дед, разреши я ему врежу — Ты обещал. — Извини, тогда можно? — Можно. Немецкая шоколадка тут же больно ударила в зубы: — На, хозяева передали. И с громким смехом каска полетела вперед. Сквозь нарастающий звон в ушах полицай еще расслышал обрывки разговора: — Смотри, не потеряй донесение. Полевику большой привет. — Будет сделано. — Зачем тебе эта каска? — Ну, сам подумай. Летит она над полем и распевает: «Взвейтесь, соколы, орлами...». — Увидишь такое – рехнешься. — А я о чем. Прямой урон живой силе противника, глядишь, парочка немцев и того… нашим солдатам легче будет. Лес тихо шелестел падающими листьями, скрипел деревьев и приглушенно булькал торфяными топями. Болото задумчиво пузырилось, терпеливо ожидая новых охотников за «партизанен». Места хватит всем, Багник гарантировал.
Эпилог
Кто знает, правда это или быль. Хотите – верьте, хотите – нет. Но все исследователи единодушны: белорусский торф по своему качеству считается лучшим в мире. Потому что в нем содержится до двадцати пяти процентов немцев. Ведь гитлеровецы были уникальной органической добавкой, которая активно вносилась в торфяные болота с 1941 по 1944 гг.
Автор - Андрей Авдей
[1] Брыль – белорусский национальный головной убор, соломенная шляпа с полями. — Примеч. авт.
[2] Гаюн (Гаевый дед) — в белорусской мифологии аналог Лешего. — Примеч. авт.
[3] Луговик – в русской мифологии внук (иногда сын) Полевика (Полевого деда), следящий за ростом трав на лугу. — Примеч. авт.
[4] Доброхожий – в белорусской мифологии добрый дух, сочетающий в себе черты Лешего, Домового и Полевика. Хорошему человеку может подарить свиток полотна, который, сколько не разматывай, не заканчивается. — Примеч. авт.
[5] Варгин — в белорусской мифологии кошачий царь, демонический кот. — Примеч. авт.
[6] Багник – в белорусской мифологии аналог Болотника, живет в торфяных безжизненных топях (багнах). — Примеч. авт.
Танковой Никита
Вокруг царили дым и пламя. Грохот орудий и разрывы бомб сотрясали измученную, израненную землю. Лязгали гусеницы, хрипло трещали пулеметы и с выматывающим душу ревом пикировали штурмовики. Казалось, будто два огромных великана, упираясь головами в закопченное небо, сошлись в смертельной схватке, яростно громя все вокруг. Это был Сталинград, начало великого перелома. Это был ад. — Принять правее! Вперед! Больше ход! Пользуясь тем, что гиганты, увлеченные боем, были заняты друг другом, юркий БТ[1], скрываясь под покровами дыма, незаметно подкрадывался к полуразрушенной пятиэтажке.
Задача была поставлена четко – добраться, замереть и ждать. Как только начнется атака, поддержать наступающих огнем, уничтожая пулеметчиков, снайперов и пехоту. Сколько ждать? Неизвестно. Может, день, а может, несколько часов. Самая идея использования танка как троянского коня была, с одной стороны, полным безумием, а с другой – единственным выходом. Илья понимал, что в случае атаки БТ жить ему не больше нескольких минут – расстреляют из пушек. А если проскользнуть ужом под покровом ночи в тыл немцам, то, возможно, есть шанс спастись. «Но очень маленький», — вздохнул про себя Илья. Его экипаж прошел долгий путь от Минска до Сталинграда. В бесконечных боях и без единой царапины. Только везение не вечно. И кажется, сегодня ему придет конец. — Стой. Глуши двигатель! Танк разочарованно фыркнул и замолчал. Илья облегченно улыбнулся: — Ну что, мужики, проскочили? — Посмотрим, — невозмутимо буркнул механик-водитель, — что утром будет. — Не зуди, Иваныч, — хмыкнул заряжающий, — поживем еще. — Отставить прения. Николай, — командир аккуратно открыл люк, — прикрой, осмотрюсь тут немного. — Есть, товарищ сержант. — Ты еще смирно встань, — хмыкнул водитель.
***
Бесшумно выскочив из танка, Илья тенью проскользнул к дому и замер, прислушиваясь. Метрах в двадцати стоял БТ, где-то вдалеке, захлебываясь, тарахтел пулемет. Но здесь было тихо. Кажется, их не заметили. Стараясь не издавать ни звука, сержант осторожно поднялся по лестничному пролету. Никого. Проверив комнаты справа, Илья замер, услышав тихий плач, больше похожий на стон. «Ребенок?» — с удивлением подумал он. — Ой-ей-ей, оооооооооооооооой-ей-ей! Голос доносился из квартиры напротив. Танкист, не дыша, прокрался сквозь дверной проем и заглянул в первую комнату — никого. — Ой-ей-ей, оооооооооооооооой-ей-ей. Голос то становился громче, то затихал. Илья прислушался: — Пропаду, дом погибнет! Что делать?! Ох ты ж, мать честная... «Свои», — понял сержант, и шагнул во вторую комнату, где из угла в угол, шмыгая носом и горестно вздыхая, бегал небольшой мужичок: — Совсем мало осталось, пришла пора. Илья, как зачарованный, во все глаза смотрел на странного обитателя полуразрушенного дома. Что-то в нем было такое, что заставляло вспомнить детство и ласковой голос бабушки, рассказывающей удивительные сказки о том, как… — Все погибнет, — всхлипнул мужичок и замер в центре комнаты, почему-то уменьшившись в размерах. Плохо понимая, зачем он это делает, сержант достал кисет и шепнул: — Давай сюда. Через секунду необычный человечек исчез, а в голове танкиста раздался истошный крик: — Беги! Илья повернулся к выходу… — Куда, в окно, скорее! Махнув рукой на осторожность, подчинившись странному голосу, сержант выпрыгнул в зияющий проем и понесся к танку. Через секунду грохнул взрыв, и что-то больно ударило в спину. Илья оглянулся – на месте дома осталась лишь груда разбитого кирпича. — Что застыл? — буркнуло в голове. — В танк залезай, подстрелят же. — Напугал ты нас, командир, — заряжающий и водитель смотрели на Илью, как вернувшегося с того света. — Думали, все, пропал. — И пропал бы, голова бедовая, — тот же неутомимый голос, кажется, молчать не собирался. — Кричу ему, а он не шевелится. — Сам не знаю, как выбрался. — Сержант потряс головой и улыбнулся. — Зато теперь уверен в одном — будем жить, мужики. — Помереть не дам, не сомневайся, — с неожиданной теплотой хмыкнуло в голове, — а теперь пора и…
***
— …дырку сверлить. — Полковник крепко пожал руку Ильи и протянул орден Красной Звезды. — Поздравляю. — Служу Советскому Союзу! За спиной командира сияли улыбками заряжающий и водитель, на кителях которых красовались новенькие медали «За отвагу». — Обратите внимание, товарищ майор, — командир полка повернулся к заместителю, — на внешний вид экипажа: даже пуговицы умудрились начистить. Когда только успели? И действительно, когда? Последние дни танкисты не вылезали из-под своего БТ, измотанные непрерывными боями, с утра до вечера занимаясь ремонтом, смазкой, проверкой и регулировкой. Останавливалась работа только ночью, когда измученный экипаж, наскоро поужинав, засыпал. А утром они с удивлением смотрели друг на друга, удивляясь отчищенным комбинезонам, пришитым пуговицам и сияющим ботинкам. Вообще их танк в полку считался легендарным. А после той удивительной встречи БТ Ильи еще и прозвище получил — «Заговоренный». Хотя, по правде сказать, экипаж и сам не понимал, что происходит. Иногда танк неожиданно останавливался, невзирая на возмущенный мат водителя, а потом резко срывался с места, лихо объезжая появившиеся на пути воронки. Однажды заряжающий вместо бронебойного снаряда почему-то схватил осколочный, а сержант крутанул башней вправо, хотя цель находилась впереди. И только выстрелив, танкисты поняли, что именно там их поджидала смерть – хитро замаскировавшийся артиллерийский расчет противника. Таких случаев были десятки, а их объяснений — ни одного. Может, тот странный мужичок направлял действия танкистов? Сложно сказать. Зато Иваныч однажды заметил вскользь: — Удача повернулась лицом, когда наш командир бросил курить. А попробуй тут не бросить, если по ночам в кисете что-то копошилось и чихало: — Апчхи, куренье вред, апчхи. Утром же кисет оказывался пустым. После третьей попытки Илья махнул рукой и отдал табак Николаю. — Бросаю, — глядя на удивленного заряжающего, буркнул командир.
***
— Правильно, здоровее будешь. Сержант спал и видел удивительный сон. В кисете, удобно устроившись, сидел тот самый мужичок, встреченный в сталинградском доме. Нахмурившись, он читал крохотную книжку, что-то изредка помечая крохотным карандашиком. — Сказки? – спросил Илья. — Пособие для бойца-танкиста, — ответил хозяин кисета. — Я ж теперь вроде как член экипажа? — Конечно, — улыбнулся сержант. — Все-таки ушел со мной? — Ушел. — Мужичок отложил книгу в сторону и тяжело вздохнул: — Хороший дом был, справный, и люди в нем жили добрые. — А где они теперь? — Нет их, как и дома. — Маленький собеседник всхлипнул: — Один я остался, горемыка бедовая. — Кто ты? – Мысль, сверкнувшая в голове Ильи, была невероятной, но… — Домовой, мил человек, дух жилища людского. Правда, сейчас – хозяин кисета, табаком смердящего. Чтобы не курил больше, ясно? Не прочихаешься с тобой. — Я бросил, обещаю, больше не притронусь, — рассмеялся сержант. — А зовут тебя как? — Домовым и зовут, — хмыкнул мужичок. — Нет, уже не Домовым, а Танковы́м, — поправил Илья. — Ты член экипажа. Забыл? Танковой Никита, звучит? — Мне нравится. — Домовой задумался и, смакуя, повторил: — Танковой. Согласен, и на Никиту тоже, диопсид твою пескоройку. — Где ты ругаться так научился? — Сержант расхохотался. — Придумал же, пескоройка. — Ничего не придумал, хозяйка комнаты до войны учительницей работала, детишек учила зоологии. Все полки были заставлены книгами. Я за порядком смотрел, вот и почитывал заодно. Образование, оно никогда не помешает. А ты спи. Умаялся за день. Спи. И под тихое бормотание Домового, Илья провалился в мягкую перину глубокого сна, которая почему-то обняла его со словами: «Сочетание меткого огня и скорости движения — залог успеха в бою. Это особенно важно при борьбе с противотанковыми пушками противника. Получив задачу атаковать пушку, водитель может довести напряжение механизмов танка до самого большого предела, для того, чтобы возможно скорее подойти к пушке и, если она еще не уничтожена огнем, раздавить ее гусеницами».
***
— Задача ясна? — Так точно! — Сигнал – красная ракета. По машинам! Илья подошел к своей родной БТшке и погладил броню: — На смерть идем. — Да уж, то, что пишут генералы, нам, танкистам, не упало, — вздохнул Иваныч. — Прощаемся? – Николай протянул самокрутку. — Извини, Никита, сегодня можно. — Сержант жадно затянулся дымом и закашлялся. — Командир, — водитель взял протянутую самокрутку, — что скажешь? — Сами знаете, — выдохнул сержант, — жить нам всего ничего. — Эх, — протянул Николай, — а я после войны жениться хотел. В небе зашипела красная ракета. — Прощайте, мужики... Заводи! Верный БТ взревел двигателем. Илья положил руку на плечо механика-водителя: — Вперед! Главное – скорость, это жизнь. Или, вернее, шанс выжить, пускай даже и минимальный. — Больше ход! Танк летел, не обращая внимания на разрывы, поднимавшие землю. — Иваныч, скорость! — Знаю, давай, милый, давай! — Правее двадцать, осколочным! — Дорожка! — Огонь! — Стой! — Вперед! — Давай, родимый, давай, ты же наша ласточка, — сквозь гул моторов доносился хриплый голос водителя, — не подведи. — Справа пушка! — Осколочным! — Принять правее! Принять правее! — Вперед! — Принять правее! — Командир, определись! — Правее! — Есть правее! — Куда! — Ааааааааааааааааа!.. — Мина! Илья почувствовал, как из носа и ушей потекла кровь…
***
— Моим голосом… ты... — от возмущения у него не было слов. — Что я, — спокойно ответил Домовой. — Нас, своих, на мину! — Да, — Никита отвернулся, — вас, на мину, потому что вы – мой дом. И танк — мой дом, и ты – мой дом! — Как ты посмел, — от ярости у сержанта перехватило дыхание. — Так и посмел, надоело мне плакать, хватит. — Что значит, хватит! — Илья с трудом перевел дыхание. — То и значит, — неожиданно яростно взвился Никита. — Думаешь: герои, прорвемся! А вот нет! Померли бы зазря. А вы – моя семья, и я не дозволю! Понял! Не дозволю погибать за ради неизвестно чего! Забыл что ли? — Домовой прикрыл глаза: — Основное применение слабобронированного БТ-7 предполагает соответствующую тактику действий — ведение огневого боя из засад, с использованием естественных и искусственных укрытий. Это увеличит живучесть танка и позволит подпустить вражеский танк на дистанцию, когда от 45-мм снаряда не спасет и 30-мм броня. А вас в лобовую атаку на пушки отправили. На верную смерть! — Приказы не обсуждают, — тихо сказал Илья. — Тот, кто отдавал этот приказ, не видел горящих танкистов, и воя баб не слышал, похоронки получивших. — Никита разошелся не на шутку, кисет нервно вздрагивал, пытаясь выскочить из кителя. — Мы же на мину налетели из-за тебя, — примирительно шепнул сержант. — Не налетели, я сам направил. Лучше гусеницы порвать, чем жизни лишиться, понял? Сашка, друг твой из двадцать пятого танка, сгорел, заживо, со всем экипажем. Знаешь, как они кричали? Нет? Около них и семнадцатый погиб, от прямого попадания на куски разметало! Что хоронить? Шлемофоны? А как танки горящие плачут, ты слышал? — Танки? — Они, родимые. В них души вложены стариков и детишек, баб и девок молодых, у станков ночующих. Думаешь, раз броня, так и помирать легко? Эх, Илья, Илья... — Никита… — Эх… — Никита… — Что? — Прости меня. — Да не виню я тебя, Илюша, — всхлипнул Домовой, — и ярость твою понимаю, и боль, только и нас пойми. — Нас? — Нас, — кивнул Никита. — Вы жизнью обязаны не только мне, тут и Полевик расстарался, и древесницы, девы хвой да берез лесных, информацию сообщили. Извини, что всех уберечь не смогли… — Прости, — улыбнулся Илья, — не я, а ты самый настоящий…
***
— …сержант, товарищ сержант! Командир со стоном открыл глаза. — Живой, слышь, Иваныч, он живой! – Николай неожиданно перекрестившись, всхлипнул и протянул кисет водителю. — Кури, родной, кури. Мы еще повоюем с нашим командиром, до Берлина дойдем…
***
— …на новом танке, изготовленном за счет денег, собранных комсомольцами Сибири. Принимай, старшина. Это дополнение к вашим орденам, заслуженное дополнение. Кстати, приказ о присвоении тебе внеочередного звания уже подписан. Но не будем торопить события. Генерал повернулся вправо. Там, гордо сверкая заводской покраской, светился новый Т-34. — Как вам? Красавец! Согласны? — Так точно! – рявкнул экипаж. — Вот и ладненько, два дня на сдачу и прием техники, а потом…
***
— Ни за что! — Никита! Послушай… — Сам ты послушай! — Никита! — Нет. — Никита!!! — Не ори! Слышу. Что надо? — Новый танк… — Ни за что! — Да послушай… — Нет! — Член экипажа Танковой! — Я! — Приказываю: передислоцироваться в Т-34 под номером… — Ни за что. Это мой дом! — Никита! — Как же я покину своего БТшечка родного, — запричитал Домовой. — Я ж механическую трансмиссию как свои пять пальцев знаю, каждый винтик, каждую шестереночку. И главный многодисковой фрикцион, и бортовые редукторы… — Послушай меня... — Привод задних опорных катков, внешние бронелисты каждый вечер чистил до сияния. — Никита... — А балансиры? Они мне как дети родные стали! — Я тебе разговорник принес. — Что? — Говорю, зоология зоологией, а немецкий знать не помешает, скоро Германия. — При одном условии. — Каком? — В первую атаку пойдем за надгусеничные полки нашего родного БТ, обещаешь? — Клянусь.
***
Приняв титул «заговоренный» от старого заслуженного БТ, Т-34 продолжал победное шествие, без жалости давя вражеские батареи и расправляясь с танками. А по ночам Илья, теперь уже младший лейтенант, засыпая, слышал скрипучее: — Брось оружие. Вафэн хинлейгэн! Не двигайся, а то убью. Рюр, дихь, нихьт, зойсту тот. Интересно, а как по-немецки…
***
— Сволочи! Вы где спирт взяли, признавайтесь! Взбешенный комполка в сопровождении начальника штаба и замполита, забыв об уставе, во весь голос материл экипаж «тридцатьчетверки». — Лейтенант, я еще раз спрашиваю! — Виноват, товарищ полковник, — переглянувшись с друзьями, пожал плечами Илья. — Нет у нас спирта. — И не было никогда, — хором подтвердили Иваныч с Николаем. — Не было никогда, – передразнил комполка. — Не поверю, что вы трезвые не выполнили приказ. Почему не прекратили атаку? И кстати, лейтенант, я что-то не припомню в уставе команды «За надгусеничные полки нашего родного БТ дави фрицев». Если вы не были пьяными, значит, просто ненормальные. Правда, товарищ подполковник? Офицер повернулся к начальнику штаба. — Не уверен, — задумчиво протянул тот. — Благодаря тому, что командир танка правильно оценил обстановку… — И воспользовавшись дымовой завесой, ворвался в расположение противника, — добавил замполит. — Где, действуя смело и решительно, уничтожил артиллерийскую батарею, — продолжил подполковник, — тем самым обеспечив нашим танкам беспрепятственный проход. — За такое надо к орденам представлять, — подмигнул экипажу замполит. — Поддерживаю, — кивнул начштаба. — Сговорились, значит, – выдохнул комполка. — И за что такое наказание, одни себя бессмертными считают, вторые их защищают. А мне что делать? — Награждать, — подсказали офицеры. — Да согласен я, — горестно махнул рукой полковник. — Только не посмертно. У меня таких экипажей раз два и обчелся, а если погибнут, кем заменить? Лейтенант, трое суток ареста тебе и твоим головорезам, отдохните пока. Вы мне еще живыми понадобитесь. — Виноват, товарищ подполковник, я младший… — начал было Илья. — Нет, уже не младший, — неожиданно улыбнулся комполка, — пока вы, ненормальные, давили немцев, твои защитники… Начштаба с замполитом переглянулись. — Заставили подписать представление и уже отправили его в штаб армии. Так что готовь погоны и сверли дырки для орденов, диопсид вашу пескоруйку. — Как вы сказали? — Илья вздрогнул. — Так и сказал, — полковник достал кисет и зачем-то покрутил его перед глазами. — Исчезни, лейтенант, пока я окончательно не взбесился. Кругом, марш! Глядя вслед удаляющемуся экипажу, комполка самодовольно посмотрел на офицеров: — Видали, какие у меня танкисты? Орлы!
***
— Никита. — Як паехаў адзін раз, дай у чыста поле, дай забачыў тры дзяўчыны як пшанічаньку полюць. — Никита. — Адна была Катажына, другая Зафея, трэцья была Гандзюленька, вось та мая люба. — Что за песня? — О том, как мужику понравилась девушка, отправил он к ней сватов, а она устроила хиханьки да хаханьки. Там дальше так и поется: «Яна яму ніц не кажа, толькі засмяяла». — Танковой Никита! — Ась? — Что происходит? — Что-что, друга встретил. — У комполка? — А то, Дамавик белорусский, тоже в кисете обитает. Не один я, значит. Эх! Паслаў служкі да Гандзюшкі, каб пасцель паслала, яна яму ніц не кажа, толькі заплакала. — Песне он научил? — Конечно. Посидели, отметили. — А повод? — Орден твой, Илюша, звание очередное и освобождение родной земли от супостата. Мало осталось до победы, совсем мало. Вот и переживают Домовик с полковником за вас. Немцы-то, говорят, «фаусты» придумали. Что-то неспокойно мне из-за этого. — Ты чего, Никит? – улыбнулся лейтенант. — Не знаю, — вздохнул Домовой, — чую, что огонь впереди. Полыхает все, а ты кричишь…
***
— Попали! Горим! Механик-водитель и заряжающий, выбравшись первыми, вытащили радиста. Иваныч, отмахиваясь от дыма, склонился над башней: — Командир? — Никита, идем. — Илья тронул кисет. — Ты здесь? — Я остаюсь. — Прыгай, сгорим! — Нет. Я его не брошу. — Командир, ты живой? — Живой, сейчас! Илья на секунду задумался: — Ему страшно? — Нет, он плачет. Ему обидно. — Обидно? – Лейтенант не мог поверить тому, что обсуждает чувства танка. — Не дожить до победы и сгореть одному. Я остаюсь. Уходи, Илюша, и прощай. — Ну уж нет! — Лейтенант скрипнул зубами и перебрался на место водителя. – Я без тебя не уйду. — Не дури, погибнешь. — Вместе воевали, вместе и смерть встретим. Есть вода? — Озеро, метров двести. — Вперед! Ошарашенный экипаж замер, глядя, как полыхающая тридцатьчетверка, взревев двигателем, на полной скорости рванула к озеру. — За ним! – первым сообразил Николай. — Только бы боекомплект не рванул.
***
— Иначе хана всем! — Языки пламени, жадно облизываясь, грызли комбинезон, подбираясь к рукам. — Уходи. — Нет, — прохрипел Илья. — Если рванет, пойду помощником, вместе будем книжки читать. Сто метров... Левая рука горела огнем. Пятьдесят... Голодные языки пламени ударили в лицо. — Аа! — Илья закрыл глаза и, стараясь не отвлекаться на жуткую боль, вел танк вперед. — Прыгай! — Нет!!! — Уходи, взорвемся! — Нет!!! — Уходи! — Без тебя я не уйду…
***
— …Никита, давай ко мне, уходим. Сейчас взорвется! — Все хорошо, успокойтесь. — Девичья ладошка ласково погладила незабинтованную руку. — Никита, ты где? Отзовись, Никита! — Опять бредит? — Опять. — Температура? — Тридцать девять. — Никита!
***
— Как самочувствие, герой? — Военврач аккуратно проверил пульс, что-то бормотнув медсестре. — Товарищ майор, где мои вещи? — На месте, не переживай. — А кисет? — Под подушкой, — неожиданно разозлился доктор. — Сначала твои танкисты, потом замполит и начальник штаба, и под конец сам комполка пожаловали. Все переживают и особенно за кисет. Он что, волшебный? Не обращая внимания на врача и медсестру, Илья выхватил кисет из-под подушки: — Никита! Никита! Ты здесь? — Думаете, пора? – тихо спросила медсестра. — Еще подождем, — покачал головой майор. — На сумасшедшего он не похож. Пойдемте. Закрывая дверь, девушка на секунду замерла, глядя, как забинтованный лейтенант яростно трясет кисет: — Никита, отзовись, Никита!
***
— Всех переполошил, ну, что раскричался. Полы мыл в соседней палате, неходячие там. — А я думал... — начал было Илья. — И не надейся, — улыбнулся Домовой. — Одного не оставлю, ты ж, как дите малое, сразу влипнешь. Хорошо, экипаж подоспел, вытащили тебя из танка в беспамятстве. Напугал только меня до смерти. — Никита, — Илья улыбнулся и повторил: — Никита.
***
Стараниями врачей и молоденькой медсестры лейтенант быстро шел на поправку. Правда, иногда бредил во сне, но кто бы не бредил, пережив подобное. По ночам Илья любил слушать, как Никита тихо напевал полюбившееся: — Як паехаў адзін раз, дай у чыста поле, дай забачыў тры дзяўчыны як пшанічаньку полюць. Чуткое ухо могло уловить эту песню и в других палах, где неутомимый Домовой, изредка покряхтывая, поправлял сползшие одеяла, вытирал пыль и каким-то невероятным образом подзывал санитарок к тем, кому срочно понадобилась помощь. Утром раненые удивлялись аккуратно расставленным лекарствам, чистым окнам и порядку в тумбочках. Некоторые уверяли, что видели небольшого роста мужичка, деловито бегающего по коридорам с тряпкой. Врали, конечно. А вот медсестры, хихикая, перешептывались о зачастившей к лейтенанту подружке. — Это любовь, — вынесла вердикт санитарка. — Счастливая, — согласились девчата. — Идиот, — категорично заявил Домовой. — Да посмотри на меня, — горячился Илья, — половина лица красная, на руке три пальца, кому я такой нужен. — Как командир – ты герой, не спорю. А вот как мужик – полный идиот, — уточнил Никита. — Ладно, мне пора уборкой заниматься. — Ди фошорен фон буден зи ист айне шунен мейд ехе, — раздалось вместо уже привычной белорусской песни. — Немцы? – подскочил лейтенант. — Они самые, — хмыкнул Никита. — Кобольды, германские домовые. Вот по случаю захватил в плен десяток. Тяжело одному за порядком смотреть. А ну, шевелись! Глядя, как пол начинает сиять ослепительной чистотой, Илья непроизвольно улыбнулся. — Шнеллер, — неожиданно рявкнул Домовой. Тут же торопливо застучали крохотные ножки, кто-то прыгнул на подоконник, быстро вытирая запыленные стекла. А Илья, как ненормальный, хохотал в подушку.
***
— С вами все в порядке, товарищ лейтенант? — Медсестра неслышно вошла в палату и озабоченно потрогала лоб офицера. — Не будь идиотом, — раздался в голове ворчливый голос. — Простите, вспомнил смешной анекдот, — пытаясь сдержать смех, улыбнулся девушке Илья. — Не будь идиотом, — подначивал Никита друга. — Тогда я пойду? – Девушка нерешительно повернулась к двери. — Полный идиот, — заключил Домовой. — Извините, что побеспокоил. — Илья смущенно улыбнулся. — Она любит тебя, очнись! — не унимался приставучий дух. — Спокойной ночи, товарищ лейтенант, — робко улыбнулась медсестра. — Куда? — простонал Никита. — И вам... — вздохнул Илья. — Эх, молодежь, вас пока не пнешь, толку не найдешь. — Никита размахнулся и… — Ай! — Илья дернулся от неожиданности. — Товарищ лейтенант? – обернулась медсестра. — Простите, наверное, что-то в глаз попало, — засмущался вдруг Илья. — Давайте я посмотрю. — Девушка вернулась и присела на кровать. — Наконец-то, — улыбнулся Домовой. — Счастливая, — хихикнули медсестры, бесшумно закрывая дверь.
***
— Красота, — вольготно развалившись на кровати, Никита посматривал на сосредоточенно шуршащих кобальдов. — Шнеллер, шнеллер, арбайтен, гуттаперчевые мои, солнце еще высоко. — Ди фошорен фон буден… — привычно забубнили пленные кобальды.
Потянувшись, Домовой глянул в окно: перед госпиталем, взявшись за руки, прогуливались его лейтенант и медсестра. Офицер, наклонившись, что-то рассказывал, девушка тихо смеялась. — Вот и славно, — улыбнулся Никита. Он знал, что скоро они все уедут на родину, и Танковой вновь превратится в обычного, иногда недовольного, иногда шаловливого Домового, хранителя очага и хорошего друга семьи героя-танкиста и скромной красавицы-медсестры.
Эпилог
После войны в здании госпиталя был открыт шикарный отель, который пользуется бешеной популярностью у туристов из стран бывшего СССР. Говорят, стоит в номере сказать на русском «Шевелись», как полы мгновенно очищаются. А если рявкнуть «Шнеллер» то чистыми становятся и окна.
[1] БТ-7 – советский легкий колесно-гусеничный танк. – Примеч. авт.
Автор - Андрей Авдей
Уважительность
А вокруг свирепствовало лето. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днем, светом, теплом и жизнью. Жизнью, с которой Виталий уже прощался. Петляя между деревьев, падая, поднимаясь, снова падая, крепко сжимая в руках фуражку, он бежал вперед, туда, где решил встретить смерть: к маленькому озерцу, затаившемуся в глубине леса. Ему были знакомы каждая тропка, каждый кустик, каждый камень. С детства вместе с друзьями он устраивал здесь свои тайники, играл, ходил за грибами, собирал ряску в озере...
Над головой просвистела очередь. Виталий невесело усмехнулся: «Не самый плохой вариант умереть там, где вырос. Жаль только, никто никогда не узнает, что я буду лежать недалеко от родного дома». Солнечный луч упал на запыленный китель и зеленые кубики в петлицах засверкали. Кажется, еще совсем недавно бравый лейтенант-пограничник принимал вверенное ему подразделение. Еще недавно он ловил на себе восхищенные девичьи взгляды, маршируя со своими солдатами по улицам города.
Еще одна очередь — и резкая боль в ноге. Виталий со стоном рухнул, потом, схватившись за ствол молоденькой березки, поднялся и, волоча простреленную ногу, упрямо двинулся вперед, повторяя про себя:
«Живым я не дамся». Последним патроном он навсегда успокоил одного из тех, кто, изредка стреляя, шел следом. И сейчас лейтенант шел к своей смерти, к озеру.
Кто бы мог подумать, что пройдут какие-то два месяца и уже не на границе, а в двух километрах от родной деревни, он во главе горстки оставшихся в живых бойцов будет сдерживать неумолимо двигавшуюся армаду. Противник шел вперед спокойно, уверенный в собственных силе и непобедимости, в бессмысленности сопротивления, и накапливая ярость.
Эта ярость проявилась уже в первые часы войны, когда совсем молоденькие солдатики с командирами, зачастую немногим старше своих бойцов, попав в окружение, в ответ на предложение сдаться шли в первую и последнюю в своей жизни рукопашную. Когда танкисты, расстреляв боезапас, направляли машины на врага, стараясь раздавить все, что можно, пока их не подбили. Когда летчики, не раздумывая, шли на тараны, а артиллеристы выводили пушки на прямую наводку и, не скрываясь, расстреливали в упор танки и бронетранспортеры. Когда защитники в дотах прекращали сопротивление, только будучи залиты пламенем из огнеметов. Когда даже раненые оставались на поле боя с гранатой в руках и подрывали себя и тех, кто их окружал.
Растерянные, не понимавшие, что происходит, часто без приказов, порой и без командиров вообще, эти непонятные солдаты и офицеры дрались до последнего. Дрались, зная, что впереди нет ничего, дрались даже в ответ на предложения сдаться и сохранить свои жизни. Они, бесспорно, были ненормальными, непредсказуемыми и очень опасными — эти страшные русские. Враг не понимал, что они будут делать в следующую минуту и как с ними вообще нужно воевать, а потому накапливал ярость.
И сейчас она нашла выход. Потрепанной роте гитлеровцев повезло: после тяжелого боя им удалось захватить окопы, в которых, уже привычно, остались только убитые. Отступление выживших солдат остался прикрывать их командир. Это была удача. Это была награда судьбы за страх. И лейтенант превратился в дичь, на которую устроили охоту. Над головой опять просвистела очередь.
«Играют, — зло подумал Виталий. — Ничего, осталась сотня метров». Немцы, громко смеясь, шли цепью по лесу, зная, что за ним уже нет ни одного солдата противника. Передовые части прорвали оборону и стремительно продвигались вперед. Поэтому «загонщики» могли в полной мере насладиться охотой на командира, найдя выход ярости. Немцы переговаривались и смеялись, при этом вздрагивали от малейшего громкого звука: смех был попыткой заглушить страх. В глубине души каждый из них боялся того, что отчаявшийся лейтенант сейчас развернется и пойдет в рукопашную или метнет гранату. А может, и мину, или еще какую-нибудь гадость выкинет. За два месяца не прекращавшихся боев немецкие солдаты стали понимать, что здесь, в этой стране, война ведется не по правилам. Здесь стреляет все, даже деревья.
Еще одна очередь и Виталий упал: прострелена вторая нога. За спиной раздался громкий смех. Солдаты видели, как офицер пополз к озеру, и радовались его беспомощности. Дичь оказалась в ловушке, охотники уже предвкушали скорую победу, как вдруг на глазах изумленных гитлеровцев лейтенант со стоном столкнул себя в воду и, держась за какую-то корягу, поплыл. «Вот и все, — думал Виталий, — добраться бы только до середины». Лейтенант вспомнил ходившие в родной деревне легенды о том, что здесь, в самом глубоком месте озера, живет злобный водяной, с радостью утаскивавший на дно любого, кто имел неосторожность просто приблизиться к его владениям. Сзади раздавались удивленные возгласы, кто-то побежал вокруг озера.
«Надеются там меня встретить, — зло усмехнулся про себя Виталий. — Не дождетесь. Ну что, водяной, я к тебе, если ты есть – принимай гостя. Прощайте все». Он увидел черную воду, мелькающих рыбешек и, уже теряя сознание, краем глаза уловил огромный ком водорослей, из которого к нему тянулись длинные тонкие щупальца. Коряга, от которой в последнем отчаянном усилии оттолкнулся лейтенант, поплыла дальше, и через минуту в центре озера лишь тихо покачивалась на воде выгоревшая, грязная фуражка с ярко-зеленой тульей.
***
— Вот, доверься тебе, — недовольный голос был похож одновременно на шелест листьев и скрип дерева. — Сосед, пошто бузишь, все получилось, аки…— виновато проквакал собеседник. — Аки каки! Чуть парня не угробил, икра лягушачья! Мы о чем договаривались? Благо, не сильно он нахлебался-то. — Вот только обзываться не надо, сам прошляпил и неча не меня вину перекладывать. Что так долго их запутывал, не мог пошевелиться, пенек трухлявый?
«Так вот он какой, тот свет», — подумал Виталий, и, слушая невидимых спорщиков, боролся с желанием открыть глаза и оглядеться. Было одновременно и интересно, и страшно. Смущало, что он все чувствовал – холод от мокрой одежды, боль в простреленных ногах и даже легкое щекотание за ухом — по нему ползала какая-то очень активная букашка. Все было странно и непонятно. Немного поразмыслив, Виталий принял Соломоново решение: подождать, когда на него обратят внимание, а пока просто слушать, тем более, кажется, спор разгорелся с новой силой. — Фуражку сними, перед головастиками пофорсить вздумал? Или пиявку самую жирную совратить? – ехидный смех, напоминавший треск сучьев, был прерван возмущенным хлюпаньем. — На себя посмотри, дубина, мхом поросшая! От твоей красоты все кикиморы из леса уже убежали, вот и бесишься. Давно я заметил, как ты на моих русалочек глаз положил. — Нужна мне твоя килька, — презрительно хмыкнуло существо, которое Виталий окрестил Пеньком. — Что ж целыми днями кружишься вокруг и оттопыриваешься, — ехидно захихикал Жаб (Виталий мысленно усмехнулся, радуясь удачному прозвищу для второго спорщика).
Букашка, вероятно, решила, что за ухом ей неинтересно и самым наглым образом принялась копошиться в носу. Лейтенант невольно отвлекся и… — Апчхи! — Оклемался, — в голосе Пенька послышались на удивление нежные нотки. — Я же говорил, — самодовольно проквакал Жаб. — Помолчи, сосед. Как ты, сынок?
Виталий почувствовал, как еловая лапка медленно погладила его лицо, и открыл глаза. Высоко в небе медленно кружил аист. — Где я? — Там, где и был, — хмыкнул Жаб. — Я умер? — С чевой-то вдруг?! – Лейтенант почувствовал, как встрепенулся Пенек, — Живой ты, мил человек. — Но я же…— Виталий хотел повернуть голову, но та же еловая лапа ласково удержала его на месте. — Нельзя людям нас видеть, сынок, уж не серчай. Не умер ты, сосед мой тебя из озера вытащил, а… — А немцы? — Эту нечисть я закрутил, заблудил и отправил мухоморы собирать, поди, и сейчас комаров кормят, — самодовольный смешок Пенька заставил губы офицера растянуться в улыбке. — Кто вы? — Виталий закрыл глаза, подумав: «Это сон, я умер и вижу сны». — А ты не понял еще? — проквакал Жаб, — Ить меня ты первый из людей увидал. — Я? — Истинно, — подтвердил Пенек. — Вспомни, что ты видел последнее? – подключился Жаб. — Я... — Лейтенант наморщил лоб: — Отпустил корягу и стал тонуть, рыбки были вокруг — и все. Черная вода еще… — Вот же молодежь пошла, — прервало Виталия обиженное кваканье, — невнимательная и неуважительная. Самого хозяина не заметил, а? — Подождите... — В голове офицера пронеслись последние секунды перед тем, как он потерял сознание: рыбки и огромный... — Да, я вспомнил! Ком, большой ком водорослей и…
На землю что-то с грохотом упало, и тут же раздался гомерический хохот. Казалось, смеялось все: трава, деревья, даже букашка отвлеклась от изучения грязной щеки лейтенанта и тихонько захихикала. — Все правильно, сынок, только теперь это не просто ком, а ком в фуражке, — отдышавшись, с трудом просипел Пенек. — Подождите, — смутная догадка осенила Виталия. — Не может быть... неужели?.. — Ужели, ужели, — добродушно квакнул Жаб. — Я Водяной. — А я – Леший, — проскрипел Пенек. — А я, наверное, сошел с ума, — прошептал лейтенант и снова потерял сознание.
***
По лицу текла вода. Виталий вздохнул и очнулся. — Слабый какой-то... выдюжит хоть? – словно издалека офицер услышал уже знакомый голос Жаба. «Значит, не показалось», — со страхом и какой-то непонятной радостью подумал лейтенант. — Не переживай, сосед, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и ранение победит. Он еще у нас повоюет, — добродушно проскрипел Пенек. — Оклемался? — На лоб бесцеремонно шмякнулось что-то мокрое. — Спасибо. — Лейтенант открыл глаза: над ним высоко в небе все так же кружил одинокий аист. — Вот и ладненько, — довольно пробурчал Водяной. Виталий провел рукой по лбу и снял комок водорослей. — Не выбрасывай его, сохрани, он тебе поможет, ежели в воде окажешься. Да и так, мало ли... война, она такая. Водица, она ведь очищает, смывает все плохое, жизнь дарит, без нее все живое сгинет, а коли попросишь хорошо, то она и поможет тебе. Не бойся ее, лейтенант, понял меня, не бойся никогда. — Будет уже разлеживаться, солнце заходит, а тебе еще из лесу выйти нужно, — вмешался Леший. — Так немцы вокруг, выйду прямо к ним в лапы. — Виталию очень не хотелось шевелиться, тем более что от новых знакомых веяло каким-то очень знакомым с детства теплом и спокойствием.
На душе было так легко, будто время повернулось вспять, и вновь трехлетний сорванец с разбитыми коленками уютно устроился рядом с бабушкой и, прижавшись к ней, слушает ее ласковый шепот. — Отогнали их, покедова отогнали, так что торопиться нужно. Уж извини, лейтенант, но мы тебя донести не сможем. Водяной на солнце ни в жисть не выйдет, а мне заказано прикасаться к людям. Да и нас тебе видеть нельзя, говорил уж. — Значит, поползу, — улыбнулся Виталий. — И поползешь, — хмыкнул Водяной. — Вот, фуражку свою возьми. — На голову лейтенанта аккуратно сел, как будто сам по себе, головной убор. — Не нужно, оставьте ее себе, Водяной. Спасибо за то, что спасли меня, — улыбнулся небу офицер, и, сняв с груди знак «Ворошиловский стрелок», положил рядом с собой. — А это вам, Леший, тоже на память. — Уважительно, — хором согласились невидимые спасители, — берем. — Ну, а если, даст Бог, и вернусь живым, принесу вам водки трофейной, — добавил Виталий. — И... ай! Еловая ветка больно хлестнула по лицу, а по руке ударила ракушка. — Ты что несешь, — возмутился Водяной. — Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, — поддержал друга Леший. — Ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты псалмы похоронные пел. — Мне, знаешь, недолго тебя назад в озеро закинуть, как раз некому за пиявками и головастиками смотреть, расхулиганились совсем, спасу нет, — возмущенно квакнул Водяной. — Живым вернешься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты, и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся, — поддержал товарища Леший. — А по первости о своих солдатах заботу проявляющие, — добавил Водяной. — Так что, поднимайся...
Корни деревьев мягко обняли Виталия и перевернули на живот. — Я не могу идти, у меня ноги прострелены. — Офицер подтянул себя на метр и оглянулся — за ним тянулась кровавая дорожка. — Сами видите, землю кровью залил. — А ты ползи, сынок, ползи, — проскрипел откуда-то сбоку Леший. Виталий, превозмогая боль, подтянулся еще немного вперед. — Вот и ладненько, а мне дальше нельзя. Помни: ждём тебя вскорости с водкой, лейтенант! И удачи, — раздался голос Водяного. — Спасибо вам еще раз, — улыбнулся Виталий и пополз.
Перед глазами плыли круги, голова гудела, как колокол. Каждый метр отдавался болью во всем теле. Но иногда казалось, будто ветки деревьев, трава, даже камни старались помочь продвинуться вперед хоть на сантиметр.
А в ушах звучал скрипучий голос Лешего: — Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица-то — матушка наша и кормилица. Из нее мы все выходим, в нее и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод. Потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит. Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи — укроет и защитит. Ей ить тоже больно от того, что сапоги чужие топчутся на ней, что сынов молодых на смерть отправляют. И ждет она избавления от нечисти лютой, потому ты ее защитить должен, пред ворогом голову не склоняй, страху не поддавайся, боль терпи и ползи, лейтенант, ползи…
***
— …лейтенант... товарищ лейтенант... Виталий поднял голову: над ним склонилось смутно знакомое лицо солдата. — Товарищ лейтенант, очнитесь! — Где я? – Виталий с трудом разжал пересохшие губы. — У своих. — К раненому подошел майор с окровавленной повязкой на голове. — Наверное, в рубашке ты родился, лейтенант. А бойцы твои рассказали, что их командир прикрывал отход и, верно, погиб. — А я бы и погиб, — улыбнулся Виталий, — но меня спасли. — Кто спас? — Леший с Водяным. — Врача быстро! – крикнул майор куда-то в сторону и склонился над офицером. — Контузило тебя, дружок, сильно, но ничего, отправим в госпиталь — вылечишься. — Никак нет, не контуженный я, а Леший с Водяным на самом деле были. — Вроде и не пьяный ты… — протянул майор, принюхиваясь. — Разрешите, товарищ майор, — рядом с Виталием присел пожилой военврач со «шпалой» в петлицах. — Так, так... все ясно... носилки сюда, быстро! Как себя чувствуете? — Отлично, товарищ капитан, только в голове шумит, и ног почти не чувствую. — Он бредит, о каких-то леших с водяными рассказывает, — шепнул на ухо майор. — Товарищ майор, — военврач встал, — такое пережить, тут не только леших, еще и кикимор с русалками увидишь. — Вот их не видел, врать не буду, но Водяной жаловался, что у него пиявки с головастиками хулиганят, предлагал пойти к нему воспитателем, — прошептал лейтенант. — Он еще и шутит, — восхитились офицеры. — Я серьезно. — Серьезно он! На вот, герой, хлебни эликсира жизни.
Почувствовав, как к губам прижалось горлышко фляги, Виталий сделал несколько глотков и закашлялся. Огненная жидкость приятно растеклась внутри и, уже засыпая, лейтенант услышал голос военврача, напомнившие скрипучий говор Лешего: — Не переживайте, товарищ майор, раз не побоялся свою жизнь за солдат положить, то и раны его не одолеют. Он еще повоюет.
***
Вокруг горело красками, ласкало теплыми солнечными лучами уходящее лето. Но здесь, на поле боя, яркое солнце с трудом пробивалось сквозь задымленный воздух, наполненный запахами гари, копоти, крови и мертвых тел. Их были сотни. Молодые и старые, рядовые и сержанты, офицеры и санитары. Изувеченные тела закрыли землю. По павшим, спотыкаясь, бежали новые цепи атаковавших, а за ними еще и еще. Казалось, чья-то безумная рука толкает бойцов в самоубийственные наступления, заканчивавшиеся неизменно одним – новыми погибшими.
Это был август 42-го года, а может, и сентябрь. Никто точно не знал, какой сейчас день, здесь не было времени, были только не прекращавшиеся атаки, атаки изо дня в день... Это был ад, это был Ржев. Бои шли третью неделю. Кровавые, бессмысленные бои за пару сломанных деревьев, за бугорок, за стену развороченного взрывами дома, за засыпанный колодец. За улицы, которые остались только на картах. Дождей не было давно, но солдатские сапоги хлюпали в грязи — земле, перемешанной с кровью.
Измученные, оглохшие, с черными лицами, в потерявших цвет гимнастерках, живые уже не понимали, где они находятся, на каком они свете. Может быть, они давным-давно убиты, а это их души продолжают атаковать и умирать вновь и вновь? Виталий крепко прижался к земле. Спрятавшись за телами павших, старший лейтенант осторожно выглянул: впереди свирепствовали пулеметы — очередная атака захлебнулась, выживших нет. Он оглянулся: его разведчики скрылись среди погибших. Теперь нужно ждать вечера. Приказ был ясен – уничтожить пулеметный расчет любой ценой, используя любые возможности и средства, не считаясь с потерями.
Офицер невесело усмехнулся: от его взвода осталось пять человек, тут и считать уже нечего. А когда они полягут во главе с командиром, то и вовсе... Перед заданием все бойцы написали последние письма родным, попрощались друг с другом. Понимали – живым не вернется никто. Может быть, потом, когда-нибудь, историки превратят этот изматывающий, бесконечный штурм в красивый, достойный легендарных героев прошлого подвиг, но сейчас схватку называли «Ржевская мясорубка». Ее ручка крутилась беспрерывно, жадно перемалывая в своем жерле все новые и новые жизни, щедро забрасываемые туда чьей-то властной рукой. Незаметно опустилась ночь.
Где-то раздавались глухие стоны, предсмертные хрипы и тихие шорохи. Виталий подал знак, и бойцы поползли, замирая при каждом блеске прожектора, сливаясь с землей при каждом шипении осветительной ракеты. Их, тесно прижавшихся к земле, невозможно было обнаружить в безумном сплетении мертвых тел. На этом и строился расчет, на этом и зиждилась слабая надежда на то, что задание будет все-таки выполнено.
Пять солдат и командир на три пулеметных гнезда. По два человека на одно. Если первого убивают, второй завершает начатое. У каждого несколько гранат, но бросок возможен только один, второго шанса не будет. Бойцы скользили как тени. Немцы их пока, слава Богу, не заметили. Все ближе и ближе, можно было даже услышать приглушенные разговоры... Пока все тихо. Может, судьба решила смилостивиться и подарить шанс тем немногим, кто еще две недели назад входил в полностью укомплектованный взвод лихих разведчиков, большая часть которых уже давно скрыта под грудами других тел? Так хотелось поверить в чудо, в этот нежданный подарок судьбы... Вот раздался смех... Кажется, совсем рядом... Осталось несколько метров, может, десять... Собаки! И тьму распороли яростные очереди.
Вперед! Первый бросок и пулемет замолчал. Виталий рухнул на землю. Из правого бока сочилась кровь. Ранен. Еще несколько взрывов и замолчал второй пулемет. Остался один, слева. Значит, там его бойцы не успели. Старший лейтенант попробовал потянуться, но резкая боль пронзила все тело. Сжав зубы, Виталий, как ящерица, пополз к уцелевшему гнезду. Его нужно было уничтожить любой ценой, иначе завтра опять будут новые атаки, новые убитые, новая кровь.
«Ползи, не останавливайся. Знаю, что больно, вижу, что кровью исходишь, поишь ею землицу. А так и должно быть, она ведь, землица-то — матушка наша и кормилица. Из нее мы все выходим, в нее и возвращаемся, в ней спасение ищем в часы невзгод, потому и не жалей кровушки своей, а уж матушка тебя отблагодарит», — прозвучал вдруг в голове скрипучий голос Лешего.
Казалось, вместе с кровью из тела вытекает жизнь. Виталий замер, рука его коснулась земли, крохотного пятачка, чудом не укрытого трупами. «Страшно будет – прижмись к ней посильнее, попроси о помощи, укроет и защитит», — вспомнил он. Взяв горсть пропитанной кровью грязи, Виталий прошептал: «Спаси меня, матушка, и защити... если сможешь», — и, резко вскочив, метнул гранату…
***
Белоруссия. Лето 1944 г. Комары не просто свирепствовали, они объявили людям самую настоящую войну. Насекомые были везде и всюду, казалось, жаркий июльский воздух состоит только из них – маленьких, пронзительно зудящих крылатых паразитов. Бойцы безуспешно пытались отмахнуться от этих злобных созданий, но не помогало ничего – ни ветки, ни табачный дым, ни цветочки пижмы. — Да уж... — Старшина с наслаждением затянулся и хлопнул себя по лбу. — Вот же напасть, прости меня Господи, спасу от нее нет. — Завтра в бой пойдем, так одним своим видом немцев распугаем, — усмехнулся младший сержант с сизым носом. — Это ж надо, как покусали. — Смирно! – Солдаты вскочили. — Вольно, вольно, садитесь, — подошедший капитан присел у костра. — Ну как настроение, боевое? — Боевое, командир, как всегда, только вот гады маленькие совсем замучили. — Младший сержант хлопнул себя по щеке. — Вам-то хорошо, не трогают. — А почему, кстати, товарищ капитан? — вмешался в разговор старшина. — Про вас в роте вообще легенды ходят. — Как-нибудь расскажу. — Виталий улыбнулся. — Или Иван пусть расскажет. —
Сизоносый с готовностью кивнул.
— А мне пора, вызвали, так что будьте готовы, сами знаете. — Знаем, знаем. — Старшина затушил самокрутку. — Раз вызвали, значит, скоро поползем. — Скорее, поплывем — впереди Неман, — поправил капитан и направился к штабу. — Ну, рассказывай! — Красноармейцы окружили Ивана.
Тот с достоинством затянулся: — Мы с капитаном вместе с июня сорок первого от границы отступали. Я ему дважды жизнью обязан. Второй раз он подо Ржевом, сам раненый, меня вытащил. Нас от взвода только двое и осталось. Меня за тот бой «Отвагой» наградили, а командира – «Красной звездой». Второй по счету, первую дали за… — Да погоди ты, с начала рассказывай, — перебил Ивана старшина. Бойцы поддержали согласным гулом. — Так я и рассказываю, — хмыкнул Иван. — Первую звездочку ему дали за то, что остался прикрывать наш отход летом сорок первого. Если бы не он, всех бы перебили или в плену сейчас баланду хлебали. Мы отошли через лесок небольшой и аккурат вышли на наших. Доложили, как положено: так, мол, и так, взводный погиб геройски. А тут – мать честная! — выползает он, весь мокрый, ноги в крови и бредит. Говорит, что его спасли леший с водяным. — Мало ли что раненому могло привидеться, — недоверчиво хмыкнул один из бойцов. — Мало не мало, а только тех немцев так и не нашли. Мы потом на позицию обратно вернулись. Значит, он или сам их перебил, или помог кто. Вот за это к ордену его и представили, что один почти взвод уничтожил. Я давно заметил, что хранит капитана сила какая-то. Он когда подо Ржевом меня тащил, все шептал о земле. Мне в руку тоже ее положил и сказал просить помощи. Нас в батальоне как с того света встречали, похоронки уже отправили родным. — А комары почему его не кусают? – сощурился старшина. — А потому и не кусают, — Иван раскурил новую самокрутку, — что его Леший бережет. Сам видел: наступил раз капитан на змею, поднял ногу – та и уползла, другого бы сразу ужалила. В воду заходит – ни одна пиявка не прицепится, тут уж без Водяного никак. — Везучий наш капитан, — загудели бойцы. — Он за это кровью платил и жизнью своей, — поправил бойцов Иван. — Говорят, будто наградили лесные хозяева его за то, что своей жизни не жалел, простых солдат спасая. — Что правда, то правда, — поддакнул старшина, — наш ротный, хоть и молодой, а бойцам как отец, под пули зря не гонит и за спинами не прячется. Попомните мои слова, заберут его скоро у нас. — А он не согласится, — улыбнулся младший сержант, — ему и в академию предлагали, и в штаб полка — от всего отказывается, говорит, буду со своими разведчиками и ни за что не…
***
— …уговорите, товарищ генерал. — Виталий стоял навытяжку. — Учиться после победы время придет, а сейчас роту не брошу. Как я ребятам в глаза посмотрю? Оставил их воевать, а сам в тыл. Да мои разведчики на вес золота, вы сами знаете, товарищ генерал. Лично отбирал каждого, как теперь их бросить? — Да пойми ты, башка еловая, тебе расти нужно, а ты в ротных сидишь. — Генерал раздраженно плюхнулся на стул. — Таких офицеров по пальцам можно пересчитать. Мне и комбат нужен боевой, и замкомполка. — Спасибо за предложение, но я отказываюсь. — Капитан стоял навытяжку, не шевелясь. — Сергеич... — Комдив повернулся к заместителю: — Вот объясни мне, почему так. Толковых офицеров танком с фронта не вытащить, а шелупонь всякая, что в тылах отсиживается, валом в академии просится. — Потому и войну выиграем, что их с фронта не выманить, — пробурчал заместитель и шепотом добавил: — Вот только доживут ли они до победы-то… — Что ты там бубнишь, — резко повернулся к заместителю генерал. — Я говорю, товарищ комдив, что пора знакомить разведку с заданием, — встрепенулся Сергеич. — Твоя правда. Значит так, капитан…
***
На Неман упали последние лучи уходящего солнца. Наступала ночь, тишину нарушали только редкие всплески волн. С противоположного берега доносились приглушенные команды и лязг оружия: там гитлеровцы явно готовились к утреннему форсированию. Бойцы, не обращая внимания на уже ставшее привычным зудение, напряженно вглядывались в темноту, с нетерпением ждали командира.
***
— Удачи тебе, капитан. И прошу - береги себя. Мне такой офицер нужен только живым! — Комдив встал и пожал разведчику руку. — Спасибо, разрешите идти? — Иди с Богом. Да... кстати… — Виталий остановился в дверях и оглянулся. — Какой будет твой позывной? — Леший, товарищ генерал… — И, улыбнувшись, капитан вышел.
***
Тени беззвучно скользнули в воду. Шесть человек. Офицер и пять солдат. Задание было простым: перебраться на другой берег и захватить дот[1] противника. По возможности обеспечить прикрытие переправы. Виталий оглянулся: никто не отставал. Самым последним плыл связист, толкая перед собой замаскированную под ком водорослей рацию. «Еще бы фуражку сверху», — улыбнулся своим мыслям капитан.
Вот и середина реки. Тишина. Разведчики тихо скрывались под водой и, проплыв несколько метров, выныривали лишь на секунду, чтобы набрать воздуха и опять погрузиться в царство водяного. «Водица, она ведь очищает, смывает все плохое, жизнь дарит, без нее все живое сгинет», — вспомнилось вдруг Виталию. Перед глазами прошмыгнули несколько рыбешек, а чуть впереди… Капитан не поверил своим глазам!
«А коли попросишь хорошо, то она тебе и поможет. Не бойся ее, лейтенант, понял меня, не бойся, никогда».
Огромный, черный, выделявшийся даже в темной воде, ком водорослей протягивал к нему свои жадные щупальца. Капитан дернулся вправо и тут же, где секунду назад была его голова, просверлив воду пузырьками, пронеслись пули.
«Заметили, сволочи, — зло подумал Виталий. — Спасибо, тебе, Водяной, спас. И помоги нам дальше, хозяин воды, очень нужна твоя помощь, очень!»
Речную гладь рассекали лихорадочные очереди, вокруг плывущих пузырилась вода, изредка освещаемая сполохами осветительных ракет и прожекторов. Но капитан был спокоен, ныряя глубже, он ждал. И вот, погас первый прожектор, затем второй, замолчал один пулемет.
О лихом командире разведроты не зря ходили легенды. Перед каждым заданием Виталий мог часами сидеть перед картой и думать, как избежать потерь. Он не любил фразу «малой кровью». Кровь – это уже немало, потому всегда надо было обходиться без нее, если это было возможно. Вот и сейчас заранее занявшие позиции на нашем берегу снайперы, целясь по вспышкам, спокойно и методично выбивали все, что имело неосторожность светиться либо стрелять. В то же время капитан был уверен: вторая группа, три неслышных тени, уже выбиралась на берег в ста метрах правее.
Его тройка отвлекала внимание на себя, а вторая уже через несколько минут перережет глотки тем, кто затаился в доте. Слева разгорелась на обеих берегах бешеная перестрелка. Виталий усмехнулся: второй взвод был точен, как часы. Теперь все внимание противника переключилось на них. Выбравшись на берег, капитан быстро посмотрел по сторонам: оба разведчика были на месте. «Все живы, уже хорошо», — удовлетворенно подумал он. Иван, приложив руки ко рту, заухал, как филин. Из дота ухнуло в ответ. — Связь мне, быстро, — прошептал офицер.
***
— Разрешите? — Радист вбежал в штаб. — Ну, говори. — Комдив с заместителем выжидающе посмотрели на солдата. — Пришло сообщение от разведгруппы. «Потерь нет. Готовы. Леший». — Ну, герой, получилось все-таки! — усмехнулся генерал. — Сергеич, готовь наградные... на всех.
***
Берлин. Апрель 1945 г. Земля вздыбилась. Осколки и пули сыпались, как горох из мешка, прощупывая смертоносным металлом каждый метр земли. Дым от снарядов и пыль в несколько минут накрывали все вокруг. Капитан и сержант с трудом добрались до будки и вбежали внутрь. Здесь было полно солдат: спасались от губительного огня. — Командир, тут место гиблое, — прошептал Иван. — Если угодит снаряд, получится один на всех каменный гроб. — Сам вижу, — кивнул Виталий. — Что-то нерадостно нас здесь встречают, а, бойцы! — Ну так, товарищ капитан, — с достоинством ответил старшина с рядом нашивок за ранения, — что нас с радостью встречать, знают – мы их не будем обнимать Громкий хохот на несколько секунд заглушил звуки выстрелов и разрывов. — Так, мужики... — Офицер посерьезнел. — Отсюда надо выбираться, не дай бог, накроет — останемся здесь и победы не увидим. — Подъем, бедолаги, хорош курить! — Старшина взял в руки автомат. — Командуйте, товарищ капитан.
Огонь был не просто плотным, а сплошным, пули, казалось, летели отовсюду. Из замурованных окон, бойниц, врытых самоходок, из воронок и наспех прорытых окопов на бойцов неслись тысячи смертоносных жал. Остатки некогда непобедимой армии сражались с самоубийственным отчаяньем, словно надеясь на чудо, которое произойдет, если они смогут продержаться еще несколько дней.
Но вместо этого наша артиллерия обрушивала на головы обороняющихся сотни снарядов, методично уничтожая все, что могло послужить даже крохотным участком обороны. Улицы и площади были густо покрыты ямами, разбитыми зенитками, пушками, танками и телами убитых.
Все понимали, что победа — вот она, рядом, в паре километров. Она все чаще и чаще проступала сквозь клубы дыма, трансформируясь в огромный купол... купол Рейхстага. Это здание превратилось для советских солдат во дворец Победы, в символ мира, символ начала новой жизни. — Командир, впереди пулемет, метров сто до него, — шепнул Иван. — Вижу. — Виталий выплюнул попавший в рот кусочек камня. — Рассредоточиться! Бойцы разведроты растворились среди подбитой техники и обломков стен.
Лежа на спине за метровым каменным обломком, и осматривая в бинокль здание справа, Виталий мысленно перекрестился и прошептал: — А здесь ни земли, ни воды… — Что, командир? – Иван повернулся к ротному.
Из раскуроченного окна дома метрах в двадцати показался ствол автомата. — Я говорю, ни зем…— Капитан резко вскочил и накрыл собой бойца. Щелчок выстрела растворился в непрекращающемся грохоте боя. — Мужики, ротного ранили! — Уносите командира, санитаров сюда!
Это уже кричал старшина. Как самую большую ценность, бойцы на руках унесли истекавшего кровью офицера в подвал и бережно уложили на тут же снятые с себя телогрейки. — Командир, командир!.. — Иван, не скрывая слез, стоял на коленях перед Виталием. — Ты чего это собрался делать?! Меня в третий раз спас, я с тобой рассчитаться должен, нельзя тебе умирать. — Ни земли, ни воды... — с трудом прошептал Виталий. — Так сейчас найдем, сей секунд! — Не надо, послушай, — каждое слово капитану давалось с огромным трудом, — обещай, что выполнишь. «Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел», — прозвучал вдруг в тишине хриплый голос Лешего, который слышал, похоже, лишь один капитан. — Командир, я все сделаю, ты только не умри! Не первый раз по тебе пули скачут, выдюжишь. — Сержант лихорадочно оглядывался: кроме обгоревших стен и бетона не было вокруг ничего: ни земли, ни воды. — Помнишь тот лес в сорок первом? Сможешь найти? «Ты что несешь!» — разозлился невидимый Леший. — Смогу, товарищ капитан, конечно смогу.
Виталий закашлялся, изо рта пошла кровь. — Найди там озеро, небольшое оно, увидишь, положи на берег… — Что?.. — Иван прислонил ухо к самым губам капитана, судорожно открыл нагрудный карман ротного и достал превратившийся в камень комок речных водорослей. Не понимая, зачем он это делает, сержант приложил его к ране командира. «Шнапса бутылку, а то неуважительно получится, обещай… — шелестел голос Лешего. — Живым вернешься, не сумлевайся. Только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты, и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся». — Верю, — с трудом прошептали окровавленные губы. — Командир, товарищ капитан! Но Виталий уже ничего не слышал.
***
А вокруг неистовствовало лето 1945 года. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком прыгал по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днем, светом, теплом и жизнью. На тихой глади небольшого лесного озера, покрытого ряской, медленно покачивалась грязная, залепленная тиной фуражка. Внимательный глаз мог еще различить выглядывавшие сквозь водоросли лучи красной звезды.
На берегу, недалеко от коряги тускло поблескивал потемневший от времени знак «Ворошиловский стрелок». Рядом лежала плотно закупоренная бутылка, на этикетке были уже привычными за четыре года войны немецкие буквы.
— Вот, шнапс трофейный, как и было обещано, — тихо прошептал военный в выгоревшей форме. — Извините, что так поздно. Ай! Коряга неожиданно подпрыгнула и больно ударила по ноге. И тут же еловая лапа от души хлопнула по заду. — Вы что творите, а? Больно же! — Итить твою через дырявое коромысло, — булькнуло из-под фуражки. — Фома неверующий, — какая-то взбесившаяся ветка от всей души хлестнула по руке. — За что? — Напугал нас до икоты, у меня аж шишки со всех елок посыпались, — проскрипел голос Лешего. — А у меня головастики чуть не померли, — квакнул Водяной. — Да хватит, вы чего. — Военный, закрыв лицо руками, пытался укрыться от беспрерывно тыкающейся в лицо еловой лапы. — И не ругайся мне тут. Ишь, моду взял перечить, — рявкнул Леший. — Помирать он там собрался, нас переполошил, солдат своих нервничать заставил. — Мы как тебе сказали? Верь! — поддержал соседа Водяной. — Да верил я, правда, — прошептал Виталий. — Просто тогда подумал: все, ни земли вокруг, ни воды... — А водоросли как же? В них же и водица, и землица! — Фуражка подскочила над озером. — Отвернись, назад надену. — Хорошо солдат твой сообразил, — уже добродушно прокряхтел Леший. — Ну ладно, сынок, спасибо тебе, порадовал стариков, вернулся с победой и подарком. Проявил уважительность. — И за пастухов спасибо, — булькнуло из-под фуражки. — Каких пастухов? – Капитану очень хотелось обернуться. — Я же никого… подождите… то есть? — Ну, извини, — смущенно просипел хозяин леса, — ты как уполз, сосед-то мой давай форсить в фуражке твоей: и так проплывет, и этак, то набекрень наденет, то на затылок сдвинет, а уж вечерело — ну я и не стерпел. — Вы привели сюда тех немцев? – давясь от сдерживаемого смеха, спросил Виталий. — Вот, догадался, настоящий разведчик, — хмыкнул Леший. — Так и было. Привел я их к озерцу, а сосед как раз тренировался честь отдавать, вытянулся, толстобрюх, как на параде...
Офицер не стерпел и расхохотался, а вместе с ним засмеялся и весь лес, кажется, даже коряга всхлипывала от смеха. — В общем, — закончил Водяной, — как увидали красоту мою, да в фуражке дареной, так и прыгнули ко мне, таперича за пиявками смотрят. — А я все понять никак не мог, куда немцы делись, ведь меня за то, что взвод уничтожил, орденом наградили. Значит, он ваш. Сейчас сниму. — Капитан потянул руку к ряду наград. — Не спеши, — хором остановили его Леший с Водяным. — Медали и ордена твои кровью политые, носи их с гордостью, заслужил, и ступай домой, знаем, что к нам зашел первым, за то тебе наш стариковский поклон. Уважительно поступил. Но заждались тебя дома, поди. Иди, сынок, и спасибо тебе.
Виталий медленно шел по тропинке, вслушиваясь в разговор за спиной: — Ну, за победу! — За нее, родимую! — Наша водка лучше! — Ну бузи, сосед, трофей из самого Берлину… — Давай за нашего лейтенанта… — Геройского, давай. — Я капитан, — тихо поправил офицер, и, улыбнувшись, широко зашагал в сторону дома.
Эпилог
В небольшом лесочке есть маленькое озеро. Местные говорят, спокойное это место, чисто вокруг, светло: грибник не заблудится, всегда выйдет к дому, если дети по ягоды сбегают, то родители не волнуются — ребятню даже комар не укусит. Ходит легенда, что за порядком там смотрят Леший с Водяным, они всегда помогают людям в благодарность за то, что давно, во времена большой и страшной войны, один лейтенант пограничник проявил к ним уважительность. А еще говорят, что в озерце все рыбешки, головастики и пиявки плавают строем, потому что пасут их гитлеровцы, пропавшие здесь далёким летом сорок первого года. И каждый вечер, как только заходит солнце, с берега озерца раздаются грустные немецкие песни, изредка прерываемые недовольным бульканьем и скрипом.
[1] Долговременная оборонительная точка. – Примеч. авт.
Автор - Андрей Авдей
Два василька
— Ложись! — Лейтенант выскочил из-за камня. — Ложись! — схватив за руку стоявшего на краю воронки мальчонку, он скатился вниз. — Жить надоело? – Он прикрыл собой ребенка и продолжил: — Ты как здесь оказался? Не ранен? — Пустите, дяденька, мне домой надо! — Малыш попытался вырваться. — Домой ему надо, — рассвирепел командир, — не видишь, стреляют здесь. В эту же секунду над головами раздался свист снаряда. — Пустите! — Замри! Прогремел взрыв. Лейтенант почувствовал, как горячие струйки потекли по голове, зазвенело в ушах. «Зацепило», — как-то отстраненно подумал он. — Пустите! — Отпущу, если пообещаешь, что без моего разрешения из воронки и носа не высунешь. — Обещаю, только пустите. Со стоном откатившись в сторону, сквозь пелену в глазах лейтенант посмотрел на неожиданно появившегося ребенка: ничего необычного, чумазое личико, грязная потрепанная одежонка и порванная котомка через плечо. Самый обычный малолетний бродяжка, выделялись только глаза – большие и ярко-синие, как два василька. «Явно один, родителей убило, вот и мыкается, бедолага», — вздохнул про себя лейтенант. — Дяденька, на вас кровь, вас ранило? – Малыш заботливо посмотрел в лицо. — Задело немного, — но улыбка получилась вымученной и далась с трудом. — Есть хочешь? — Хочу. — Возьми... — Офицер с трудом порылся в сумке и вытащил немного зачерствевшую краюху хлеба. — Больше ничего нет, извини, пятый день идем. Звать-то тебя как? — Ванюша. — Малыш впился зубами в горбушку. — Ванюша Полевичок. — А меня Василий, рад знакомству, — кивнул лейтенант и прислушался: — Вроде стихло... Но скоро опять начнут, так что давай, доедай и, как я скажу, пулей лети в сторону леса, понял? — А вы? — А я останусь здесь, сам видишь, ранен, а если что – то прикрою ребят. Патроны еще есть. — Василий лихо подмигнул пареньку. — Добрый вы какой, от смерти спасли, накормили. С чего бы это вдруг? – синие глаза недоверчиво сощурились. — Ты говоришь, как старый дед, — хмыкнул командир. — А я и есть старый дед, — в свою очередь хмыкнул ребенок. — Ванюша Полевичок, дух полевой, хорошего человека награжу, плохого – накажу. Не слыхал разве? — Эк тебя напугало взрывом-то, — рассмеялся было, но тут же схватился за голову лейтенант. — Я в духов не верю, атеист по убеждениям. — Атеист... — протянул ребенок. — Не слыхал обо мне, значит. Ну да ладно, хороший ты человек, мало таких, поэтому отблагодарить тебя я обязан, вот только не знаю, понравится ли мой подарок. Василий с сочувствием посмотрел на малыша: — Контузило, Ванька, тебя, видно, тоже. За подарок спасибо, только не понадобится он мне, сам видишь. А вот это тебе на память, держи. Лейтенант снял с головы выгоревшую, в свежих пятнах крови пилотку и протянул своему новому знакомому: — Носи на здоровье, и живи, Ваня, понял, живи. Немца мы прогоним, рано или поздно, но прогоним, а ты живи за нас всех, долго и счастливо. — Спасибо на добром слове, жаль только, что не веришь ты мне. — Пацаненок с тяжелым вздохом надел пилотку. — Но на то твоя воля, а вот тебе мой подарок. Слушай. Перед оврагом примерно в шаге друг от друга растут два василька, ты их увидишь, других цветов там нет — вся земля вокруг выгорела. Так вот, между ними мина, противопехотная, позавчера поставили. — Только не вздумай туда топать, еще подорвешься, да и немцы в той стороне! — Лейтенант заволновался. — Ты уходи, Ваня, отсюда, через лес, там проще будет спрятаться. Как дам команду – беги, понял? Я стану стрелять и, даст бог, тебя не заметят. — Спасибо, Василий, но за меня не беспокойся, — синие глаза не по-детски серьезно посмотрели на офицера. — Спасибо тебе и прощай. Поправив пилотку, в два прыжка ребенок взлетел на край воронки: — Помни о моем подарке и вставай, слышишь… Вставай! — в бок что-то сильно ударило. Лейтенант со стоном открыл глаза – немцы, двое. — Выспался? – Они расхохотались. — Йоган, да это офицер! — Гитлеровец внимательно посмотрел на ярко-зеленые кубики в петлицах. — Устроим веселье, — рассмеялся второй, и еще раз ткнул Василия сапогом в бок, — вставай, пошли. С трудом поднявшись, подталкиваемый прикладами, Василий выполз из воронки и огляделся: никого, только впереди у оврага понуро стояли несколько солдат под охраной троих немцев. — Вперед. Каждый шаг давался с большим трудом, в голове гудело, перед глазами колыхалась пелена. «А где же Ванька? Неужели привиделось? — Лейтенант потрогал голову – пилотки не было. — Значит, был пацан, да убежал, молодец!». Василий слабо улыбнулся. — Весело? – с неожиданной злостью гитлеровец ударил в спину, лейтенант упал. — Вставай! — Опять удар в бок. Поднявшись, Василий увидел перед оврагом своих солдат, шестеро, все раненые, со связанными руками, а между ними и конвоирами сияли два ярко-синих пятнышка. «И они здесь уцелели? Светятся, как глаза у Вани», — улыбнулся лейтенант. Следующий толчок в спину он даже не почувствовал: в голове сладко зазвенели колокольчики, а взбешенные смеющимся пленным гитлеровцы ударами сапог вымещали на нем злость за страшный бой, в котором они выжили чудом, ярость за то, что от роты едва ли остался взвод, страх перед этими ненормальными русскими, которые не умеют сдаваться и смеются перед смертью... — Тащи к остальным! — Василий почувствовал, как кто-то поволок его за ноги. — Ставь на колени, впереди ставь, офицер все-таки, — раздался смех. — Прощайте, товарищ лейтенант, — раздалось за спиной. Он опустил голову: перед ним примерно в шаге друг от друга покачивались два василька. «Помни о моем подарке и вставай, слышишь», — прозвенел в ушах звонкий детский голосок. — Мужики, — прошептал Василий, — на счет три прыгайте в овраг. И прощайте. — Приготовиться! — заклацали затворы винтовок. — Раз, два…. — Целься! — Три! – Лейтенант вскочил и со всей силы ударил ногой между цветов. Прогремел взрыв… «Не обманул, малыш...» — мутнеющий взгляд встретился с не по-детски серьезными ярко-синими глазами, полными слез — среди валяющихся тел немцев стоял его Ванька. «Спасибо за подарок», — мертвеющие губы улыбнулись в последний раз. Последнее, что Василий увидел, был вытянувшийся, как на параде, ребенок и крепко сжатая детская ладошка, приставленная к выгоревшей в кровавых пятнах пилотке.
Автор - Андрей Авдей
Митька и Крапчик
Август. Воздух напоен густыми дурманящими ароматами свежескошенного сена, зреющих яблок и свежего меда. На пасеке у пригорка пчелиная семья, заканчивая работу, лениво шелестела крыльями и, беззлобно жужжа, заползала в ульи. Припозднившиеся трудяги-медоносы терпеливо кружили вокруг, дожидаясь своей очереди. — Ай, она мне на руку села, — испуганный голосок привлек внимание еще нескольких пчел, и они устало приземлились на детской ладошке рядом с собратом. — Ой, и еще! – мальчишка лет восьми, как завороженный, смотрел на свою руку, по которой медленно ползали покрытые пыльцой насекомые. — Они сейчас ужалят, деда, мне страшно! Седой, как лунь, старик ласково погладил внука по голове: — Не бойся, Митька, они тебя не тронут. Пчелки хорошего человека узнают и никогда ему плохого не сделают. — А зачем они ко мне на руку сели? — Ребенок пытался незаметно стряхнуть жужжащую компанию, но насекомые упорно отказывались взлетать с так полюбившейся им детской ладошки. — Знают, что ты добрый и послушный мальчик, — улыбнулся дед. — Не прогоняй их, отдохнут и полетят к себе в улей. А может, они хотят привет тебе передать от пчелиного царя? — От кого? У них есть свой царь? – Митька от удивления открыл рот и уже без страха посмотрел на неожиданный десант насекомых, которые, казалось, притихли, внимательно слушая разговор. — Зовут его Крапчик, — кивнул дед. — Он с вершок ростом, а лицо — человеческое, на голове корона. У каждой пасеки есть свой царь, его Пчелич выбирает из самых лучших и трудолюбивых пчел. — Пчелич? – Внук, не веря своим ушам, еще раз внимательно посмотрел на гостей, застывших на ладошке. На секунду ему показалось, что они подняли свои головы и подмигнули растерявшемуся мальчишке. — Божок пчелиный, его еще сладким богом называют, внук самого Велеса. — Деда, а если у них есть свой маленький бог, значит, пчелки, как люди? – Ребенок уже совсем по-другому смотрел на деловито ползающих по руке насекомых. — Да, внучек, — старик аккуратно поднял с земли запутавшуюся труженицу медосбора и осторожно посадил на улей, — в них живут души наших древних предков. Не зря говорят, что от пчелы никто ни на земле, ни под землей не укроется, все она слышит, все-то видит, обо всем Богу говорит. Потому считается, что пасека – чистое место от темной силы и людской злобы. Боится зло заходить сюда, не пустит его Крапчик в свои владения, а армия у него, сам видишь, какая. Когда тебе помощь понадобится или опасность будет грозить, всегда защиту найдешь среди ульев, если душа у тебя добрая и царя пчелиного ты как следует попросишь. Пчелы ведь как люди. — Дед нагнулся и аккуратно накрыл сеном обмотанный тканью глиняный горшочек, вкусно пахнущий свежим медом. — Без страха бросаются в бой, жалят врага и погибают. Но к умершему товарищу слетаются другие и не щадят своих жизней, защищая ульи. — Как наши солдаты, да, дед? — Да, Митька, как наши солдаты. Пришел враг, и они грудью встали за землю родную, погибают, а на их место идут другие. Тысячи других. И так будет до тех пор, пока не прогоним эту нечисть — А зачем ты горшок спрятал? — Вот глазастый. — Старик улыбнулся и, не удержавшись, потрепал по голове непоседу. — Сегодня третье августа, Пчеличу в этот день принято приносить требу. Издревле мед ставили возле ульев три дня в году – семнадцатого апреля, двадцать седьмого июня и третьего августа. За это сладкий бог и его наместник, Крапчик, берегут пасеку, да и людям помогают, коли они того заслужили. — Смотри, улетели! — Митька показал пустую ладошку. — Увидели, что треба стоит, теперь доложат царю, — рассмеялся дед. — Пойдем домой, внучек.
***
— Весной, когда семьи просыпаются, сразу вылетают разведчицы, которые ищут полянки с цветами. Если увидишь только одну пчелку, а других рядом нет – это она, родимая, значит, скоро полетит к улью с новостями Спокойный рассказ старика то и дело прерывался звонким мальчишечьим голосом: — И что они делают, когда находят? — Подают сигналы и приводят на это место рой. — Деда, у них все как в армии? И разведка есть, и командир? — У них, Митька, все как у людей, только зависти нет, злобы и войн они не начинают. В лучах заходящего солнца в воздухе, громко жужжа, застыла огромная, с вершок, пчела, внимательно смотревшая вслед старому пасечнику и его внуку.
***
— Когда вырасту, тоже буду пасечником, как и ты. — Митька воодушевленно уплетал кусок хлеба, щедро политого медом. — Будешь, будешь... — Старик улыбнулся. — Ну что, поел? Иди спать. И, уложив внука на лавку, старик присел за стол: — Соберу котомку на завтра, к вечеру пойдем на пасеку, посмотрим, как там наша семья поживает. — Деда, а ты Крапчика видел? — судя по горящим глазам, ребенок спать не собирался. — Он не любит, чтобы когда о нем говорят, обижается. Если захочет – сам покажется, а если нет – никогда его не найдешь, схоронится в ульях, а рой к нему не подпустит. — Хоть бы одним глазком на него посмотреть, – мечтательно протянул Митька. — Ты уснешь или нет, непоседа, — улыбнувшись, старик отложил котомку. — Партизаны мед ночью заберут? — Какие партизаны, о чем ты говоришь? – Дед замер и даже при свете лампы было видно, как побледнело его лицо. — А зачем мы каждый день на пасеку ходим? Ты за ульями всегда что-то оставляешь. Старик подошел к печи и обнял внука: — Весь в отца, такой же шустрый, ничего не утаишь. Послушай меня, Митька, никогда никому об этом не говори, хорошо? Никогда. Обещай, — Обещаю. — А теперь спать, — и перекрестившись на икону, дед задул лампу.
***
Отделение немцев, с автоматами наперевес, крадучись двигалось к пасеке. Митька, сжав пистолет, притаился за крайним ульем. Гитлеровцы внимательно смотрели вокруг: они искали спрятанную котомку, но враг даже не подозревал, какой сюрприз их ожидает впереди. Крапчик, сидя на руке ребенка, нетерпеливо пошевелил крылышками. — Не сейчас, потерпи, — шепнул Митька, — пусть подойдут поближе. Пчелиный царь кивнул. Тридцать метров... двадцать... Вот уже можно было различить крупные капли пота на лицах, услышать хрипловатое дыхание. — За наши советские ульи! В атаку, ураааааааа! — вскочив, Митька стал палить в сторону растерявшихся немцев. Крапчик, громко загудев, взмыл ввысь, и через секунду на врага обрушилось огромное жужжащее облако. Гитлеровцы, размахивая руками и что-то лопоча, побросав автоматы, позорно побежали к деревне. — Победа! – радостно закричал мальчишка. — Ты настоящий герой, Митька, — прожужжал над ухом Крапчик, — настоящий герой…
***
— Митька, Митька, вставай... Митька, да просыпайся же! — А, — с трудом вернувшись из только что пережитого боя, открыл глаза ребенок. Над ним склонился встревоженный дед. — Внучек, поднимайся, некогда разлеживаться. — Хоть минуточку… — Ни секунды, немцы сюда едут. С трудом вырвавшись из сна, Митька скатился с лавки. — Хватай котомку, — суетился дед, — и беги за плетень, где густые кусты. Сиди там, как мышь, понятно? — А ты? — Ребенок почувствовал: происходит что-то страшное. — Я останусь здесь. Запомни, Митенька, чтобы ни случилось, не выдавай себя, а потом беги к пасеке, спрячься там. За тобой придут. Котомку им отдашь и все расскажешь, что видел. — Партизаны? — Они, и вот еще... – Дед погладил по голове и, не удержавшись, крепко обнял внука. — Семье скажи, что старый пасечник ушел и больше не вернется. Только не забудь, иначе погибнет рой. — Куда ты ушел? А я? — Не переживай, за меня, Митька... Ну все, прощай и беги. — Деда… — Беги! — Старик открыл дверь и вытолкнул внука.
***
Спрятавшись за кустами, ребенок, не дыша, смотрел, как к дому подъехала машина, из которой, как горох, посыпались солдаты. Немецкий офицер, хлопнув дверью кабины, в сопровождении двоих автоматчиков неторопливо вошел в дом. Митька почувствовал, как по руке что-то ползает, и опустил взгляд. Пчела, как и вечером, удобно устроилась на ладони. «Если увидишь только одну пчелку, а других рядом нет – это она, родимая, значит, скоро полетит к улью с новостями», — вспомнил Митька слова деда. Разведчица? Что ты тут ищешь? — прошептал он. Глухой выстрел заставил вздрогнуть. Из дома вышли автоматчики, за ними все так же неторопливо офицер. Поправив фуражку, он что-то крикнул, и трое солдат с канистрами забежали во двор, облили стены и бросили горящий факел. Ревущее пламя в считанные секунды скрыло дом, в котором навсегда остался любимый дед. Митька всхлипнул. Офицер открыл дверь машины и, замерев, посмотрел в сторону кустов. «Беги», — прожужжало возле уха, но пчелы на ладони уже не было. Только в ушах по-прежнему жужжало: «Беги»! Крепко сжав котомку, Митька бросился к пасеке. Раздались автоматная очередь и крики. Его заметили. На стороне немцев были опыт, хладнокровие и абсолютная уверенность в том, что ребенок не сможет далеко убежать. На стороне Митьки – скорость и высокая трава, практически скрывшая беглеца. И... пасека. Задыхаясь, паренек выскочил на луг и бросился к ульям. Вот и пригорок. — Крапчик, Крапчик, помоги! Над головой просвистела еще одна очередь. От неожиданности мальчишка споткнулся и со всего размаху рухнул на землю. Голова гудела, как колокол, разноцветные круги перед глазами устроили бешеную пляску. А позади все громче звучали топот сапог и торжествующие возгласы преследователей, которые заглушило неожиданно громкое жужжание. Перед ребенком в воздухе неподвижно зависла огромная, с вершок, пчела… с человеческим лицом. — Крапчик?.. В ушах зазвенели колокольчики и, чувствуя, как по нему забегали тысячи крохотных лапок, Митька потерял сознание.
***
— Пауль, ты его подстрелил? – довольный смех немцев перекрыл глухое ворчание копошащихся возле ульев пчел. — Сейчас узнаем, — поднимаясь на пригорок, отозвался тот, кого назвали Паулем. — И котомку не забудь, посмотрим, что этот старик собирался передать. — Хоро… — Гитлеровец замер на полуслове — Эй, что с тобой! Пауль! Немцы подбежали к застывшему товарищу и остановились, как вкопанные. На земле неподвижно лежал ребенок, полностью скрытый под плотным ковром тихо гудящих пчел. — Смотрите, — кто-то прошептал, указал вверх. В воздухе неподвижно зависла огромная, с вершок, пчела. Наверное, солдаты просто были измотаны жарой, иначе как объяснить то, что они ясно различали у пчелы человеческое лицо. Маленькое бледное личико, выражение которого не сулило им ничего хорошего. Поправив на голове крохотную корону, это невероятное существо шевельнуло губами, и через секунду раздался гул: на оторопевших гитлеровцев обрушилось огромное яростно жужжащее облако…
***
«Пасека – чистое место от темной силы и людской злобы. Боится зло заходить сюда, не пустит его Крапчик в свои владения, а армия у него, сам видишь, какая. Когда тебе помощь понадобится или опасность будет грозить, всегда защиту найдешь среди ульев, если душа у тебя добрая и царя пчелиного ты как следует попросишь. Когда он прилетит к тебе, ты услышишь громкое жужжание… Жужжание… Громкое…»
Жужжание. Митька перевернулся на спину и открыл глаза. Перед ним висел Крапчик. Маленькое бледное личико, крохотная корона на голове и внимательный добрый взгляд. — Дедушка просил передать, что... — горячие слезы не дали закончить. Пчелиный царь скорбно шевельнул усиками и склонил голову: — Он говорил мне, что ты обязательно поможешь. Спасибо, Крапчик.
***
— Крапчик? Да он бредит, бедняга. — Мужчина в выгоревшей пилотке повесил котомку на плечо и повернулся к остальным. — Ну-ка помогите!
***
В лучах заходящего солнца, громко жужжа, застыла огромная, с вершок, пчела, внимательно смотревшая вслед уходящей в лес группе вооруженных людей, один из которых бережно нес на руках тихо сопящего Митьку.
Автор - Андрей Авдей
Четыре маленьких солнца
Мы, домовые, стараемся лишний раз не отсвечивать перед людьми, времена нынче не те. Это раньше было можно кукиш показать или кадку с печи столкнуть, а домочадцы только перекрестятся и попросят не бузить. Сейчас людишки слабые пошли и нервные. Только вилку возьмешь рассмотреть — ну да, повисла она в воздухе, и что? — так сразу нет, крики, вопли. Жена орет и вот уж муж священника вызывает, чтобы святой водой окропил дом да ладаном окурил. А то еще и экстрасенсов тащит. На это я всегда спокойно смотрел: окропят и ладно, ну пошепчут заклинания – и хорошо, лишь бы дом в порядке был. А в остальном, как обычный домовой, по мелочам хулиганил иногда, не без этого. Когда жена сидела «Онлайн», нравилось устраивать ей «Не в сети». Бывало, ключи от машины у мужа стащу или фигу соседям покажу через вентиляцию. Но это было раньше, а сейчас присматриваю за ними, если что-то ищут – нахожу сам и подбрасываю на видное место. Забочусь, как о детях малых. Спросите, почему я стал таким добрым? Потому что видел четыре маленьких ярких солнца в глазах…. Случилось это 2-го июля 20… года. Муж читал книгу, о войне, да и оставил раскрытой, а мне любопытно стало, о чем она. Подкрался, глянул и…. Мама, куда меня тянет? Последнее, что увидел – это открытую книгу, свой дом и… Ой, это на меня летит? Бомба? Пошла отсюда!..
***
3 июля 1944 г., 9:20 (передний край) — А я, когда вернусь, построю дом, самый красивый в деревне, – мечтательно затянулся самокруткой Василий. — Хорошее дело, — пробурчал Семеныч, выкладывая гранаты на бруствер окопа. — Только про домового не забудь, это душа дома. — Так я его сейчас и найду, – задорно рассмеялся солдат и, надвинув пилотку на глаза, встал и крикнул: — Эй, кто ко мне в будущий дом хранителем?! Выходи! — Воздух! Ложись!
***
3 июля 1944 г., 9:40 (передний край) — Пить… — Ты смотри, живой! – радостно загудели вокруг. — Почти прямое попадание, а живой! Вылечишься – поставь свечку своему домовому, спас он тебя, Василий. — Где я? Ничего не помню, – прохрипел красноармеец. — В окопе вы были, а Семеныч… Эх... — перекрестился седой старшина. — Давайте носилки, – теряя сознание, услышал солдат.
***
3 июля 1944 г., 10:00 «Ничего не понимаю, куда я попал. Лес... лес? А мой дом, домочадцы, где я?!» — Витаю, сынок, — услышал я слева. — Дзень добры, пану, — раздалось с другой стороны.
***
3 июля 1944 г., 10:01 Повернувшись, я увидел… Домовые?! — Так, пане, – усмехнулся щеголеватый тип в конфедератке и продолжил с мягким ударением на предпоследний слог, — я естэм Хованец... э... польски домовы. — А я Дамавик, белорусский домовой, — улыбнулся бородатый дедок в «партизанке» и добавил, — ты, сынок, в Беларуси, деревня Водца, Кореличский район. — Дзисяй тшэцяго липца, то ест сегодня третье июля по руски, сорок четвертого року.
***
3 июля 1944 г., 10:10 Это – шутки или розыгрыш? Вернусь, сожгу книгу. — Нет, сынок, книга тут ни при чем. Помнишь солдата, которого унесли с поля боя. Василий его звать. После войны он-то и построит твой дом. — Пан мувиць, жэ тэн жолнеж... э... по войне построит дом, в ктурэм ты и поселишься. — А ты оказался здесь, чтобы спасти его жизнь, иначе – нет строителя, нет дома, значит, нет и Домового. Наша судьба – спасать свой дом всегда и во все времена, для того и существуют открытые книги, — подмигнул Дамавик.
***
3 июля 1944 г., 10:15 Значит, бомба, которую я оттолкнул, была настоящая? Я закрыл и открыл глаза, ничего не изменилось: два домовых так и стояли передо мной… Нет, что-то… что-то не так. Почему двое, здесь, в форме? Брр... Прав был муж, когда... Стоп, муж... Василий... Точно! Отец мужа, жена его еще свекром называет, он же Васильевич!» — Гляжу, ты уже и сам понял, сынок, — улыбнулся Дамавик — Зобач, яки разумны хлопак. Добра нам змена пшыйдзе, Дамавик! — подхватил Хованец.
***
3 июля 1944 г., 10:17 Почему я их сменить должен, мой дом – это мой дом. Дом!!!! Почему они без домов? — Да, сынок, мы без домов. — Дамавик смахнул слезы. — Мой сожгли в Хатыни в сорок третьем. — Муй в Варшаве в тшыдесьти дзевёнтым быу знишчоны. — Хованец тяжело вздохнул. — И по закону, если дом уничтожен, его хранитель имеет право выбора: ждать новый или помочь людям в войне с уничтожителем домов. — И тэраз... э... вся земля, ест наш дом, таки наш выбор и мы тутай не едны... э... не одни.
***
3 июля 1944 г., 10:25 Домовые без домов, помогающие воевать людям. И их много? Правильно, я помню: как-то муж смотрел по телевизору фильм о войне и там взрывались дома... — Тэраз... э... сейчас мы обронцы войсковых будынкув... э... на русском — охранники военных сооружений, таких, як блиндажи, палатки, доты. — Предупреждаем солдат об опасностях, налетах и обстрелах, а можем и спасти их жизни, отдав свои.
***
3 июля 1944 г., 10:33 Мы бессмертны, мы души домов, мы не можем умереть, это бред!!! — Вот зараз дам по мягкому месту, хоть ты и мал еще, сынок — рассердился Дамавик. — Какой бред? Это правда! — Пан, мы мамы... э... имеем возможность ахвяры, то ест жертвы. — Посмотри вправо, видишь, перед высоткой деревья склонили головы? Там вчера погиб Рарашек, домовой из Чехии. Его дом сожгли под Прагой, он не пустил наших солдат в атаку, собой подорвав минное поле. Добрый был Рарашек, заводной, вот как ты, — улыбнулся Дамавик. — И кеды... э... когда пан зобачыць таке... э... пшэпрашам... як то по-русски?.. когда увидишь таки дерэвья, ктуры склонили маковки… — Это могила твоего собрата, поклонись ей, добра? – Дамавик обнял меня за плечи и заглянул в глаза…
***
3 июля 1944 г., 10:40 Мне показалось, что на меня смотрит маленькое солнце.
***
3 июля 1944 г., 10:42 (передний край) — Товарищ капитан, прибыл связной отряда «Суворов», партизаны вышли на заданный рубеж и готовы к атаке. — Отлично, через пятнадцать минут начинаем. Сигнал – две красных ракеты. — Здоровеньки булы, шановни добродии! — Знакомься, это Хатний Дидко, украинский домовой из Киева, а несется к нам твой земляк – Домовой из Сталинграда. — Всем привет, готовьтесь, начинается. О, земеля, ты извини, нам переговорить нужно, мы отойдем, — скороговоркой просипел новый знакомый.
***
3 июля 1944 г., 10:47 Мама дорогая, четыре домовых! Пока они отошли что-то обсудить, я незаметно вытер слезы: никогда ведь не плакал. Что со мной? Надеюсь, не заметили, не хочу выглядеть слабаком перед ними.
***
3 июля 1944 г., 10:57 (передний край) — В атаку, за мной! УРА! — Пора и нам, — неспешно встал Дамавик. — Будем прощаться, сынок!
***
3 июля 1944 г., 11:00 Как прощаться? Я не хочу, я не маленький и пойду с ними! — Нельзя тебе, земеля, — обнял меня Домовой. — Ты молодец, спас свой дом и скоро вернешься к нему. А нам пора туда, где бой. Видишь, слева, у опушки партизаны поддерживают атаку наших. — Эх и гарно козак там з кулемета вражину стелить, — рассмеялся Хатний Дидко. — Нашей крови, — гордо вскинул нос Домовик. — А то, панове, нашэй огольнэй крви. — Ну што, брацця, повоюем за ридну зэмэльку? – лихо махнул чубом Хатний Дидко.
***
3 июля 1944 г., 11:05 Стыдно как, слезы потекли сами по себе. Я почувствовал, что вижу последние минуты жизни моих новых друзей. — Мужчина не должен стыдиться слез, — мягко улыбнулся Дамавик. — Не переживай, земеля, за нас. Скоро появятся немецкие танки, если их не остановить, атака захлебнется и многие погибнут. Мы решили, что наш выбор – спасти людей.
***
3 июля 1944 г., 11:07 — И того лихого пулеметчика? — спросил я. — Нет, он останется на опушке с нами. Ну, бывай, земляк… — Будзь здровы, пан. — Удачи тоби, не журыся. — И не обижай домочадцев, сынок, они у тебя хорошие.
***
3 июля 1944 г., 11:10 Домовые медленно уходили прочь, потом одновременно остановились, обернулись и помахали мне руками.
***
3 июля 1944 г., 11:12 На опушку выехали четыре танка, но пулеметчик косил пехоту, не останавливаясь. Башня головного лениво повернулась, рявкнула и там, откуда строчил пулемет, взметнулась земля. Она еще не успела осесть, как из воронки вылетели четыре ярких маленьких солнца, стремительно разлетевшиеся в воздухе и накрывшие каждый свою цель. Раздался оглушительный взрыв…
***
3 июля 20… г., 11:15 Пол, стол, книга... Я дома!
***
3 июля 20... г., 11:16 Но радости от возвращения я почему-то не испытывал. Перед глазами стояли молодой партизан-пулеметчик и склонившие верхушки деревья…
Заключение
3 июля 1944 года в бою у деревни Водцы пал смертью храбрых младший брат моего деда, партизан отряда «Суворов» партизанской бригады имени Кутузова, Гавдей Николай Андреевич. Ему было двадцать два года. Когда его нашли, он лежал, сжимая в руках изувеченный пулемет, на губах застыла улыбка, а в невидящих глазах светились маленькие солнца. Их было четыре…
Автор - Андрей Авдей
Лесная тайна
— Ну что ты раскричался? Вот же неугомонный! Как только солнышко встает — сразу в крик. Мал поползень, а горласт. — Ладно, ладно, не обижайся, и тебя с добрым утром. Миновала ночь, и я обхожу свои владения, смотрю, что и как. Порядок всегда должен быть, лес – он ведь как дом, все в нем душу имеет – и деревце, и цветок, и травиночка. Для того я здесь и поставлен с давних времен: беречь, присматривать, помогать, а коль нужда – то и защитить. Ежели лихой человек в лес придет с мыслями недобрыми, то собью с дороги, запутаю и отправлю к другу своему – Болотнику, он любит таких по трясине гонять всю ночь, комарами воспитывать, только и слыхать, как ойкают, бедолаги. А уж под утро, как хозяин болотный натешится, то обратно в лес отпускает, а там и я дорожку покажу, чтобы шел отсель и не вертался боле. Добрых же людей не трогаю. Грибников, грешен, пугаю иногда, но не со зла, просто натура у меня такая, скучно бывает, вот и развлекаюсь по-стариковски. Ну а детишек – тех мы всем лесом оберегаем: они ж малые еще да неразумные, смотришь на них – сердце радуется, пусть поиграют, здесь их души добром и любовью ко всему живому наполняются. По вечерам, как солнышко заходит, собираемся мы на полянке тайной лесной поговорить о новостях земных, о делишках наших. Кто мы? Знамо кто – духи лесные да полевые, болотные да небесные. Я, Леший, да Болотник с Водяным, Полевик иногда в гости заходит. Бывает, берегини навещают. Много нас, с давних пор мы рядом с людьми живем, разное повидали, многое знаем и помним. Многое помним... Очень многое. И ежели ты, мил человек, придешь в лес мой с открытым сердцем и с помыслами чистыми, да захочешь узнать самую главную тайну, которую я храню, просто стань возле деревца, распахни душу свою и откроется тебе дорога. Поведу тебя по тропинке неприметной мимо старого дуба, через полянку цветущую прямо к сосенкам. И коль ты внимателен будешь, то увидишь – сосенки те смолою без малого до земли покрыты. Скрипом дерева привлеку внимание твое, повернешь ты направо, сделаешь шагов несколько и остановишься на краю овражка небольшого. И удивишься – весь лес звуками полнится: сороки трещат, шелестят муравьишки, натужно гудят шмели и барабанят дятлы, а здесь – тишина. В овражке том ни одна травиночка не шелохнется, ни одна букашка махонькая не пробежит. Присядешь, вниз посмотришь, а тут я знак подам – блеснет под ногами что-то, ты листву раздвинешь и возьмешь петлицу потускневшую с двумя зелеными треугольниками. А рядышком гильзу заметишь от оружия иноземного. Тогда задумаешься ты, сильно задумаешься. Послушаешь тишину лесную. Еще раз на сосенки посмотришь внимательно и поймешь, что не живица это пахучая, а слезы леса, мои слезы, это плач наш, в смоле застывший. Да, мил человек, это воспоминания, которые я храню уже много лет и которые только что открыл тебе. Закрой глаза и вспомни вместе со мной… Была большая и страшная война. В ту пору лето жарким выдалось, поля уродили знатно, сады скрипели от яблок и груш, а мой лес был полон грибов да ягод. Но некому их было собирать, не заходили грибники, не забегали детишки малые. Только солдаты в гости наведывались. Они шли каждый день, грязные, уставшие, в крови, они шли и шли, по одному, по двое, группами, искали спасения от жаркого солнца, от смерти, искали хоть минутку отдыха. Они шли, не останавливаясь, иногда падали, иногда засыпали прямо посреди дороги. В лесу я дал наказ строгий – воинов без нужды не беспокоить, помогать им всячески. Сам показывал, где родничок с водицей бьет, какой тропкой тайной к трясинам пройти, а там уже Болотник проводил бойцов сквозь топи гибельные. Берегли мы их от силы вражеской, как могли, берегли. Ни один ратник не умер и не пропал во владениях моих, ни один не утонул в болоте комарином, всех спасли. Потом долго никто к нам не заходил. Стихло все. Но однажды утром… Лес наполнился грохотом, лязгом и дымом. Два вражьих бронетранспортера, набитых чужими солдатами, а между ними – десяток наших бойцов, связанных друг с другом веревками. Они все были в крови, босые, измученные и избитые. И все молодые. Совсем еще пацанята. А головы седые. Остановились у дуба старого. Высыпали из машин своих вороги иноземные и автоматами погнали пленных через полянку цветущую прямо к овражку, прямо к сосенкам. Старшим средь наших, видать, был боец с двумя зелеными треугольниками на петлицах. Со смехом вражины его первого и поставили у края, гавкая что-то радостно на языке своем непонятном. И остальных солдатиков рядом выстроили. Они молча смотрели на палачей и улыбались. Не было страха в их глазах, не просили они сохранить жизни свои молодые. Они смотрели, как победители, прямо в глаза убивцам, и не плакали. А я плакал, и сосенки заплакали вслед за мной. Офицер махнул рукой, поднялись винтовки. Я закричал. Закричал так, что поднялся ветер, зашумел лес, и застонала землица, прощаясь с сынами своими геройскими. А они молча смотрели в глаза смерти и улыбались. Только боец с зелеными треугольниками на петлицах тихо прошептал: «Прощайте, мужики». И прогремел залп.
***
Хоронили их мы всем лесом. В тот год люди говорили, что сосны голыми стояли, без иголок. А это саван посмертный был для воинов наших, головы сложивших, родину защищая. Негоже ведь, чтобы герои лежали не погребенными. Укрыли мы их сосновыми иголками пахучими, листьями дубовыми зелеными, вся живность лесная и болотная, большая и малая, несла к овражку травинки, цветочки, ветки и камушки. С тех пор каждый день прихожу я сюда, к могилке братской воинов храбрых. В лучах солнышка поблескивает слегка потускневшая петлица с двумя зелеными треугольниками, а на сосенках выступают капли свежей смолы, капли нашей боли, капли нашей памяти.
Автор - Андрей Авдей
Когда заиграет флейта
Зажатые каменными джунглями, уткнувшиеся в новомодные гаджеты, мы совершаем ежедневные броски по неизменному пути работа — дом — работа. Трясясь в общественном транспорте и сигналя в надоевших пробках, мы видим только то, что впереди, забывая оглянуться или поднять голову вверх. Укрывшись в коконе собственных проблем и забот, мы отгородились от всего, что может нарушить привычный образ жизни. А ведь рядом с нами существует иной мир. Он переживает за нас и волнуется, радуется и страдает из-за наших ошибок. Он завораживает своей загадочностью и… болью. Он ждет, что мы снова научимся чувствовать его и понимать. Он просит о помощи. И помочь ему так просто. Достаточно вырваться из сияющих неоном мегаполисов и углубиться в лес, выбежать на нескошенный луг или присесть в заросшем овраге. И слушать... Внимательно слушать. Задорные пересвисты пернатой мелочи, деловитое жужжание тружениц-пчел, вечно серьезное шелестенье муравьев и… мелодию флейты. Кажется, будто она где-то рядом грустно подпевает летнему ветру, не замечая ничего вокруг. В ней есть какая-то вселенская усталость, словно музыкант, наперед зная, что зал будет пуст, обреченно выходит на сцену и, поклонившись равнодушным сиденьям, начинает играть. Каждый день, по одним и тем же нотам. Вы заметили? Звук усилился. Он приближается. Первый посетитель концертного зала. За столько лет! Мелодия становится все громче и громче, а звуки – пронзительнее. Музыкант счастлив, и сейчас он играет только для вас, не обращая внимания ни на что вокруг. От этого по телу побегут мурашки, и появится безумное желание заткнуть уши и бежать. Бежать без оглядки туда, где не будет слышно этого пронзительного плача. Останьтесь, ведь музыкант вас так долго ждал. Ему надо очень многое рассказать, возможно, вы — его единственный шанс. Поверьте, он не сделает вам ничего плохого. Просто закройте глаза и откройте душу…
***
…и вы увидите огромный, страшный смерч. Ослепляя первозданной чернотой, сквозь которую изредка прорываются языки пламени, он некогда медленно катился вперед, оставляя за собой мертвую, обугленную землю. Аура лютой ненависти и злобы вокруг него была такой, что осыпались листья на деревьях и плавились камни. Все живое в панике и ужасе бежало, ища спасения. Не дрогнули лишь люди. Торопливо обняв родителей и жен, детей и невест, они отважно шли навстречу смерчу. Сжимая в руках винтовки и гранаты, затаившись за пулеметами и пушками, дергая рычаги и штурвалы, они встали на пути черного кошмара. Зло хрипело, извивалось от боли и, словно омут, затягивало в себя храбрых безумцев. Но на их место приходили другие, а на место других – третьи. Бесконечный конвейер смерти крутился, менял направление, рычал и выл, оставляя после себя на истерзанной земле неподвижные холмики, над которыми скорбно кружились одинаковые бланки со словами «Убит, погиб, умер от ран, пал смертью храбрых...». Но люди не отступали. И смерч не выдержал. Переполнившись яростью и злостью, он взорвался, осветив небосклон огнями победных салютов, и разбросав вокруг сотни тысяч одинаковых бланков с одной и той же фразой «Пропал без вести».
***
Музыка затихла, вы заметили? Нет, флейтист не ушел, он ждет, чтобы сказать самое главное. Он – один из тех сотен тысяч пропавших без вести, не погребенных, не нашедших своего последнего пристанища. Человек в прошлом, тоскующая душа в настоящем. Вытьянка – дух не похороненных костей. Не бойтесь, откройте глаза. Пора вставать и идти туда, за флейтой. К нему. Он вас так долго ждал. Наконец-то его нашли и похоронят. Теперь дух счастлив.
***
Концерт окончен, смолкла флейта навсегда, Еще одной вытьянкой меньше стало, И пусть наступит день, когда Все кости обретут покой под пьедесталом.
Автор - Андрей Авдей
Знак отличия
Солнечные лучи нахально пробивались сквозь густые кроны деревьев, с усмешкой поглядывая на где-то неспешную, где-то торопливую лесную жизнь. Под деловитое журчание родника попискивали мыши, тихо гудели жуки, и чем-то недовольная белка сердито переругивалась с невозмутимо постукивающим по стволу дятлом. Все-таки хорошо в лесу. Спокойно. Даже если ты один, даже если не осталось сил доползти к роднику и, может быть, в последний раз напиться студеной воды. Иван улыбнулся. Не самое плохое место для встречи со смертью. Тем более что старуха уже давно напрашивалась на свидание. Ее злил этот солдат, непостижимым образом избегавший горячих осколков и дрожащих от нетерпения пуль. Казалось, вот же, сейчас, еще совсем чуть-чуть — костлявая рука в нетерпении швыряла полную горсть смертоносного железа и... опять мимо. В последнюю секунду Иван то нырял в воронку, то резко откатывался в сторону, то просто замирал, слившись с выгоревшей от солнца травой. Что это было: удача, защита свыше или просто невероятное стечение обстоятельств? Теперь неважно. Что время вышло, понимали оба: и солдат, и нетерпеливо хрустящая костяшками старуха. Оставалось просто ждать. Иван закрыл глаза и увидел себя босоногим пацаном, с интересом наблюдающим за крохотными цыплятами.
***
— Дед, они такие маленькие. И пищат смешно. — Маленькие не значит беспомощные, — раздался скрипучий, похожий на треск веток, голос. — Приляг на траву. Иван послушно лег на спину и замер, широко раскинув руки. — Ой, — от неожиданности он рассмеялся. Цыплята, как по команде, столпились с правой стороны, стараясь плотнее прижаться к боку мальчика. — Дед, что они делают? Старик улыбнулся: — Чувствуют, что тебе очень больно в этом месте, согреть хотят и кровь...
***
— …остановить! Иван громко застонал. — Очнулся, — пискнул тоненький голосок. Красноармеец на секунду открыл глаза и тут же зажмурился: на груди сидело небольшое, похожее на цыпленка существо. Потрогав крохотной ручкой лоб воина, оно свистнуло куда-то в сторону: — Что там? В ответ раздался многоголосый писк, изредка прерываемый треском сучьев. В голове зашумело и, уже теряя сознание, Иван услышал «вода»...
***
— …в лесных родниках силой целебной обладает. — Дед, кряхтя, поправил несколько камней у весело журчащего ручейка. — Потому люди обязаны присматривать за ними, чтобы не обидеть хранительницу. — Кого? – замер мальчик. — Криничницу, — улыбнулся старик. — Бережет она источник и охраняет. Если же люди перестанут ухаживать за ним, то хозяйка обидится и замкнет родник. Навсегда. На вот, попей. Ваня с наслаждением припал к холодной воде: — Вкусная. — Полегчало? — Да, — улыбнулся ребенок. — Запамятовал я, уж прости, а как звать тебя? — Деда, ты что? Старик смущенно отвернулся: — Каюсь. Так как…
***
— …зовут тебя, слышишь? Солдат открыл глаза и на секунду забыл о боли: на него внимательно смотрели три пары маленьких желто-фиолетовых глаз. — Меня зовут…
***
— Иванушка! Ребенок открыл калитку и вбежал во двор: — Мы с дедом на родник ходили в лес, знаешь, какая там вода вкусная! — Знаю, сынок. — Молодая женщина улыбнулась и отбросила за спину непослушные косы. — Мама, ты такая красивая! — Мальчик восхищенно замер. — Потому что охраняет источник, — заскрипел дед. — Вода подарила ей красоту невиданную, голос чарующий и знания древние. — Чтобы вылечить тебя, — добавила женщина. — Присядь-ка, сынок. Иван послушно бухнулся на деревянную колодку. — Не бойся, закрой глаза, — положив руку на бок ребенка, женщина зашептала: — На море, на Окияне, на острове Буяне, лежит бел горюч камень Алатырь. На том камне Алатыре сидит красна девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, руду желтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я Иванушку от пореза. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань. Ныне и присно, и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди! Мальчик посмотрел под ноги и улыбнулся – вокруг него столпились цыплята, казалось, внимательно слушающие певучий голос мамы. — А почему они с красными пятнышками на спинках? — Твою кровь собой остановить пытались, — неслышно подошел дед. — Покамест я не появился, а там и мама, дева …
***
— ...Криничница. Заживет? — Конечно, — словно ручеек, прожурчал девичий голос, — пусть отдохнет, нельзя ему двигаться. — И здесь оставаться опасно, – затрещали ветки, — замерзнет, ночи-то холодные. — Мы согреем, — уверенно пропищал тонкоголосый хор. Иван почувствовал, как его плотно облепило что-то пушистое, мягкое и очень теплое. На секунду возникло чувство, будто он лежит в детской колыбели, слушая нежный голос мамы.
***
— Дай мне внука подержать. — Дед бережно взял ребенка и, покачивая, запел. Казалось, это не руки старика, а ветви деревьев аккуратно подхватили крохотное тельце и передают его друг другу, унося все дальше и дальше под тихую колыбельную:
Не коснется тебя лихо страшное, Ибо лесом теперь ты отмеченный, Ты мальцами моховыми найденный, Рана девой Криничницей лечена, А от ворога дедом схороненный, Пущевик мое имя, слыхал поди? Не найдут тебя вороги лютые, Покажусь им кустом и корягою, За одежду ветвями цепляяся, То в глаза, то в лицо сучья тыкая, Заплутаю поганцев, замучаю, И отправлю назад, громко ухая. Будешь воин ты, Ваня, удачливый, Головой не склонишься пред ворогом, И вернешься ты в дом отчий с гордостью, Скажет мать: «Ой, вернулся, сынок, ты…»
***
— …герой. Будет жить. — Военврач улыбнулся. — Как он вообще там оказался? — Не знаю, товарищ майор, — пожал плечами разведчик. — Мы его в пуще нашли, когда возвращались. Что-то бормотал и полз. А по нему мыши бегали. — Мыши? – удивился доктор. — Так точно, лесные. Разрешите идти? — Идите. Выйдя из палатки, лейтенант скрутил цигарку и, закурив, несколько минут стоял неподвижно. Даже под пытками они с бойцами никогда не расскажут, что это были за мыши. Может, они и спасли бойца? Нет, ерунда, привиделось просто. Или нет? Разведчик был твердо уверен только в том, что никогда не забудет, как, оглянувшись, увидел десяток небольших пушистых комочков, машущих крохотными ручками.
Эпилог
В каждом лесу живут маленькие, пушистые, очень добрые и ласковые духи. Их легко спутать с мышами или с небольшим птичьим гнездышком. У них длинная зеленая шерстка и тоненькие голоски, больше похожие на писк. Это хухи. Не спешите снисходительно улыбаться. Маленький не значит беспомощный. Когда-то давно, во времена большой и страшной войны, раненый солдат приготовился умирать под сенью вековых деревьев. Но появились хухи. Они вытащили из берлоги вечно недовольного Пущевика, привели деву Криничницу, чтобы она заговорила рану, а сами плотно прижимались крохотными тельцами к обессилевшему воину, останавливая сочившуюся кровь. После этого на их зеленых шерстках появились маленькие красные пятнышки – лесной орден, знак отличия за спасенную жизнь. И если вы окажетесь в лесу, лягте на спину, широко раскинув руки, а потом закройте глаза и не шевелитесь. Чувствуете? Под озабоченный писк крохотные ручки уже трогают ваше лицо. Это они. Маленькие ангелы леса.
Автор - Андрей Авдей
Ой, Дуся, ой, Маруся
— Не буду пудриться, белиться, Не буду кудри завивать, Ой, Дуся, ой, Маруся, Не буду кудри завивать.
В хате пахло свежим хлебом и молоком. Пристроившись у окна, пожилая женщина что-то вязала, тихо напевая:
— Ой, Дуся, ой, Маруся, Не буду кудри завивать...
Изредка она смотрела на внука, отбивающего такт босыми ногами. Мальчишка лет восьми, уписывая ломоть хлеба с молоком, пытался подпевать. — Прожуй сначала, — улыбнулась женщина и повернулась к мужу, — и ты туда же. Старик, подмигнув, начал отстукивать ладонями по столу, хрипло затянув: — Не буду с милым я знакома Не буду милым называть. Ой, Дуся, ой, Маруся, Не буду милым называть.
— Эх-ма! — Внук прыгнул с лавки и пошел вприсядку. Старики с улыбкой переглянулись: — Ой, Дуся, ой, Маруся, Не буду милым называть. — Ай, — взвизгнув, мальчишка в два прыжка оказался на печи. — Змея! Не обращая внимания на мелькнувшие босые ноги, по полу деловито полз огромный уж. — Пришел, — улыбнулась женщина. — Иван, налей молока. — Бабуля, вы его кормить собрались, а если ужалит? – подал голос внук. — Сашка, не бойся, — рассмеялся старик. — Он не ядовитый, слезай. Но ребенок, глядя на змею, лишь отрицательно покачал головой: — Дед, может, выбросишь его, а? — Кто ж царя выбрасывать будет? — Женщина снова склонилась над вязанием. — Если уж поселился в доме, значит, достаток придут и здоровье. Не след такого дорогого гостя из дому гнать. — А почему ты его царем называешь? – Ребенок уже с интересом смотрел на ужа. — По легенде ему подчиняются все змеи. Видишь желтые пятнышки на голове? Это царская корона. Когда Ной плыл на ковчеге, мышь прогрызла дыру, и в ковчег хлынула вода. Уж это заметил и заткнул течь своей головой, за что ему был дарован золотой венец. — Уж не пустит других змей к своему дому, а тот, кто причинит ему зло, будет наказан, — добавил Иван. — Если хозяевам дома грозит опасность, он засвистит. На этот свист сползаются все змеи, и тогда обидчику не позавидуешь. Слезай, не бойся. Решившись, Сашка сполз с печи и, аккуратно обойдя невозмутимого ужа, сел рядом с дедом: — А чего не уходит? — Песню ждет, — хмыкнул старик. — Твоя бабушка как запоет, ноги сами в пляс идут. Вот и гостю нравится, смотри. Петровна! Женщина улыбнулась и запела: — Девяносто песен знаю, В один вечер все спою. Ой, Дуся, ой, Маруся Ой, в один вечер все спою. Сашка, как завороженный, смотрел на ужа, который, подняв голову, казалось, двигал ею в такт песни. — Он танцует? — шепнул ребенок. Дед только кивнул, подпевая жене: — Ой, Дуся, ой, Маруся Ой, в один вечер все спою. Сашка несмело подошел к печи и присел перед ужом. Тот, казалось, ничуть не смутившись, продолжал двигать головой. — В каждой песне по три слова, Дорогой, тебя люблю! Ой, Дуся, ой, Маруся, Ой, дорогой, тебя люблю! Ребенок протянул вперед ладошку. Уж на мгновение замер, высунув язык, и продолжил свой удивительный танец. — Ой, Дуся, ой, Маруся, Ой, дорогой, тебя люблю! — Распелись! — Дверь с грохотом распахнулась. — Сашка, быстро на печь, — шепнула женщина, глядя на ввалившегося в хату полицая. Воспользовавшись тем, что визитер что-то кричал в открытую дверь, ребенок вскарабкался наверх. На секунду свесив голову вниз, он увидел, что возле тарелки с молоком уже никого не было. — Спрячься, — шепнул дед. — Я смотрю, при новой власти вам хорошо живется. — Полицай хлопнул дверью и бесцеремонно уселся за стол. — Молоко на полу стоит, песни поете. — Зачем пришел, Ефим? — Женщина отложила вязание в сторону. — По делу, Петровна, по делу, — ощерился гость. — Ревизия продовольствия для нужд доблестной германской армии. Сами отдадите или мы поищем? Скотина есть? — Какая скотина, — хмыкнул Иван. — Коза и две курицы. В прошлый раз все забрали, неужто запамятовал? Хотя молодой ты еще и память у тебя короткая. — Посмейся мне тут, — Ефим поднялся. — Значит так, пойдем во двор. Там и разберемся... А, чтоб тебя! Полицай испуганно отпрыгнул в сторону, глядя на неизвестно откуда появившегося ужа. Змей поднял голову и открыл пасть, высунул раздвоенный язык. — Я тебя сейчас! — Полицай сорвал автомат с плеча. — Не трогай! — Сашка спрыгнул с печи и, подбежав к Ефиму, схватил ужа. – Его нельзя убивать. — Тебя, сопляк, не спросил. — Полицай взял мальчишку за шиворот и, распахнув дверь, вышвырнул на улицу. — Там вам самое место. А ну, выходим, быстро!
***
За домом, не обращая внимания на крики, доносившиеся со двора, Сашка, воровато оглянувшись, положил ужа на землю: — Уходи, быстрее. Змей поднял голову и внимательно посмотрел на ребенка. — Беги, — повторил тот. — Не отдам! – донесся крик. — Уходи, — еще раз шепнул Сашка и бросился во двор.
***
— Что ж вы творите, ироды! — причитала Петровна. — Отойди, старая. — Двое полицаев тащили упирающуюся козу. Остальные, хохоча, ловили перепуганных кур, а Ефим, ухмыльнувшись, вынес мешок с мукой. — Ребенка пожалей, — схватил за руку полицая Иван. — Последнее забираешь. — Не сдохнете, — оттолкнув старика, ответил тот. — А если и сдохнете, не велика потеря. Бросив мешок на телегу, Ефим повернулся к остальным: — Вяжите ей ноги. Ехать пора. — Не отдам! — Петровна схватила козу за шею. — Оставьте хоть ее, Христа ради. — Пошла вон. — Полицай резко махнул кулаком, и женщина со стоном осела на землю. — Старая ведьма, — сплюнул Ефим. — Грузи, поехали!
***
— Сашка, принеси воды. Иван, уложив жену на постель, аккуратно вытирал разбитое лицо. — Как же мы теперь... — заплакала Петровна. — Ничего, проживем как-нибудь, — утешал жену старик. — Не впервой. — Очень больно? – Сашка протянул кружку с водой. — Все хорошо, внучек, — с трудом улыбнулась женщина. — А ужа я выпустил за хатой, — добавил ребенок. — Молодец, — похвалил Иван. — Пойдем, бабушке надо отдохнуть немного. Сев на лавку во дворе, старик задумчиво посмотрел в ту сторону, куда уехали полицаи. — Дед, а уж к нам вернется? — Не знаю, Сашка, — вздохнул Иван. — Некому теперь песни распевать. Сам видишь, наша бабушка…
***
— Змею в хате держит, ведьма старая, — закончил Ефим. — В штаны со страху не наделал? — рассмеялись остальные. — Нет, — хмыкнул полицай. — Вроде не мокрые, — хохотнул кто-то. Груженные телеги, поскрипывая, въехали в березовую рощицу — Тпрууу! — Ефим натянул вожжи. — Я сейчас. — Все-таки потяжелело внизу, а? Напужалси, а нам тут втирал: да не страшно было, да штаны сухие, — загоготали мужики. Под беззлобное подначивание друзей Ефим спрыгнул с телеги и скрылся за кустами можжевельника. — Смотри, на партизана не надуй, — понеслось ему вслед. Не слушая доносившийся хохот, полицай остановился возле рассеченной березы... И замер, с удивлением глядя на огромного ужа, лежавшего в полутора метрах от дерева. Змей поднял голову и посмотрел человеку прямо в глаза. — Ах ты, сволочь! — Ефим сдернул с плеча автомат. — Я тебя сейчас. Но уж открыл пасть и, высунув раздвоенный язык… засвистел. Так пронзительно, что у полицая зазвенело в ушах. Он хотел нажать на курок, но пальцы онемели, словно сжатые клещами. Свист нарастал. Вдруг Ефим заметил, как со всех сторон к нему потянулись быстрые серо-черные стрелы. «Гадюки!» — с ужасом понял он. Полицай с удивлением почувствовал, как по ногам побежали горячие ручейки, а затем – толчок, второй, третий. Со стоном он рухнул на колени. Опять толчки: в руку, в плечо, в лицо. Ефиму хотелось закричать, но язык отказывался повиноваться. Тело быстро наполнялось болью, а в голове почему-то зазвучало: — Голосочек хрипловат, А кто ж в этом виноват? Ой, Дуся, ой, Маруся, А кто ж в этом виноват?
***
— Ефим, ты где? Ефим! — переглянувшись, полицаи спрыгнули с телег и, передернув затворы, пошли в сторону рассеченной березы.
***
— Бабушка, дед, смотрите! — сидевший на лавке Сашка показал в сторону печи. Как ни в чем не бывало перед тарелкой с молоком неподвижно замер уж. Ребенку показалось, что змей ему незаметно подмигнул. — Ты куда? — удивился Иван, глядя на спрыгнувшего на пол внука.
***
Перепуганные полицаи хлестали несчастных лошадей, поминутно оглядываясь на дорогу позади. Перед глазами стояло неподвижное тело Ефима, по которому ползали десятка три гадюк. Но самое страшное было дальше: в полутора метрах от неподвижного тела спокойно лежал огромный уж. Казалось, он смотрел прямо в глаза каждому из мужчин, двигая головой в такт песне: — Ой, Дуся, ой, Маруся, А кто ж в этом виноват? Слова эти зазвучали одновременно в головах у всех. Они звучали и сейчас, когда, поминутно крестясь и шепча молитвы, полицаи лихорадочно стегали лошадей. О том, чтобы забрать тело Ефима, не думал никто.
***
В хате пахло свежим хлебом и молоком. Пристроившись у кровати, Иван аккуратно вытирал пот с лица жены, изредка поглядывая в сторону печи, где Сашка, сидя на корточках перед огромным ужом, тихо напевал: — Виноватый милый мой, Гулял по холоду со мной. Ой, Дуся, ой, Маруся, Гулял по холоду со мной. Уж двигал головой в такт песне, а Сашка почему-то был уверен, что все будет хорошо. Ведь змей... улыбался. — Ой, Дуся, ой, Маруся, Гулял по холоду со мной.
Автор - Андрей Авдей
Дом-Доманя
— Хозяин-батюшка, сударь-домовой, меня полюби да пожалуй. Мое добро береги, мою скотину береги. Мое угощение прими. — Пожилая женщина, низко поклонившись, поставила в закуток тарелку, на которой лежало нехитрое угощение. — Что ты бормочешь, Василиса, — кряхтя, поднялся с лавки Игнат. — Хозяина задобрить хочу, — ответила женщина. — В доме что-то неладное творится, не заметил? — Да вижу, — вздохнул старик. — Всю ночь то чугунки гремели, то заслонка хлопала. Может, просто озорничает? — Никогда такого не было. Ну вот! — Что еще? — Не режет, я ж тебя просила наточить. – Василиса повернулась к мужу. — Вечером еще наточил,— усмехнулся Игнат. Вместо ответа женщина протянула нож. Старик несколько секунд с недоумением смотрел на тупое лезвие: — Вчера еще как бритва был. Что за чертовщина? — Кто знает... Только не к добру это, сердцем чую,— прошептала женщина и подошла к двери. — Я к Ивановне на минуту. — Мурзика не видала? — Игнат набросил на плечи старый китель и взял кисет. — В хате не было, может, на чердаке? — А чтоб тебя! — Мужчина озадаченно смотрел на перемешанный с каким-то мусором табак. — Я с тобой, у Никифора самосада возьму. Старики подошли к двери и собрались уже выходить, как раздался звон: возле печи валялись осколки разбитой тарелки и нехитрое угощение. — Что ж это творится-то?! — перекрестилась Василиса.
***
— В чугунок с кашей золы кто-то насыпал, — жаловалась подруге Ивановна, — всю ночь посуда гремела, а под утро стул упал. Я грешным делом подумала, что Хозяин озорничает, поставила ему угощение, а тарелка возьми и упади. — И наш, видать, обиду затаил. Никифор мой с утра поднялся, все ноги в синяках, поддержала соседку старуха. — Страшно дома оставаться, а ну как упадет что на голову. Мы как выходили, дверь кто-то изнутри потянул. — Выгоняет? – тихо спросила Ивановна и, посмотрев в сторону, неожиданно закричала. — Рыжий! Ты что делаешь, гад! Пес на секунду замер, подняв порванное ухо, а затем вновь принялся остервенело рыть яму. — Рыжий, я кому говорю. Сейчас возьму палку и… — Погоди, — остановила подругу Василиса, — давно он так? — С утра, — вздохнула Ивановна. — Его прогонишь, отбежит и опять за свое. Никифор говорил, что с утра Мурзик ваш из будки вылазил. — Не может быть такого, — рассмеялась Василиса. — Он к собаке в жизни не подойдет. — И я так подумала, мало ли что моему с пьяных глаз привиделось. С утра, поди, где-то уже принял. — Дура баба, — бросил самокрутку Никифор, — не пил я. Игнат только хмыкнул, успокаивая друга. — Ты еще скажи, что Мурзик с Рыжим беседы вел, о здоровье справлялся, о делах, — съязвила Ивановна. — Сама посмотри, — неожиданно зло ответил муж. — Батюшки-светы, — прошептала Василиса. Подруга только молча перекрестилась, глядя как неизвестно откуда вынырнувший серый кот с белым пятном на голове бесстрашно уткнулся мордочкой в пса, который, позабыв о вековой вражде, казалось, что-то внимательно слушал. — Мурзик, — тихо позвал Игнат, — иди ко мне, кыс-кыс-кыс. Не обратив внимания на хозяина, кот сиганул через плетень и через минуту стоял во дворе напротив, где к нему тут же подбежал соседский пес. — Что творится, а? – шепнул Никифор. — Неладное. — Женщины переглянулись. — Может… Их разговор был прерван жутким воем. Собаки подняли морды вверх и одновременно завыли так, что на головах зашевелились волосы. Перепуганные жители выбегали на улицу, не понимая, что происходит: псы рвали цепи, скулили и выли, не подпуская к себе хозяев. Встревожено закудахтали куры, где-то тоскливо замычала корова. И только Мурзик, сидя на заборе, внимательно смотрел Игнату прямо в глаза. Старику на минуту показалось, что он видит плачущую Василису, разбитые окна хаты, в которых отражались багровые лучи заходящего солнца, и себя, лежащего навзничь у крыльца. — Пойдем, — он повернулся к жене, — собираться. — Ты что задумал? — удивилась Василиса. — Уходить надо, и остальным передайте. — Он повернулся к Никифору. — Не дадут нам здесь жизни. Мне когда-то еще дед рассказывал, что домовые могут заставить собак рыть ямы и выть. Это значит, что выгоняют нас из домов. В лесу переждем. Даст бог, все уляжется. — Рехнулся, дом бросить? – запричитала Ивановна. — В старом бору есть родник. Ничего, всей деревней не страшно, — улыбнулся Игнат и повернулся к забору. Ему показалось, что Мурзик одобрительно кивнул.
***
Деревня плакала, спорила и причитала. Кто-то грузил в телеги нехитрый домашний скарб, кто-то забивал окна. А кто-то, вытирая слезы, смотрел на родные жилища, словно прощаясь. В то, что надо уходить, поверили все, от бывшего учителя Семена Олеговича, до его матери, столетней Меланьи, которая, тряся головой, шамкала сыну беззубым ртом: — А пашматри, шабаки-то не воют, где хозяева уходить шабралися. — Не просто так это все, — согласился тот. — Давайте подсажу.
***
Летнее солнце медленно катилось на запад, освещая багровыми лучами непривычно тихую деревушку. Не было слышно лая, не визжала неугомонная детвора, не квохтали куры. Тишину нарушал лишь негромкий разговор, доносившийся из хаты Игната и Василисы. — А я тебе говорю, уходи. — Не могу. — Сможешь, кто за ними присмотрит-то? — Пойдем вместе. — Нельзя, сразу поймут, что дело нечисто. Мы дом посторожим. — Я помогу. — А ну брысь! Сказано тебе – выгнали всех, надоели вы. И ты надоел, брысь! — Да как же это, я же помогал вам, по всей деревне бегал, я думал, мы друзья, сколько всего было… — Было да сплыло! — Значит, обманули меня? — И тебя, и людей, а ну пошел отсюда, иначе веником как… Дверь тихо скрипнула, выпуская во двор обиженно мяукнувшего серого кота с белым пятном на голове.
***
— Нехорошо получилось, некрасиво. — Он аккуратно смел осколки разбитой тарелки. — А как иначе? — Она взяла тряпку и стала протирать подоконники. — Обидели мы их, сильно обидели. — И перед Мурзиком неудобно, хороший кот, уважительный. — Сама понимаешь, не могли по-другому. — Не жалеешь? — С тобой, моя ненаглядная, — Домовой обнял жену, — я и ни о чем не жалею. Доманя смущенно улыбнулась: — И я с тобой. А теперь – за работу? — Негоже смерть беспорядком встречать. — Он залихватски подмигнул и взялся за веник.
***
Затаившийся в густой кроне Мурзик с удивлением слушал веселый смех, разговоры и пение, доносившиеся из хат. Которые, словно по волшебству, засияли тщательно вымытыми окнами и такой ослепительной чистотой внутри, что даже с улицы было видно, как светятся полы и свежепобеленные печи. Обиженно мяукнув, кот спрыгнул с дерева и решительно направился к дому. В конце концов, он имеет право знать, почему и за что. Заглянув в окно, он увидел, как Домовой и Доманя, распевая задорные частушки, отплясывали возле печи. Их глаза светились такой любовью и таким счастьем, что Мурзик против воли улыбнулся. Несколько минут он слушал о том, как две тарелки и метла ходили в гости к колодцу, да заблудились и попали в курятник, как старый крот сослепу посватался к полену... А еще слышался ему невнятный гул. Кот оглянулся: к деревне быстро приближалось огромное облако пыли, из которого доносились непонятные звуки и лязг. Через несколько минут на улице остановились два грузовика. Как горох, из кузовов посыпались солдаты. Увидев Мурзика, гитлеровец прицелился и выстрелил. Товарищи, смеясь, наблюдали за тем, как перепуганное животное, уворачиваясь от несущихся за ним фонтанчиков пыли, скрылось за домом. С досадой опустив автомат, немец поднялся на крыльцо.
***
— Пора, — прислушалась Доманя. Домовой посмотрел в окно и махнул рукой кому-то в ответ: — Все успели и ждут. Через несколько секунд дверь с грохотом распахнулась, вошел немец. — Ноги вытирай, — не выдержал Домовой. Гитлеровец внимательно посмотрел на сидящих за столом стариков, что-то буркнул и вышел, опять громко хлопнув дверью. — Нелюдь. — Доманя взяла тряпку и тщательно вытерла грязные следы. — Как думаешь, люди нас простят? — подошел к жене Домовой. Вместо ответа она потянула носом и горько улыбнулась: — Конечно, и Мурзик тоже. А даже если и нет, главное, что мы понимаем, зачем все это было. Мы исчезнем с домом, а новый дом без человеческих рук не построить. Домовой согласно кивнул: — И в нем поселятся новые хозяева. — И, улыбнувшись жене, он галантно протянул руку: — А теперь прошу. Больше не обращая внимания ни на команды, доносившиеся с улицы, ни на запах бензина и нараставший гул пламени, Домовой и Доманя, хозяева и хранители этого дома и его обитателей, крепко обнявшись, медленно пошли к своему закутку у печи. А где-то среди густой кроны, глядя на полыхающую деревню, тихо плакал серый кот с белым пятном на голове.
Автор - Андрей Авдей
Отряд Гаюновича
— Отходим! К болоту! Сергей махнул рукой и повернулся к дороге, прикрывая отступление огнем. Партизаны, отстреливаясь, один за другим скрывались в непролазной чаще. — Собаки, слышишь? – тяжело дыша, рядом упал Василий. — Догонят, всем хана, лейтенант. — Уходи, я прикрою, — прицелившись, он дал очередь по неосмотрительно выскочившим гитлеровцам, один со стоном рухнул. — А ты? — Партизан резко вскочил и, метнув гранату, рухнул за дерево. — За меня не беспокойся, — не отрываясь от дороги, прохрипел Сергей. — Это приказ, старшина, встретимся у болота. Ждите полчаса, не больше. Если не вернусь – уводи группу. Командиру передай, что попали в засаду, немцы ждали. — Значит, кто-то предал, — скривился Василий и протянул лейтенанту два магазина. — Держи, удачи тебе, командир. На минуту стрельба прекратилась. Раздавались только отрывистые команды, изредка прерываемые злобным лаем. «Кто же сдал? — Сергей осторожно отполз к поваленному дубу. — Свои ведь, только свои знали». Оглянувшись, он увидел, что его группа благополучно растворилась среди огромных деревьев. Теперь нужно продержаться минут двадцать, не больше, чтобы партизаны успели выйти к болоту. А там уже никакие собаки не страшны. Да и немцы не сунутся. Размышления лейтенанта были прерваны злобным рычанием: оскалившись, на него неслись две овчарки. «Вот, значит, как...» — Сергей аккуратно прицелился и выстрелил. В ответ на надрывные вой и скулеж умирающих псов раздалась беспорядочная стрельба. «Если они решили, что здесь вся группа, то не пойдут, жить всем хочется, — усмехнулся партизан. — Замолчали опять, интересно, что задумали?». В ответ раздался глухой «пум». Через секунду справа ухнул взрыв. «Миномет, значит, ошибки нет – ждали и были готовы», — прижавшись к земле, лейтенант стал быстро отползать вглубь леса. Пум! Скатившись в засыпанную хвоей и листьями ямку, Сергей выдохнул: над головой просвистел рой осколков. Пум! Это позади. «Наугад лупят», — отстраненно отметил лейтенант. Пум! Пум! Пум! Взрывы неожиданно прекратились и, повинуясь отрывистым командам, немцы цепью двинулись вперед. Стараясь не выдать себя, лейтенант перекатился в сторону огромной, посеченной осколками ели. Взяв на мушку гитлеровца, Сергей дал короткую очередь и, перекатившись в сторону, еще одну. Немцы залегли, поливая градом пуль старую ель и все вокруг: сыпалась сорванная кора, взлетали потревоженные прошлогодние листья, падали срезанные ветки. Пум! Слева. Пум! Сзади. Пум! Что-то больно ударило в плечо, в голове загудел колокол. Пум! Левый рукав был вспорот и залит кровью. Пум! Со стоном лейтенант рванулся вправо и рухнул в свежую воронку. Казалось, пули и осколки летят сплошной пеленой, сшибая все на своем пути: кусты, тоненькие деревца, потревоженный ягодник и даже прошлогоднюю листву. «Пум... пум! В резко наступившей тишине слышались только собачий лай и крики гитлеровцев. Они приближались. «Вот и все, отвоевался ты, лейтенант», — усмехнулся Сергей и достал гранату. Осторожно приподняв голову, он тут же спрятался. Метров сто, не больше. Просвистела очередь. Скорее, не прицельно, а просто так, для собственного спокойствия. Затем вторая, третья, но выстрелы почему-то ушли вправо. Казалось, что гитлеровцы кого-то заметили. И этот кто-то, словно дразня, лихо уворачивался от щедро посылаемой смерти. «Наши»? — не поверил лейтенант. — А то, — в воронку с сопением прыгнула девушка. Улыбнувшись, она подмигнула Сергею: — Что ж это вы, товарищ лейтенант, прохлаждаетесь, ваша группа давно у болота. Пора уходить. — Не могу, я ранен. — Партизан внимательно посмотрел на неожиданную гостью. Девушка лет двадцати, явно из местных. Русые косы, присыпанные землей и ярко-синие смеющиеся глаза. — Ты кто? — Алеся, — улыбнулась девушка. — Да вы лежите. Я сейчас. Не обращая внимания на свист пуль и приближающиеся крики, она что-то достала из висевшей на плече сумки. — Уходи, дуреха. — Так, что тут у нас... — Алеся склонилась над раной. — Ничего, до свадьбы заживет. Или вы женаты? — Слышишь, уходи! — Лейтенант попытался оттолкнуть девушку, но с удивлением почувствовал, что не может пошевелиться. — Не волнуйтесь, все будет хорошо. А гранату я уберу, она меня отвлекает. — Немцы идут, слышишь? – сделал последнюю попытку Сергей. — Пусть идут, – колдуя над раной, невозмутимо ответила Алеся. — Лежите спокойно, их встретит отряд Гаюновича. — Кого? — переспросил Сергей. Вместо ответа он услышал треск падающих деревьев, крики ужаса и грохот. Земля вздрогнула. — А вот и они, — улыбнулась девушка. И, аккуратно накладывая повязку, Алеся повторила: — Я из отряда Гаюновича, это мой дедушка. — Никогда не слышал, — удивился лейтенант. — Значит, плохо слушали, — рассмеялась Алеся, откинув русую косу за спину. — Как сейчас, не болит? Сергей попробовал пошевелить раненой рукой. — Нет, — он улыбнулся. — Ты до войны кем работала? — Я животных лечила. Они меня любят, я – их. — Ветеринар, значит, — кивнул Сергей и, прислушавшись, добавил: — Что-то замолчали. — Некому стрелять, — добродушно раздалось сверху, — поднимайтесь. — Это дедушка! — Синие глаза блеснули. Выбравшись из воронки, лейтенант увидел, как седой дед обнимает прильнувшую к нему девушку. — Здравствуйте, спасибо вам за помощь, — протянул руку Сергей. — Доброго здоровья, — ответив крепким пожатием, улыбнулся Гаюнович. — Как ты, герой? — Спасибо, еще повоюю, — улыбнулся партизан. — Ваша Алеся просто волшебница, ей после войны обязательно в медицинский надо, будет врачом от Бога. — Она у меня не только врач. — Дед подмигнул внучке. — И на все руки мастерица. Кстати, возьми, трофеи. Старик протянул часы и планшет: — Офицер немецкий очень просил тебе передать, так меня уговаривал, на коленях стоял. Возьми, говорит, это для партизанского командира. Специально для него собирал карты и документы. А часы — в подарок, настоящие, швейцарские. Клялся и божился, что они ему без надобности. Грех было не уважить. — Вы его... — начал было партизан. — Отпустил, конечно, — улыбнулся старик. — Молодой еще, пусть живет. Правда, поседел он чего-то. А уж как бежал, как бежал — только пятки сверкали. Сергей рассмеялся: — Умеете вы уговаривать. — Конечно, — согласилась Алеся. — Дедушка все может, и уговорить, и наказать, и… — Цыц, — беззлобно остановил старик, — ну, хватит молоть языками, идти пора. Подняв раненого, Гаюнович и Алеся медленно двинулись в сторону болота. — Давно партизаните? — через некоторое время спросил Сергей. — С лета сорок первого, — охотно ответил дед. — Как немец пришел. Поначалу окруженцев выводили и беженцев, а потом уж и воевать стали. А ты? — И я с лета, — вздохнул лейтенант. — Получил назначение после училища, а до места так и не добрался. Эшелон разбомбили, чудом выжил. Вместе со старшиной — он из отпуска возвращался — вышли к какому-то местечку, а там немцы хозяйничают. Местные нас укрыли, а ночью вывели в лес. — Значит, опытный, третий год партизанишь, — задумчиво протянул старик. — Что же тогда, как дети малые, в засаду попали? — Предатель есть, — жестко ответил Сергей. — Кто-то сдал. Видели, как немцы минометом прошлись? Знали, что мы придем, и подготовились на совесть. Доберусь до отряда, найдем эту крысу обязательно. — Не беспокойся. — Гаюнович переглянулся с Алесей. — Нет больше предателя, он себе приговор уже подписал. — А мы его... — начала было девушка, но старик движением руки заставил ее замолчать. Посмотрев на деда с внучкой, лейтенант задал мучивший его вопрос: — Скажите, а где ваша база? — Неподалеку, мы только в пуще, дальше не уходим. Родной лес всегда и поможет, и защитит. Здесь каждый кустик, каждая травинка знакома. — И нас все знают, — добавила Алеся. — Я не знаю, — возразил партизан. — Теперь знаете, — не согласилась девушка. — Устали? — Есть немного. — Отдохни чуток, — бережно усадив раненого возле сосны, дед отвел внучку в сторону.
Остановившись, они, поглядывая искоса на лейтенанта, начали что-то с жаром обсуждать. Сергей прикрыл глаза, вспоминая странный бой. Ему казалось, что он упустил что-то очень важное, что-то такое, что нельзя было упускать. Стоп! База! Какая база, если здесь нет никого, кроме их отряда. Значит, дед что-то темнит? Только на предателя ни он, ни Алеся не похожи. Но и о Гаюновиче лейтенант слышал впервые. Может, из местных? Все равно непонятно. Сергей партизанил уже третий год, и в пуще знал наизусть все тропинки, проходы и полянки. Никакого отряда здесь отродясь не было. И если Гаюнович – командир, то… — Лейтенант, — кто-то осторожно потряс за плечо, — очнись. Открыв глаза, Сергей увидел свою группу. Старика и Алеси не было. — Ты как? — Василий протянул фляжку. —На, попей. — Я приказал уходить через болото, — закашлялся лейтенант. — Как вы здесь оказались? — Тут такое дело, — неожиданно смутились партизаны, — заблудились мы. Командир удивленно посмотрел на группу: — Шутите. Как заблудились? — Сам не понимаю, — вздохнул старшина. — Дорогу знаю с закрытыми глазами, а тут как пелена упала: шли к болоту — пришли сюда. Еще и Саня пропал. Ничего, дорогу найдет, не маленький. «Нет больше предателя…» — всплыли вдруг в памяти лейтенанта слова старика. — Не найдет он дорогу, и мы его не найдем... никогда... — задумчиво протянул Сергей. — Кстати, а Гаюнович куда ушел? — Кто? — Старик, с ним еще внучка была, Алеся, — объяснил Сергей. — Где-то в пуще их база, они меня и вытащили. Отряд Гаюновича, из местных, наверное. Партизаны, переглянувшись, недоуменно пожали плечами. Василий незаметно постучал пальцем по лбу, остальные согласно кивнули. — Может, ушли. Давай, командир, пора. Осторожно подняв раненого, партизаны медленно двинулись в сторону болота.
***
— И все-таки, они были. Василий, слышишь? Как я раненый выбрался? — Мало ли, в бреду, сам не помнишь. — А немцы? — Завтра сходим на разведку и проверим. Ты не волнуйся, лейтенант, тебе нельзя. — Часы у меня, откуда? А карты? — Наш брат и в забытьи немца душит, — рассмеялись партизаны. — Тьфу на вас! Говорю же, были они. — Были, были, мы верим. — Сам ты рехнулся, старшина. — Я этого не говорил. — Но подумал. Если бы я тебе не знал третий год. — Знаю, товарищ лейтенант, объявили бы мне трое суток ареста, — и, хмыкнув, Василий добавил: — на базе Гаюновича. Приглушенный хохот прерывался лишь возмущенным хрипом лейтенанта.
***
— Они не догадались, дедушка? — Нет, внучка. — Старик улыбнулся и погладил русые волосы. — И не нужно им. Пойдем. — Куда? — Впереди еще много дел. Отряд Гаюновича, к бою! И под звонкий девичий смех две фигуры растворились в лучах заходящего солнца.
Эпилог
В каждом белорусском лесу есть свой хозяин – Гаюн, или Гаевый дед. Старик добрый и покладистый, и как все дедушки, он очень любит своих внучек – гаевок, которые славятся русыми косами и ослепительной красотой. И лось, и маленькая птичка, если заболеют или поранятся, идут к гаевкам за помощью, потому что знают: те залечат раны и выходят. Проказницы часто нарушают запрет деда, покидая лес. Но горе тому, кто посмеет их обидеть — взбешенный Гаюн завалит деревьями так, что и следа не останется. Правда, кого-то старик может и пощадить, в назидание остальным. Предварительно отобрав карты и документы. И дав хорошего пинка, чтобы бежал очень быстро, не оглядываясь. И не останавливаясь. До самого Берлина.
автор - Андрей Авдей
КНИГА ВТОРАЯ. КАК РОДНЫХ СЫНОВЕЙ. Доживи до заката
Небесная твердь переливалась мириадами звёзд, завораживая любого, кто поднимал голову вверх. Глядя на мерцание крохотных светил, не хотелось волноваться и переживать. Хотелось просто лежать и удивляться тому, как же все-таки огромна вселенная, и как в ней мал и незначителен человек. Микроскопический кристаллик в бескрайнем океане равнодушного ко всему мироздания, который радовался, огорчался и мечтал о том, что выживет. Потому что ему было всего двадцать. Лежа около пушки, Николай смотрел на усыпанный звёздами небосвод и размышлял о предстоящем бое. Тем более что вечером на позиции батареи пожаловал замполит полка. Как водится, вручил награды, зачитал приказ о присвоении очередных и внеочередных званий, а потом произнёс пламенную речь. Из его выступления все поняли только одно — хана. Основной удар придется на их полк. А это значит, что в живых останутся только самые везучие. Потому что у истребителей танков «длинный ствол, но жизнь короткая». Пять выстрелов, иногда больше, иногда меньше и всё. Взрыв, второй, третий, и «напрасно старушка ждёт сына домой, ей скажут, она зарыдает». Николай посмотрел на свою сорокапятку, расчётом которой командовал уже второй месяц. Истребителей называли по-разному. Официально — чуть ли ни элитная артиллерия специального назначения, в войсках — «Смерть врагу, кранты расчёту». Не зря, ой, не зря им платили в два раза больше, чем пехоте. Из десяти подбитых танков семь приходилось на истребителей. А из десяти орудий в бою выживала едва ли половина. Могли бы и в три раза больше платить, и в четыре, всё равно эти деньги получать некому. Кому повезло — тот в госпитале, а кому нет — в земле. И вторых гораздо больше. Расчёт Николая называли счастливым. Ещё бы, три боя — все целы, а командир получил сержанта и «За отвагу». Везунчики. Черное небо хмыкнуло, равнодушно мерцая холодным светом. Ему было всё равно. А вот командиру орудия — нет. Хотелось выжить и в этом бою. Как сказал наводчик: «Помереть геройски — дело нехитрое. Воюй только по уставу — наградят посмертно "Славой"»[1]. Орден, конечно, хорошо, но вернуться домой — ещё лучше. Поэтому командир расчёта долго просидел со взводным, после чего вместе с бойцами потратил два часа законного отдыха на рытьё, таскание веток и маскировку. Заряжающий откуда-то притащил две дымовые шашки, ещё раз всё обсудили до мелочей. Только после этого сержант отпустил бойцов. А сам любовался ночным небом и думал. Сколько выстрелов? Два, пять, восемь? От этого зависели судьба орудия и их жизни. Отвлёкшись на падающую звезду, Николай тихо пропел: «С неба звездочка упала, ты желанье загадала, ты у неба попросила, чтоб живым вернулся милый».
«Загадать, что ли, желание?». Но яркий шлейф пропал так же быстро, как и появился. «Не успел», — вздохнул Николай.
— Успел, — раздалось слева. Сержант от неожиданности дернулся и больно ударился головой о пушку.
— Аккуратнее, солдатик, не ровен час — в госпиталь увезут, — тихий смех заставил сержанта покраснеть.
— Не в госпиталь, а под трибунал скорее, за членовредительство, — хмыкнул он и оглянулся. Метрах в пяти от орудия, улыбаясь, стояла девушка лет двадцати, одетая в легкое светящееся платье. Её золотые волосы опускались почти до земли, а глаза…
— Что молчишь, язык проглотил? — гостья подошла ближе. Заворожённый невероятной красотой девушки, Николай смог только что-то невразумительно промычать.
— Ау, воин, очнись!
— Простите, как вы сюда попали?
— Ни тебе «здравствуй», ни «разрешите представиться», — девушка нахмурилась.
— Доброй ночи, Николай, вам здесь не место, — скороговоркой выпалил сержант.
— Где захочу, там и буду. Ясно? Гостья раздраженно топнула ногой, и Николай непроизвольно опустил голову вниз, посмотрев на сияющие ярко-красные сапожки.
— Попался, — рассмеялась девушка, — кто глянет на мою обувь, навсегда приворожён будет. Что теперь скажешь, воин?
— Согласен, — радостно кивнул сержант, — как говорится, совет нам да любовь, «горько!». А теперь поцелуемся?
— Экий ты шустрый, — девушка смущённо отступила.
— Мы, истребители, должны быть шустрыми. Так как насчёт поцелуя?
— Вот заладил, поцелуй-поцелуй, — гостья нахмурилась, — русским языком говорю — дух я ночной, Летавицей зовут.
— Очень приятно, — шутливо отдал честь сержант.
— Не перебивай, — рассердилась девушка, — любой, кто не устоит перед моими чарами или на сапоги глянет — до самой смерти будет приворожён.
— Подумаешь, — Николай пожал плечами и улыбнулся.
— Ничего не подумаешь, — Летавица явно обиделась, — от несчастной любви бросишь дом и, как лист в непогоду, пойдёшь скитаться по свету, только бы меня из сердца прочь изгнать.
— Смешная ты, — хмыкнул сержант, — мы и без твоих чар вырваны из дома. Как листья в непогоду, скитаемся по земле. Правда, не одни. Он похлопал по стволу сорокопятки:
— С боевой подругой. Три боя пережили, а утром ждет четвёртый, последний.
— Как это последний? — девушка тряхнула копной золотых волос, от чего вокруг разлетелись крохотные искорки.
— Предчувствие у меня: до захода солнца не доживу, — спокойно ответил Николай. — И сколько раз наша сорокопятка успеет выстрелить, неизвестно. Может, один, может — десять. А потом…
— А потом? — Летавица заинтересованно подошла к пушке.
— Всё, — рассмеялся артиллерист. — Немцы жить хотят не меньше нашего. Их танкистам неохота гореть, поэтому заметят и накроют огнем. Так что завтра будешь уже другого привораживать.
— Вот ещё, — фыркнула девушка, — придумал.
— Ничего я не придумал, — сержант похлопал ладонью по стволу сорокапятки, — её «Прощай, Родина» называют. Думаешь, просто так?
— Выходит, я зря сапожками хвалилась?
— Выходит, зря, — кивнул Николай. — Так мы поцелуемся или нет? Веселее на смерть идти будет.
— Эх, мужики-мужики, — улыбнулась девушка, — ровно дитёнок малый игрушку требуешь. Не для баловства я к тебе прилетела звездой падающей.
— Жаль, — вздохнул Николай, заставив покраснеть Летавицу, — тогда открой секрет, может, в бою как раз и пригодится.
— Пригодится, — девушка посмотрела прямо в глаза, — выстрелов должно быть пять. Не больше и не меньше, ровно пять. Помни об этом. А теперь мне пора.
— Мы ещё увидимся? — в глубине души сержант понимал, что это сон. Яркий, сказочный и красивый настолько, что просыпаться совсем не хотелось. Летавица грустно улыбнулась:
— Доживи до заката, Коленька, и я приду, обещаю. А теперь прощай. *** Несколько часов спустя. Если закрыть глаза, то кажется, будто огромный великан, закованный в громыхающие доспехи, внимательно осматривает поле боя. Изредка порыкивая, он ищет засады истребителей танков. Сумасшедших артиллеристов, посмевших оказаться на его пути и вознамерившихся помешать! Ему! Вместо того, чтобы трусливо поджать хвосты и отступить, они были готовы…
— К бою!
— Ориентир второй. Танки! По головному! — подал команду командир взвода.
— Вижу танки! — Николай открыл глаза и продублировал команду. — Ориентир второй, по головному!
— Есть второй, — отозвался наводчик.
— Бронебойным!
— Есть бронебойным!
— Прицел 13, наводить вниз.
— Упреждение полфигуры…
— Огонь. Взвод слаженно рявкнул залпом. Танк споткнулся и густо задымил.
«Первый выстрел», — подумал Николай.
— По правому танку! — донеслось сквозь нарастающий грохот боя.
— По правому, — тут же продублировал команду сержант.
— Ориентир третий.
— Прицел двенадцать.
— Упреждение фигура.
— Огонь!
«Второй выстрел».
— Правый танк — верно! Давай, мужики. Теперь всё зависело только от слаженной работы бойцов расчёта. Их заметили: танк, не сбавляя хода, уже поворачивал башню.
— Огонь!
«Третий выстрел». Земля взметнулась перед бронированным чудовищем, заставив его злобно выдохнуть. Взрыв грохнул где-то позади.
— Огонь!
«Четвёртый выстрел».
— Огонь! Есть!
«Пятый выстрел». Победил орудийный расчёт. Пока победил.
— Бросай шашки. Навались! Укрывшись за густым дымом, бойцы перекатывали пушку влево, на заранее подготовленную позицию.
— Быстрее! Стой! Развести станины! — Николай оглянулся. Великан свирепо ударил по земле рукой: там, где был расчёт всего минуту назад, один за другим прогремели несколько разрывов. В этот раз смерть удалось обмануть. Надолго ли? Но размышлять было некогда. На позиции неумолимо покатилась огромная волна ревущей бронированной смерти, которой противостояли крохотные фигурки — истребители танков, расчёты орудий «Прощай, Родина». Смертники.
— Второе орудие погибло! — крикнул заряжающий. Посмотрев влево, сержант увидел задранный ствол пушки. «Доживи до заката».
А сейчас только полдень. И танков было много, слишком много для одной несчастной батареи.
— Бронебойным!
— Ориентир пятый!
— … наводить вниз.
— Упреждение полфигуры…
— Огонь! Казалось, что в ответ на каждый выстрел огромный великан раздражённо бьёт ладонью по земле, стараясь прихлопнуть орудийные расчёты. И промахивается. Вот, сейчас…
— Навались! Хлоп! Взрыв! Раздавил! Но через минуту звучит левее:
— Огонь!
— Навались!
— Развести станины! Великан ревел от ярости, швыряя тысячи смертоносных осколков, и бешено хлопая по земле.
— Третье орудие погибло!
— Бронебойным!
— Огонь!
— Навались!
«Доживи до заката».
Когда он наступит? Кто знает? Разве что этот безумный великан, который, радостно потирая руки, вскочил и изо всех сил ударил ногой: «Попались!»
— Огонь!
…
— Огонь!
…
— Огонь! В конце концов, измотанное чудовище нехотя сдалось, рыкнув на прощание моторами уцелевших танков и пообещав вернуться.
«Всё?» Бойцы переглянулись, не веря в случившееся.
— Всё, — улыбнулся Николай, — дожили до заката. Как по команде, бойцы подняли головы: обессиленное солнце, замотавшись в красную мантию, торопилось спрятаться за горизонтом, чтобы не видеть изуродованную землю, разорванные в клочья пушки и неподвижные холмики вокруг них.
— Дожили до заката, — повторил сержант.
— Нет! — великан обернулся и, глядя на счастливых истребителей, яростно ударил ногой по пятящемуся танку, который тут же огрызнулся в ответ неприцельным выстрелом.
— Вот теперь всё, — чудовище довольно рыкнуло и скрылось вдали. А вокруг искорёженной пушки неподвижно лежал самый везучий орудийный расчёт. ***
«С неба звездочка упала, ты желанье загадала, ты у неба попросила, чтоб живым вернулся милый». Где-то бегали санитары, раздавались команды, натужно гудели полуторки и грохотали танки. Где-то кипела жизнь. Николай этого уже не видел, перед его глазами сияло красное солнце, два солнца, три, четыре. Затем их скрыла белая мгла, и боль отступила. На душе стало легко и свободно, хотелось петь, кричать, а потом взлететь высоко-высоко, чтобы… ***
— Ты куда собрался? Чьи-то руки легли на погоны и мягко, но сильно удержали сержанта.
— Летавица, — улыбнулся Николай.
— Пришла, как и обещала, — девушка рассмеялась, — вижу, успела. Что ж ты, женишок, сбегаешь? Замуж позвал, а сам.
— Так судьба распорядилась, — сержант пробовал освободиться, но тонкие руки держали крепко, — не я решал, а…
— Я, — перебила девушка, — решу. Не забывай меня, Коленька, прощай. Николай хотел что-то ответить, но Летавица неожиданно сильно толкнула сержанта вниз. Перед тем, как рухнуть на землю, он увидел мелькнувшие перед глазами ярко-красные сапоги. ***
— Вот они, — женщина открыла коробку и бережно достала обувь, — когда мне исполнилось четыре, папа подарил на день рождения. Он хотел, чтобы у меня были красные сапожки.
— Удивительная история, — журналист отложил ручку, с удовлетворением посмотрев на исписанные страницы, а затем взял в руки фото. — Это он?
— Да. После госпиталя вернулся домой, женился. Мама рассказывала, он безумно мечтал о дочери.
— Значит, вы были любимицей, — журналист аккуратно положил фотографию, — и, как часто случается, отец называл вас как-то особенно, я прав? Женщина улыбнулась:
— Для папы я всегда была Летавицей.
[1] Орден Славы
Автор - Андрей Авдей
Мать
Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
Пожилая женщина стояла на коленях перед иконой
Яко Твое есть и Царство, и сила, и слава, Отца и Сына, и Святаго Духа И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!
Дрожащей рукой она перекрестилась и прошептала:
— Господи, молю тебя, спаси и сохрани сына моего, не дай сгинуть кровиночке, один он остался, прикрой его от пуль вражеских, сбереги его головушку, не оставь его в милости Своей. По морщинистым щекам потекли робкие слёзы. Рядом с иконой стояло фото: мужчина обнимал двоих парней, они улыбались. Женщина медленно встала и провела рукой по стеклу рамки:
— Мои вы золотые… — Не помешаю? — дверь без стука открылась. На мгновение женщине показалось, что по иконе мелькнула чёрная тень. Оглянувшись, хозяйка дома увидела молодого стройного офицера. Форма была выглажена идеально, сапоги начищены до зеркального блеска, а череп с костями на фуражке и серебряные молнии в петлицах сияли в солнечных лучах так, что было больно глазам.
— Не помешаю? — повторил он. — Входите, — женщина со страхом посмотрела на незваного гостя, — присаживайтесь. — Спасибо, фрау, — немец со стуком отодвинул стул, — ваша семья? — он кивнул на фото. — Да, муж и сыновья. — Воюют? — офицер усмехнулся. — Один воюет, — она смахнула набежавшую слезу, — двое уже отвоевались. Мужа убили на Халхин Голе, а старший в финскую погиб. — А младший сын убежал на фронт ещё в июне 41, — добавил гость. — Откуда вы знаете? — ноги задрожали, и она осторожно присела на краешек стула. — Он у вас? — Вы очень догадливы, именно по этому поводу я и решил нанести этот визит. Не возражаете, если закурю? — Курите, курите, как он, жив, что с ним? — слезы капали на скатерть, оставляя мокрые тёмные пятна. Солнечный лучик метнулся сквозь окно и, словно стараясь утешить, замер на лице женщины. — Жив, — офицер с наслаждением затянулся, — пока жив. Вы знаете, он очень хороший разведчик, только благодаря чистой случайности мы сумели его обнаружить. — Что вы с ним сделаете? — тихо шепнула мать. — Думаю, расстреляем, очень почётная смерть для воина, согласитесь? — кольца дыма сплелись над фуражкой в замысловатую фигуру, чем-то напоминающую череп. — Обычно мы вешаем, но в данном случае сделаем исключение: это заслуженная оценка его храбрости, расчётливости и мужества. Женщина со стоном стянула платок с головы, седые волосы рассыпались по плечам: — Сыночек мой…. — Фрау, не стоит так убиваться, — офицер подошёл и ободряюще похлопал мать по плечу. — Каждый солдат, идя в бой, знает, что, возможно, он будет последним. Война — это случай. — Кровинушка ты моя ненаглядная… — Понимаю ваше горе и сочувствую, но я пришёл не за этим, — гость присел на стул и закурил новую сигарету. — Я хочу предложить сделку: вы можете увидеть своего сына живым, если… — Если — что? — сквозь слёзы она с надеждой посмотрела на офицера. — Стоя за дверью, я услышал, как вы просили помощи, у кого? — У Бога. — И он вам ответил? — губы скривились в презрительной усмешке. — Утешил, успокоил, помог, обнадёжил, что он сделал? — Он меня услышал… — Услышал? Не смешите меня. Женщине показалось, что череп на фуражке гостя ухмыльнулся. — Он вас услышал? Когда ваш муж, прошитый очередью, корчился на Халхин Голе, истекая кровью, да? Или, может, прислушался перед атакой зимой сорокового? Напомню, та атака оказалась последней для вашего старшего сына, какая незадача, наступил на мину, — ехидный смех офицера резанул слух. — Одному Богу ведомы наши судьбы, не мне судить, — женщина закрыла лицо руками, плечи затряслись в беззвучном рыдании. — Конечно, — немец вскочил и подошёл к иконе, — одному Ему ведомо, вы шепчете это постоянно, как бараны, молясь разукрашенной доске. — Этот лик Святой Матери Божией в нашем роду передаётся из поколения в поколения, не трогайте, — она робко потянула офицера за китель. — Святая, род — где он, ваш род? Остался последний, слышите, последний! И его судьбу решаю я, а не она, — палец ткнул в сторону иконы, — и тем более не Он, — палец указал на потолок. — Его судьбу решит Бог, — прошептала мать. — Его судьбу решу я, понятно? Я! — кулак стукнул по столу. — И не надейтесь, что Он сможет что-то изменить. — Зачем вы пришли? — Простите, фрау, — опять прозвучал издевательский смех, — вы абсолютно правы, я увлёкся. Война, знаете ли, расшатывает нервы даже закалённых в сражениях бойцов. Итак, я предлагаю вам сделку: мы сохраним вашему сыну жизнь, но при одном условии. Вы заинтригованы? — Каком? — тихо прозвучало в ответ. — Помолитесь мне точно также, как и Ему, попросите о пощаде и милости. И пообещайте, что ваш сын станет служить Рейху верой и правдой. Мы ценим храбрых и доблестных солдат. — Вы не офицер, — женщину пронзила внезапная догадка, — вы не настоящий офицер. — Для полуграмотной крестьянки вы очень сообразительны, — молнии на петлицах сплелись в змеиный клубок, — но это не отменяет сути сделки, итак? Мгновенно состарившись, она неуверенно оглянулась на икону — набежавшая тень скрыла лики её самых любимых и дорогих мужчин. — Итак, я жду. — Прости меня, сынок, — прошептали мокрые от полившихся слёз губы, — прости. — Я жду, — нетерпеливо повторил гость. — Никогда мой сын не будет предателем, и перед вами на колени я не стану, — женщина твёрдо посмотрела в жёлтые глаза и повторила. — Никогда. — Безумная старуха, — офицер раздражённо вскочил и подошёл к двери, — в своей слепой вере ты готова убить собственного сына ради неясных бараньих идеалов! Ну что ж, запомни этот день, 10 июля 1944 года, запомни на всю свою оставшуюся жалкую жизнь. Но напоследок я всё-таки сделаю тебе милость, — он расхохотался и махнул рукой. — Смотри. Она вдруг увидела старый сарай, группу немецких солдат с автоматами наизготовку, целившихся в молодого паренька. Он стоял у стены в изорванной гимнастёрке, со слипшимися от крови волосами, а разбитые губы шептали: «Прости меня, мама». — Сыночек, — мать в изнеможении рухнула на пол. Раздался залп и стук закрываемой двери.
ПОЛГОДА СПУСТЯ … Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Старушка стояла на коленях перед иконой: Яко Твое есть и Царство, и сила, и слава, Отца и Сына, и Святаго Духа И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!
Дрожащей рукой она перекрестилась. — Хозяйка, можно войти? Оглянувшись, хозяйка дома увидела пожилого солдата с погонами старшины. Чисто выстиранная гимнастёрка, стоптанные, но начищенные до блеска сапоги. На груди было тесно от медалей и нашивок за ранения. — Можно войти? — повторил гость. — Мне бы водички. — Заходи, заходи, конечно, — старушка шаркающей походкой подошла к печи, — сейчас я тебя покормлю, солдатик. С фронта? — Комиссован вчистую, вот домой добираюсь, твоя семья? — улыбнулся гость и кивнул на фото. — Да, муж и сыновья. — Воюют? — старшина посмотрел в глаза женщины и осёкся. — Прости, мать. — Отвоевались мои соколики, забрал их Господь, — она смахнула набежавшую слезу. — Мужа убили на Халхин Голе, старший в финскую погиб, а младшенького расстреляли в июле сорок четвертого, он у меня разведчиком был. — А откуда узнала, что расстреляли, рассказал кто? — удивился гость. — Можно и так сказать, — она присела на стул. — Может, показалось, может, и нет. Может, во сне. Приходил офицер немецкий, показал мне, как мою кровиночку… Женщина поднесла платок к глазам: — Одна я теперь свой век доживаю. — И похоронка пришла? — старшина встал и подошёл к фотографии. — Нет никакой похоронки. На вот, выпей за упокой души моего золотого… — Не буду! — от резкого вскрика старушка вздрогнула. — Не буду, — ещё раз крикнул гость и стукнул кулаком по столу. Рюмка упала, и самогон разлился по скатерти, оставив тёмное пятно. — Ты что это, старая, отпеваешь заранее! Показалось ей. Я во сне сто раз видел, как меня в бою убили, и что? Вот он я, стою перед тобой, живой. — Солдатик, ты не… — она попыталась возразить, но гость продолжил: — Не перебивай, я тебе вот что скажу: не хорони его раньше времени. На войне всякое бывало, у нас в госпитале парнишка лежал, как и твой сын, разведчик, рассказывал, что его партизаны спасли перед самым расстрелом, чудом живой остался, так сам генерал приезжал, чтобы орден вручить, Боевого Красного Знамени! — Защитил, видно, Господь, — женщина робко улыбнулась, — мать, наверное, верила…
— И ты верь. Всегда верь. Ну, спасибо за хлеб да соль, мне пора, — старшина подошёл к двери, остановился и ещё раз повторил. — Ты, мать, послушай меня: что бы тебе не говорили, всё равно верь. Прощай. Женщина в изнеможении опустилась на стул и заплакала.
МЕСЯЦ СПУСТЯ И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Дрожащей рукой она перекрестилась.
Тихо скрипнула дверь... Ей показалось, что краски на иконе засияли. Старушка нерешительно оглянулась: луч солнца бросился к гостю и засиял на ордене Боевого Красного Знамени. — Здравствуй, мама.
Автор - Андрей Авдей
Василиса
Укрыв землю тёмным бархатом, ночь с усмешкой наблюдала за молодой луной, нетерпеливо ожидающей, когда заходящее солнце последний раз мигнёт багряным светом и скроется за горизонтом. Ночному светилу хотелось поскорее искупаться в небольшой речушке, бережно укрытой густыми зарослями прибрежного камыша. Где-то самозабвенно трещали цикады, ухал филин и пищали летучие мыши. А здесь, у реки, старательно прокашлявшись, лягушачий хор затянул свою бесконечную песню. Мириады звёзд любовались отражениями в тёмной воде, невозмутимо перекатывавшей на гребнях волн серебряные блики. В этом пейзаже было что-то по-настоящему сказочное. Прибрежные кусты, залитые потоками лунного света, и дремлющие березы, потревоженные лёгким ветерком, нехотя шевелили ветвями, создавая в зыбком призрачном свете удивительные картины. Мелькнула хитрая рожица Луговика, протопал вечно озабоченный Леший, а две подружки-кикиморы, хихикая, что-то увлечённо рассказывали друг другу. Тени появлялись и исчезали под всплески волн и тонкое зудение. Это, измученные дневным светом, радостно гудели комары, неторопливо облетая берег в поисках очередной жертвы. Тем более одна из них позволяла себя кусать абсолютно безнаказанно. Николай вздохнул:
«Если вернусь, комполка одной пачкой "Казбека" не отделается, только за комаров двойная норма положена».
Борясь с диким желанием прихлопнуть очередного крылатого наглеца, офицер напряжённо вглядывался в противоположный берег. Задача была проста и понятна. Разведчикам незаметно форсировать реку и вырезать всех: артиллерийские расчёты и пулеметчиков, обитателей дзотов и блиндажей. Причем сделать быстро и, главное, тихо. Иначе… ***
— … завтра вода в реке станет красной, ты понял, лейтенант? — полковник в упор смотрел на командира разведвзвода. — От твоих головорезов зависит, сколько штаб оформит похоронок. Справишься — всем ордена. А тебе лично от меня — пачка «Казбека», берёг для особого случая. Командир полка встал и подошел к офицеру:
— Готовность на том берегу — две зелёные ракеты. Начало операции — в пять ноль-ноль. Даже если ты сигнал не подашь. Отправляю на смерть, понимаю, но ты постарайся, Николай, я не приказываю, прошу. И крепко пожав руку, полковник добавил:
— Удачи, лейтенант. ***
Легко сказать — постарайся. Весь день, неподвижно сидя в камышах, взводный наблюдал за противоположным берегом. Любая деталь была важной — и шевеление кустов, и случайный лязг металла, и приглушённые команды. Опустившийся на воду густой туман наконец-то дал возможность размять затёкшее тело и спокойно проанализировать детали. Итак, три пулемета, позади — минометный расчёт, плюс дзоты. Их два. Укрепили берег серьёзно, мышь не проскочит. Если заметят — никто не доберётся и до середины реки.
— А добраться нужно до берега, — прошептал Николай и посмотрел на часы: 00-05, через сорок минут подойдут бойцы и вперёд, на смерть.
— Зачем себя раньше времени хоронишь, — неожиданно раздалось справа. Лейтенант вздрогнул и резко выхватил пистолет. Инстинкты разведчика мгновенны, иначе ему не жить, поэтому ствол оружия смотрел точно в середину лба… девушки?
— Настоящий воин, — хмыкнула гостья, — ты в меня ещё гранату брось. Николай смущённо опустил пистолет. Окутанная клубами серебристого тумана, перед ним, абсолютно не скрываясь, стояла гибкая стройная девушка в мокрой ночной рубашке. Ослепительно белая кожа, безукоризненно чёткие линии бровей и длинные золотистые волосы завораживали своим совершенством. А тёмные блестящие глаза (почему-то Николай был уверен, что они зелёные) смотрели спокойно и открыто. Гостья без тени смущения смотрела на лейтенанта и улыбалась:
— Так ты никогда не женишься, если судьбе своей ко лбу пистолет приставлять будешь, все девки разбегутся.
— Если найдётся та, что не побоится ночью рядом оказаться перед пулемётами и никуда не убежит, — лейтенант улыбнулся в ответ, — значит, сама меня искала.
— Искала, — кивнула головой девушка, — потому и пришла. Даже в зыбком лунном свете было видно, как покраснели щёки офицера.
— Ой, вы только посмотрите, — заливисто рассмеялась гостья, — засмущался!
Она тряхнула головой и золотистые локоны засияли, щедро посеребрённые молодой луной.
— Пригнись, — лейтенант рывком схватил её за руки и усадил на землю. Глядя в смешливые глаза, он прохрипел:
— Как вообще ты здесь оказалась?
— Отпусти.
— Нет.
— Отпусти, я сказала.
— Если пообещаешь не высовываться.
— Обещаю. Офицер нехотя отпустил холодные ладони, со вздохом признавшись, что делать это ему совсем не хотелось, наоборот, он был готов вечно смотреть в бездонные глаза и слушать мягкий смех этой удивительной незнакомки. Глядя как девушка, насупившись, поправляет растрёпанные волосы, Николай рассмеялся.
— Что смешного? — фыркнула гостья.
— Ты как маленький ребёнок, у которого отобрали игрушку, — улыбнулся лейтенант. — Кстати, меня Николаем зовут.
— Василиса, — зелёные глаза озорно блеснули, — русалка.
— К-кто? — переспросил офицер.
— Р-русалка, В-василисою звать, — передразнила девушка, — испугался?
— С чего вдруг, — Николай внимательно посмотрел на собеседницу, — только разве…
— Хвоста нет, — перебила девушка, — волосы не зелёные, губы не синие, под воду не утаскиваю? Сказки это. Я, Коленька, самая настоящая русалка. Зря ты переживал, нас сейчас никто не видит и не слышит, туман оберегает.
— Эх, — мечтательно улыбнулся лейтенант, — нам бы этого тумана на всю реку, на часик.
— Нельзя, — вздохнула русалка, — и рада бы помочь, да только сила моя не безгранична.
— Жаль, — Николай посмотрел на собеседницу и подмигнул, — тогда жди своего жениха, красавица. Если нас заметят, встретят таким салютом, что, глядишь, я к тебе…
— Молчи, — холодная ладонь прикоснулась к губам офицера, — не нужен ты воде, ты земле нужен. Василиса поднялась и с улыбкой посмотрела на лейтенанта:
— Потому я и пришла, чтобы помочь. У того берега есть огромный валун, ты его видел. Держитесь левее, вправо — минное поле. А будете плыть, не волнуйся, река вам поможет, обещаю. Ну, мне пора.
— Подожди, — Николай не хотел верить, что девушка уйдет просто так, — мы еще увидимся?
— Кто знает, — рассмеялась русалка, — говорят, каждый в этом мире с двойником. Возьми на память, — девушка протянула немного вытянутую жемчужину, — она будет твоим оберегом. А встретишь суженую — дари смело.
— Такую, как ты, я не найду, — вздохнул лейтенант.
— Придет время, найдёшь. Только пистолетом не размахивай, — Василиса рассмеялась.
— Спасибо, — лейтенант взял жемчужину и сжал в кулаке.
— Не потеряй, — девушка с грустью посмотрела на офицера, — прощай, Коленька. Туман закрутился густыми клубами, сквозь которые на секунду сверкнули огромные девичьи глаза, и всё исчезло. ***
Офицер вздрогнул и посмотрел на часы: 00-20. «Я уснул?». Вспоминая этот удивительный сон, Николай улыбнулся и разжал кулак: на ладони мягким светом сияла продолговатая речная жемчужина… ***
— Готовы?
— Так точно.
— Валун на том берегу все видят? Берём левее, вправо — минное поле. Вперёд, мужики. ***
По реке беззвучно скользили небольшие плоты, за которыми изредка мелькали головы разведчиков. Бойцы смотрели на тот берег и ждали. Заметят или нет? Каждый понимал, что малейшая оплошность и… Метрах в ста правее раздался громкий всплеск. Ещё один. И ещё. На берегу раздались гортанные команды, вверх с шипением полетели осветительные ракеты.
— Быстрее, — сквозь зубы прошептал Николай. Берег ощерился огненными трассами. Пум! Где-то еле слышно ухнуло.
— Значит, не ошибся, — подумал лейтенант, — он есть. — Пум, пум, пум, — соглашаясь, засипел миномёт. Поднятая разрывами вода рассыпалась на тысячи брызг. Грохот заглушил все звуки: и лягушачий хор, и писк летучих мышей. Даже ночь, ослеплённая ракетами, взмывающими над рекой, испуганно сдёрнула покрывало. Но это было там, в стороне. А здесь до берега оставалось не более двадцати метров. Николай посмотрел вправо. Ему показалось, что среди взбудораженной воды мелькнула девичья голова. — Василиса? То исчезая, то появляясь, девушка непостижимым образом увёртывалась от пулеметных трасс и разрывов. — Пум. Лейтенант до рези в глазах вглядывался в поднятую разрывом воду. Есть! Уходи, Василиса, мы добрались, уходи. Словно услышав, русалка резко повернула к берегу. — Пум. Николаю показалось, что он услышал приглушённый взрывом крик. Скрипнув зубами, лейтенант выскочил на берег: — Вперёд! Черные тени, как демоны, влетели в окоп. Разведчики без единого звука втыкали ножи в тех, кто минуту назад поливал огнём реку. Николай не слышал сипения перерезанных глоток, хруста шейных позвонков и воплей. В его ушах звучал предсмертный девичий крик, а перед глазами стояла стройная гибкая девушка с огромными, он был в этом уверен, зелёными глазами. Как две ракеты, с шипением взлетевшие над рекой. *** По наведённому сапёрами понтону торопливо бежала пехота, натужно гудя, полуторки тащили орудия. Изредка, погромыхивая гусеницами, катились лёгкие танки. А на берегу, не обращая внимания на комаров, молодой лейтенант, командир разведвзвода, молча смотрел на воду, крепко сжимая в кулаке немного вытянутую речную жемчужину. *** Июнь 45-го. Германия. Виллис лихо развернулся у штаба, подняв тучу пыли. — Жди здесь, — капитан выпрыгнул из автомобиля. Сержант-водитель кивнул и полез в карман за кисетом. — Слышь, земляк, табачком не угостишь? — к джипу подошёл пожилой старшина. — Держи, — сержант протянул кисет. — Угрюмый? — старшина кивнул в сторону штаба. — Он самый, — согласился водитель, — командир разведроты, лихой мужик. Сколько мы с ним пережили, одному Богу известно. — За что прозвали так? — Не улыбается никогда, — сержант вздохнул, — было дело. В сорок третьем. Чтобы переправу обеспечить, нам приказали немцев почистить на другом берегу. Там с командиром неладное случилось. Что и как, никто не знает. Мужики говорили, после боя он долго на берегу сидел и звал кого-то. С тех пор не улыбается. — Война не одну душу покалечила, — согласился старшина, — даст Бог, ещё будет весельчаком. Спасибо за курево, земляк, удачи. — И тебе, — сержант крепко пожал протянутую руку, — скоро дома дымить будем. Из штаба выбежал капитан: — Поехали. *** — Куда прёшь, пехота, — водитель беззлобно переругивался с бойцами, — жить надоело? — Глаза разуй, не танк, свернёшь, — под хохот ответил кто-то из красноармейцев. — Ишь, разухарились, — сержант улыбнулся, — нам куда? — За перекрёстком направо, — думая о чём-то своём, ответил Николай. — Товарищ капитан, а вы как, скоро домой? — повернув, водитель просигналил проезжавшей мимо полуторке с солдатами. — Вот сдам все дела и… Стой! Сержант не успел нажать на тормоз, а Николай уже бежал назад. — Василиса! Молоденькая ефрейтор-регулировщик с золотистыми волосами, выбивавшимися из-под берета, удивлённо смотрела на запыхавшегося офицера. Огромными зелёными глазами. — Здравия желаю… — Василиса? — Откуда... — девушка хотела что-то добавить, но капитан перебил: — Это тебе, я сохранил. В холодную ладошку легла слегка вытянутая речная жемчужина. — Товарищ капитан… — Меня Николай зовут. *** — Уснул? — водитель полуторки нетерпеливо сигналил. — Да погоди ты, — отмахнулся сержант, глядя на перекрёсток. Где командир, держа за руки смущённую девушку, что-то рассказывал и… улыбался.
Автор - Андрей Авдей
«… у меня всё хорошо…»
А за окном воробьиным чириканьем разливалась шальная весна. Тихо шелестели молодые листья на деревьях, а солнце наблюдало за детворой, игравшей в салки. Услышав громкий визг за окном, Баба Аня улыбнулась. Даст Бог, и в её доме ещё затопают крохотные ножки. Женщина осторожно разгладила лежавшее на столе письмо. От младшего. Несколько минут она смотрела на исписанный лист, а затем взяла бумагу и карандаш: «Здравствуй, сыночек. Вчера получила от тебя весточку…». Баба Аня вздохнула. «Слава Богу, что ранение лёгкое. Лечись, сколько врачи говорят, не спеши выписываться». Четверых проводила на фронт в один день. Мужа и сыновей. «А если предложат остаться при госпитале, соглашайся. Пожалей мать. Только ты у меня остался, всех война забрала». Тот страшный майский вечер она будет помнить до конца жизни. Когда почтальон, не глядя в глаза, сунул в руки три одинаковых конверта. Извещения на мужа и сыновей. Старшего и среднего. Сжав похоронки в руке, она молча повернулась и вошла в дом. А утром соседи ахнули, увидев вместо еще молодой женщины пятидесяти лет поседевшую, согбенную горем старушку. Бабу Аню. «Катя, соседка наша, передаёт поклон, каждый день о тебе спрашивает. Вот вернёшься и сразу под венец. Хочу внуков понянчить». Женщина с грустной улыбкой посмотрела в окно. Дети всё так же продолжали резвиться. «И береги себя. Твоя мама». Аккуратно сложив письмо, баба Аня старательно вывела: «Красноармейцу… полевая почта…».
*** — Сергей Викторович, можно? – пожилая санитарка заглянула в кабинет. Заведующий отделением, не отрываясь от бумаг, согласно кивнул: — Что у вас, Ирина Петровна? — Вот, она вам ответила, — и на стол лёг бумажный треугольник. Доктор внимательно посмотрел на письмо: — Знаете, что самое страшное в войне? То, что она закончилась, но она продолжается. — Для таких, как баба Аня, — тихо добавила санитарка. — И для них, и для нас, — добавил Сергей Викторович, — можете идти. *** А за окном воробьиным чириканьем разливалась шальная весна. Тихо шелестели молодые листья на деревьях, а солнце наблюдало за детворой, игравшей в салки. Услышав громкий визг за окном, доктор улыбнулся. Там, за забором отделения, кипела жизнь. Люди женились, рожали детей, ходили на работу и верили в лучшее. Здесь же… Может, болезнь бабы Ани и есть высшая милость небес? Ведь ей тогда принесли сразу четыре похоронки. Сергей Викторович аккуратно разгладил лежавшее на столе письмо. Несколько минут он смотрел на исписанный лист, а затем взял бумагу и карандаш: «Здравствуй, мама, у меня все хорошо…».
Автор - Андрей Авдей
И Аз воздам
— Мама, мне страшно…
— Ну что ты, не бойся, я рядом, — она ласково погладила сына по вихрастой голове, — ты же мой маленький рыцарь, помнишь, как ты бросился меня защищать, когда в дом залетела оса? Малыш улыбнулся и крепко обнял её за шею. «Ничего, мой хороший, скоро всё закончится, ты успокоишься и уснёшь».
— А почему они кричат, им тоже страшно?
— Конечно, сынок, им страшно. Они очень боятся героя, который сейчас с волшебным мечом на моих руках.
— Да, он волшебный, — ребёнок стал весело размахивать маленькой деревянной сабелькой. — Я всех врагов порублю, а потом придёт наш папа, правда?
«Правда, правда, очень скоро мы увидим нашего папу, осталось совсем немного, последние минуты — самые тяжёлые».
— Мама, а почему ты плачешь?
— Я устала немного, давай присядем, хорошо? Она опустилась на каменную скамейку, стоявшую рядом, и крепко прижала к себе сына. «Когда-то муж специально притащил её из парка, сказав, что это символ нашего счастья, — нахлынули воспоминания, — на этой лавке мы просидели весь вечер первого свидания, держались за руки, смотрели друг другу в глаза и молчали, а я мечтала о том, что у меня будет сын, похожий на него… ... Так и вышло, всё от мужа — глаза, вихры, манера поджимать губы, весёлый и добродушный характер… Только не сын, а сын и дочь, близнецы. Жаль, что вместе с дочей к бабушке и малыша не отправила, одной легче было бы сейчас. Эх, сыночек мой, виновата я перед тобой, очень виновата. Что ж я послушала тебя, поддалась на уговоры, вот и мучаюсь теперь. Скорее бы уже, сколько можно». Снаружи что-то загудело…
— Мама, мне жарко!
— Потерпи сынок, совсем немножко осталось. «Да когда же наконец. Ребёнок устал, испуган. Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы всё закончилось быстро». Гул нарастал… От усиливающего грохота закладывало уши… Ей показалось, что рядом промелькнул силуэт.
— Мама, мама, пахнет дымом, я боюсь!
«Началось, Господи, помоги нам».
— Сыночек! — ей пришлось кричать, чтобы было слышно сквозь грохот и треск. — Сыночек, посмотри на меня, вытри слезки, всё будет хорошо, ты мне веришь, мой вихрастый?
— Да, — робко сквозь слёзы улыбнулся ребёнок.
— Тогда закрой глазки и крепко прижмись ко мне. ***
Внезапно наступила тишина. Малыш открыл глаза и осмотрелся вокруг.
— Мама?
— Всё закончилось, я же обещала, — легкая улыбка скользнула по уставшему лицу. Она встала со скамейки, поставила сына на землю, и, взявшись за руки, они пошли навстречу немолодому мужчине, приближавшемуся торопливым шагом.
— УСПЕЛ?
— Не знаю, о чём вы, но наверное…
— БОЛЬНО БЫЛО?
— Больно?
— ЗНАЧИТ, УСПЕЛ.
— Дядя, а вы кто, ангел? От неожиданности мужчина споткнулся и, отвернувшись, пробормотал:
— ДА, БЫЛ ИМ, КОГДА-ТО…. ЛУЧШЕ ПОСМОТРИ, КТО ТАМ СТОИТ, — он показал рукой вправо и, кажется, немного улыбнулся. ... В лучах восходящего солнца появилась фигура мужчины, он шёл, опираясь на палку, держа в руке пробитую фуражку…
— Папа! Мама, это же наш папа, — малыш радостно бросился вперёд, его вихры развевались по ветру, а вокруг разносилось звонкое «Папа, папа!»
— ИДИ, ОНИ ТЕБЯ ЖДУТ.
— Спасибо вам, но я не понимаю…
— ЧЕЛОВЕКУ ДАНО ПРАВО ВЫБОРА, НО, К СОЖАЛЕНИЮ, ЧАСТО ЭТОТ ВЫБОР ПРИНОСИТ ГОРЕ И СТРАДАНИЯ.
— И вы?..
— ДА, И Я ИНОГДА ВМЕШИВАЮСЬ. ПОЭТОМУ ДЛЯ ВАС ОСТАНОВИЛ ВСЁ РАНЬШЕ.
— А разве вам это позволено?
— У МЕНЯ ТОЖЕ БЫВАЮТ ЧУВСТВА, — немного раздражённо фыркнул мужчина, — И АЗ ВОЗДАМ. ИДИ К НИМ, ОНИ ТЕБЯ ЖДУТ, — повторил он… Они шли вперёд, к свету, крепко взявшись за руки: опирающийся на палку офицер, маленький мальчик, восхищённо крутивший головой во все стороны и почти утонувший в простреленной окровавленной фуражке, и молодая стройная женщина. В полной тишине только ласковый ветерок весело трепал подол её немного обгоревшего платья. Они шли, не оглядываясь, лишь раз она бросила взгляд вниз — пьяные каратели, сидя на бронетранспортёре, с весёлым смехом глазели на пепелище, в центре которого на каменной лавке сидел обгоревший труп, крепко прижавший к себе крохотное обугленное тельце… Неожиданно мелькнула огромная черная тень. Лёгкий ветерок, словно испугавшись, взметнул пепел и бросил горсть искр на пустые канистры, распространявшие вокруг резкий запах бензина. Прогремел взрыв…
— И Аз воздам, — задумчиво повторил мужчина.
Автор - Андрей Авдей
Мама
Лето 43 года. Август. Вдалеке громыхал гром, прогоняя за лес серую пелену дождя. А здесь только изредка запоздалые капли срывались на мокрую землю. Воздух был чист и свеж. — Мама? Из-за поваленного дерева высунулась измазанная землёй детская голова. Ребёнок осторожно посмотрел по сторонам. Тишина нарушалась лишь далёкими раскатами и шёпотом запоздавших капель. Набравшись смелости, он вылез из своего укрытия и вновь осмотрелся. Никого. Ему было очень стыдно. За то, что убежал из дома и заставил маму волноваться. Она, наверное, сейчас бегает по деревне, ищет его. А может, уже и сосед, дед Василий, кряхтя, припустил по соседским хатам, разыскивая непоседливого мальчугана. — Мама? В ушах звенело, а грязные волосы слиплись от крови. Ребёнок потрогал голову: очень больно, наверное, когда бежал, споткнулся и упал прямо под корягу. Ещё и штаны порвал. Мама будет сильно ругаться, зашивая дыры на коленках. Ему казалось, он что-то забыл, что-то очень важное. Это нельзя было забывать, но он забыл. В ушах шумело, может, из-за шума он и не может вспомнить? — Мама? Слегка покачнувшись, мальчик неуверенно зашагал через поле в сторону дома. Очень хотелось поскорее оказаться на печи, послушать урчанье Мурзика, который тут же завалится под бок и будет меланхолично вылизываться. — Мама? Скорее бы положить голову на колени мамы и почувствовать её руки на своей голове. Когда она рядом, ничего не страшно. Нет, он не трусишка, он будет большим и сильным, когда вырастет, таким же сильным, как папа. Но сейчас он боится, потому что маленький и потому что один. — Мама? Вот и показалась верхушка яблони. Она видна отовсюду, большая, старая, рядом с ней хата деда Василия, а следующая — их. Скорее бы домой, не важно, что мама отругает, а может, ещё и отшлёпает. Главное, что потом он почувствует теплые руки на своей голове, услышит её ласковый успокаивающий шёпот. Главное, что потом ему не будет страшно, больно и холодно. — Мама? Не глядя под ноги, ребёнок побежал к дереву, казалось, и оно радушно распахнуло свои голые ветви, встречая маленького непоседу. Голые? Малыш остановился и с недоумением посмотрел на яблоню. Листьев не было. Но ведь утром… — Мама? Он вспомнил. Крики, плач. И мама, крепко прижавшая его к себе. Она что-то шептала ему на ухо, а злые чужие дяди в форме толкали её в спину. Огонь, дым. Мурзик выскочил из-за дерева… Выстрел и смех. И хоть мама закрыла ему глаза рукой, он понял… Дед Василий, тряся головой, что-то прокричал и замахнулся палкой. Треск автоматной очереди и… Он перелетел через плетень и больно ударился о землю. — Беги! — Мама? — Сынок, беги! И он побежал. Густой дым скрыл маленького мальчика, юркнувшего за пылающий сарай. — Мама? Он медленно шёл по пустой улице, не было домов, только обгоревшие печи. Вот дед Василий, он смотрел, не мигая, сжав в руках свою палку. На рубахе застыли расплывшиеся пятна крови. Затихший у сгоревшего плетня Мурзик и… Мама. Малыш сел рядом… Лето 43 года. Август. Вдалеке громыхал гром, словно прогоняя серую пелену дождя. А здесь уже было тихо, только изредка запоздалые капли срывались на мокрую землю. Воздух был чист и свеж.
На деревенской улочке, среди обгоревших печных труб, маленький мальчик обнимал свою мать, положив на голову её холодные руки. Эпилог. В ходе карательной операция «Болотная лихорадка», проводимой в августе-сентябре 1943 года в Беларуси, было убито более десяти тысяч мирных жителей и партизан.
Автор - Андрей Авдей
Иванушка и Златовласка
— По поверьям, русалка может оборачиваться и птицей, и зайцем. А если она живёт в болоте, то выходит замуж за Болотника. И вот эта счастливая семейная пара, Болотник и Болотница, охраняет утопленные клады и сокровища от людского ока. — Хорош заливать, Иван, — хмыкнул пожилой старшина, — хотя заливаешь ты складно. — Николаич, вот что ты вмешиваешься, я ж до призыва в институте учился, изучал славянскую мифологию, — тот, кого назвали Иван, с наслаждением затянулся переданной кем-то из солдат самокруткой. — Ты бы не сказки рассказывал, а за водой сходил, по карте за нами болото в километре, глядишь, встретишь своих болотников, заодно гранат и патронов попросишь, — добродушно хмыкнул старшина. Красноармейцы рассмеялись. — Ладно, давайте бидоны, схожу, — Иван с хрустом потянулся, — да и прогуляться не мешало бы. *** Иван шёл по лесу и улыбался. Вокруг щебетали птицы, деловито сновали муравьи, лихой поползень с озадаченным писком носился по полуповаленной сосне. Солнце щедро грело своим теплом всё вокруг: этот лес, деревья, носящихся наперегонки стрекоз — оно грело эту землю. И совсем не хотелось думать о том, что где-то под лучами летнего светила греются пушки, танки, ружья, пулемёты, несущие смерть. Не хотелось думать, что нагретая земля по локоть уже пропитана кровью, а изо всей группы студентов–филологов, попросившихся добровольцами на фронт, остался он один, за две недели войны дослужившийся до младшего сержанта, но так и не успевший перешить новые петлицы. Иван машинально потрогал нагрудный карман — там они, родимые, вручены комбатом месяц назад, он ещё помнил крепкое рукопожатие майора и пожелания успехов. Петлицы в кармане гимнастёрки, а комбат уже две недели как в земле — собой остановил танк. После боя собрали, что осталось, и похоронили вместе с остальными. Не хотелось думать о том, что завтра утром опять атака, а гранат — с гулькин нос, да и патронов по обойме на человека. Не хотелось думать, что завтра можно остаться на этом поле, остаться навсегда. Жутко, дико, безумно хотелось жить — жить, вдыхая полной грудью этот пьянящий густой воздух, пропитанный запахами хвои, можжевельника, грибов, пропитанный запахами жизни. А кто знает, будет ли оно, это завтра. Может, после боя ты останешься на поле с разорванным животом, как Васька, или за пару секунд истечешь кровью, как Серёга. А может, как Андрюха, будешь в дикой агонии корчиться под гусеницами равнодушного к твоим крикам танка. Нет, так нельзя, надо наслаждаться этими минутами, пока ты ходишь по земле, а не лежишь в двух метрах под ней. Иван рассмеялся, глядя, как трое воробьёв, непонятно как залетевших в лес, яростно чирикая, пытаются поделить уже распрощавшуюся с жизнью гусеницу. Слева что-то зашелестело и, наученный горьким опытом, младший сержант упал на землю, выставив винтовку. Никого, но дребезжание и, кажется, тихие стоны, не стихали. «Зверь?». Иван привстал и посмотрел вперёд: метрах в десяти, возле куста можжевельника яростно трепыхалось что-то маленькое. Заяц. Точнее, зайчонок. Он изо всех сил пытался вырваться из капкана, но стальные зубья крепко держали окровавленную лапку. «Ну вот и здорово, мясо не помешает, который день кишка кишке дулю тычет», — подумал Иван. Он подошёл и взял косого за уши. «У каждого своя судьба, малыш, твоя — накормить нас». Заяц, словно поняв, что судьба отсчитывает последние секунды жизни, замер и посмотрел на Ивана. Глаза. Удивительные, не заячьи глаза. Тёмно-синие, глубокие и… И совсем без страха. Но в них была жажда жизни. Безумная жажда жизни. Иван на секунду замер. Так на него смотрел Виталя, друг детства, которому взрывом оторвало ноги, а кровь хлестала так, что земля вокруг пропиталась за секунду. Он понимал, что остались минуты, но не хотел уходить. И в его глазах было такое же безумное желание остаться на этом свете. А потом Игорь — одногруппник, прошитый очередью насквозь, харкая окровавленными кусками легких, смотрел на Ивана таким же взглядом — обречённым и с дикой жаждой жизни, пусть минуту, пусть секунду, но пожить ещё, посмотреть на небо, на воду, на землю, ну ещё немного, пожалуйста, Господи, ну что тебе стоит, Господи! Иван положил косого на землю и, поднатужившись, раскрыл капкан. Заяц не шевелился. «Давай, дружок, беги, вылечишься сам или мамка тебя вылечит, а перед боем брюхо набивать солдату — плохая примета. Беги». И младший сержант легонько шлёпнул по дрожащему хвостику. «Беги, дурилка картонная». Заяц неуверенно пошевелил ушами, посмотрел на Ивана и…. прихрамывая, поскакал вглубь леса. Иван улыбнулся и, громыхая бидонами, двинулся к болоту. *** — Иванушка! Младший сержант оглянулся — никого. «Показалось». — Иванушка, я здесь. — Иванушкааааааааааааааааааааа. Младший сержант посмотрел вправо и замер. У края болота на пеньке сидела девушка. В белом полупрозрачном платье. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Девушка медленно водила по ним серебряным гребнем, внимательно глядя на бойца. «Глаза такие же, как у зайца», — подумал Иван. — Это мои глаза, Иванушка, — она встала и, слегка прихрамывая, подошла к младшему сержанту. — Кто ты? — Я? — она рассмеялась, и словно жемчужины раскатились по полу. — Болотница, русалка, выходила в лес посмотреть, что и как, но в капкан попала, а ты меня спас, солдатик, за то тебе и я, и муж мой, Болотник, по гроб жизни обязаны. Невдалеке что-то булькнуло. — Это… Это он? — Иван сглотнул. — Да, не любит показываться, — девушка опять рассмеялась. Иван не хотел верить, но вот же она, перед ним, самая настоящая русалка. — А как звать тебя, Златовласка? — Златовласка? — русалка на секунду задумалась. — А мне нравится, ты согласен? В болоте опять булькнуло. — Как ты меня назвал, так и будет, Златовласка я, солдатик, — девушка ярко улыбнулась, — ну, рассказывай, спаситель мой, зачем пришёл. — Воды бы чистой, день жаркий, а мы после боя, утром опять пойдут, — невпопад начал Иван. Из воды высунулись руки, больше похожие на огромные лягушачьи лапы, и бидоны тихо поплыли в сторону. — Муж мой принесёт сейчас, — Златовласка улыбнулась, — значит, ты богатырь былинный, землю родную защищать будешь? — Я солдат, и я не один, — в ответ улыбнулся Иван, — защищать будем родину нашу. Везде — и на земле, и на воде, и, если даст Бог, в воздухе. — Жаль, помочь я не могу тебе ничем, — вздохнула девушка, — только проход через болото покажу, а гранат и патронов нет у нас, извини, Иванушка. — Откуда ты знаешь? – младший сержант не хотел и одновременно безумно желал верить в реальность происходящего. — Межевички[1] рассказали о беде вашей, — Златовласка задумчиво посмотрела на возвращающиеся бидоны, — вы кочки там не сильно топчите, обижаются они, как детки малые. — Передам своим, — Иван кивнул. — И после боя возвращайся живым к нам, мы твои должники теперь, проси, что хочешь. — Знаешь, Златовласка, — Иван потрогал нагрудный карман, — живым я не вернусь, неужто забыла примету: видеть русалку, расчёсывающую волосы — к смерти. — Глупости это, — девушка разозлилась, — бабки старые языками без меры мололи. — Глупости не глупости, но задобрить тебя традиции велят, — Иван бережно достал из кармана петлицы, тускло блеснули зелёные треугольнички, — вот, возьми, это тебе, так и не перешил, видно, судьба мне умереть рядовым. — Спасибо за подарок, но не наговаривай, — Златовласка вспыхнула, — а ты что молчишь? В болоте возмущённо булькнуло. — Простите, — Иван смущённо потупился, — но подарок прими, это самое дорогое, что у меня есть. — Мы тебя ждём, Иванушка, помни — помощь потребуется, проси, — девушка посмотрела прямо в глаза, — и знай: что бы ни случилось, у нас ты найдёшь защиту, не верь сказкам. — Спасибо, Златовласка, спасибо, Болотник, — младший сержант поклонился и, подхватив бидоны, зашагал к своим. *** А потом был бой. И был ад. Воздух нёс смерть. Безумные «лапотники»[2], пролетая над головами измученных бойцов, сбрасывали всё новые и новые бомбы, беспощадно била артиллерия, танки, словно играя, выбивали всё, что могло остановить продвижение пехоты, которая, напевая бравурные марши, шла в атаки. Сколько их было за день — никто не считал. Может, пять, а может, двести. Грохот, дым, пыль, вздыбленная земля, кровь, смерть, оторванные руки и ноги, безголовый старшина, опять кровь, опять взрывы, опять смерть, время исчезло, страх, позорно скуля, спрятался за поваленными деревьями. Но они не отступали. Опять грохот, опять дым, опять вздыбленная земля и кровь, опять взрывы, выстрелы и смерть. *** Златовласка и Болотник, прячась за корягой, смотрели на отступающую колонну. Солдаты шли молча, не разбирая дороги, сквозь болото, странным образом ставшее твёрдым, как шоссе, только кровь, сочившаяся из ран, быстро растворялась в мутной воде. Ивана не было. — Он живой, он их прикрывает, — прошептала русалка. Муж согласно булькнул: «Гонят нашего Иванушку». — Смотри! — Златовласка показала вправо. Иван, отстреливаясь, бежал по лесу. — Быстрее! Очередь. Перед ногами. — Иванушка, беги к нам! Словно услышав призыв, младший сержант резко повернул и побежал к болоту. 50 метров. 30 метров. 20 метров. 10... 5... 3... — Иванушкаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа! Младший сержант открыл глаза и улыбнулся: — Златовласка. Холодные руки мягко подхватили снизу. «Болотник держит», — догадался Иван. — Иванушка, не умирай, — по лицу девушки покатились слёзы. — Прости, Златовласка, прости, что не защитили вас, — он закашлялся, по мутной воде поплыли кровавые разводы. — Не умирай! — Златовласка, ты обещала помочь! — Мы сделаем всё, что ты скажешь, — русалка гладила уже заострившееся лицо бойца. — Я хочу умереть на земле. — Иванушкааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа! *** Через несколько минут к болоту подошли немцы. Они были рады — эти безумные русские разбиты, можно расслабиться. А то, что плачущая девушка держит на руках убитого солдата — война есть война, к тому же эта фройлян чертовски хороша. Гитлеровцы рассмеялись. — Тише, не видите, он спит, — Златовласка посмотрела так, что смех стих мгновенно.— Не мешайте ему, он устал, и его уже здесь нет. В болоте угрожающе булькнуло. — И вас нет, нигде нет, ни на земле, ни в воде, ни в воздухе, — крик русалки перерос в стон, вода вздыбилась, лес зашумел так, что заглушил раскаты грома. Растерявшиеся немцы попытались было убежать но… мелькнула вспышка и всё исчезло. И наступила тишина. *** По поверьям, Болотник и Болотница охраняют утопленные клады и сокровища от людского ока. Говорят, где-то в лесу есть болото, в котором как самая святая реликвия хранится скромный могильный холмик, украшенный ветками и ракушками, у изголовья которого лежат потускневшие петлицы с зелёными треугольниками. А откроется это сокровище только тому, кто придёт, чтобы вспомнить, почтить память и поклониться.
[1] Межевик – полевой дух в виде крохотного зелёного человечка, охраняет межи полей.
[2] лапотник или штука – штурмовик вермахта Ю-87, за неубираемые шасси получивший такое прозвище – авт.
Автор - Андрей Авдей
Одно для двоих
Грохот разрывов смешивался с хриплыми криками «Ура», треском выстрелов и хлёстким стрекотом пулемётных очередей. Гортанные команды прерывались матом, а рёв танковых моторов — мелодичным звяканьем бутылок с зажигательной смесью. То тут, то там вспыхивали короткие ожесточённые схватки, летели в окна гранаты, лились потоки огня и с воем разлетались осколки. А над всем этим безумным танцем войны с гулом проносились самолёты, оставляя за собой безжизненные кратеры, присыпанные грудами окровавленного битого кирпича. — Знаменитое Сталинградское сражение, начало перелома, — писали историки. — Ад на земле, — говорили те, кто ещё был жив. *** — Аааааа, — стонал тот, кто уже умирал. — Потерпи, миленький, потерпи, — шептала та, которая накладывала жгуты, — сейчас я тебя вытащу. *** Прицел снайперской винтовки жадно вглядывался в чадящую пелену, выискивая неосторожную цель. Но видел только неподвижные холмики в одинаковой, серой от пыли форме. На секунду он задержался у двух полыхающих танков. Казалось, два сказочных чудовища разогнались и столкнулись, взорвавшись огненным вихрем, от которого тёмными брызгами разлетелись фигуры в грязных чёрных комбинезонах. Все мёртвые. Прицел разочарованно двинулся правее. И тут же вернулся назад. Крохотная девичья фигурка на секунду мелькнула и скрылась за неподвижной бронёй. Вот она появилась вновь, таща под мышки грузный чёрный мешок. Танкист, явно тяжело ранен. Вот она замерла, прислушиваясь. Перекрестье смотрело точно в сердце. Снайпер никогда не ошибался. Палец спокойно нажал на спусковой крючок. *** Сквозь грохот донесся стон. — Я сейчас, — девушка аккуратно положила раненого и юркнула за танк. *** Палец остановился. Снайпер ждал свою жертву. Которая через минуту вновь показалась, с трудом волоча ещё одного раненого. Тоже танкист. Вот она положила его рядом с первым и быстро начала делать перевязку. Её участь предрешена, как и обоих несчастных. Это не жестокость, это милосердие. Жить в аду гораздо страшнее. С кого начать? Медсестра — прицел посмотрел на грязное лицо, первый раненый — перекрестье сместилось к чёрному шлемофону, или второй — снайпер внимательно смотрел на белое лицо и шевелящиеся губы. Итак: девушка, первый, второй? Это было похоже на забавную лотерею, в которой ты в любом случае будешь победителем. Ещё раз. С кого начать? Прицел в последний раз внимательно рассмотрел их лица, задержавшись на втором раненом. *** — Всё хорошо, я сейчас, — не догадываясь о том, что её спину рассматривает смерть, девушка схватила под мышки первого раненого и, протащив несколько метров, аккуратно уложила на землю. Словно издеваясь над снайпером, она, не сгибаясь, вернулась к танку и потащила второго. — Потерпите, мои хорошие. Первый, десять метров, вдохнуть. И бегом обратно. Второй, десять метров, выдохнуть. — Что ж вы такие тяжёлые. Сглатывая слёзы, она схватила раненого и потащила дальше. Десять метров и бегом обратно. Останавливаться нельзя. Они умрут. *** Прицел спокойно наблюдал за фигуркой, метавшейся взад-вперёд. *** — Ещё немножко, — она выдохнула. — Хейфен зи мье[1], — прошептал раненый. — Немец? — девушка от неожиданности остановилась. — Битте. Она внимательно посмотрела на одного танкиста, потом на второго. Так и есть, спутала в горячке. — А как вас различать, если оба чёрные и в крови, — она заплакала, — и стонете одинаково, и наш, и не наш. — Битте, — словно понимая, о чём речь, ещё раз прошептал немец. Она посмотрела назад, где в клубах дыма продолжался бой. Потом на раненых. Один свой, второй чужой. *** Снайпер понял, что происходит, и убрал палец со спускового крючка. Теперь он ждал. *** — Сволочь, — она схватила раненого немца и потащила вперёд, — попробуй только не выжить. Вернувшись за вторым, она выдохнула: — И ты не смей умирать, понял? *** Снайпер убрал винтовку и, глядя туда, где крохотная фигурка, задыхаясь от бега, поочерёдно таскала два грузных тела, отдал честь. Не раненым, волею судьбы оказавшимся рядом. А сердцу молоденькой медсестры, отказавшемуся делиться на две половинки — для любви и ненависти. Сердцу, которое было одним для всех, и наших, и не наших.
[1]помогите мне — нем.
автор - Андрей Авдей
Тётя Шура
— Сколько осталось? — военврач в пропитанном кровью халате торопливо затянулся. — Тяжело раненые все прооперированы, с лёгкими справимся, — пожилая медсестра вздохнула, — вы бы поспали, Сергей Петрович, третьи сутки на ногах. — Успею, Александра Ивановна, — офицер задумчиво посмотрел в сторону линии фронта, — знаете, мне иногда кажется, что там проще. Не видишь глаз. А здесь — сотни, и все они смотрят на тебя с надеждой. Умершие есть? Врач достал новую папиросу. — Двое, — вздохнула медсестра, — из пополнения. — Те, что возле дзота? — Они, — женщина всхлипнула, — последний остался. — Тёть Шура, — из палатки выбежала молодая санитарка, — ой, простите, товарищ майор. — Что там? — военврач махнул рукой. — Третий, умирает. — Все, что мог, я сделал, — военврач швырнул окурок на землю и яростно растер сапогом, — сейчас иду. — Я сама посмотрю, — остановила врача медсестра, — вы ему ничем не поможете. Отдохните, Сергей Петрович. — Спасибо, — офицер снял окровавленный халат и, сгорбившись, пошёл к штабной землянке. *** В палатке густо пахло медикаментами, потом и кровью. На лежаках скрипели зубами, бредили и стонали тяжелораненые. Кто-то просил воды, кто-то плакал. А вокруг беззвучно сновали медсёстры, меняя повязки, делая уколы, шепча что-то успокаивающее и поправляя съехавшие подушки и одеяла. Тётя Шура присела у изголовья молодого солдата и задумалась. Вчера он с друзьями помогал носить воду. Совсем ещё дети, около недели назад прибывшие в батальон. Медсестра вспомнила слова командира взвода: — Присмотри за этими птенцами, старшина. Мало ли что произойдёт. Сам знаешь. Это «мало ли что» всё-таки произошло. Сегодня, во время атаки. Когда неожиданно заговорил считавшийся уничтоженным дзот. Неизвестно, сколько бы человек погибло на высотке, если бы не эти «птенцы». Двое из которых лежат за палаткой, укрытые с головой. Остался последний. Тётя Шура видела сотни умирающих, поэтому ей было ясно — спасти его может только чудо. Но чудес не бывает. Почему судьба так несправедлива? Кто-то всю войну шьёт бурки при штабе дивизии, получая медали, а кто-то — в первом же бою уходит в вечность, не получив за свой подвиг ничего, кроме извещения родным и, если повезёт, заметки в армейской газете. И нескольких минут жизни в забытьи. Она потрогала лоб раненого. — Мама? — солдат вздрогнул. — Что, сынок? — тётя Шура аккуратно вытерла покрытое каплями пота лицо. — Я умираю, мама? — Нет, — медсестра пригладила мокрые волосы и повторила, — нет, ты просто засыпаешь. Раненый улыбнулся и прошептал: — Мама, спой мне колыбельную, помнишь, как в детстве. — Помню, — тётя Шура поправила сползающее одеяло и тихо запела: «Ай-люли, ай-люли, Поскорее сон иди, Спи, Ванюша мой, усни. Сладкий сон тебя манит. В няньки я к тебе взяла, Ветер, солнце и орла». Прерывистое дыхание замедлилось, ладони судорожно сжимались и разжимались. «Улетел орёл домой, скрылось солнце за горой. Ветра спрашивает мать: "Где изволил пропадать?"». — Не уходи, — прошептала медсестра, глядя на заостряющиеся черты лица. «Или волны ты гонял, или звёзды воевал?». — Вернись обратно, — тётя Шура крепко сжала ладони солдата, — слышишь меня, вернись, сынок. «Не гонял я волн морских, звёзд не трогал золотых, Я дитя уберегал…». *** — «…колыбелочку качал». А потом я очнулся. — Получается, Иван, она тебе умереть не дала. Закуривай, — водитель протянул папиросы. — Получается, так, — мужчина задумчиво кивнул, — у меня теперь две матери. Одна жизнь подарила, вторая спасла. — А семья, дети есть? — Конечно, — Иван улыбнулся, — после госпиталя вернулся домой, сразу и женился. Дочь растет, Александрой назвали. — В честь тёти Шуры, значит. Молодец. Вот и приехали. Полуторка остановилась рядом с аккуратным домом. Водитель крепко пожал протянутую руку и, высунувшись из кабины, громко крикнул: — Хозяйка! Эй, Ивановна! — Чего орёшь, шалопай, — из сарая, обтирая руки, вышла пожилая женщина, следом за ней выскочили двое близнецов лет семи. — Смотрю, внуки на побывку прибыли? А я-то грешным делом подумал, за гостя дорогого чарочку нальёшь, — водитель притворно вздохнул. — Балабол, кого ты там привёз? — улыбнувшись, Ивановна подошла к калитке и растерянно остановилась. Иван снял кепку и поклонился: — Здравствуйте, тётя Шура.
автор - Андрей Авдей
Как родных сыновей
Август 41-го. Где-то в Белоруссии. Взбесившееся солнце, казалось, хотело испепелить всё вокруг. Даже ветер, разморённый небывалой жарой, лишь изредка лениво шелестел колосьями ржи на поле. Через которое, задыхаясь от пыли, медленно двигалась колонна измученных красноармейцев. — Долго ещё, товарищ лейтенант? – сержант в выгоревшей добела гимнастёрке подошел к взводному. — Впереди деревня, возле неё и займём оборону, наша задача — продержаться до вечера, — командир снял фуражку и улыбнулся, — но сначала напьёмся воды. — Это точно, во рту пересохло ещё вчера, — кивнул сержант и, повернувшись к колонне, закричал, — шире шаг! *** Пока бойцы, радостно столпившись у колодца, утоляли жажду, лейтенант вместе с заместителем внимательно изучали карту, попутно осматривая крохотную деревушку из четырёх домов, покосившийся деревянный крест на дороге и небольшое кладбище вдали. — Что-то никого не видно, наверное, на восток ушли, — доложил сержант.
— И хорошо, — ответил взводный, — нам спокойнее. Значит так, Нечай, приступайте к рытью окопов, пулемётные гнёзда по флангам. Всё понятно? — Так точно, — вытянулся заместитель. — Товарищ лейтенант, — подбежал боец, — там старушка в доме. Мы ей говорим, что уходить надо, убьют ведь, а она ни в какую. — Сержант, командуй, а я схожу, посмотрю на эту геройскую бабку, — командир надел фуражку и направился вслед за красноармейцем, что-то недовольно бормоча себе под нос. У крайней хаты пожилая женщина с улыбкой смотрела на приближавшегося хмурого взводного. — Здравия желаю, лейтенант Сазонов, — козырнул тот. — Добрый день, а меня бабой Аней кличут, — приветливо кивнула старушка, — что это ты сердитый такой? — Почему отказываетесь уходить? Как немцы двинут, от вашей деревни камня на камне не останется, что за ненужное геройство. — Стара я бегать, сынок. Из деревни все ушли: кто на фронт, кто в беженцы. А я решила — здесь родилась, здесь жизнь прожила, здесь и помру. Недолго осталось. — И что прикажете с вами делать? — недовольно буркнул лейтенант. — Я картошечки наварила, хлеб испекла, — улыбнулась баба Аня, — думаю, увижу наших, накормлю хоть. А тут вы, легки на помине. Сытому и воевать легче будет. — Спасибо, — смутился взводный, — но понимаете, не положено вам здесь находиться, а если убьют? — Не переживай, — старушка поднялась с лавки и жестом пригласила взводного в дом, — мой срок вышел, сердцем чую, скоро уже. Ты заходи, не стесняйся. Сняв фуражку, Сазонов вошёл в хату. В центре небольшой, чисто прибранной комнаты, красовался накрытый льняной скатертью стол. Стоявшие на нем чугунок с картошкой, поджаристый хлеб и нарезанное сало пахли так, что у взводного засосало под ложечкой. — Изголодались, — вздохнула баба Аня, — угощайся, лейтенант. — Сначала бойцов накормим, — помотал головой тот и, открыв дверь, крикнул, — Нечай, ко мне. Когда заместитель вошёл, взводный, показав на стол, отчеканил: — Раздели поровну и сам поешь, а я пойду, посмотрю, что и как. И, повернувшись к хозяйке, спросил: — Что я могу для вас сделать? — Как умру, похороните на кладбище, — глядя прямо в глаза Сазонову, ответила женщина, — здесь я своих детей растила, берегла, здесь и вас сберегу, как родных сыновей, не дам умереть. — Это как, — взводный и заместитель недоуменно переглянулись. — А вот так, не пущу к себе, — улыбнулась старушка, — побожись, командир, что похороните. — Честное комсомольское. Только рано вы на тот свет собрались, баба Аня, еще поживёте, — улыбнулся лейтенант, — ну, я пошёл. Нечай, организуй питание бойцов. *** — Сытому и воевать веселей, — удовлетворённо гудели бойцы, уминая в окопах нехитрую снедь, — повезло нам, да, товарищ сержант? — А то, — согласно кивнул Нечай, — давно так не пировали. Спасибо бабе Ане. — Серьёзная она, — добавил кто-то из красноармейцев, — мы с Иваном предложили, может, помочь что надо. Отказалась, говорит, вам силы нужны, чтоб немца бить. А лейтенант, слушая подчинённых, вспоминал слова хозяйки дома: «На кладбище меня похороните, здесь я детей растила, берегла, здесь и вас сберегу, как родных сыновей, не дам умереть,…не пущу к себе». И самым странным было то, что взводный чувствовал: так и случится, старушка выполнит обещание. — Чертовщина какая-то, — фыркнул Сазонов и, повернувшись, посмотрел в сторону домов. Баба Аня аккуратно закрыла дверь хаты и, глядя на линию окопов, что-то зашептала под нарастающий вой. «Как родных сыновей». — Воздух! — Ложитесь! – стараясь перекричать гул, лейтенант махнул старушке. Но та, не обращая внимания, дрожащей рукой крестила позиции взвода. — Баба Аня, ложитесь! Взводный выскочил из окопа и, чертыхаясь, бросился к дому. Один за другим прогремели взрывы, горячей волной сбив лейтенанта с ног. — Ложитесь! Когда самолёты, отбомбившись, улетели, Сазонов с трудом поднялся и, посмотрев на деревеньку, замер: вместо домов зияли огромные дымящиеся воронки. А баба Аня… Казалось, будто она спала и видела красивый сон: на лице застыла спокойная, добрая улыбка. Взводный, пошатываясь, подошёл к неподвижно лежащей старушке. — Баба…, — лейтенант дотронулся до головы и тут же отдёрнул руку, — из виска сочилась кровь. — Один осколок, — раздался хриплый голос сержанта, — один-единственный осколок. *** Танки, рыча и сминая рожь, медленно двигались на позиции взвода. Позади, рассыпавшись цепью, уверенно шла пехота. — Теперь начнётся, — пронеслось по окопу. Лейтенант оглянулся на старое кладбище, где среди пожухлой травы ярко желтел свежим песком могильный холмик. «За тебя, баба Аня». Скрипнув зубами, Сазонов махнул рукой: — Огонь! *** Сколько было отбито за день атак? Пять, десять? Никто не знал, да и не считал. Бойцы оглохли от выстрелов, разрывов и лязга гусениц. Казалось, что эта какофония смерти будет длиться вечно. Но рано или поздно устают даже танки, которые, недовольно рыча, стали медленно пятиться назад, прикрывая собой отходящую пехоту. Лейтенант, сидя на дне окопа, перевязывал раненую ногу: — Нечай! Живой? — Так точно! — сержант, отряхиваясь от земли, вынырнул откуда-то справа. Голова заместителя была наспех перебинтована. — Сильно зацепило? — Ерунда, командир, царапина, — морщась, ответил сержант. — Какие потери? — Раненых двадцать восемь, убитых нет, пулемёты разбиты, патронов осталось по обойме на брата. — Сколько убитых? – удивленно переспросил взводный. — Ни одного, товарищ лейтенант, — и, глядя в сторону кладбища, заместитель повторил ещё раз, — ни одного. — Значит, не пустила, — шепнул Сазонов. — Что? — Ничего, сержант, ничего. Поднимай бойцов. Мы отходим. *** Тихо наступившая летняя ночь подарила, наконец, долгожданную прохладу. Оправившись от грохота боя, уже затрещали цикады, где-то ещё испуганным разноголосием несмело заквакали лягушки. А на старом кладбище, склонив головы, стояли измученные, израненные бойцы. Взводный, глядя на свежий холмик, снял фуражку и задумался, вспоминая ласковый голос: «Здесь я детей растила, берегла, здесь и вас сберегу, как родных сыновей…». Аккуратно положив в изголовье каску, лейтенант окинул взглядом вытянувшихся бойцов и прошептал: — Сберегла, спасибо тебе, мать. Эпилог. Согласно белорусским поверьям, последний из числа похороненных на кладбище становится духом Чарговым (Чарговай). В переводе — «очередной» или «стоящий в конце очереди»). Чарговы изо всех сил старается отсрочить новые похороны и не допустить появления нового покойника, как можно дольше оберегая от смерти живых.
Продолжение истории.
Спустя год после выхода рассказа поисковики Всеукраинской Общественной организации «Союз «Народная Память» нашли в Белостоке (Польша, до 1944 года это была Беларусь) 19 красноармейцев, похороненных в воронке. А в ста метрах — могилу пожилой женщины, которая была захоронена по всем правилам. Обе могилы были в лесу, значит, бабушка, возможно, приносила бойцам еду, возможно, помогала ещё чем-то. А один из поисковиков оказался моим читателем. Поэтому бабушку назвали Баба Аня.
Автор - Авдей Андрей
Бабы
Вот и весна. Земля наконец-то избавилась от снежных оков и облегчённо вздохнула свежим лёгким ветерком. Пришла пора запрягать лошадей и выходить в поле — время пахать. — Навались, бабы! Одна за плугом и трое в упряжи. Вместо коней, их нет уже давно, ещё в сорок первом забрали на фронт. Всё для него, всё для победы. Лошади, телеги, шитые ночами рукавицы и… мужики. Сыновья, племянники, внуки, мужья. Остались только дети, глубокие старики. И бабы. — Навались! Ноги дрожат от напряжения, пот ручьём, но ничего. Вытянем, мужикам хуже. Здесь не стреляют, не рвут бомбами землю. Здесь пашут на себе. И ждут. Почтальона. Дядю Мишу. Их деревушке повезло, немцев остановили в каких-то двух сотнях километров. «Не дошла сюда война», — скажет кто-то. И будет неправ: война была здесь в каждой из двух десятков хат. Много раз. Сначала уходящими на фронт колоннами бравых красноармейцев во главе с молодыми и не очень офицерами. Маршировавшими с песнями и залихватским посвистом. А потом — бесконечными колоннами отступающих. Шли без песен и улыбок, в грязных гимнастёрках, перемотанные окровавленными бинтами. Небольшое деревенское кладбище разрослось. Хоронили умерших: русских и белорусов, казахов и украинцев, татар и поляков, грузин и дагестанцев, разных национальностей, разной веры. Бабы отпевали всех одинаково, как родных. А по вечерам смотрели на дорогу — ждали почтальона. Смешливую Катьку из соседней деревни. Ждали и боялись. Что несёт? Измазанный штампами треугольник или извещение? И замирали, глядя, как останавливается почтальонша у Михайловны. Как, опустив глаза, протягивает похоронку. Муж. — Бабы! Они сбегались к стоящей на коленях подруге и утешали. Как могли. Почту приносили два раза в неделю. Два вечера надежды и страха. Потом Катька пропала. Ушла на фронт вместе с похоронкой на жениха. Новым почтальоном стал дядя Миша. — А ну, ещё немножко, потянули, бабоньки вы мои дорогие. Это бригадир, Иван. Муж Семёновны. Счастливая. Одного дождалась, даст Бог, и сыновей увидит. Ну и что, что без ноги. Зато живой. Да хоть совсем без ног — только бы вернулся. Так думали многие. И два раза в неделю ждали. Дядю Мишу. До войны он был председателем колхоза. Вместе с Иваном служили. Выжили под Сталинградом и после госпиталя вместе вернулись домой. Один на костылях, другой — молчит и только изредка улыбается. Вся деревня знала примету: если дядя Миша поклонился кладбищу — значит, похоронка. И бабы, замерев, ждали. А он, тряся головой, шёл. Медленно, глядя прямо перед собой. За неделю до войны замуж вышла, пожить-то не успела по-человечески и на тебе — призвали мужа. Застыла девка, но Бог миловал, дядя Миша дальше пошел, а Светка разревелась. Чего реветь? Радуйся, дура. — Бабы! Вся деревня бросилась к Михайловне. Погладить по седым волосам, обнять, утешить. Опять похоронка. Сын. А дядя Миша подошёл к хате Ивана. И под вой и причитания они долго стояли, молча глядя друг другу в глаза. — Меняемся! Можно стянуть с головы платок и облегчённо выдохнуть. Потом война прошла в третий раз. Обозами с ранеными. Кто-то бредил, кто-то стонал, а кто-то молча смотрел в синее небо. И метались бабы у подвод, протягивали варёную картошку, куски зачерствевшего хлеба, воду. Может, и их мужиков кто-то напоит, накормит и утешит добрым словом? Раненые улыбались, благодарили, а некоторые оставались в деревне навсегда. Отпетые по церковному обычаю — мусульмане и католики, иудеи и атеисты, православные и неизвестные. Без имён, без фамилий, обгоревшие, изуродованные, без лиц. Слава Богу, справились, одно поле вспахано и засеяно. Теперь домой. — Дядя Миша! Бабы высыпали на улицу и, затаив дыхание, смотрели на приближающегося почтальона. Вот он поравнялся с кладбищем. Остановился. Деревня замерла. Поклонится или нет? А дядя Миша стоял и смотрел на ровные ряды могил. Поклонится? Нет, не кланяется. Стоит. Наконец, словно решившись, он поправил выгоревшую фуражку и отдал честь. А затем повернулся лицом к деревне и низко поклонился. В этот вечер никто не пришёл к Михайловне, получившей похоронку на младшего сына. Выла вся деревня. Девятнадцать извещений. «Ваш сын... ваш муж… ваш отец… пал смертью храбрых… умер от ран… пропал без вести». А дядя Миша стоял, молча глядя в глаза Ивану, и сжимал в руках двадцатое извещение. Сын. — Навались, бабы! Одна за плугом и трое в упряжи. Вместо коней. По лицу струится пот и текут слёзы, плакать можно, а останавливаться нельзя. Надо пахать. Весной день месяц кормит. А слёзы текут. — Немцы! Бабы, забыв о плугах, со всех ног бросились в деревню. Бригадир не сказал ни слова. Ничего, земля подождёт. Пусть бегут... По дороге медленно тянулась колонна пленных. В непривычной серой форме, грязные, оборванные, измученные. Они шли, опустив головы. На них смотрели. Молча. Кто-то сжимал кулаки, кто-то шептал проклятия, кто-то вытирал слезы. — Бабы! Это Михайловна подошла к остановившейся колонне. В руках сверкнул нож. Стоявшая невдалеке молодая вдова, Светка-учётчица, закрыла глаза. — На, поешь. Подоспевший Иван замер от неожиданности, глядя, как женщина нарезает тонкими ломтями хлеб и кладет в протянутые руки. — Бабы! И заголосила деревня. Заметались вокруг платки. Пленным несли воду, хлеб, картошку. Солдаты из конвоя пытались оттеснить женщин, да разве справишься? Положено стрелять, но тут же свои… Молоденький лейтенант, глядя на растерянных конвоиров, выхватил пистолет и крикнул Михайловне: — Назад, нельзя, буду стрелять! Она посмотрела ему в глаза и повернулась спиной: — Возьми, голодный небось. Последний кусок хлеба лег в чью-то грязную ладонь. — Данке... — Конвой! — лейтенант оглянулся. — Что делать собрался? — спросил подошедший Иван. — У меня приказ, это ж немцы, да они... нельзя… Что они делают? — сбивчиво начал офицер. — Это, лейтенант, бабы, — и посмотрев в сторону кладбища, Иван повторил, — наши бабы.
Автор - Андрей Авдей
Бабуля
Тихий июньский вечер мягко накрывал уставшую от дневной жары землю. Огромная цветущая липа одуряюще пахла распустившимися цветками, в которых, озабоченно переговариваясь, копошились неутомимые трудяги-пчёлы. Где-то стрекотали кузнечики, натужно гудя, пролетел жук, заглушив своим рокотом тонкое комариное зудение.
В полумраке ветвей столетнего дерева слышалось задорное птичье разноголосие: две кумушки сороки оживлённо обсуждали последние новости, изредка неодобрительно косясь вверх, где влюблённый соловей звонко распевал очередную серенаду. Вечно неспокойные воробьи о чём-то яростно спорили с удивлённым дроздом. И лишь практичные скворцы, не отвлекаясь на посторонние звуки, самозабвенно клевали украденную черешню, сбрасывая очищенные косточки вниз.
Липа, слушая возню пернатых, только добродушно шелестела листвой, отправляя задержавшихся пчёл в родные ульи и грустно глядя на уходящее солнце. Которое напоследок подмигнуло дереву закатным небосводом и под доносившийся откуда-то лягушачий хор укрылось тёмным покрывалом летней ночи.
И тут же в доме, стоящем неподалёку, тускло засветилось окно. Липа с интересом наклонила огромную крону и, заглянув, спокойно выдохнула: «Всё хорошо, вспоминают».
— А заканчивается мыском над пальцами, вот так, смотри.
В небольшой комнате, прислонившись спинами к печи, сидели две старушки. В руках одной из них неторопливо шевелились вязальные спицы.
— Чтоб размер носочка сделать больше, петли убавляют в начале первой и третьей спицы и в конце второй и четвёртой.
Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – эти женщины или близнецы, или родные сёстры. Сходство было просто удивительным: одинаково тонкие черты, лица, покрытые сетью морщин, аккуратно собранные седые волосы, голубые глаза и добрые улыбки.
Правда казалось, будто одна из старушек слово просвечивалась мягким светом настольной лампы.
Липа пожала ветвями: а почему бы и нет. В конце концов, Домовиха[1] – тоже женщина, которой иногда хочется поговорить по душам, обсудить домашние дела, да и поделиться воспоминаниями. Пока же она внимательно слушала собеседницу, которая, не отрываясь от вязания, тихим голосом продолжала:
— Рядом с крайними петлями провязывают по две петли вместе. А когда на каждой спице останется по одной петле, их стягивают вместе и закрепляют узелком.
Кивнув, Домовиха также тихо спросила:
— Скоро внук приедет, Петровна?
— Завтра, — улыбнулась та, — ему и вяжу носочки.
— Любопытный он у тебя, всё хочет знать, а шустрый какой, глаз да глаз нужен.
Женщина рассмеялась:
— Даже ты не уследила, как он из шкафчика достал крупы, сахар, муку.
— И всё перемешал на полу, — смущённо продолжила Домовиха, — мой-то смотрел и хихикал, дескать, «бойкий пацан растет», вот и не доглядела. Отвлёк, старый хрыч.
— А я возвращаюсь из хлева, смотрю — на полу… И сидит в муке по уши, смеется: «Баба, я пирог испёк».
Обе женщины улыбнулись, вспоминая трёхлетнего малыша, увлечённо топавшего по хате, задававшего сотни «почему?» и с громким визгом игравшего с кошкой.
Липа хихикнула, скрипнув стволом: вокруг неё тоже играли в догонялки маленький котёнок и неугомонный карапуз. Петровна подняла голову и встретилась взглядом с Муркой, которая, свесив голову с печи, слушала.
— Сколько мы с тобой пережили вместе, — вздохнула Домовиха.
Липа согласно кивнула кроной, вспоминая. Как под ней стоял накрытый стол и молодые смущённо целовались под крики «Горько», пожелания счастья и «деток побольше». Все верили, что впереди ждет иногда сложная, иногда горькая, но всё равно счастливая жизнь.
— А через три недели Юзеф меня обнял, поцеловал и ушел с мужиками в райцентр, — вытерла слезу Петровна, — помню, как вся деревня выла, провожая.
— И мы слышали, — кивнула Домовиха, — мой сказал, что вернутся.
— На другой день и пришли, а в деревне уже немцы хозяйничали. Юзеф вечером выпивал с соседями и матом крыл «вояк, которые от страху в штаны наложили».
— В райцентре?
— Ну да. Пришли к военкомату, а там все разбежались. Пока мужики стояли, появился молодой лейтенант, приказал всё поджечь и расходиться по домам. Только вышли, уже и немцы навстречу.
— А лейтенант? — Домовиха аккуратно уложила выбившуюся прядь.
— Спрятали в толпе, накинули сверху кафтан и шапку, так до леса и проводили. Кто знает, как его судьба сложилась, — Петровна отложила вязание в сторону, — может, к своим добрался или к партизанам вышел. А может, и убили, тогда много людей побили, ой много.
Липа сочувственно вздохнула. Она стояла на этой земле долго, храня в себе ещё с далёкой Первой мировой и осколки, и память о том, как неслись повозки с ранеными, как вокруг ствола, осыпаемые падающими цветками, хрипели умирающие, и седой поп, махая кадилом, ходил вокруг укрытых шинелями неподвижных тел. Как в трёх километрах восточнее громыхала канонада, слышались приглушённые выстрелы, крики и звуки разрывов[2].
Липа видела, как уже в 41-м отступавшие красноармейцы были сметены авианалётом, а потом местные, шепча молитвы на белорусском и польском, торопливо стаскивали погибших в воронку. Чтобы успеть похоронить до прихода немцев. Огромное дерево помнило и о том, как зимним вечером сорок второго кто-то тихо постучал в окно.
— Ты испугалась?
— Не знаю, наверное, испугалась, — задумчиво ответила Петровна, — вошли десять человек, сразу поздоровались, оружие в углу поставили, а их старший вежливо попросил накормить, если есть чем.
— Мой сразу сказал — не бандиты, — кивнула Домовиха.
— Мой тоже, — улыбнулась женщина, — они друг друга, наверное, по глазам узнавали. Командир только Юзефа увидел, сразу протянул руку и спросил, где воевал.
— Помню тот разговор, помню.
Где-то протяжно завыл пёс. Мурка настороженно повела ухом, а затем мягко спрыгнула на пол.
— И пока ты готовила еду, — вспомнила Домовиха, — заявился сосед Антось.
Петровна согласно кивнула и задумалась, переносясь в тот самый миг, когда старший группы отвёл её в сторону вместе с мужем.
— Говорит, если боитесь, что он продаст, кивните, заберём с собой. Был человек и нет человека, а у вас пацан маленький.
— А ты не боялась?
— Боялась, конечно, — грустно улыбнулась Петровна, — и знали мы, что Антось своему языку не хозяин, но грех на душу взять не смогли. А наутро вся деревня говорила о моих партизанах. Но Бог миловал, никто не донёс.
— Иначе…
— Спалили бы хату вместе с нами или расстреляли на площади.
Липа зашелестела, отгоняя страшные воспоминания о полыхающем доме, из которого доносились предсмертные крики, и причитаниях старухи над бездыханным телом тринадцатилетнего подростка.
Мурка что-то увидела и тихо зарычала.
— Потом другие пришли, — успокаивающе погладила кошку Домовиха, — мой сразу сказал, это не партизаны, а бандиты.
— Осенью, — кивнула Петровна, — кричали, что за нас кровь проливают, не посмотрели, что дитё одно в люльке, а другое только пошло, всё забрали: еду, одежду, даже простыни. Юзеф только скрипел зубами, а что сделаешь? Их много, с оружием. Эти «партизаны» полдеревни так обошли, бабы с детьми в погребах прятались от «защитников»[3].
— Сколько их по лесам шастало. Поди пойми, кто свой, а кто не свой. А как мы за вас в сорок третьем боялись! Хоть мой и говорил, что вернётесь, но переживали сильно, — Домовиха аккуратно подняла с пола упавшую спицу, — за что они вас расстрелять хотели?
— Ой, — вместо ответа Петровна стала вытирать брызнувшие слезы, — как вспомню, до сих пор сердце кровью обливается.
Липа вздрогнула кроной, прогоняя жуткое видение: солдаты, лай собак и кричащие жители деревни, согнанные на площадь. Бабы выли, успокаивая плачущих детей, старики крестились, а мужики старались прикрыть собой жён и детей, глядя прямо в жерла пулемётов, готовых в любой момент открыть огонь.
Прижимая к себе сыновей, Петровна слушала хриплый шёпот Юзефа:
— Сразу падай, поняла? И не шевелись, пока не уедут. Младшему зажми рот, а ты, сынок, молчи.
Старший ребёнок испуганно кивнул курчавой головёнкой.
— Ахтунг! — офицер, лениво похлопывая прутом по голенищу, дождался наступления тишины и продолжил, — вчера в ходе боя с лесными бандитами геройски погибли несколько наших доблестных воинов. Мы знаем, что партизаны сегодня опять идут на выполнение задания, поэтому собрались здесь для серьёзного разговора.
Немец ухмыльнулся, слушая сдержанные смешки своих солдат:
— Если до 20-00 прозвучит хотя бы один выстрел, и мы его услышим, я отдам приказ пулемётчикам. И вы все умрёте.
Офицер кивнул в сторону мотоциклов и посмотрел на часы:
— Время пошло!
Липа вспомнила, как она жадно смотрела в сторону площади, трясясь каждым листочком, как тревожно шелестели все деревья, с ужасом ожидая звука выстрела. После которого наступил бы ад.
Неожиданно появившаяся муха с громким гудением стала биться о стекло. Мурка лениво потянулась и резко прыгнула на окно. Гул прекратился.
— Когда нам сказали расходиться, никто и не поверил, — подперев подбородок, Петровна снова перенеслась в тот страшный день, — шли домой и ждали выстрелов в спину.
— Нелюди, — выдохнула Домовиха, — но ведь и они боялись, может, потому и детей кормили?
— Может и так, — кивнула Петровна.
Липа согласно скрипнула, брезгливо тряхнув ветками, словно отгоняя сидевших под её тенью усталых, запылённых немцев. Лето сорок четвёртого полыхало буйством красок, пением птиц и гулом канонады, доносившейся с востока. И ощущением, что скоро всё закончится.
Это понимали и нежданные гости, вежливо попросившие воды. Увидев двоих пацанов, один из немцев подошёл и вручил каждому по шоколадке, а потом открыл вещмешок и оставил на пороге несколько жестяных банок. Только после пережитого за годы оккупации в простую человечность врага уже никто не верил. Может, он пытался таким образом хоть как-то загладить вину? Кто знает?
Мурка деловито осмотрела комнату и, схватив клубок, стала кататься по полу, довольно урча.
— Про мыло помнишь? — глядя на кошку, улыбнулась Домовиха.
— До сих пор стыдно, — рассмеялась Петровна, — когда наши подходили, возле деревни начался бой, так немцы сразу всё побросали и ходу. А я вылезла из погреба, смотрю — за кладбищем дым. Молодая была, глупая. Думаю, дай сбегаю, посмотрю. Там небольшой лесочек, он и сейчас есть. В нём склад был.
— И что нашла? — Домовиха с усмешкой посмотрела на собеседницу.
— Ящики, — смущённо поправила волосы женщина, — открыла один, а он полный мыла. Вот и притащила домой. Взяла один кусок, мылю, мылю, всё никак не мылится. Юзеф как увидел, аж побелел. Назвал дурой, забрал всё и выкинул на болото.
Старушки тихо рассмеялись, вспоминая, как муж ещё несколько дней крыл матом жену, притащившую домой толовые шашки.
— Любил он тебя, — тихо сказала Домовиха.
— Любил, — всхлипнула Петровна, — когда призвали, обещал, что вернётся.
— И вернулся.
— Да, — кивнула женщина, — их трое братьев ушли, все трое возвратились. Только вот пожили недолго. Павел от ран ещё в сорок девятом умер, а мой погиб в шестьдесят втором. С пятью детьми его и похоронила. Старшие-то взрослыми были, а дочь и младшенького надо было на ноги ставить. Одной.
Липа сочувственно шевельнула верхушкой. Она помнила, как женщина, надрываясь, смотрела за хозяйством, как с утра уходила на полевые работы, не зная ни минуты отдыха. Как всё отдавала детям, забывая о себе.
— Тяжко тебе было, знаю, — вздохнула Домовиха, — и помочь некому было.
Мурка прыгнула на колени Петровне, требуя ласки. Та улыбнулась, поглаживая довольную кошку:
— Ты мне помогала.
— Я?
— Конечно.
— Да ну? — сделала невинные глаза Домовиха.
Петровна неожиданно подмигнула собеседнице:
— В хате с детьми ничего не случалось. Не падали, не спотыкались, даже комары не кусали. Но как выбегут на улицу: то старший нос разбил, то дочка колено ободрала, то младший чуть в колодец не свалился. Без тебя я бы вовек не справилась.
— Без нас, — смущённо поправила Домовиха, — мой тоже смотрел постоянно.
— И за внуком…
— С него он вообще глаз не спускает, как только малой выбежит из хаты, сразу волнуется, переживает, как бы чего не случилось.
— Вы уж приглядывайте за ним, — тихо попросила Петровна, — а даст Бог…
— И за правнуком присмотрим, не сомневайся, — Домовиха погладила уснувшую кошку и показала на спицы, — а если я хочу носочки с узором связать?
— Смотри, — женщина улыбнулась, — сначала…
Липа добродушно шевельнула ветвями, словно говоря: «Всё будет хорошо, не волнуйся, Петровна».
***
Много-много лет спустя.
Тихий июньский вечер мягко накрывал уставшую от дневной жары землю. Огромная цветущая липа одуряюще пахла распустившимися цветками. В которых, озабоченно гудя, ещё копошились неутомимые трудяги-пчёлы. В полумраке ветвей столетнего дерева слышалось задорное птичье разноголосие.
Липа, слушая возню пернатых, только добродушно шелестела листвой, отправляя задержавшихся пчёл в родные ульи и грустно глядя в сторону тихого деревенского кладбища, где навсегда упокоилась Петровна. Уходящее солнце напоследок махнуло дереву закатным небосводом и укрылось тёмным покрывалом ночи.
Тут же в доме, стоящем неподалёку, ярко засветилось окно. Липа с интересом наклонила огромную крону и, заглянув, спокойно выдохнула: «Всё хорошо, играет».
Трёхлетний малыш, задавая сотни «почему?», увлечённо топал по хате, попутно заглядывая во все углы в поисках «моей Тоши». Хитрая кошка, свесив голову с печи, усмехаясь, внимательно наблюдала за ребёнком. Наконец ей надоело прятаться, и с громким мяуканьем она прыгнула вниз.
— Тоша!
Играя в догонялки с шустрой кошкой, ребенок то запрыгивал на диван и скатывался на пол, то перескакивал через невысокий порожек и пробирался между ножками стула. Но, стараясь поймать неуловимую Тошу, он ни разу не упал, не ударился и даже просто не споткнулся. А когда, утомившись за день, непоседа уснул, случайные комары, будто подчиняясь чьему-то приказу, старательно облетали тихо сопящего малыша.
Присматривают, как и обещали Петровне, уже за правнуком.
[1] Домовиха – в белорусской мифология жена Домовика
[2] речь идет о линии фронта в период Барановичской наступательной операции (июнь—июль 1916)
[3] На территории Барановичской области действовали и лжепартизанские отряды, созданные Барановичским отделом полиции безопасности СД в соответствии с планом «Вальдлойфер» («Лесные бегуны») набиравшиеся среди полицаев, уголовников и прочих отщепенцев. Самый известный был под командованием некоего «Бородача» (Леонтьева).
Автор - Андрей Авдей
Иван да Марья
— Потерпи, милый, немножко осталось. Я смотрел на небо: сквозь клубы дыма было видно, как немецкий бомбардировщик, клюнув носом, высыпал из брюха несколько еле заметных чёрных точек. — Ты только не умирай, Ванечка. Они рассыпались среди облаков, но одна, казалось, заметила огромный старый дуб, у которого, всхлипывая, меня перевязывала молоденькая медсестра. Маша – Машенька – Мария, любимица нашего батальона, худенькая девчушка с огромными, как у стрекозы, синими глазами. Моя Марья.
— Ещё чуточку. Точка увеличивалась, она определилась с целью — мы. Оставалось тридцать секунд, не больше.
— Вот и всё. Если бы я мог говорить, то уже бы кричал «Убегай», но я мог только смотреть вверх и считать мгновения. Сквозь звон в ушах пробился свист, это она, та самая точка — с каждой секундой увеличивающаяся в размерах. Бомба, с ухмылкой глядящая на нас, тех, кому будет вырыта огромная могила. «Оставь меня и убегай». Но вместо крика вырвался только протяжный стон.
— Потерпи, Ванюшка, все будет хорошо. «Убегай!» Она увеличивалась в размерах, я уже видел холодный отблеск металлических боков. «Убегаааааааааааааааааай!» Машенька обернулась на жуткий свист. Она поняла — это конец, и крепко прижалась ко мне. Мы смотрели друг другу в глаза и улыбались. Нам оставалось жить десять секунд. *** Мы сидим, обнявшись, на лавочке под старыми липами, и молчим. Мы прожили долгую и счастливую жизнь. Иван да Марья. *** Нас так называли в батальоне. Она появилась весной 42-го. Медсестра. Невысокая стройная девчушка с огромными синими глазами. Явно прибавила себе лет, чтобы попасть на фронт. Мне нравилось в ней всё — улыбка, вьющиеся каштановые волосы, слегка курносый нос и задорный смех. Она была такой хрупкой и беззащитной, милой непосредственной девушкой-подростком среди закалённых в боях, повидавших всё, что можно, старых девятнадцати-двадцатилетних солдат. Наш батальон был в резерве, а это — несколько дней отдыха, сна и необыкновенного ощущения тишины и покоя. С первых же дней я взял Машу под свою опеку и защиту: таскал вёдра с водой, помогал развешивать стираные бинты, особо ретивым ухажёрам объяснял правила поведения. Мы часто гуляли по пролеску и говорили. Обо всём: учёбе и планах на будущее, тоске по дому и родителям. Я рассказывал, как мы с друзьями уходили в ночное, а Маша — как они разыгрывали своего учителя географии. Мы не говорили только о войне, она и так напоминала о себе далёким гулом и прибывающими с фронта санитарными машинами. Но мы были здесь, и мы были счастливы, солдат и медсестра, Иван да Марья. *** А потом нас отправили на передовую. Всё как всегда — дрожь по телу, руки, крепко сжимающие автомат, и томительное ожидание. Атаки и контратаки следовали друг за другом, а день ничем не отличался от ночи. Как в этом кромешном аду устоял старый дуб — оставалось загадкой. В нашей полосе бои длились уже неделю, тонны земли взлетали вверх, тонны металла уничтожали всё на своем пути, а он стоял. Иссечённый осколками, с обрубленными ветвями, но стоял. Теперь я понимаю, кого он ждал: меня, подброшенного разрывом, Марью, со всхлипами пытающуюся остановить кровь. И бомбу. *** Возле дуба дымила огромная воронка, в десятке метров от которой нас, оглохших и засыпанных землёй, чудом выживших, после боя нашли санитары. Наверное, есть Бог влюблённых. И он сделал так, чтобы мы попали в один госпиталь, где спустя месяц начальник, седой подполковник, объявил нас мужем и женой. И под крики «Горько» забинтованных по самые глаза раненых и медсестёр в заляпанных кровью халатах мы первый раз поцеловались. А через две недели, комиссованные по ранению, уехали вместе. *** Прошло много лет. И вот сейчас мы сидим, обнявшись, на лавочке под старыми липами, и молчим. Иван да Марья. Мы прожили долгую и счастливую жизнь. *** После боя их похоронили у старого дуба вместе. Ивана да Марью, проживших долгую и счастливую жизнь. За те десять секунд до взрыва, которые им подарила судьба. Автор - Андрей Авдей
Исповедь
Свинцовые тучи заволокли небо, равнодушно глядя, как резкий холодный ветер безжалостно швырял колючий снег в лица женщин, неподвижно стоящих на огромной поляне. Их были тысячи: седых, в чёрных одеждах и с чёрными от горя лицами. А напротив застыли дети: мальчики и девочки, подростки и груднички. Женщины молча смотрели вперёд, беззвучно шевеля губами.
— Прости, доченька, что отреклась, — не выдержав, рухнула на колени первая, — прости, что кричала: «Это не мой ребёнок!», что отталкивала ногами, что била, только бы отогнать и спасти. Поделил ведь немец: родители через дорогу смотрели, как детей стреляют. А потом уже и нас, из пулеметов.
— Прости, сыночек, — запричитала вторая, — пятеро вас было, ты самый меньшенький, два месяца от роду. Пока вели к сараю, четверых поубивали. И показывает немец: подбрасывай, буду стрелять. А я головёнкой об землю, чтоб лучше от материнской руки помер.
— Каюсь, дитятко ненаглядное, — зашептала третья, — тобой беременная за водой пошла, а тут дочери соседки нашей пляшут. Перед немцами. Голые. В крови и синяках. Фрицы меня увидели и кричат, мол, иди сюда и тоже вприсядку давай. Отказалась. Сапогами били, долго, по животу. Потому и родился неживым.
— Простите матерь свою, кровинушки, — выйдя вперёд, заплакала четвертая, — что обернулась. По дороге нас вели, тут старший возьми и упади. Остановилась я, чтобы поднять, а немец солнце моё уже штыком заколол. За крик тот и вас двоих, и мать непутёвую там же застрелили. И одна за другой выходили женщины, падая на колени.
— Прости, сынок, и вы, доченьки, простите. От голода пухли, а младшенький не жилец был. Как уснул, я вам из него поесть наготовила. Знаю, что потом боялись мясо есть, не хотели братика кушать.
— На землю положили, перед танком. Прижался ты, а я шейку свернула, самой под гусеницами помирать не страшно, прости, родненький.
— Знала, что замучают, потому отравила своею рукою и уложила на печь. Спите, детки родные. А немцев, что меня насиловали, в гости позвала. Наелись они до смерти. Пока наши не пришли, так я и висела у дома с табличкой на шее. Простите меня.
— …куда ж с тремя детками зимой деться, если хату спалят. В ноги упала. Только закололи меня, а вам проломили головушки. Так и остались лежать, возле пепелища, все четверо.
— Не говорила, где отряд партизанский хоронится. Стали вам ушки резать, потом пальчики. Сердце разорвалось, померла я.
— Заболел, мучился, кровью кашлял. Если в лагере узнают, то на опыты или в печь. Укутала покрепче. Не проснулся ты боле, родненький.
— Чем кормить? С голоду детки помирали. И пошла под немцев за очистки картофельные. А тебя потом в реку выбросила. Хоть и мой, но чужой.
— Повесилась, чтобы не родился. Нас с подругой всю ночь в хате продержали. Десять их было. Утром выкинули. Мне не повезло — живой осталась. И беременной.
— В амбар всех сгоняли, а я вас в погреб спрятала. Ты, дочушка, плакала громко, выдать могла. Потому я сама, своими руками задушила, чтоб остальных детей спасти.
— …у стенки, а мне говорят выбрать, кто в живых останется, сын или дочь? Как выбрать? Не смогла… всех расстреляли.
— …в лесу хоронились. От немцев. Есть просила… не выдержала, забила тебя до смерти, и сама повесилась на родном пепелище.
— … утопила, чтобы всех не выдал…
— … прости сыночек…
—… простите детки…
— Простите! Ветер неожиданно стих, и наступила тишина. Даже огромные свинцовые тучи, словно боясь чего-то, торопливо разбегались. Вот блеснул кусочек ясного неба, ещё один, ещё. А за ним на поляну ворвалось солнце, разметав остатки темноты и осветив тысячи стоящих на коленях женщин. И детишек, молча смотревших на своих матерей. Первый малыш смело шагнул вперёд и, взяв женщину за руку, улыбнулся:
— Пойдём, мама. Вперёд выбежала девочка лет пяти:
— Мама, пойдём!
— Мама, пойдём!
— Мама! *** Нет больше ветра, нет снега и темноты. Остались только яркий свет и дорога, по которой навсегда ушли матери и дети. Вместе, взявшись за руки. Примечание. Все факты взяты из протоколов комиссий НКВД, воспоминаний очевидцев, донесений партизан, разведчиков, сообщений Совинформбюро и публикаций из газеты «Красная Звезда» (1941—1944 гг).
автор - Андрей Авдей
Моя мама
— Мама! Мама! Хныкающий малыш лет двух сжался у калитки.
— Ну что ты, мой хороший, ударился, очень больно? — молодая женщина выбежала из дома и ласково обняла ребёнка.
— Ань.
— Нет? Красота ты моя ненаглядная, аккуратнее надо быть, хорошо, сыночек? — она погладила торчащие кучеряшки, — обещаешь?
— Дя, — малыш крепко прижался. Три года спустя.
— Мама!
— Ах ты, непоседа, — женщина выбежала из дома и обняла сына, — сейчас мама тебя вылечит. Промыв ссадину на колене водой, она приложила лист подорожника к ранке и замотала тряпицей.
— Не больно?
— Нет, — малыш улыбнулся, — мама, ты у меня самая лучшая.
— А ты у меня — единственная радость в этой жизни, — улыбнулась женщина, — ты моя гордость. Тринадцать лет спустя.
— Мама! Молодой подтянутый красноармеец распахнул калитку.
— Кровинушка моя ненаглядная, — женщина выбежала из дому и крепко обняла сына.
— Не плачь, не надо, я вернусь, обещаю, я вернусь, — он поцеловал седеющие волосы и, поправив винтовку, выбежал на улицу. Оглянувшись, он увидел как мать дрожащей рукой крестит…
— Мама, я вернусь! Три месяца спустя.
— Мама! — елозивший поползень удивленно оглянулся.
— Мама!
— Мам.. — сдавленный хрип заглушался звонким журчанием родника. Молодой красноармеец с трудом выдохнул. Он остался один, в лесу. Остальные где-то там, в полях, в редких пролесках, среди камней и болот, в лесах и безымянных речушках. Он последний из роты, израненный, окровавленный, без сил. Здесь, в сосновом бору. Среди тишины, которую нарушает звонкое журчание родника. Где-то внутри горят огнём пули — не уберёгся, зацепило очередью. Если бы только кто-то знал, как это больно.
— Мама…
— Что, мой хороший? Он вздрогнул и открыл глаза. Над ним склонилась…
— Мама?
— Мой ты непоседа, опять? — она ласково улыбнулась.
— Мама, ты здесь, как, я же…
— Я знала, сынок, что нужна тебе, вот и пришла. Потерпи. Сейчас станет легче. Она смочила в роднике тряпицу и осторожно вытерла кровь с лица сына.
— Не больно?
— Нет, мама.
— Поспи, — она нежно погладила волосы, — поспи, тебе нужно. Он улыбнулся и, вздохнув, закрыл глаза. *** В сосновом бору звонко журчал родник, щедро осыпающий сияющими каплями лицо молодого красноармейца, крепко сжимавшего мёртвыми белыми пальцами винтовку. *** А где-то далеко, в маленькой деревушке, у дома сидела пожилая женщина. Невидящие глаза смотрели на яркое летнее небо, а на лице застыла улыбка. Она ушла вместе с сыном. Автор - Андрей Авдей
Берегиня и воин
Где-то вдали громыхнуло. Неожиданно налетевший ветер разогнал клубы дыма и также неожиданно стих. Темнело. Усталое солнце медленно уходило за горизонт, напоследок освещая колышущуюся траву, две огромные вековые ели на краю леса и безжалостно избитую разрывами землю. Её весь день в ярости топтал, сминая всё на своём пути, какой-то безумный великан. Бешеная пляска этого чудовища началась ещё утром. С выматывающим душу свистом он горстями швырял на землю тысячи смертоносных градин, рвал её танковыми гусеницами, поливал струями огня. Безумный рёв заглушал ветер, а крики ярости заставляли прижиматься к земле вековые дубы. Великан хотел сделать шаг вперёд, но не мог. Ему мешали. Жалкая кучка, пара десятков людишек, осмелившихся встать на пути. И тогда он снова и снова бросал на землю смерть. Ему нужна была дорога, ведущая сквозь лес. Огромные ели, словно верстовые столбы, манили к себе. Вот же она, в паре сотен метров, иди к ней! Но он не мог шагнуть. Путь был закрыт. И кем? Детьми, старшему из которых едва ли было двадцать пять! Грязная форма цвета хаки, грязные окровавленные повязки, грязные лица и чёрные от копоти и пороха руки. Он пытался их испугать: рёвом, свистом, огнём, смертью. А они, дрожа, вжимались в землю и вставляли новые обоймы. Великан бросал в атаку своих солдат.
Раз, другой, третий…десятый. Бесполезно, путь был закрыт. Тогда он послал танки. Бронированные чудовища изрыгали пламя, давили и рвали землю, рыча «уходите, вам не удержаться». Но оглохшие от грохота, эти дети, сжав зубы, хватали бутылки с зажигательной смесью, гранаты и бросались под гусеницы. Они погибали, кто-то молча, кто-то прошептав «мама», они стояли насмерть. Великан свирепел и бесновался, но поделать ничего не мог. Путь был закрыт, закрыт до тех пор, пока оставался хоть кто-то живой. Но всё закончилось. Ещё тихо дымились следы безумной пляски, пахнущие железом, ненавистью, кровью и смертью. Солнце последний раз посмотрело на измученную землю, залитую кровью и усыпанную неподвижными холмиками цвета хаки. Путь был свободен, и сейчас, словно уняв жажду мести, великан уснул, изредка всхрапывая далёким гулом моторов и глухих разрывов. В наступившей тишине раздался еле слышный сдавленный стон – между елями кто-то был… Чудом выживший в этом аду солдат, щедро окропив своей кровью каждый метр пути от линии обороны до леса, лежал сейчас на хвойной перине меж двух вековых исполинов. Владимир с трудом перевернулся на спину: правый бок горел огнём, израненные ноги пульсировали жуткой болью. А над головой тихо покачивались огромные колючие лапы. Солдат улыбнулся. «Маленькой елочке холодно зимой. Только лето сейчас, да и елочки не маленькие». Вековые гиганты согласно скрипнули. «Как же больно. Вот и всё, отвоевался ты, Володька, и жить тебе до утра. Если не умру сам, то найдут и пристрелят».
— Не пристрелят. Красноармеец повернул голову: рядом стояла неизвестно откуда появившаяся тонкая, стройная девушка. Светлые волосы, ярко-синие глаза и… Доброта. Владимир почувствовал какое-то странное, необъяснимое спокойствие. И даже боль, кажется, отступила, прекратив терзать измученного солдата. — Здравствуй, воин, — ярко сверкнула улыбка. — Здравствуй, — с трудом прошептал запёкшимися губами Владимир, — кто ты? — Я? — она тихо рассмеялась. — Не знаю, как и сказать тебе, правду — не поверишь, а лгать не умею. — А ты попробуй, вдруг и поверю, — в свою очередь улыбнулся солдат. — Берегиня я, дух лесной, хранительница этого леса. — Я брежу? — Может, и бредишь, — согласилась девушка, — а может, и нет, это тебе решать, воин. — Значит, я или умер, или … — Или нет, — Берегиня нахмурилась, — жив ты, потому я и пришла. — Зачем? — Помочь хочу, в награду за подвиг великий и требу[1], тобой оставленную. — Требу? Ошибаешься, красавица, — Владимир опять улыбнулся, — некогда мне было её оставлять днём, а сейчас, сама видишь, тем более не могу этого сделать. Боль неожиданно вернулась, и солдат тихо застонал сквозь зубы. — Совсем плохо? — девушка подошла к бойцу и положила руку на лоб, — потерпи, воин. Стало очень тепло, легко и спокойно, на минуту он словно вернулся в детство и почувствовал ласковые мамины руки на своей голове, услышал её голос. Владимир вздрогнул и открыл глаза. Девушка сидела рядом. — Лучше? — Спасибо, боль ушла, — солдат попробовал шевельнуть ногами, — ты так и не ответила, какая треба? — А вот она, — Берегиня встала и показала на тёмную, слегка подсохшую дорожку, — это кровь, тобой, воин, пролитая ради родной земли. Самая дорогая треба. — Не один я её пролил, — вздохнул Владимир, — там, на поле… — Знаю, знаю, — узкая ладошка накрыла сухие губы, — прости, что не можем всем помочь, мы не боги. — Мы? — Да, мы. Все, кто служит земле, воде, лесам и полям, все, кто хранит и оберегает, все встали вместе с вами, воины, на защиту родной земли. Мы помогаем, как можем: кого сквозь лес и болота проведём, кому не дадим утонуть в реке, мы храним сон уставших бойцов, предупреждаем об опасностях, путаем врага. — Никогда не слышал о таком, — не поверил Владимир, — когда я был маленьким, бабушка рассказывала, что сторонитесь вы людей, не показываетесь, охраняя свои владения. Вас нельзя обижать, злить, иначе наказать можете, а то и покарать жестоко. — Это так, — согласилась Берегиня, — не нами то заведено было. Но времена сейчас другие. Война страшная пришла на землю, гибнет всё живое, пропадает. Потому не можем мы в стороне стоять, потому и пришла я к тебе, помочь. — Помочь чем? — Провести сквозь лес к… — Нашим?. — Пусть будет так, — согласилась девушка, — к вашим. А теперь, воин, нам пора идти. — У меня ноги прострелены. — Ничего, — горячая ладонь крепко сжала грязную руку, — я помогу, вставай. Солдат прислушался к себе – боли не было. Не веря происходящему, он потрогал раненый бок, вновь пошевелил ногами. Ничего. — Вставай, нам пора идти, — повторила Берегиня. Тонкие руки подхватили Владимира и подняли. Он сделал шаг, второй. — Вот видишь, — она улыбнулась, — всё хорошо, пойдём. Не отставай, воин. Он шёл за девушкой сквозь тёмный лес, стараясь внимательно смотреть под ноги. — Не волнуйся, иди смело, — не оборачиваясь, сказала Берегиня, — ты не споткнёшься, это Леший постарался. — Леший? — А как же без лесного хозяина, — мелодичный смех заставил улыбнуться, — не одна я требу твою оценила. Посветлело: они вошли в берёзовую рощицу. Тонкие деревца стояли, склонив макушки. — Почему они…? — Почести тебе воздают, воин, — не дожидаясь окончания вопроса, ответила девушка, — и друзьям твоим, на поле павшим. — Я за них рассчитаюсь, — прошептал Владимир, сжав кулаки, — за каждого. — Пришли, — Берегиня остановилась. Солдат огляделся: обычная поляна, в центре которой стоял поросший мхом огромный валун. — А где же наши? — Смотри, — девушка показала на камень. Валун заиграл красками, вначале незаметно, потом всё ярче и ярче, и вдруг из него вырвался столб ослепительно яркого света. Владимир зажмурился. — Иди, тебя ждут, — тонкие руки ласково подтолкнули вперёд. Сделав несколько шагов, солдат остановился, поражённый внезапной догадкой: — Значит, я… А ты? — Да, — кивнула девушка, — помогла уйти без мук и страданий, прими низкий поклон, воин, и прощай. Через несколько секунд всё исчезло. Остался только тёмный ночной лес, берёзовая рощица, склонившая макушки, и лесная полянка с поросшим мхом огромным валуном. Две вековые ели в последний раз посмотрели в невидящие глаза, на застывшую улыбку, и тихо вздохнув, скрыли их своими огромными колючими лапами навсегда.
Светлая память тебе, воин.
[1] треба – подношение, подарок духам
автор - Андрей Авдей
Руки
Не торопись, солнышко, постой. Самая жатва в разгаре. В поле мы согнулись. Все в поле. И дети.
Слава Богу, немец ушел. Без страха живём. Спокойно. В землянках. У спалённых хат.
Не торопись, родимое, посвети. Внучка рядом тоже старается. Семи лет от роду всего. Одни мы с ней остались.
Только хворая она. Немец, гад, ударил сильно. Как могла, так выходила её. Всё равно пугается деточка. Услышит звук громкий — сразу хворая. И голодная.
Ничего, прокормлю. Летом проще. Жёлуди есть, грибов собрала. А осенью картошки накопаю. Проживём. Сейчас не страшно.
Страшно было в лесу. Не каждый выдержать мог. Соседка умом тронулась. Дочь задушила и пропала. Нашли потом у хаты, на яблоне.
Руки мои болят. Стёртые. Но мы справимся, только посвети ещё. Плохо, что лошадей нет. На себе тянем плуги с боронами. «Ой, закончилась война, и осталась я одна. Я корова, я и бык, я и баба, и мужик».
Мужики-то не вернулись. Полегли. Одни мы с детишками. Совсем одни. Внучка на улицу не ходит гулять. Боится пропустить, когда папка вернётся. Потому дома играет и ждёт. А листок я за иконкой схоронила. Пускай ждёт. И надеется. Что не "смертью храбрых", а живой. Однажды приходил он. Ночью. Стоял во дворе и смотрел. Переживает за нас.
Ты не волнуйся, сынок. Вытянем, всем миром вытянем. Норму выполним, хлеб соберём. Поставим хаты новые. И дочку твою вырастим.
Только потом я помереть смогу. И руки мои отдохнут. Устали они очень и стёрлись. До крови.
А пока — посвети, родимое, ещё немного. Самая жатва в разгаре.
автор - Андрей Авдей
Мотылёк
Раскаты грома и яркие вспышки на небе не прекращались всю ночь. Но дождя не было. Точнее, был, но не тот ливень, который весело барабанит по крышам и забегает тонкими струйками под воротники, заставляя взвизгивать. А другой. Его называли «наступление». Под грохот орудий и вспышки разрывов он щедро поливал землю стальными каплями, которые заставляли хрипеть и корчиться от боли. — Сестричка. — Иду. В сарае на земляном полу, густо устланном соломой, лежали раненые. Может, сто. Или двести. Парней и мужчин, сержантов и рядовых, лейтенантов и капитанов. Здесь все одинаковы — в крови и грязи. Здесь всем больно, очень больно. — Аааа, сестрёнка! — Сейчас, потерпи. Каждый — свеча, чьё пламя робко колышется на ветру. И пока оно горит — человек жив. — Милая, помоги. — Бегу. И одна тоненькая фигурка в бывшем когда-то белым халате. Словно мотылёк, летящий на пламя в самоубийственном вальсе, она порхала от одного раненого к другому. Порхала осторожно, чтобы не погасить колышущиеся огоньки. Вытирала покрытые испариной лбы, меняла повязки, делала уколы. Порхала быстро, чтобы не дать погаснуть. — Сестра! — Я здесь. Каждый взмах крыльев давался тяжелее и тяжелее. Наступление продвигалось, раненые прибывали бесконечным потоком. В соседних домах без сна и отдыха, изредка выбегая на воздух, корпели врачи и санитарки. Там собрали всех, но людей не хватало. Поэтому в сараях оставили по мотыльку. Остальных — в операционные. Сон и отдых казались чем-то несбыточным. Безумно хотелось закрыть глаза и опустить крылья, хоть на секунду. Но мотылёк не имел права останавливаться. Поэтому он порхал и порхал. Третий день подряд. От огонька к огоньку. В операционных тяжелее, но им легче. Потому что вся боль собиралась здесь, в этом сарае. И доставалась одному единственному мотыльку. А махать крылышками становилось всё труднее и труднее. — Помоги, дочка. — Бегу. — Бегу, бегу, бегу, лечу, лечу. На огонь свечи. Пламя ближе и ближе. Чувствуется жар, уже хочется повернуть назад, но, словно заворожённый, мотылёк летит. Вперёд, в огонь. В забытьё и сон. Сон. О котором остаётся только мечтать. Вместо него — звон в ушах и тишина. *** — Ну-с, милочка, — старый профессор отложил анкету в сторону, — выбор театрального института похвален. Но прежде, чем приступим, позвольте один вопрос. — Да, конечно, — девушка смущённо кивнула. — Почему не носите награды, стесняетесь? Она молча кивнула. — Не стесняться, а гордиться нужно, — посмотрев на улыбнувшихся членов приёмной комиссии, профессор продолжил. — Сколько бойцов вам обязаны тем, что смогли обнять родных? Надеюсь после зачисления увидеть вас при полном параде, обещаете? — А разве меня уже… — девушка не поверила услышанному. — Формальности соблюдём прямо сейчас, — улыбнулся профессор, — думаю, коллеги согласятся, что мелкие ошибки нашей заслуженной героини мы исправим в процессе обучения, а крупные — тоже исправим. Все рассмеялись. — Итак, — пенсне торжественно водрузилось на нос, — что будем показывать? — Сцену из «Отелло и Дездемона», — несмело ответила девушка, — только… — За Отелло буду я, — кивнул профессор. — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — О да, сударь… — Я спрашиваю, — голос приобрел металлические нотки,— молилась ли ты на ночь, Дездемона. — О… — Молчать! — неожиданно зло прошипел профессор. — Что? — девушка растерянно посмотрела на членов приёмной комиссии. — Повторяю, — старик поперхнулся и с трудом повторил, — нет, я приказываю… *** —… молчать всем, ясно! Она открыла глаза и тут же вскочила. Лейтенант с перевязанной грудью, закашлявшись, убрал кулак. В сарае было непривычно тихо. Кто-то скрипел зубами, кто-то сжимал кулаки, но все молчали. — Ты уснула, сестричка, — улыбнулся лейтенант, — отдохни, мы потерпим, правда, мужики? Со всех сторон донёсся согласный гул. Девушка растерянно оглянулась. — Поспи, дочка, — прошептал пожилой боец, — нас много, а ты одна. Вымоталась совсем. — Нельзя мне, — она улыбнулась и… Вспорхнул мотылёк, снова полетел на пламя в самоубийственном вальсе, от одного раненого к другому. Своими тонкими крылышками сберегая колышущиеся на ветру огоньки, не давая им погаснуть. *** Пройдёт еще день, и все закончится. Мотылёк, тяжело вздохнув, сможет присесть. Посмотреть на себя в зеркало и заплакать, увидев седые волосы. Мотылёк, которому не было и двадцати.
Автор - Андрей Авдей
Берегини
С давних времён предки наши поклонялись небесной деве — защитнице рода, Берегине, у истоков жизни стоявшей. Хранила она достойных людей и жилища их, защищая от бед женщин и мужчин праведных, детишек и стариков. В этом была её главная суть. Время шло, и уверовали люди, что не одна Берегиня на свете белом, а много их. В каждой, кто очаг домашний поддерживает, кто достоин, есть небесная сила, дарованная праматерью всего живого на земле. Потому искали мужи девушек, отмеченных небесной покровительницей. Знали, что у такой жены никогда домашний очаг не погаснет. Как солнце ясное, подарит она добро и спокойствие, как берёзкацФ тоненькая – глаз порадует. — Мама! И нежный шепот успокаивал боль в разбитой коленке. — Мама! И благословляла дрожащая рука свое чадо на брак счастливый. — Люба ненаглядная, солнышко, не злись. И вздыхала тяжело, а потом, улыбкой сверкнув, обнимала суженого. Это жизнь, она всегда такая: то тепло, то холодно, то весело, то грустно. И каждый день, из года в год, из века в век поддерживали и стерегли очаг родной женщины наши. Берегини. Пахла жизнь для них свежим хлебом, полотном, мужским потом и счастьем материнским. А когда накрыли землю чёрные тучи, поднялись мужики на защиту родного очага, а жёны да матери вешали им древние обереги на шеи. И молились, чтобы в страшных боях уберегла небесная покровительница мужей и отцов, женихов и сыновей. И выйдя на улицы, провожали колонны. Вначале — уходившие на запад, а потом — отступавшие на восток. Пожилой солдат, увидев старушку, поклонился: — Мать, прости. Перекрестила она бойца, а с ним и детей своих, на войну отправленных. Сама же из окна ковшиком воду плескать начала. — Ивановна, не умом ли тронулась? — Нет, бабоньки, тренируюсь. Как немец в город придет, воды нагрею, и на головы поганые кипяток буду лить. Тяжело им было, страшно. В землянках лесных ютились и на пожарищах. Главное – детишек уберечь. Потому отдавали им последний кусочек хлеба засохшего. Сами как-нибудь, а ребёнку поесть надо. И несмотря на то, что жизнь пахла голодом, страхом и холодом, всё равно улыбались Берегини, ласковым шёпотом успокаивали детей и незамысловато украшали очаг разрушенный. Вдали от боёв и оккупации тоже: сами как-нибудь, а сбережения фронту. Сами как-нибудь, а кровь шли сдавать по два раза в месяц, сразу поллитра. Донорский паёк не только себе, ещё и детям соседским. У Нади-то на мужа похоронка пришла, одна с тремя детишками осталась. Как не помочь? Очаг не мой, но и не чужой, дети её как свои теперь. Все родными стали, одним горем связанные. С дрожью брали в руки жёны и матери казённые похоронки, кусали губы, чтобы не заплакать. Только ночью себе волю давали, уткнувшись лицом в подушку. Одной придётся хранить очаг, до скончания века. Утром же, улыбаясь, рассказывали детям и внукам, что папа скоро вернётся. Малые они ещё, чтобы правду знать. Сами как-нибудь, а мужиков заменить надо. И пахали на себе, и хлеб убирали, руки до крови стирая. На заводах танковых и оружейных, на морозе и холоде пальцами окоченевшими собирали оружие: снаряды и мины, пушки и винтовки. И несмотря на то, что жизнь пахла слезами, кровавыми мозолями и болью, улыбались Берегини, назло горю, назло усталости, и хранили очаг родной, вместе хранили, с соседкой Надей и детьми её. А на фронте… Раненого — вытащить. С поля боя, из огня и дыма, воронок и окопов. Всхлипнули и поволокли на себе здоровых мужиков. Сами тоненькие, как берёзки. Плакали, но волокли, шепча сквозь треск очередей и гул разрывов: — Потерпи, родной, ещё немножечко. И терпели воины, стиснув зубы, чтобы звука не издать перед девчушкой молоденькой. А смерть почувствовав, протягивали обереги свои: — Возьми, сестричка, мне он не поможет, умираю, а тебя, глядишь, и сохранит. Раненого — вылечить. Поэтому днями стояли у операционных столов, утыкались головами прямо в раны и засыпали. На секунду, а потом опять: резали, зашивали, забинтовывали. И в горячечном бреду, сквозь волны боли, захлебываясь кровью, слышали мужики тихое: — Потерпи, родной, ещё немножечко. Терпели, лишь изредка шепча: — Сестричка, у меня рука разболелась. А нет её, той руки, и ноги нет. И несмотря на то, что жизнь пахла кровью, йодом и хлороформом, наплакавшись, Берегини согревали добрым словом и улыбкой измученных операциями и перевязками раненых. Бойцу — переодеться. И в передвижных прачечных руками, закоченевшими от ледяной воды, стирали женщины и девушки обмундирование, осколками посечённое да пулями побитое. Вскрикивали, из маскхалата окровавленного руку доставая. Сколько их там было? Кто знает? Некогда считать. Надо отстирать, заштопать и выгладить. Солдата — накормить. Хлебом. Потому таскали на себе железные печи. И дрова, и воду, и мешки по семьдесят килограмм. Девочки восемнадцатилетние, которые меньше весили. Их бомбят, а они тащат, замешивают, пекут. И несмотря на то, что жизнь пахла грязной водой, сырыми дровами и усталостью, в каждый стежок, в каждую булку хлеба вкладывали они частичку души своей. Удивлялись солдаты, что грели их гимнастерки, словно руки матери, а серый хлеб пах, как пирог домашний. Шли вперед танки и воины, за ними — машины-летучки. Со станками: фрезерными, расточными, шлифовальными, токарными. По двенадцать часов без перерыва, в снегу, грязи чинили, точили, сверлили те, кто мечтали стать учителями и врачами, актрисами и счастливыми мамами. Они и на аэродромах подвешивали стокилограммовые бомбы. Руками. Всю ночь. И весь день. Приземлился самолёт — подвесили, улетел, приземлился новый — подвесили, улетел. Не вернулся — всплакнули и опять вчетвером на одну бомбу. И несмотря на то, что жизнь пахла железом, маслом и потом, мечтали Берегини о женском белье и платье ситцевом, а заскорузлые руки делали из металла и гильз обереги, которые потом с гордостью носили офицеры и солдаты. Да разве обо всех расскажешь? О снайперах и разведчицах, танкистах и зенитчицах, сапёрах и водителях. Везде они были, наши Берегини. В бой смело шли, а в душе боялись остаться без ноги или руки. Лица закрывали от осколков. Мужику-то проще, а вот женщине — кому инвалидка нужна? Жалели девчат бойцы. Сами останутся в гимнастёрках, шинели отдают: — Укройтесь, милые. Лишний кусочек ваты, бинт, всё им. Сухарь последний: — Поешь, тебе надо, сестричка. Берегли и жалели. А немцы нет. Даже в плен не брали. Только перед строем могли провести: это не женщины, а уроды. И расстреливали. Хорошо, если сразу. Потому девочки всегда держали в запасе два патрона. Второй – на случай осечки. В обоймах. А в вещмешках — то игрушка, то серёжки, то платочек красивый. Они всегда оставались теми, кем были — девушками, женщинами, Берегинями. И даже среди железа, крови, смерти наперекор судьбе пахли надеждой, любовью и верой. Что закончится война и вернутся домой… … беленькие, сединой покрашенные. Девочки по двадцать лет, оглохшие и израненные, с покалеченными душами, надорвавшиеся и лишённые радости материнства. Наши Берегини. Которых Родина встретила бабьими криками: — Б… фронтовые, с…! Громко кричали. Правда, не все. Те, кто своих мужиков искалеченных на руках погулять выносил, кто деток бездомных приютил, кто на похоронки каждый день молился, те плакали, о судьбе девочек кручинясь. Потому как Берегинями сами были. Настоящими. А бабы не унимались: — Знаем, что вы делали! Прост…! Как только не называли. И несмотря на то, что запахла жизнь стыдом, разочарованием и обидой, сжав зубы, сняли Берегини гимнастёрки с боевыми наградами и нашивками за ранения. А потом, вытерев слёзы, надели ситцевые платья. И улыбались, всем назло улыбались, берёзки тоненькие, войной искалеченные. Время залечило раны и обиды, оставив только ноющие шрамы на теле и рубцы на душе. Кто-то воспитывал беспризорников, кто-то лечил больных, кто-то в учителя пошёл, любовь нерастраченную чужим детям отдавая. И снова запахла жизнь миром: свежим хлебом, радостью и счастьем материнским. — Мама! И нежный шёпот успокаивал боль в разбитой коленке. — Мама! И благословляла дрожащая рука свое чадо на брак счастливый. — Милая, не злись. И вздыхала тяжело, а потом, улыбкой сверкнув, обнимала суженого. Это жизнь, она всегда такая: то тепло, то холодно, то весело, то грустно. И сегодня ищут мужики девушек, отмеченных небесной покровительницей. Надеются встретить, потому как знают: что бы ни случилось, у такой жены домашний очаг не погаснет. Как солнце ясное, подарит она добро и спокойствие, как берёзка тоненькая — глаз порадует. За это любим и чтим. Куда ж мы без вас, наши Берегини.
Автор - Андрей Авдей
День рождения
— Спит? — Спит, — она тихо приоткрыла дверь, — посмотри. Он осторожно заглянул в комнату: — Вырос как, совсем уже взрослый. — Весь в тебя, — улыбнулась она. Мужчина улыбнулся: — Жаль, что я так и не смог поносить его на руках. — Придет время — поносишь. Скажи, там очень страшно? — Со временем привыкаешь ко всему, даже к войне. Женщина смахнула набежавшую слезу: — Я боюсь за тебя. — Не нужно бояться, — он аккуратно закрыл дверь в комнату, поцеловал жену и повторил, — не нужно. Думай о хорошем: о нашем сыне, о будущем. — Завтра у вас обоих день рождения, — улыбнулась она. — Да, — улыбнулся мужчина, — помнишь, как перед уходом просил тебя подождать до полуночи? — И ещё сказал: дождись падающей звезды, это я, вот тогда и рожай. — Ты дождалась и родила, — он порывисто обнял жену, — пора, меня ждут. — Обещай, что вернёшься. Но мужчина только вздохнул и поправил выгоревший китель. Тихо звякнули медали. — Обещай, — повторила она. — Не могу, — потупился он, — и не потому, что не хочу, а потому, что там никто не знает, что будет через день, через час, даже через минуту. — Но ты постарайся, — женщина сглотнула вновь набежавшие слёзы. — Я постараюсь, хотя бы на миг, но вернусь, — твёрдо ответил он и вышел из дома, аккуратно закрыв дверь. *** Она открыла глаза и с нежностью посмотрела на сопевшего рядом сына. Вылитый папа, такой же ершистый, упрямый и такой же весёлый. Он даже сердился, как отец. Женщина тихо поднялась и, поправив съехавшее одеяло, вышла во двор и улыбнулась медленно идущему по улице почтальону: — Доброе утро, Ивановна, что-то вы рано сегодня. — Доброе, доброе, — остановившись у калитки, хмуро ответила та, — дочка, ты держись, хорошо? И решительно протянув испещрённый штампами листок бумаги, женщина быстро пошла дальше. — Извещение, — прошептали побелевшие губы, — извещение. *** Поздно вечером, уложив сына спать, она вышла во двор и долго смотрела на чёрный небосвод, тускло переливающийся мириадами звёзд. Вдруг одна, ярко вспыхнув, резко бросилась вниз, оставляя за собой огненный шлейф. Женщина грустно улыбнулась и прошептала: — Ты всё-таки вернулся. С днём рождения.
Автор - Андрей Авдей
Доля
1914-й. Оркестр играл «Прощание славянки», заглушая причитания, молитвы и плач. Иван крепко обнял мать и, повернувшись к жене, ласково положил руку на живот: — Смотри, чтобы сына родила. Панкратом назови, в честь деда. — Ты только вернись, — смахнув слезы, улыбнулась она. — Обещаю. — По вагонам! *** Спустя год. — Своими руками похоронил, — Василий опустил голову, а затем, махом опрокинув стакан мутного самогона, встал и, опершись на костыли, неуклюже вышел во двор. — Поплачь, дочка, — неслышно подошла свекровь, — такова наша бабья доля. Мы рожаем мужиков, мы же их и отпеваем. *** Спустя двадцать шесть лет. 1941-й. Оркестр играл «Прощание славянки», заглушая причитания, молитвы и плач. Панкрат крепко обнял мать и поцеловал жену: — Не плачьте, родные. Затем, присев на корточки перед сыном, он потрепал непокорный вихор: — Остаёшься за хозяина, Ванька, справишься? Но вместо ответа малыш крепко обнял отца: — Папа, ты вернёшься? — Обещаю. — По вагонам! *** Спустя два года. «Ваш муж… Панкрат Иванович… смертью храбрых…». — Поплачь, дочка, — неслышно подошла свекровь, — такова наша бабья доля. Мы рожаем мужиков, мы же их и отпеваем. *** Время летит незаметно. 1953…, 1956…, 1979…, 1995…, 2000…, 2008…, 2014…, 2015… Исчезают и появляются на карте мира государства, вырастают новые города, строятся дороги и микрорайоны. Неизменным остается только: — Поплачь, дочка, такова наша бабья доля. Мы рожаем мужиков, мы же их и отпеваем.
Автор - Андрей Авдей
Васильевна
Целую гору белья привезли, света не видно. Все отскоблить, выстирать и высушить. Нам — банно-прачечному отряду. Который фронтовики «пузырь» называют. В шутку, конечно. *** — Веселее, красавицы мои. Улыбнулись и потащили тюки. Тяжёлые они, надрываются девочки, стонут. У кого спина ноет, кто грыжей мается. Ничего, сейчас замочим, отдохнёте немного. *** — Что ж ты, дочка, одна-то. Дай помогу. Всё бельё в крови. Дырка на дырке, то рукав оторван, то штанина. Забрасываем в первую холодную воду. Она будет чёрной от грязи или красной. Руки стынут, артрит проклятый замучил. *** — Испугалась, моя хорошая? Погоди, я сама. Яма в стороне вырыта, туда и сносим, что в белье осталось. Руки, пальцы, чего только не доставали. Как наполнится, засыпаем. По ночам вижу эти могилки. Сколько их позади оставили. *** — Не курить, ясно, девоньки? Засияли улыбками в ответ. Бельё в керосине вымачивается, чтобы паразитов убить. Вот и носим из одного чана в другой, мозоли в кровь стирая. *** — Как парит, а? Вокруг зима, а у нас лето. Пока кипятится, мы греемся рядышком. Только ноги всё равно мёрзнут. Ничего, плеснула в ботинки горячей воды, и теплее стало. *** — За день сотню пар белья? Постираю двести я. Эх! Повеселели, над корытами склонившись. Руки от хлорки и щелока разъедены, кожа до локтей потрескалась. Ничего, солидолом помажу, полегчает. *** — У сильной девушки – женится, никуда не денется! Хохочут, бельё отжимая. А плечи так ломит, что сил нет. *** — Вот чем пахнет страх вражеский. Смеются. Перед сушкой пропитываем бельё мылом «К». Специально против насекомых. Правда, голова болит от запаха, и ногти слезли. *** — Новые отрастут ещё лучше, чем были, поверьте бабушке. — Чтобы мы без вас делали, Васильевна, никогда не унываете, — улыбаются. А как же иначе, девочки мои. Без веселья и задора не дожить до Победы, а увидеть её очень хочется. Потом и помирать можно. Горевать по мне некому. Всех война забрала: и мужа, и сыновей. *** Не слышат, попадали от усталости, спят. А я, старая, ещё постираю. Ведь живу сейчас, только над корытом склонившись. Эпилог. Из воспоминаний В. К. Братчиковой-Борщевской (С. Алексиевич «У войны не женское лицо»): «А одну прачку наградили орденом Красной Звезды. Самая лучшая прачка, она не отходила от корыта: бывало, все уже не имеют сил, падают, а она стирает. Это была пожилая женщина, у нее вся семья погибла».
Автор - Андрей Авдей
Сынок
Зевающее утреннее солнце было встречено шёпотом падающей травы: отец и сын, изредка переговариваясь, синхронно махали на лугу косами. Она с улыбкой смотрела на дорогих сердцу мужчин и благодарила судьбу, подарившую и любовь, и радость материнства. Как быстро летит время! Вот уже недавний карапуз превратился в крепкого шестнадцатилетнего юношу, на которого засматривалась первая красавица села. Пройдёт еще пара лет, и счастливая бабушка запоёт колыбельную внуку или внучке. Такова жизнь, её течение может изменить только… Война. — Отец вернётся, сынок, — прошептала она, глядя вслед уходившей колонне. А в черных, как смоль, волосах, сверкнула первая седая ниточка. *** Прошёл год. Зевающее утреннее солнце было встречено тихим стуком калитки. Почтальон. «Ваш муж…». — Мама. — Тебе только семнадцать. — Мама, я должен. — Тогда иди, сынок, — прошептала она, сжимая в руках извещение. И побежали серебряные нити, сплетаясь в первый ручей. *** — Воздух! Что может быть страшнее? Когда лежишь, сжавшись на дне окопа, и надеешься, что тебя не разметает прямым попаданием, не засыплет, не подбросит взрывной волной на растерзание тысячам смертоносных осколков? Она опустилась на колени и положила руки на землю: — Не бойся, сынок. А ручьи набирали силу, превращаясь в речушку. *** — Приготовиться! В ушах ещё звенело, а дрожащие руки уже примкнули штык. Сейчас даже развороченный и осыпавшийся окоп казался самым безопасным местом на земле. Ведь смерть, пройдя шквалом авианалёта, не заметила и пошла дальше. Зачем её догонять? — В атаку! Она, глядя на заросший травой луг, прошептала: — Вперёд, сынок. И крепла серебряная река, набирала силу, безжалостно смывая черноту волос. *** Всё позади: крики, предсмертное бульканье и хруст ломаемых костей. Осталась только кровь. Везде. На руках, на гимнастёрке, на земле, даже на солнце. Хотелось закрыть глаза и, как в детстве... — Не надо стыдиться, поплачь, сынок. *** — Огонь! — Танки справа! — Гранаты! Приказ – стоять насмерть. И стояли. Отбивая атаку за атакой. Не обращая внимания на убитых, на разрывы снарядов и вой штурмовиков. Отступить нельзя. Прижав фотографию к груди, она замерла: — Держись, сынок. *** — Держись, сынок, слышишь? И хлынул бушующий поток, навсегда укрыв серебром черноту. Нет больше смоляных волос, нет больше улыбки на лице, есть только последняя мольба: — Не сдавайся, сынок. А внутри кто-то ворочал раскалённый стальной прут. Волны боли накатывали с такой силой, что казалось, ещё немного и… — Не уходи, сынок. Туда, где нет крови и страха, нет войны и смерти, нет жуткой, выворачивающей наизнанку боли. Достаточно только сдаться и уйти навсегда… — Вернись, сынок. *** Зевающее утреннее солнце было встречено тихим стуком калитки. Почтальон? По-старушечьи шаркая, она вышла во двор. И сверкнула давно забытой улыбкой: — Здравствуй, сынок.
Автор - Андрей Авдей
Я возьму твою боль
С давних времён существовал обычай: когда в семье появлялся ребёнок, родители сажали деревце. Оно росло вместе с малышом, радовалось его первым успехам, сочувствовало неудачам, ласково гладя ветвями непокорные вихры. Оно знало самые сокровенные тайны и секреты. Иногда ребенку казалось, что он слышит нежный девичий голос, похожий на шелест листьев. Который успокаивал, давал советы, журил за проделки: — Поговори с ним. — Я всё равно побью! — Не надо. Как и все мальчишки, он дрался. Поэтому часто, сидя под деревом, хлюпал разбитым носом, размазывая по щекам слёзы обиды: — Это нечестно, двое на одного. Ветви нежно дотронулись до лица: — Прижмись ко мне, я возьму твою боль. Время шло, и вот уже крепкий, статный юноша, сидя под густой кроной, делился планами, мечтами и надеждами. А дерево внимательно слушало и то кивало макушкой, соглашаясь, то шумело листвой, предостерегая от ошибки. Казалось, так будет всегда, но однажды ветви удивлённо шевельнулись: ствол обнял одетый в форму цвета хаки молодой солдат: — Я ухожу. И зашелестели листья: — Куда? — На фронт. Не знаю, вернусь ли. — Ты вернёшься, — качнулся ствол, — ты обязательно вернёшься. Я всегда буду рядом с тобой. — Прощай, — юноша поклонился дереву и ушёл, не оборачиваясь. А за спиной махали ветви: — Я всегда буду рядом с тобой. *** Первый бой. Страшно. Очень. Притаившись в окопах, бойцы ждали команды, не слыша ничего, кроме разрывов, звуков коротких очередей и доносящихся издалека команд на чужом языке. А он вдруг услышал шелест листьев: — Я с тобой. Озноб и страх исчезли, а руки крепко сжали винтовку. — Не бойся, вставай и… —… вперёд! Он выскочил из окопа и побежал вместе со всеми. — Вперёд! — Вперёд! — ААААААААА! Немец прижал руки к животу и медленно завалился на бок, второй рухнул, сбитый с ног, а он бежал дальше, кричал и колол, слыша только шелест листьев: — Я с тобой, не бойся. — АААААААААААААААА! Стоны и крики, хрипы и вой. Штыки и сапёрные лопатки. Тяжёлое дыхание и опять стоны. Приклады и руки. Хруст ломающихся костей и треснувших черепов. Под сапогом треснула чья-то голова, но он слышал только шелест листьев, и продолжал колоть, бить, душить и кричать. Всё кончено. Кажется, прошло несколько минут, а уже наступил вечер. Первый бой и первая победа. Без улыбок и смеха. Солдаты просто сидели, глядя в никуда. Мёртвые лица, мёртвые глаза и мёртвые вокруг. Они не видели друг друга и не хотели видеть: — Уходи. Слышишь, уходи. Нельзя смотреть. И подходить близко нельзя. Каждый со своей болью один на один. Никто не поможет. Потому что не знает, как. Кто-то закурил, кто-то начал сосредоточенно чистить от крови штык, кто-то просто лёг. А он, шатаясь, подошел к побитому осколками дереву и, опустившись на колени, застонал. — Ты ранен? – встревоженно зашептали листья. — Нет, мне страшно. Ветви ласково коснулись бывших когда-то чёрными седых вихров: — Ты сильный, ты справишься. — Я боюсь закрыть глаза. — Прижмись ко мне, я возьму твою боль. Лучи заходящего солнца осветили растерзанную землю и молодого красноармейца, обнявшего дерево. Только он видел не истерзанный осколками ствол, а стройную девушку с зелёными волосами из листьев.
Духа-хранителя. Древесницу.
Автор - Андрей Авдей
Божья коровка
Древние славяне считали, что божья коровка была посланницей богини Солнца, освещающей Землю и дающей новую жизнь. Шло время, менялись верования, но божья коровка так и осталась символом заботы небес о живущих на земле. Люди верили, что она может долететь до Бога и передать ему просьбу человека. «Защитить и отомстить». *** — Да ты на себя посмотри, какой фронт? – однорукий майор раздражённо швырнул заявление. — Там убивают, понимаешь? — Да, — тоненькая девчушка смотрела прямо в глаза военкому. — Дура, — военком подошёл к окну, — возвращайся домой. — Прошу отправить меня добровольцем на фронт, — тряхнув непослушной чёлкой, упрямо повторила она. Майор вздохнул, затем внимательно посмотрел бумаги и что-то черканул на заявлении: — Вначале на курсы, завтра с вещами быть у военкомата в десять ноль-ноль. Свободна. *** Живут небесные посланницы среди травы: на лугах и в садах, на опушках и в пролесках. Они ищут, где расплодились тли и клещи, листоблошки и маленькие гусеницы. Ищут внимательно и… *** … непрерывно: маскировка, военная топография, инженерно-сапёрное дело, рукопашный бой и стрелковая подготовка. Теория и практика оборудования ячеек, тренировки зрения, наблюдательности и твёрдости руки, чтобы уничтожать врага спокойно, уверенно и хладнокровно. И чем больше, тем лучше, как… *** … божья коровка, которая съедает за день от пятидесяти до двухсот насекомых-вредителей, поэтому… *** … в конце — марш-бросок в полной выкладке, семьдесят километров. Без поблажек и скидок. Не справишься здесь — не выживешь там, где за каждым деревом, в каждом овраге подстерегает смертельная опасность… *** … и тогда божьи коровки выделяют молочко — едкую жидкость с неприятным вкусом … *** … «граната-неразлучница». Негласное правило — без неё нельзя. Иначе — нет, не плен, — страшная и мучительная смерть. *** Полёт божьих коровок лёгкий, быстрый и бесшумный… *** … чтобы не обнаружили, замаскироваться и ждать. Снег или дождь, холод или жара, неважно. Затаиться, внимательно глядя в прицел и неторопливо… *** … ползёт по травинке или стебельку, пока не натолкнётся на добычу. *** Офицер с рыжими усами, он смеётся, что-то говоря невидимому собеседнику. Наверное, чей-то муж и отец. Это уже не фанерная мишень, а живой человек. Враг. Но сердце противится, не даёт. Так нельзя, это неправильно! А тот, словно почувствовав, неожиданно повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Выстрел. *** Её трясло. Перед глазами стоял нелепо взмахнувший руками офицер. Секунду назад он смеялся, поглаживая усы, а теперь его нет. То, что рухнуло в окоп, было не фанерой, а живым человеком. Хоть и врагом. Поэтому она плакала, уткнувшись в плечо пожилого старшины. А он, неловко обняв, тихо успокаивал: — Поплачь, дочка, легче станет. Первый выстрел — он всегда самый страшный. Тут здоровых мужиков колотило, не то, что вас. Тихо, тихо, успокойся, лучше глянь, кто в гости пожаловал. Говорят, это к счастью. Девушка вытерла слёзы и посмотрела на винтовку: по стволу неторопливо, смешно пошевеливая усиками, ползла божья коровка.
Эпилог. По данным на февраль 1945 года, 1900 выпускниц Центральной женской школы снайперской подготовки уничтожили более 12000 солдат и офицеров вермахта.
автор Андрей Авдей
Букет первой учительнице
— Аня, Аня, ты где пропала? — пожилая санитарка кого-то высматривала у медсанбата. — Аня! — Ивановна, что разоряетесь, убежала ваша невеста жениха себе высматривать, — под дружный хохот медсестёр ответила женщина с петлицами капитана медицинской службы. — Вот неугомонная, и что мне с ней делать, товарищ капитан? Бинты с сушки так и не принесла, стрекоза. Вернётся, я ей устрою свадьбу. — Долго ждать будете, — хихикнула одна из медсестёр, — там пополнение прибыло, лейтенанты, сразу после училища. Все молоденькие, красавчики, глаза разбегаются. — Так, марш к раненым, глаза у них разбегаются, — скрывая улыбку, скомандовала военврач. — А вы, Ивановна, на самом деле, сходите к штабу, уведите нашу стрекозу, а то мало ли, начальство увидит, хлопот потом не оберёмся. — Я ей не оберусь хлопот, — санитарка, недовольно ворча, пошла на звук девичьего смеха. — Вертихвостка, уже с кем-то знакомится, и откуда только силы берутся, сутками же не спим, эх, молодёжь, молодёжь. Улыбаясь, женщина вышла к штабу и увидела свою Аню в окружении трёх молодых офицеров. Неожиданно они, как по команде, повернулись. — Не может быть… — Татьяна Ивановна! — Близнецы? — санитарка не поверила своим глазам. Кажется, ещё совсем недавно… *** — Итак, близнецы, — учительница строго посмотрела на виновато опустивших голову школьников, стоявших вокруг неё, — и что прикажете с вами делать? — Ну, Татьяна Ивановна, — несмело начал один. — Ваня, что ну? Кто заводила? Ты или Виталий, а может, Миша? Ответом была звенящая тишина. — Как всегда, своих мы не сдаём, — украдкой улыбнувшись, она продолжила. — Значит, так: завтра с родителями в школу, будем думать, как стёкла в учительской вставить. Вы что-то хотели добавить? — Татьяна Ивановна, простите нас, пожалуйста, мы не хотели, — нестройно загудела троица. — Если не хотели, зачем мяч гоняли прямо под окнами? — Площадка хорошая! — А если бы я чуть посильнее ударил…. — А я на Аньку из 2 «Б» не засмотрелся… — А я на Катьку из 3 «А»… — Стоп, — она остановила почуявших, что гроза миновала, учеников, — в следующий раз будьте внимательнее, обещаете? — Обещаем, — хором крикнули друзья. — А сейчас, близнецы, бегом по домам и не забудьте — завтра с родителями в школу. — Не забудем, Татьяна Ивановна, до свидания. Через минуту школьный двор заполнили задорный свист и топот… — Споют или нет? — глядя в окно, подумала учительница. — Мы поехали до баньки, взяли самогоночки, Катьку встретили и Аньку, айда к нам, девчоночки! — обнявшись, дружная троица горланила во всю мощь лёгких непонятно где услышанную частушку. — Хулиганы, — на лице женщины сверкнула улыбка. *** Офицеры чётким строевым шагом дошли до растерянно стоявшей санитарки и, вытянувшись, по очереди гаркнули: — Здравия желаю, уважаемая Татьяна Ивановна, разрешите доложить, командир первого взвода противотанковой батареи для прохождения службы прибыл! — Здравия желаю, уважаемая Татьяна Ивановна, разрешите доложить, командир второго взвода противотанковой батареи для прохождения службы прибыл! — Здравия желаю, уважаемая Татьяна Ивановна, разрешите доложить, командир третьего взвода…
— Ваня, Мишенька, Виталик, — она по очереди расцеловала своих воспитанников, — красавцы вы мои, выросли-то как, возмужали. Не зря Анька сбежала сюда любоваться. — А вы здесь какими судьбами? — по сложившейся школьной привычке офицеры окружили учительницу. — Санитарка я сейчас, чем могу, помогаю. Мужа с заводом за Урал эвакуировали, сыновья на фронте, а я решила — что сидеть старой без дела, хоть какую-то пользу ещё принесу, вот и уговорила взять меня в санчасть. — Значит, опять мы вместе? — Виталий залихватски сдвинул фуражку на затылок. — Жаль, мяча нет и окон подходящих, — подмигнул Иван. — А вот Анька, на которую можно засмотреться, уже есть, — рассмеялся Михаил. — Как были сорванцами, так и остались, — улыбнулась санитарка. — Надеюсь, моя батарея сорокопяток[1] пополнилась геройскими сорванцами, — уточнил подошедший капитан. — Вольно, товарищи офицеры. Встретили знакомых, Татьяна Ивановна? — Это мои ученики, самая неугомонная троица. Сколько их помню, они всегда вместе, даже ведут себя одинаково. Их в школе близнецами называли. — Близнецы? Словно забыв, что они не в школьном кабинете, офицеры наперебой заговорили. — Мы в один день родились, товарищ капитан, так получилось. — Дружим с самого детства. — И после училища попросили, чтобы нас в одно подразделение направили. — Знаю, знаю. Молодцы ваши воспитанники, — командир повернулся к санитарке. — По выпуску им предлагали должности повыше, но уговорили направить вместе, а у нас не хватает троих взводных, сами знаете. На секунду лицо командира потемнело. — Но, — встрепенулся он, — уверен, с такими орлами и атаки все отобьём, и сами немца погоним, да, товарищи офицеры? — Так точно! — Даю вам ещё минут десять, а потом в машину и на позиции, принимать подразделения, завтра утром ждём гостей. Да, кстати, — капитан остановился, — а когда у вас день рождения? — Завтра, — хором ответили друзья. — Ну что ж, значит, в честь такого праздника разрешаю вам самим выбрать позывные. — Первый взвод «Ромашка», — вытянулся Иван. — Второй взвод «Василёк», — продолжил Виталий. — Третий «Колокольчик», — закончил Михаил. — Не батарея, а букет просто, — хмыкнул командир. — Так точно, товарищ капитан, букет, нашей первой учительнице, — хором ответили лейтенанты. — Значит, быть посему. Позывным батареи принимаем «Букет». Завтра у вас вдвойне знаменательный день — и первый бой, и день рождения. Искренне желаю удачи, товарищи офицеры, — и козырнув, он направился к штабу. Санитарка посмотрела на учеников: — Я завтра вечером вас ужином накормлю, праздничным, у меня и спирта есть немного, вы только вернитесь. — Татьяна Ивановна, не волнуйтесь, обязательно вернёмся, — Иван ласково обнял учительницу. — Вы же ещё должны наших родителей вызвать, — хитро улыбнулся Виталий. — Родителей, зачем? — женщина хотела что-то добавить, как… ...Михаил нагнулся, что-то схватил с земли и резко махнул рукой. Через секунду раздался звон: камень попал точно в пустую бочку водовозки. Мат подпрыгнувшего от неожиданности ездового заглушил громкий смех друзей, которые вскочили в подъехавшую машину, и махая фуражками, через минуту скрылись за деревьями. — Неужели забыли традицию? — по давней привычке санитарка прислушалась. — Мы поехали до баньки, взяли самогоночки, Катьку встретили и Аньку, айда к нам, девчоночки! — донеслось издалека. — Хулиганы, — улыбнувшись, она перекрестила дорогу, на которой медленно оседала поднятая колесами пыль. *** — Без нужды себя не обнаруживать, вы в засаде на случай прорыва. Предполагается, что танки выйдут на вас, товарищ лейтенант, — капитан повернулся к Виталию и продолжил. — Позиции второго взвода в центре. Поэтому командиры первого и третьего взводов в случае необходимости должны помочь соседу, хотя этого я мог и не говорить. Друзья улыбнулись вслед за командиром. — Это худший вариант развития событий, но разведка не докладывала о скоплении техники за лесом, основной удар ожидаем правее, там ждут наши 76-е и 120-е[2]. Мне пора на НП[3], пожелания есть? — Так точно, вот, — лейтенанты протянули три букетика полевых цветов: ромашек, васильков и колокольчиков. — С НП отправлю связного в штаб полка, с ним и передам Татьяне Ивановне, — догадался капитан и, пожав протянутые руки, добавил. — Через три часа начнется, желаю удачи. *** В сестринской на небольшом столике, покрытом чистой белой простынёй, стояла снарядная гильза, в которой тихо покачивались три букетика. Тишину нарушил далёкий гул, нараставший с каждой минутой. Пожилая санитарка задумчиво поправила цветы и тихо прошептала: «Храни вас Господь». *** — Мы поехали до баньки, — Иван в бинокль смотрел вперёд. — Взяли самогоночки, — Виталий не сводил глаз с пригорка, из-за которого доносился глухой лязг. — Катьку встретили и Аньку, айда к нам, девчоночки, — Михаил вздрогнул и посмотрел вправо. Из-за леса показался белый дым. Постепенно он заволакивал лежащую впереди местность. — Букет, я Ромашка… — Букет, я Василек… — Букет, я Колокольчик… — Видим дымовую завесу, ожидаем танковой атаки. *** Татьяна Ивановна развешивала бинты, невольно прислушиваясь к тому, что происходило возле штаба. — Докладывает Букет. Возможно, что противник ставит дымовую завесу, чтобы прикрыть ею движение своих танков. — Какие танки? Начальника разведки ко мне, быстро! Она перекрестилась и прошептала: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши мя, недостойную рабу Татьяну… — Вы верите в Бога? — санитарка вздрогнула и оглянулась — Аня. Подбоченившись, девушка продолжила: — Его нет, религия — это старорежимное наследство! — Девочка моя, — поправив косынку, ответила женщина, — для тебя его нет, а для меня — есть. И я буду его молить о том, чтобы помог моим воспитанникам выстоять в этом бою и вернуться оттуда живыми. — Простите меня, Татьяна Ивановна, я не хотела вас обидеть, — глаза быстро наполнились слезами, — мне страшно за… — Мишу? — улыбнувшись, закончила санитарка. — А откуда вы знаете? — Аня забыла о слезах и удивлённо посмотрела на женщину. — Эх, молодо-зелено, ничего вокруг не видите, да я сразу заметила, как ты на него смотрела, и как он тебя взглядом провожал. — Он… Они вернутся? — Мы можем помочь им только молитвой и надеждой. — А научите меня, пожалуйста. — Пойдём, дочка. *** Виталий поднёс к глазам бинокль. За дымом было уже не различить двух деревьев, выбранных в качестве ориентира. Зато отчетливо вырисовывались другие, более близкие: разбитый колодец — до него 650 метров, правее него перекрёсток — 750 метров, огромный камень у дороги — 400 метров... Офицер прислушался. Шум то усиливался, то затихал. Но танков видно не было: они шли, прикрываясь дымом. Наконец, показался первый, за ним второй, третий. Затем еще два танка… «Ну, Анька, молись за меня». Иван не сводил глаз с дымовой завесы.
«Сколько их там? Судя по звукам, минимум десяток». — Товарищ лейтенант, смотрите, — командир первого орудия показал вправо. — Один, два, три, семь, двенадцать. — Матерь Божия. — Связь, быстро! — Букет, я Ромашка… Вижу пятнадцать танков, движутся на Василька. — Букет, я Колокольчик… Вижу пятнадцать танков, движутся на Василька. — Букет, я Василек… *** «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши мя, недостойную рабу …». *** — К бою! Наступили напряжённые секунды. Все замерли. — Ориентир 3-й. Танки! — Виталий не отрывал глаз от бинокля. — Вижу танки! — откликнулись командиры орудий. — По головному, — подал команду командир первого орудия. — Ориентир 3-й. — Бронебойным. — Прицел 15, наводить вниз. — Упреждение полфигуры… — По правому танку, — отозвался командир второго орудия. — Ориентир 3-й. — Прицел 12. Наводить вниз. — Упреждение полфигуры… Затворы пушек почти одновременно закрылись. *** «Господи, прости им все согрешения вольные и невольные, совершенные ими пред Тобою. Господи, настави их на истинный путь Твоих заповедей и разум просвети светом Христовым во спасение души и исцеление тела». *** Виталий махнул рукой. — Огонь. — Головной танк, — скомандовал Виталий, — верно! Правый танк — верно[4]! Выстрелы последовали один за другим. — Первое орудие, стой. — Второе, стой. Головной танк рванулся вперёд и остановился. Густо задымил правый. Но остальные продолжали двигаться, изменив курс. До самого ближнего было не более 800 метров. На таком расстоянии можно было стрелять, не меняя прицела. — Огонь! Виталий увидел, как у башни танка мелькнуло пламя: их заметили. Взрыв и крики раздались одновременно. Лейтенант оглянулся: первое орудие погибло. — Санитары! В это время наводчик быстро направил ствол пушки в танк. — Огонь! Три выстрела… Первый разрыв не замечен, второй и третий левее. Танк злобно огрызнулся, со стоном осел командир орудия. — А, чтоб тебя, — выругался Виталий и крикнул наводчику, — правее полфигуры, наводить ниже! — Слева! Лейтенант повернул голову: прямо на них, казалось, летел ещё один танк. — Не успеем. Огонь! *** «Господи, благослови их службу в армии, на суше, воздухе и в море, в пути, летании и плавании и на каждом месте Твоего владычества». *** — Держись, Виталя, — прошептал Михаил и, не отрываясь от бинокля, подал команду: — Орудия, ориентир 5-й, прицел 10, бронебойным, упреждение фигура, беглым… — Огонь! — Огонь! *** — На себя оттянем, держись, дружище. Иван поднял руку. Повинуясь этому знаку, раздались голоса командиров орудий: — Ориентир… — Прицел… — Бронебойным… Взмах. — Огонь! — Огонь! *** «Господи, сохрани их силою Честного и Животворящего Креста Твоего под кровом Твоим святым от летящей пули, стрелы, меча, огня, от смертоносной раны, водного потопления и напрасной смерти. Господи, огради их от всяких видимых и невидимых врагов, от всякой беды, зол, несчастий, предательства и плена». *** Мимо. Виталий замер, ожидая выстрелов. Но… — Товарищ лейтенант, смотрите, — наводчик вытер кровь с лица. Оба танка дымили. Остальные — вероятно, решив, что с позицией покончено, — разделились и двинулись в стороны первого и третьего взводов. Оттуда раздавались частые выстрелы. — Спасли нас. Среди грохота и лязга они не услышали, да и не могли услышать, как ожил один из подбитых танков. Сверкнула вспышка… *** — Букет, я Ромашка. На меня шесть. — Букет, я Колокольчик. На меня пять. *** — Носилки, быстро! Двор перед санчастью заполнился стонами и криком. Татьяна Ивановна и Аня, словно в тумане, переносили раненых в операционные, делали перевязки. В головах смешались все звуки. — Зажим, пинцет. — Морфий! — Бинт! — Режь! Мимо штаба и обратно. Сквозь надрывные крики покалеченных солдат. Сквозь мат командира полка, орущего начальнику разведки: — Чем смотрел! Под трибунал….! Бери своих… долб…. И ж… танки останавливайте! В окровавленных халатах, двигаясь, как сомнамбулы, они шептали: «Господи, исцели их от всякой болезни и раны, от всякия скверны и облегчи их душевные страдания». Сквозь гул, доносившийся с позиций. Сквозь крик охрипшего радиста: — Букет, Букет, я Пальма, приём. Букет, Букет. Товарищ полковник! «Господи, даруй им благодать Духа Твоего Святаго на многие годы жизни…». — Букет держится, просит подкрепления, Василёк не отвечает! Санитарка остановилась. «Виталик?». «…здравия и целомудрия во всяком благочестии и любви в мире и единодушии с окружающими их начальствующими, ближними и дальними людьми», — вытирая слёзы, продолжала Анна. *** — Перекатить орудие! Михаил пытался разглядеть сквозь дым, что творится справа от него. — Ориентир… — Прицел… — Бронебойным… — Огонь! *** — Жив курилка, — увидев, как задымился танк слева, рассмеялся Иван. Взмах. — Ориентир… — Прицел… — Бронебойным… Взрыв…… *** «Господи, умножь и укрепи им умственные способности и телесные силы, здравы и благополучны возврати их в родительский дом» *** Михаил посмотрел на небо, синее, как глаза у Аньки. «Не судьба нам, стрекоза». — Букет, я Колокольчик. Квадрат … координаты…. Огонь на нас. Прощайте. *** «Всеблагий Господи, даруй мне, недостойной и грешной рабе Твоей родительское благословение на чад моих Михаила, Виталия и Ивана в настоящее время утра, дня, ночи, ибо Царствие Твое вечно, всесильно и всемогущественно. Аминь». — Товарищ полковник, прибыли «Катюши»… *** В сестринской на небольшом столике, покрытом чистой белой простынёй, стояла снарядная гильза, в которой тихо покачивались три букетика. Пожилая санитарка поправила цветы и разлила спирт по трём кружкам. Потом дрожащей рукой положила сверху по кусочку чёрствого хлеба и прошептала: «С днём рождения, близнецы». *** Она посмотрела в окно — раненые всё прибывали и прибывали. Надо идти. А в голове звучали задорные голоса её учеников: «Мы поехали до баньки, взяли самогоночки, Катьку встретили и Аньку…» — Татьяна Ивановна! — в сестринскую влетела Аня, — Татьяна Ивановна… Не слушая, учительница выбежала во двор. «…Айда к нам, девчоночки»! Из машины санитары бережно выгружали раненых. Вот мелькнуло до боли родное, чёрное от копоти лицо. А вот и… «Виталик». «Миша». «Ванечка». — Носилки! Быстро! Готовьте к операции! Глядя на своих измученных, окровавленных любимцев, она не могла выговорить ни слова. — Татьяна Ивановна, — прошептал Виталий. — Простите нас, пожалуйста, — закашлялся кровью Михаил. — Мы больше не будем, обещаем, — губы Ивана с трудом растянулись в улыбке. Она вытерла слёзы и строгим голосом сказала: — А сейчас, близнецы, быстро в операционную и не забудьте — завтра с родителями в школу.
[1] «Сорокопятка» — 45 мм противотанковая пушка, в состав полковой артиллерии входили по штату 04/401 три батареи: 45 мм и 76 мм орудий, а также 120 мм миномётов, штатная численность батареи — 56 человек, огневого взвода — 17 человек. Как правило, в состав батареи входило три огневых взвода.
[2] Батареи 76-мм пушек и 120-мм миномётов
[3] Наблюдательный пункт
[4] Верно — команда, которая подаётся в случае недолета в направлении на танк, означает, что далее успех зависит только от быстроты и точности наводки
Автор - Андрей Авдей
Ласточка
Ржевский плацдарм… Ад на земле. Здесь не было солнца и неба, Бога и дьявола, прошлого и будущего, не было даже смерти. Здесь царили только железо, грохот, огонь и томительное ожидание. Вздрагивая от разрывов, бойцы напряжённо смотрели за ручей. Туда, где окуталась клубами дыма высота. Одна из многих, уже готовая собирать кровавую жатву. — Жалеет снаряды Бог войны, сильно жалеет, — вздохнул пожилой сержант. — Откуда им взяться-то, Михалыч, — невесело усмехнувшись, возразил Иван, — а что артиллерия не добьёт, пехота собой закроет. — Дай Бог до ручья добежать, — добавил кто-то, — а то и раньше ляжем… — Цыц, — рявкнул сержант, — распелся тут, соловей панихидный. Каску надень лучше, голову сбережёшь. Хоть и дурная она у тебя, Василий, без неё никак. — Вам бы всё шутки шутить, — явно обиделся боец, отряхивая шинель. — Не только, — улыбнулся Михалыч и повернулся к Ивану, — почитай, а? Минут пять ещё у нас, глядишь, веселее станет. Красноармеец кивнул и достал потрепанную книжку:
Милая певунья,
Ласточка родная[1]… Над высотой царил гул. Вздрагивавшая с каждым новым разрывом земля, казалось, сама хотела избавиться от намертво укрепившихся немцев.
К нам домой вернулась
Из чужого края… Грохот усиливался, даже воздух превратился в жуткую смесь железа, дыма и огня. Казалось, артиллерия услышала Михалыча и решила не жалеть снарядов. В конце концов, что такое лишняя сотня килограмм металла по сравнению с десятками солдатских жизней!
Под оконцем вьётся
С песенкой живою: *** — Взвооооооооооооод! Иван быстро закрыл книгу и сунул в карман шинели. — В атаку. Вперёд! — Ааааааааа!!! Впереди призывно журчал ручей, а за ним… Секунду назад мёртвая высота тут же ощерилась голодным клекотом пулемётов и глухим шелестом выпускаемых мин.
Милая певунья,
Ласточка родная… Иван инстинктивно прыгнул в воронку, пропустив злобно жужжавший рой горячего железа. — Вперёд! — Аххррррррр, — так и не надевший каску Василий сучил ногами, прижимая руки к животу.
К нам домой вернулась
Из чужого края… До ручья оставалось не более полусотни метров. А до высоты… — Не добежал, — запрокинув голову, с последним стоном рухнул Михалыч.
Под оконцем вьётся
С песенкой живою… Быстрее, еще быстрее. Осталось чуть-чуть. Десять метров и… Взрыв, резкая боль и ледяная вода. Добежал… Иван, улыбаясь, смотрел, как над ним летала невесть откуда взявшаяся ласточка, напевая под тихое журчание ручья… *** «Я весну да солнце Принесла с собою». Девушка присела, внимательно глядя на воду. — Ксюш, ты где? — Казимирыч, иду. «Я весну да солнце Принесла с собою». Не понимая, зачем, она аккуратно сняла небольшой слой вымытого проточной водой песка. — Ты идёшь или нет? – в голосе командира отряда слышалось явное раздражение. — Еще минуту! «Я весну да солнце Принесла с собою». — Господи, как он тут оказался? – Ксения отбросила лопату и стала аккуратно разгребать мокрый песок. — Мне долго ждать? — Казимирыч подошёл к девушке, — ракушки ищешь? Как маленький ребёнок, ей-богу. — Смотри, — вместо ответа она показала на воду. Командир шагнул к ручью и замер: — Наш? Здесь? Откуда? *** В тот день бойцы поискового отряда «Дозор» обнаружили останки трёх красноармейцев. В районе того самого ручья. К сожалению, кроме ржавых касок и оружия больше ничего не было: ни наград, ни медальонов, ни документов. — Опять неизвестные, — вздохнул кто-то. — Нет, ребята, герои, — тихо поправил Казимирыч.
Эпилог.
Историю обнаружения у ручья погибших бойцов рассказал Казимирыч — командир отряда «Дозор» (г. Москва), занимающегося поисками в районе Ржевского плацдарма.
[1]автор стихотворения — Иван Алексеевич Белоусов (1863 — 1930) — русский поэт-самоучка, детский писатель, переводчик с украинского и белорусского языков. В последние годы жизни выпустил две книги воспоминаний — «Литературная Москва» и «Ушедшая Москва», где, в частности, вспоминал об Антоне Павловиче Чехове, с которым был знаком лично.
Автор - Андрей Авдей
И проснусь
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
Я стараюсь из всех сил, чтобы пошла кровь, иначе фрау Эльза разозлится. В этот раз она улыбнулась.
На сортировке нас вместе с Катькой забрали в доноры. Здесь хорошо — каждый день кормят. Только нельзя просить добавки: заставят есть баланду, пока не захлебнёшься. И почти не бьют, если не поднимать голову без команды и вовремя снять шапку.
Катька говорит, нам повезло, что попали в «плазменники». Вот «кожникам» плохо и больно. Иногда слышно, как они кричат. А мы спим. Сон — это не больно, сон — это хорошо.
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
У меня получилось, а Ванька крови не дал. Сказал, потому что его пайку съели крысы, их много в бараке. Думали — станут бить, но фрау Эльза, улыбаясь, позвала за собой. Туда, где из-под земли шёл дым, в «туалет». Ванька шагнул вперёд и… исчез.
Мы счастливчики — иногда мимо нашего барака ведут лошадей, оставляющих за собой пахучие шарики. Их можно есть, только надо промыть и просеять. А ещё и баланда! Я должен быть сильным и дождаться июня.
Катька говорит, что тогда нас повезут на рынок. Если тебя купят, то всё лето не будут брать кровь и, может, даже бить. А пока мы спим.
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
Мне повезло — вызвали поиграть. Ребята завидуют. Если добежишь до кружки молока раньше овчарки, то напьёшься. Я упал прямо на собаку. Фрау Эльза долго смеялась и разрешила слизать пролитое молоко с земли. Какое оно вкусное.
Я сильный, даже победил в «стоянии на аппеле». Это игра, кто дольше всех продержится на перекличке, не упав. Когда никто не видит, мы играем. В аппель или селекцию. Но очень тихо и редко, чтобы сберечь силы. Ведь до лета остаётся месяц. Совсем мало. Поэтому мы спим.
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
Фрау Эльза улыбается. Тех, на кого она разозлилась, отвели в сторону для «селекции»: газовка или барак. Они клянутся, что могут давать кровь и просят не отправлять в камеру. Сегодня им повезло: пришёл добрый дядя-доктор и угостил конфетами, чтобы набрались сил. А нас увели обратно.
Катька говорит, что все, кто остался на «селекцию», уже в «туалете»: конфеты были с цианидом. Что это такое, никто не знает и не хочет знать. Надо беречь силы и, прижавшись друг к другу, мы засыпаем.
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
Катька не смогла, и фрау Эльза протянула ей конфету[1]. А меня увели обратно.
В нашем бараке тот самый дядя-доктор. Он с улыбкой подходит к тем, кто не поднимается, и чем-то мажет их губы. Наверное, чтобы крепче спали и набирались сил. Кто-то говорил, ядом. Но я не верю. Потому что сон — это не больно, сон — это хорошо.
«Кулачком, киндер! Работай кулачком!»
Фрау Эльза не улыбается. Она злится. Мне было очень страшно, но вместо «селекции» увели обратно в барак и разрешили не вставать. Это хорошо. Ведь до лета осталась всего неделя, обязательно нужно отдохнуть. Поэтому дядя-доктор с улыбкой мажет мои губы. Скоро я усну, наберусь сил…
И проснусь…
[1] Детям давали конфеты из сахарина с цианидом, сахарин, в отличие от сахара, не нейтрализует этот яд
Автор - Андрей Авдей
Стрелял, внучки, стрелял
Когда я приезжаю в родную деревню, всегда прихожу на кладбище. После уборки могил родственников обязательно останавливаюсь у одного надгробия. Где похоронен «дед Винак», как его называли. Говса Викентий Яковлевич. На памятнике — фото дедушки с «будённовскими» усами. Фото человека-легенды.
В 1942-м девятнадцатилетним ушёл в партизанский отряд. После освобождения Беларуси был призван в РККА, войну закончил в Берлине в звании сержанта, командира 57-мм орудия. Освобождал Варшаву, форсировал Одер, штурмовал Рейхстаг.
В составе подразделения имел четыре благодарности Верховного Главнокомандующего (за Варшаву, Польшу, Одер и Берлин) и благодарность Жукова за штурм Рейхстага. Участник Парада Победы.
В деревне его уважали, а мы, пацанва, при каждом удобном случае засыпали вопросами:
— Дед, расскажи, а что ты делал на войне?
— Стрелял, внучки, стрелял.
— А по ком?
— По немцам, е** их мать, по немцам.
— А по танкам стрелял?
— И по ним, е** их мать, и по ним.
— Много подбил?
— Не считал, е** их мать, не считал.
На этом разговор, как правило, заканчивался, и старик молча уходил в хату.
О том, что одна из его наград — за вынесенного с поля боя тяжелораненого командира батареи, я узнал много позже, когда Викентия Яковлевича уже не было в живых. Тогда же его дочь показала благодарности Сталина и Жукова, ордена Славы и Отечественной войны, медали и нашивки за ранения.
Дед Винак никогда не носил награды, как и все ветераны в нашей деревне.
Они вообще никогда не рассказывали о войне, не кичились подвигами и не считали себя героями. И только раз в году, на 9 Мая, старики собирались в парке. Без медалей и орденов, без торжеств и пафосных речей. Сидели на лавках и молча пили.
За тех, кто «стрелял, внучки, стрелял».
Автор - Андрей Авдей
Живые, но мёртвые
Танк, лязгая гусеницами, замер над окопом. Глядя расширившимися от ужаса глазами на стальное брюхо, Сашка понял — это конец. Бронированное чудовище знало, что под ним живой пулемётчик, щедро поливавший атакующих огнём. Он должен умереть, и поэтому танк, взревев мотором, начал разворачиваться. Песок, словно водопад, посыпался вниз, попадая в уши, нос, запорашивая глаза. Дышать становилось всё труднее, лёгкие разрывались от недостатка воздуха, а руки тщетно пытались разгрести придавленную многотонной громадиной землю. Еле слышный стон был заглушён лязгом железа. Сделав оборот, танк замер, словно прислушиваясь, и довольно рявкнув, двинулся вперёд. — Сашку, пацанёнка, засыпал, гад, — глядя вперёд, прохрипел Константин и повернулся к седому лейтенанту, — разрешите туда? — Отставить, сержант, — крикнул командир и, повернувшись к бойцам, притаившимся в воронке, махнул рукой, — приготовить бутылки![1] — Задохнётся же, — Константин, не отрываясь, смотрел туда, где ещё несколько минут назад строчил пулемёт. Танк, словно догадавшись о том, что его ждёт впереди, остановился, настороженно принюхиваясь жерлом пушки. Экипаж внутри слишком хорошо знал, что может произойти. Эту высоту они штурмовали уже не первый день, густо усыпав землю телами убитых и дымящимися бронированными остовами. Поэтому и пулемёт точно также внимательно смотрел вперёд, готовый в любую секунду расстрелять безумца, который выскочит, сжимая в руках… *** … по бутылке, сержант быстро пополз в сторону застывшей громадины. — Куда, назад! — Только бы успеть, только бы успеть, – не обращая внимания на крик лейтенанта, сквозь зубы шептал Константин. Чтобы спасти своего бойца, призванного неделю назад семнадцатилетнего парня («а мы все по году добавили, чтобы на фронт попасть», — хвалился Сашка), нужно было преодолеть всего тридцать метров. И поджечь танк. Который, решив, что защитники остались без гранат и бутылок, смело рявкнув двигателем, покатился вперёд. Сержант поднял голову и, перекатившись, скрылся под стальным брюхом. Танк снова остановился. — Давай, давай, ползи, — шептал Константин. Словно поняв, бронированная коробка медленно поползла, настороженно водя стволом пулемета — никого. — Значит, наконец-то, всё? — радостно переглянулся экипаж. — Да, — мелодичным звоном подтвердили бутылки, — для вас уже всё. Не обращая внимания на языки пламени, лязг открываемого люка и крики горящих танкистов, сержант, ломая ногти, уже лихорадочно разгребал землю: — Держись, Сашок, держись, я сейчас. Наткнувшись на стриженую макушку, Константин заработал руками с удвоенной силой: — Сейчас, дружок, ты только не умирай. Сержант торопливо отстегнул флягу с водой и поднес её к побелевшим губам: — Сашка, пей, слышишь? Услышав хриплый вздох, Константин улыбнулся: — Живой. И тут же упал. На спине медленно растекались пятна крови. — Чтоб тебя, — лейтенант скрипнул зубами, глядя на вынырнувшую цепь атакующих, — мужики, в атаку, вперёд! — Ааааа! Это было невероятно, но растерзанная и секунду назад казавшаяся безжизненной высота ожила. Из воронок и полузасыпанных разрывами окопов выскакивали бойцы, сжимая в руках саперные лопатки или винтовки с примкнутыми штыками. — Ааааа! Они яростно кричали, размахивая оружием, и бежали вперёд, к ненавистным серым фигурам, вот уже который день безуспешно штурмующим многострадальную высоту. — Ааааа! Седой лейтенант выстрелил в живот первому и бросился под ноги второму. Боец позади, не задерживаясь, с хрустом вогнал штык в упавшего врага и, перепрыгнув через командира, сцепился с рослым плечистым немцем. Крики, звон и предсмертные стоны раздавались повсюду. В воздухе мелькали окровавленные лопатки, кто-то, хрипя, яростно душил противника, кто-то булькал распоротым горлом. — Ааааа! Атакующие не выдержали и, бесцельно отстреливаясь, стали торопливо отступать. — Ура! Покрытые своей и чужой кровью, бойцы яростно потрясали оружием. Лейтенант, прижимая рану в плече, улыбался: — Вот так вам, сволочи. Вот так вам. *** Сашка тихо плакал, стоя на коленях перед телом сержанта: — Он мне был как отец, всё уберечь пытался, учил. — И погиб как герой, — шепнул лейтенант и, повернувшись к застывшим в строю бойцам, громко крикнул, — смирно! *** Когда погибшего унесли, ко взводному подошёл один из бойцов: — Сколько мы будем держать оборону, командир? — До последнего человека, — твердо ответил лейтенант. *** Из психиатрического отделения, стоявшего далеко в стороне от основного корпуса госпиталя, санитары вынесли укрытое простынёй тело. Следом вышли пожилая медсестра и мужчина в форме подполковника медицинской службы. — Вот и ещё один отмучился, — женщина перекрестилась, — за что же им наказание такое? Военврач закурил и несколько минут внимательно смотрел на окна отделения, в которых неподвижно застыли раненые, а затем повернулся в сторону удалявшихся санитаров: — Умерший был сержантом, бросился под танк и поджёг его оставшимися двумя бутылками, спас жизнь взводу, а сам… Медсестра промокнула платком глаза: — А вон тот, рядом с седым в окне, молоденький совсем. Подполковник вздохнул: — Приписал себе год, чтобы попасть на фронт. В первом же бою на позиции роты ворвались танки. Его чудом нашли засыпанным в окопе, как он там выжил, непонятно. Но в итоге оказался здесь навсегда. Как и остальные. — Живые, но мёртвые, — медсестра увидела, как седой пациент махнул рукой, и все отошли от окна. — Наверное, вы правы, — военврач яростно отбросил окурок, — знаете, мне иногда кажется, что их сумасшествие — это всё ещё та война. Возможно, они яростно обороняют какую-нибудь высоту, отбивая по несколько атак за день, сжигая танки и уничтожая противника. А кого убивают там, тот умирает здесь. — И сколько они будут держать оборону? — тихо спросила медсестра. — До последнего человека, — твердо ответил подполковник.
[1]с зажигательной смесью – авт.
Автор - Андрей Авдей
Седьмой номер
Конец апреля 45-го. Где-то в Германии. Весна набирала силу. Распускались почки на деревьях, лёгкий ветерок под самозабвенное пение птиц, смеясь, гонял свежий воздух и пушистые облака. — Хорошо-то как, — он сощурился от яркого солнца, — тихо. Знаешь, Гретта, я уже и забыл, что можно слышать гудение жуков и хлопанье крыльев. — Страшно было, Вась? — она аккуратно сняла с головы друга прилетевшую откуда-то пушинку. — На батарее меня Рыжим называют, — улыбнулся он, — я уже и сам привык. А на фронте страшно. Очень. — Давно ты воюешь? — С июля 44-го, — он вздохнул и отвернулся, чтобы не показывать внезапно появившиеся слезы, — нашу деревню разбомбили. Я, когда гул услышал, спрятался под печь. Помню только, что всё тряслось, взрывалось и падало. Потом выбрался, смотрю — нет ничего и никого. Так и сидел на улице. — А дальше? — Гретта несмело придвинулась ближе. — Наши появились, сделали небольшой привал. Вот пока они воду из колодца набирали, меня старшина и заметил. Так я стал сыном полка. Если полностью — полноправным седьмым номером расчёта 37-мм орудия батареи малой зенитной артиллерии. — Да ладно тебе врать-то, — она усмехнулась. — Ничего я не вру, — он обиженно отвернулся, — наша зенитка по трёхкилометровой высоте била. Самая важная и опасная задача. Немец заходит в пике, чтобы сбросить бомбы или из пулемёта покрошить всё вокруг, а тут мы. — И ты тоже стрелял? — Гретта недоверчиво посмотрела на Рыжего. Взглянув в удивлённо распахнутые глаза, он уже собрался ответить утвердительно, но потом передумал: — Нет, не разрешали. Другим занимался. — Картошку чистил? — Ошибаешься, — Рыжий улыбнулся, — я всегда знал, когда и откуда появятся вражеские самолёты. — Это как? — Сам не знаю, когда мой дом разбомбили, наверное, что-то внутри перевернулось. С тех пор, если внутри всё задрожало — значит, через минуту будет авианалёт. На меня вся батарея молилась. — Без тебя они бы не заметили? — хмыкнула Гретта. — Заметили бы, конечно, но поздно. Он гордо пригладил горящую на солнце ярко-рыжую шевелюру и наткнулся на искрящийся от смеха взгляд. — Сам себя не похвалишь, никто не похвалит, да? — Вот смеяться только не надо. Сама подумай. Из походного положения орудие развернётся за тридцать секунд, а скорость фоккера[1] примерно 600 километров в час. Вот и считай. — Что считать? — не поняла Гретта. — А ничего, за четыре километра самолет не заметишь, а ему, чтобы к нам подлететь, надо 24 секунды. — И? — Всё, — Рыжий отвернулся, — нет орудия, и расчёта больше нет. — Значит, ты всегда чувствовал заранее и предупреждал? — Гретта с уважением посмотрела на друга. — Да, когда немец появлялся, расчёты уже были готовы к бою. Может, потому и дожили до конца. — Теперь уже всё закончилось, — она примиряюще улыбнулась, — скоро отправят вас домой. А ты куда поедешь? — Старшина обещал забрать с собой, говорит, что на фронте он меня принял в боевую семью, а вернётся домой — примет в свою. — Любит он тебя. — И я его, вот приедем…
Рыжий неожиданно замолчал. — Что? — Подожди, не отвлекай. — Ты чего? — Неспокойно мне. — Думаешь, самолёт? Откуда ему тут взяться? — Так, — он стал непривычно серьёзным, — слушай внимательно. Спрячься и не высовывайся, пока я не вернусь. Ясно? — А… — Бегом. Укрывшись под огромным дубом, Гретта с недоумением смотрела, как Рыжий со всех ног бросился к расположившимся невдалеке зенитчикам. *** — Василич, дай огоньку. Протянув зажигалку, старшина добавил: — Забирай на память, Иван. — Спасибо. Эх, — затянувшись, солдат мечтательно улыбнулся, — неужели скоро домой. — Говорят, наш дивизион в июне расформируют, недолго осталось, мужики, — добавил кто-то. — А Рыжий куда поедет? Что думаешь, командир? – Иван посмотрел на старшину. — Ко мне, — улыбнулся тот, — я его в Белоруссии принял в боевую семью, приму в Белоруссии и в родную, одного не оставлю. Кстати, где он запропастился? — Вон летит, как ястребок[2] за фоккером, — рассмеялся кто-то, — эй, герой, куда спешишь? Но Рыжий, не обращая внимания на солдата, подбежал к старшине: — Немцы! — Ты что, малый, с ума сошёл, какие немцы? — Василич присел перед воспитанником, — за каждым самолётом десяток наших гоняется. — Немцы, — упрямо повторил Рыжий, — сюда летят. Зенитчики сгрудились вокруг, сочувственно перешептываясь: — Устал, наверное. — Тут мужики от страха плакали, что уж про него говорить. — Успокойся, — старшина хотел погладить Рыжего по голове, но тот вырвался: — Немцы, с востока идут. Василич резко поднялся: — Расчёт, к бою! — Ты чего, командир? — раздались удивлённые возгласы, — с кем воевать? — Я сказал, к бою! — заревел старшина. — Есть. Солдаты бросились к орудию. — Что тут происходит? — привлеченный суматохой, подошёл командир батареи. — Товарищ капитан, — вытянулся Василич, — малец говорит, что немцы летят, с востока. Вроде и некому оттуда появиться, но и Рыжий не подводил никогда. Сами знаете, чует он. — Значит, летят, — капитан на мгновение задумался и крикнул, — батарея, к бою! Через несколько секунд все орудия направили стволы на восток. — Ну смотри, — прошептал Василич, — если ты решил пошутить, оборву уши. Понял меня? — Не оборвёшь, командир, — Рыжий устало улыбнулся, — слышишь? Где-то вдалеке раздавался невнятный гул. Вскоре перед ошарашенными зенитчиками появился густо дымящий чёрным шлейфом ястребок, за которым… пристроился вражеский фоккер. Времени на разговоры не было. Каждый понимал, что жить нашему лётчику оставалось всего несколько секунд. И всё же, откуда появился немец?
— Батарея, огонь! Приготовившийся к атаке вражеский самолёт резко споткнулся и, замерев, рухнул вниз. Через несколько мгновений вверх поднялся столб огня и дыма. А подбитый ястребок, удивлённо качнув крыльями, медленно потянул в сторону. — На аэродром пошёл. Теперь точно долетит, — вытерев пот со лба, улыбнулся Василич, — а ты, малец… Эй, Рыжий, куда пропал? *** — Вот это да, — Гретта восхищённо смотрела на друга. — Теперь поверила? — он гордо приосанился. — Верю, верю, — она рассмеялась и прильнула к Рыжему, — ты настоящий герой, тебе надо… *** — … спасибо сказать, — майор с голубыми петлицами вылез из кабины остановившейся полуторки, — кто догадался, мужики? И главное ведь, будто ждали этого немца. По гроб жизни обязан буду. Из грузовика кто-то подал явно тяжёлый чемодан. — Полком собирали, — лётчик снял фуражку, — тут моему спасителю и спирт, и табак, и портсигар. Кому? Ну? Чего гогочете? — Он непьющий и некурящий, — просипел кто-то, задыхаясь от смеха. — Ну ладно, — не понял майор, — шоколад привезу, трофейный. — И сладкого есть не будет, — новый взрыв хохота был такой силы, что на шум выбежал командир батареи. — Товарищ капитан, — взмолился летчик, — да объясните вы, кто меня спас. Ваши зенитчики ничего не говорят, только ржут, как кони. — Старшина, — вместо ответа выкрикнул комбат, — расскажите нашему гостю. И вправду — некрасиво получается. Человек приехал отблагодарить, а его смехом встречают. — Покурим, товарищ майор? — улыбнулся Василич, — ваш спаситель вон сидит возле дуба, видите? Общается с подружкой. Я его в 44-м подобрал, в Белоруссии, в разбомблённой деревеньке… *** Весна набирала силу. Распускались почки на деревьях, легкий ветерок под самозабвенное пение птиц, смеясь, гонял свежий воздух и пушистые облака. — Знаешь, старшина, — майор сощурился от яркого солнца, — я уже и забыл, что можно слышать гудение жуков и хлопанье крыльев. А сегодня… Со мной всякое на войне бывало, но чтобы так — впервые. Завтра приеду ещё раз. Чемодан твой, и спасибо за жизнь. Лётчик крепко пожал руку Василичу, с улыбкой глядя вперёд. Туда, где огненно-рыжий кот что-то тихо мурлыкал прильнувшей к нему маленькой кошке. Эпилог.
В июне 45-ого часть была расформирована, все отправились по домам. А Рыжего забрал с собой в деревню старшина-белорус. Говорят, до сих пор там живут огненно-рыжие потомки кота–зенитчика.
[1]прозвище на фронте немецкого Фокке Вульф FW-190
[2] Истребитель ЯК
Автор - Андрей Авдей
Ненаписанные письма
Клаус.
21 июня 1941 года. Где-то на западном берегу реки Буг.
Жаркое летнее солнце устало катилось за горизонт. Разморенная природа с нетерпением ожидала вечерней прохлады. Под кроной огромного развесистого дуба, возбуждённо переговариваясь, ужинали солдаты. Унтер-офицер Цайзер, сидя на колодке, задумчиво курил. По давней привычке, находясь вдали от дома, он любил в мыслях разговаривать с женой. В эти редкие минуты отдыха уже не опытный командир отделения, а простой столяр Клаус переносился в родной Дюссельдорф: слышал крики ребятни, веселящейся во дворе, и ворчание вечно недовольного старика Йохана. Он чувствовал дурманящий запах жареных сосисок и свежего пива. «Дорогая Марта. Два часа назад взвод собрали в сарае и объявили: "Завтра нам предстоит вступить в битву с мировым большевизмом". Наш лейтенант произнёс целую речь. Слушая его, я ловил себя на мысли, что слушаю голос диктора из очередного выпуска "Дойче вохеншау"[1]». Клаус невесело усмехнулся, вспомнив раскрасневшегося от возбуждения взводного: — Месяца через полтора, от силы два, флаг со свастикой будет реять над московским Кремлём. От нас всего лишь требуется ещё один блицкриг. Только мы можем так наступать! — Помните, что их армия — забитое стадо, не способное к сопротивлению. Вы спросите, почему? Россия — страна чудовищного беспорядка, все их лозунги не более, чем миф, а сами русские измучены репрессиями, голодом, лагерями и тюрьмами. Они ленивы, тупы, подлы, занимаются доносами, они ради спасения своей шкуры готовы оклеветать соседа. — Неужели это стадо недочеловеков способно противостоять армии, состоящей из лучших представителей высшей расы? Какое сопротивление сможет оказать нам безропотный скот, выполняющий приказы комиссаров и палачей из НКВД? Самое страшное, что они под предводительством жидов и уголовников намеревались подмять под себя Европу и весь остальной мир. Слава богу, наш фюрер Адольф Гитлер решил не допустить этого[2]. — Я уверен, для нас эта кампания будет лёгкой прогулкой. Может, не такой короткой, как во Франции, и не такой приятной, но в конце концов, это война, а не курорт. Вперёд, вперёд и только вперёд, за нашими танками пойдём мы, обрушивая на русских пули, осколки и снаряды! Хайль, Гитлер! «Слушать птенца, не нюхавшего пороху, было просто смешно. Он грамотный командир, уважаемый во взводе, а о войне судит, как наивный ребёнок, по учебникам истории и заголовкам газет. В течение всей речи лейтенанта мы переглядывались с командиром второго отделения Эрихом Кноке, из Силезии. Старый заслуженный вояка, ещё в 16-м он добровольцем ушёл на фронт. В составе четвёртой ландверной дивизии воевал на Востоке, где чудом выжил в многодневной мясорубке под Барановичами[3]. Как и положено, в заключение своей речи наш лейтенант позволил себе вольность: — Вы знаете, почему русский пришёл на работу исцарапанный? Потому что утром он впервые позавтракал с ножом и вилкой[4]. Не рассмеялись только мы с Эрихом. Потому что знаем, с кем нам придётся воевать. Это не Франция и не Голландия, это Россия. Мы не поверили той пропагандистской шелухе, о которой с упоением вещал взводный. Мы знаем, что нас ждёт совсем другой противник, совсем другой враг. Но свои мысли лучше держать только в голове, это известно каждому. Тем более, во взводе есть члены НСДАП[5]. Им никто не доверяет, это фанатики, которые за "пораженческие" разговоры могут подать рапорт по команде, а это почти всегда заканчивается трибуналом[6]. Когда митинг закончился, мы с Кноке закурили. Эрих глубоко затянулся и тихо сказал: — В июне 16-го года я впервые увидел русских на расстоянии вытянутой руки. Мы стояли под Барановичами у деревни Войковичи[7]. Эти названия я запомнил на всю жизнь. — После дня атак и контратак наша шестая рота отбила форт "Кронпринц". Затем один взвод, в котором был и я, направили захватить и удержать "могилу русских"[8]. Нас было, не считая командира, тридцать солдат. Мы делали брустверы из убитых и ждали атаки. Никто не сомневался, что русские не успокоятся. Так и вышло. — Знаешь, что для меня было самым страшным? Услышать "Они идут". Крик "Они идут" — и мы выскакивали из блиндажей, просовывали между телами винтовки и начинали стрелять. Но они шли. Любой, даже самый плотный огонь не мог остановить эту лавину. Русские остановились только в десяти метрах от нашего окопа. Думаешь, они отступили? — Нет. Началась схватка ручными гранатами. Мы сражались отчаянно, но они, как море, волна за волной бросались вновь и вновь. Они укреплялись в любом углублении, они кричали "А, бл…ь", а потом ворвались в окоп. И если на земле есть ад, то я его видел тогда. — За минуту рукопашного боя семь наших ребят и командир были убиты, одиннадцать человек ранено. Мы забрасывали русских гранатами, стены окопов были забрызганы кровью и ещё дымящимися кусками плоти, но их невозможно было остановить. Неожиданно передо мной вырос огромный бородатый русский, я даже не успел выдохнуть, как был сбит с ног ударом огромного кулака. Тяжёлые сапоги практически втоптали меня в кровавую глиняную кашу. — Когда я вспоминаю тот бой, то часто задаюсь вопросом — почему он меня не добил? И знаешь, мне кажется, что они милосердны так же, как и безжалостны. Даже в рукопашной, даже перед лицом смерти. Ты, Клаус, меня понимаешь, ты их тоже видел, — и до боли сжав мою руку, Эрих, сгорбившись как старик, направился к своему отделению. Глядя вслед удалявшемуся другу, я машинально закурил опять. Барановичи. Мне знакомо это название. Всё начиналось точно также. Конец августа 39-го года. 11-я пехотная дивизия, польская граница. Нас собрали в каком-то сарае. Речь командира, боевой задор и нетерпение солдат, мечты о наградах и романтическом ореоле героя. Анекдот о том, какие поляки солдаты. И вдруг оказалось, что перед нами стоят русские. 78-й пехотный полк 20-й дивизии пехоты, состоявший из уроженцев восточных районов Польши. Это Белоруссия[9].
Командир нашего отделения, как и Эрих, воевавший на Восточном фронте, рассказывал нам, что всё восточнее Бреста — это Россия. И поляки, стоявшие перед нами — на самом деле "русские". Тогда мы не придали значения этой, на наш взгляд, маловажной детали. Время показало, что зря. За два дня безуспешных штурмов взвод сократился на треть. Эти чертовы "русские поляки" не отступали. И тогда командование дивизии приняло решение после интенсивной артподготовки и бомбёжки атаковать всеми силами и прорвать оборону. Земля ещё не осела от взрывов, как мы двинулись вперёд. Передовые позиции поляков были стёрты с лица земли, повсюду валялись куски проволочных заграждений, искорёженное оружие, убитые, части тел. Жуткое зрелище, но к тому моменту мы уже привыкли к виду смерти. Каждую секунду мы ждали выстрелов, но вторая линия обороны тоже молчала. Уже можно было увидеть, что она, как и первая, перестала быть единым целым, разорванная разрывами на редкие участки ещё сохранившейся линии окопов и чудом уцелевшие остатки проволочных заграждений. Каждый из нас втайне надеялся, что "русские поляки" отступили. В конце концов, это был наиболее здравый шаг, как с военной, так и с точки зрения здравого смысла. Наверное, именно так и случилось. Я облегченно выдохнул. — А, бл…ь! Это было громом с ясного неба. Они не ушли? Справа от нас из нескольких огромных воронок со штыками наперевес выскочили солдаты. Мы мгновенно перестроились, и тут слева раздались выстрелы. Они нас обманули! Только в госпитале, вспоминая тот бой, я понял, что произошло на самом деле. Скорее всего, оборонявшиеся, испытывая нехватку патронов, разделились на две группы. Одна, имея только винтовки и штыки, пошла в рукопашную, а вторая открыла ураганный огонь.
Как сказал Эрих, и если на земле есть ад, то я его увидел воочию. — А, бл…ь! Говорят, у русских это очень неприличное ругательство. Для меня — это символ смерти. Наш взвод таял на глазах, бешеные "русские поляки" закалывали штыками моих товарищей. Я почувствовал резкую боль в правом боку и со стоном упал на колени. И тут меня с размаху сбил польский солдат. Долю секунды мы смотрели друг другу прямо в глаза, затем, что-то прохрипев, он вырвал из моих рук винтовку, и, перепрыгнув, побежал вперёд. Последнее, что я слышал перед тем, как потерять сознание, был этот жуткий крик: — А, бл…ь![10] Знаешь, Марта, когда я вспоминаю тот бой, то, как и Эрих, задаюсь вопросом — почему он меня не добил? Наверное, мой друг прав, они милосердны так же, как и безжалостны. Даже в рукопашной, даже перед лицом смерти. Я никогда не был трусом, но сейчас молю Бога о том, чтобы завтра мы не встретили тех русских, которых Кноке видел в 16-м году, а я — в 39-м. Я знаю этих людей, я знаю, какой мой враг. Пожелай мне удачи, целую, твой любящий муж Клаус».
Михаил.
21 июня 1941 года. Где-то под Белостоком.
Вечерело. Разморенная природа с нетерпением ожидала вечерней прохлады. На лесной поляне, тихо переговариваясь, отдыхали несколько мужчин. Кто-то спал, кто-то чистил оружие.
А Михаил по давней привычке в мыслях разговаривал с младшей сестрёнкой. В эти редкие минуты отдыха уже не боец Армии Крайовой[11], а простой деревенский хлопец переносился домой. Он слышал мычанье коров, выгоняемых на пастбище, ритмичное шуршание кос на поле, чувствовал дурманящий запах свежего молока и ржаного хлеба. «Дорогая Наденька. Прошло уже два года, как я ушёл на эту проклятую войну. Два года хожу по чужой земле. Два года мытарств и тоски по дому. Мне иногда кажется, что мирная жизнь — это просто сон, что я с детства был то солдатом, то пленным, то быдлом, избиваемым плетью, то бойцом новой, возрождённой партизанской армии. Даже не верится, что когда-то вместе с Брониславом я воровал яблоки из сада бабы Ани, учил младшего Костю курить табак, за что был безжалостно отметелен крапивой. В той далёкой жизни я был молодым, счастливым и беззаветно любил Елену. Как она там? Кланяйся от меня[12]. Но всё затмили кровь и смерть. Всё, что мне было дорого, отобрала война. Помнишь, когда мы уходили в августе 39-го, то обещали вернуться? Мы обманывали. Потому что знали, что увидеть родную хату смогут единицы. В полку говорили, что после смерти Пилсудского к власти пришли глупые и недалёкие люди. Пилсудский был солдатом, его сменили трактирщики. А за их дурь придётся заплатить жизнями обычным мужикам. Поэтому в августе 39-го, сидя в окопах под Млавой, мы прощались друг с другом. Нет, страха не было, мы были готовы стоять насмерть. Просто знали, что умрём. Первые два дня боёв я помню смутно. Атаки, контратаки, крики, взрывы и кровь. Вечером собирали раненых и убитых, кого хоронили, кого отправляли в тыл. А утром всё начиналось опять. Знаешь, мне часто снится последний бой под Млавой. Немцы, настороженно осматриваясь, шли вперёд. А мы, затаившись в огромной воронке, ждали команды. Патронов не было, только штыки и сапёрные лопатки. Все боеприпасы отдали второй группе, которая должна была расстрелять атакующих в спину. Так и вышло. Увидев нас, враг тут же перестроился, готовый к отражению, но сзади прогремели выстрелы… Я вспоминаю и раненого мною немца. Он рухнул на колени прямо передо мной, зажимая рану в боку. Казалось, вот он — враг, убей. Но... Одно дело стрелять в наступающего, стоя в окопе, а другое — лишить его жизни, глядя прямо в глаза. Мы смотрели друг на друга не больше секунды, но они показались вечностью. А потом я пнул его ногой, выхватив из рук винтовку, и побежал вперёд. Мы кричали, рубили, кололи. Мы убивали, понимая, что всё кончено. А потом был взрыв». Михаил закурил, вспоминая, как уговаривал друга детства: — Бронислав, бросай меня и уходи. — Нет, — шатаясь от усталости, отвечал тот. — Оба подохнем. — Значит, тому и быть. Я тебя не брошу. «Сколько он меня тащил? Пять километров, десять, двадцать? Я не знаю. Помнишь, как говорили о нас — друзья-неразлучники, два сапога пара? Мы не расставались и здесь. Вместе рыли окопы, вместе держали оборону. Вместе отступали и вместе попали в плен под Варшавой. А потом был шталаг XX В, это Восточная Пруссия. Здесь, как свиней, нас тщательно и очень дотошно рассортировывали по национальностям. Русские — отдельно, поляки — отдельно, белорусы — отдельно, украинцы — отдельно. Помню, как смеялись немцы: — Каждая порода будет жить в отдельном хлеву. Так и вышло. Мы были рабочим скотом. Утром выводили на работы, а вечером, насыпав в корыто корма, загоняли в стойло. Видно, немецкому пану мы чем-то не угодили, и через год всех белорусов перевели в шталаг I А. Знаешь, что такое хутор Фрейнвальд? Это изматывающая работа, жидкая баланда и каменный сарай. А ещё самовлюбленный хозяин Пильмакс, высокомерно отказавшийся от усиленной охраны. — Это быдло не убежит, — уверял он немецкого офицера. Интересно, что он подумал, увидев подкоп? Наверное, не поверил своим глазам. Наши предлагали спалить хутор и перерезать Пильмаксу горло, но счет шёл на минуты. Решили так — пусть живёт. Рано или поздно, но то «быдло» его достанет. Вот так и закончился наш плен. Бронислав с мужиками ушли в лес, а я остался, чтобы сбить охрану со следа». Михаил, улыбнувшись, вспомнил последний разговор с другом: — Не делай глупостей. — Нас перестреляют, как котят. Уходите, я отвлеку внимание. Передай поклон моим. Прощай. — Курва мать, — выругавшись, Бронислав в последний раз обнял друга, — береги себя, мы ещё напьёмся на твоей свадьбе. «Мне повезло — добрался до Польши. И теперь воюю. На чужой земле. Говорят, что немцы скоро нападут на Советский Союз. Очень волнуюсь за вас, берегите себя. И присматривай за младшим. Косте скоро пятнадцать, ему ещё жить да жить. Вот и все, сестричка, нам пора. Не знаю, напишу ли я тебе ещё. Очень надеюсь, что мы увидимся. Крепко обнимаю всех вас. Твой брат Михаил».
Они не увиделись.
Эпилог.
Михаил Андреевич Гайдук (считался пропавшим без вести) — белорус, уроженец деревни Тешевле Новомышского района Барановичской области (по административному делению до 26.10.1954). В сентябре 1939 — стрелок 78-го пехотного полка 20-й дивизии пехоты. Попал в плен под Варшавой. Бежал. Воевал в отряде Wachlarz (Веер) Армии Крайовой. При выполнении задания был схвачен гестапо. Умер под пытками в январе 1945-го. Младший брат Михаила Константин Андреевич Гайдук (считался пропавшим без вести) — белорус, уроженец деревни Тешевле Новомышского района Барановичской области. С осени 44-го — в РККА, рядовой. Был ранен, после госпиталя направлен под Кенигсберг (Калининград). По злой иронии судьбы погиб весной 45-го в нескольких километрах от места нахождения лагеря шталаг I А, в Знаменском. Бронислав Иванович Романко — белорус, уроженец деревни Тешевле Новомышского района Барановичской области. В сентябре 1939 — стрелок 78-го пехотного полка 20-й дивизии пехоты. Попал в плен под Варшавой. Бежал вместе с группой из пяти военнопленных. 15 октября 1940 в районе с. Ромейки (Литва) был задержан и арестован 106-м пограничным отрядом войск НКВД за нелегальный переход германо-советской границы. До 25 ноября 1940 содержался под арестом в г. Тауроген на территории Литовской ССР. 26 ноября 1940 г. был передан в распоряжение Управления НКВД по Барановичской области и содержался в тюрьме г. Барановичи. 19 февраля 1941 г. следствие в отношении Б. Романко было закончено и уголовное дело направлено на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР. Освобожден в июле 1941 г. немцами, от которых с таким трудом удалось убежать. С осени 44-го — в РККА, рядовой. Вернулся домой живым. 23 февраля 1948 г. Управлением МГБ по Барановичской области уголовное дело в отношении Б. Романко было прекращено.
[1]Die Deutsche Wochenschau — немецкий пропагандистский киножурнал времён Второй мировой войны, выпускавшийся в 1940—1945 годах
[2]приведен текст реального выступления одного из офицеров вермахта
[3]Барановичская операция — наступательная операция войск русского Западного фронта во время Первой мировой войны, проведённая в июне — июле 1916 года. Нерешительность и слабость командования фронта привели к тому, что за 20 дней боёв поставленные цели достигнуты не были. Русская армия потеряла убитыми — 30 тысяч человек, ранеными — 47 тысяч человек, пленными – две тысячи человек. Итого — 79 000. Австро — германцы соответственно 8 тысяч человек, 13 тысяч человек, 4 тысячи человек. Всего потери противника составили 25000. Поражение под Барановичами поставило крест на дальнейших действиях русских фронтов севернее Полесья в широком масштабе;
[4]реальный пропагандистский анекдот в нацистской Германии
[5]Национал—социалистическая немецкая рабочая партия —политическая партия Германии
[6]несмотря на отсутствие жёстких требований по пропаганде, в вермахте следили за моральным состоянием очень строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». А в 1942 году была введена должность специального «офицера по пропаганде». Солдаты между собой называли их «комиссарами». За «пораженческие» разговоры и письма домой грозила довольно жестокая кара – от разжалования до расстрела. За годы войны «за пораженчество» было отдано под трибунал несколько тысяч солдат и офицеров
[7]на этом участке держала оборону силезская ландверная дивизия генерала фон Кенига
[8]название одного из мест обороны немцев
[9]в ходе мобилизационной компании, проводившейся в августе 1939-го года, в Войско Польское были мобилизованы порядка 70 тысяч жителей Западной Беларуси, входившей на тот момент в состав Речи Посполитой. Так, в 20 дивизию пехоты, державшую оборону в районе г. Млава 01-04.09.1939 года, входили 79-й пехотный полк имени Льва Сапеги, 80-й полк новогрудских стрелков (оба до войны были расквартированы в Слониме) и 78-й пехотный полк из Барановичей. 20 дивизию пехоты в польских военных кругах неофициально называли «белорусской»
[10]за время битвы под Млавой немцы потеряли убитыми 1800 человек, ранеными — 4 тысячи. Потери 20-й дивизии пехоты Войска Польского составили 1200 убитых и 1500 раненых. Впоследствии, многие немецкие офицеры в своих мемуарах присвоили этой боевой единице польской армии эпитет «железная».
[11] армия Польши, создана в сентябре – октябре 39-го
[12]фраза из реального письма Михаила, полученного из плена
Автор - Андрей Авдей
С одними глазами
Лошадь, изредка пофыркивая, медленно тянула видавшую виды крестьянскую телегу, на которой развалились двое полицаев. — На, Микола, выпей за помин душ безвременно почивших, — хрипло расхохотался один, протягивая бутыль с самогоном. — Твоё здоровье, Семён, — сделав несколько глотков, полицай смачно занюхал «мануфактуркой»: грязным рукавом такого же грязного пиджака, — и пусть земля им будет пеплом. — Жаль, немцы Полину не отдали, ладная девка была, в самом соку, чего ж сразу вешать-то. — Не переживай, на наш век баб хватит, — Микола закурил и поёжился, — но, пошла, засветло бы успеть. Темнеет. — Боишься? — рассмеялся Семён. — А ты нет? — хмыкнул полицай, — слыхал о Лешем? — Который вокруг Рейментаровки обитает? — О нём. Говорят, на следующее утро одному немцу кто-то горло перерезал, а через неделю у них посыльный исчез. Нашли у села, холодного. Убит, как и первый. — Может, из местных? — недоверчиво хмыкнул Семён. — Каких местных, забыл? — Микола настороженно осмотрелся и подстегнул лошадь, — мы ж всех подчистую, кто не сгорел, тот или висит, или за околицей валяется. — Да мало ли, партизаны вернулись, разведка их, окруженцы какие-нибудь. — Нет, Семён, тут дело нечисто. Помнишь фельдфебеля ихнего, Генриха? По секрету рассказал, что убиты чисто, словно или диверсант матёрый орудовал, или нелюдь какая. — Да тю на тебя, придумал тоже — нелюдь. — Тпруууууууу! — Микола резко натянул поводья. — Что за холера? Посреди дороги стоял грузовик. — Эй, есть кто? — Семён схватил винтовку и спрыгнул на землю, — давай ты справа. Микола, крадучись, двинулся по обочине, настороженно глядя вокруг. Никого, только где-то несколько раз каркнула ворона. Дойдя до машины, полицай подтянулся и заглянул в кузов: какие-то ящики. — Ыыыы, ахррррррррр. — Семён! — Микола бросился вперёд, на ходу сорвав с плеча винтовку, — Семён! — Семён, — полицай замер, глядя на двоих скрючившихся немцев и своего товарища, смотревшего в небо невидящим взором. Горло пересекала красная полоса. — Что ж это за, — Микола схватил валявшийся автомат и стал лихорадочно оглядываться, — выходи! — Ыыыыы, — раздалось откуда-то справа. — А, — полицай резко обернулся и выпустил очередь. — Ыыыыы! — Выходи, я тебя не боюсь! — Ыыыыы, — казалось, что голос доносится отовсюду. Микола бросился к телеге: — Но, но пошла! — Ыыыы, — прохрипело над ухом. Чувствуя как волосы поднимаются дыбом, полицай медленно оглянулся и замер. На него в упор смотрели полыхающие огнём глаза. — Это ты, — прохрипел полицай, — не может быть. — Ыыыы, — острый металл полоснул по горлу, и наступила темнота. *** — Господин лейтенант, — вытянулся дежурный, — пропавший грузовик обнаружен. — Где? — вскочил офицер. — В трёх километрах южнее Рейментаровки. Водитель и сопровождающий мертвы. Там же мы нашли телегу и двух полицаев.
— Убиты, как и ранее? — лейтенант закурил, внимательно глядя на подчинённого. — Так точно, — вытянулся тот, — у всех перерезано горло. — Но почему они остановились? — офицер задумался, — наши солдаты не настолько безрассудны, чтобы… — Посреди дороги была закопана борона, зубьями вверх, пробиты колёса, — тихо добавил дежурный. — Что думаете, Клаус, опять партизаны? — Разведка молчит, господин лейтенант. — Тогда кто, окруженцы? — Слишком непохоже, за последние две недели шестеро погибших. Все убиты одинаково. Неизвестный охотится на наших солдат исключительно в пределах нескольких деревень. Если позволите моё мнение... — Конечно, — ободряюще кивнул офицер. — Это либо заблудившийся русский диверсант, либо…, — тут Клаус замолчал. — Ну, говорите. — Либо, как говорят местные жители, лесной дух, они называют его Леший. Некоторые уверены, что он мстит. — За что? — За Рейментаровку. *** — За Рейментаровку? — Так точно, — вытянулся разведчик, — наша группа наткнулась, когда он вкапывал борону. Савелий, подрывник, успел пообщаться, он их понимает немного. — Иностранец? — удивился командир отряда. — Нет, — замялся партизан, — он глухонемой. — Веди. Спустя десять минут бойцы собрались вокруг крепкого угрюмого мужика лет тридцати пяти. — Отца живым бросили в горящую хату, — тихо переводил Савелий, — соседа, деда Апанаса облили бензином и подожгли. Всю деревню — кого из пулемётов, кого штыками, кого повесили. Ночью подобрал на дороге финку, с ней и пошёл. Первого зарезал утром. Где-то нашел гитару, срезал струны и натянул через дорогу. Через день посыльный на мотоцикле врезался. Подняться уже не успел. — Скольких ты убил? — спросил командир. — Восемнадцать. — Живёшь где? — В лесу, по ночам прихожу в деревню, бороны ищу. Потом закапываю в дорогу. — Зачем? — Чтобы машина налетела. В кустах жду. Если удачно, то вырезаю всех. — Пойдём с нами. — Не хочу быть обузой. Лучше я сам по себе.
— С одними глазами много не навоюешь.
— Сколько смогу, столько навоюю, ночь скоро, мне пора, — глухонемой тяжело поднялся и, поклонившись, медленно двинулся в сторону родного села, от которого остались только обугленные печи. Вскоре партизаны ушли, а Фёдор Растольный, уроженец Рейментаровки, сожжённой немцами в конце 1941 года, остался. И продолжил воевать, как мог. Ножом и крестьянскими боронами.
Эпилог. Спустя два года, бригада Ковпака.
— Как думаешь, он живой? — не веря своим ушам, кинооператор быстро записывал воспоминания партизана.
— Может, и сегодня еще воюет, — грустно улыбнулся тот, — а скорее всего, убили его. Без ушей, с одними глазами, не скроешься.
Автор - Андрей Авдей
КНИГА ТРЕТЬЯ. ОБЯЗАТЕЛЬНО ВСПОМНЯТ. За тех, кто не все
Поле заволокло дымом. Солнце, с трудом пробиваясь сквозь клубы гари и пыли, выхватывало лежащих то тут, то там красноармейцев. Кто-то старался перекатиться к ближайшей воронке, кто-то пытался укрыться за невидимыми глазу кочками, кто-то уже не шевелился. Над атакующими господствовал вражеский дот, в ответ на любое движение щедро поливавший всё вокруг сотнями разъярённых пуль. Их свист оглушал сильнее разрывов мин и снарядов, их свист означал смерть, в томительном ожидании стоявшую над каждым из измученных солдат. Их свист означал мгновенную боль и темноту. Их свист означал конец. Но каждый надеялся, что не к нему тянет свои руки костлявая старуха. Не сейчас, может, минутой позже, а может, и ещё позже. Каждый хотел жить, но каждый понимал, что пока свирепствует пулемёт, достаточно на секунду высунуться — и всё. Осторожно приподняв голову, Виктор посмотрел по сторонам — не шевелился никто, и понять, живые рядом или нет, было невозможно: одинаковые, цвета хаки бугорки, присыпанные землёй и вздрагивающие от разрывов. «Все здесь подохнем», — он аккуратно прополз вперёд около метра и затих. Пулемёт исступлённо строчил немного левее. Ещё два метра. «Кажется, не заметили». Справа взорвался снаряд, присыпав солдата свежей землёй. Виктор прополз ещё несколько метров. Перед лицом, обдав горячим дыханием, пролетела взбешенная пулемётная очередь. Он сжался, приготовившись встретить спиной следующий свинцовый рой. Но смерть отвлеклась: краем уха солдат услышал чей-то сдавленный вскрик и предсмертное бульканье. «Вперёд», — ещё несколько метров и бросок в спасительную воронку, по краю которой тут же взлетели фонтанчики земли: сидящие в доте были в доле с костлявой старухой и не хотели упускать новую жертву. Виктор осторожно выдохнул и стер с лица грязь. Нестерпимо хотелось пить, он снял фляжку с ремня и, невесело усмехнувшись, отложил в сторону: распороло осколком или пулей. «Может, благодаря ей и прожил эти минуты», — подумал солдат. — Нет, благодаря мне, — раздался голос сверху. Виктор вздрогнул и схватился за автомат. — Не стоит, это бесполезно, — на краю воронки стоял средних лет мужчина в строгом чёрном костюме. Казалось, его абсолютно не волновала возможность быть простреленным очередью и не интересовали звуки боя. Звуки? — Ты прав, солдат, вокруг тишина, — подтвердил подозрения Виктора неожиданный визитёр, — пока я здесь, для тебя вокруг нет ничего: ни боя, ни пуль, ни осколков, ни смерти. — Ты кто? — Отвечу вопросом, ты в Бога веришь? — усмехнулся мужчина. — Я комсомолец, — хмыкнул в ответ боец, — атеист. — Тогда представлюсь просто товарищем, так ближе? — собеседник посмотрел немигающим взглядом прямо в глаза. — Но это не суть, я хотел поговорить о том, что ты собираешься сделать. — Откуда ты знаешь, что я хочу сделать? — Виктор внимательно посмотрел на мужчину. — Если я могу остановить время, то, согласись, твои планы для меня не тайна. Итак, это будет выглядеть очень патриотично и самоотверженно — положить свою жизнь ради спасения других, но есть ли в этом смысл, ради чего? — Ради себя. — Объясни. — Всё равно мы здесь ляжем, так лучше погибнуть не просто пришитым пулями к земле. — Это патетика, — отмахнулся товарищ, — обыкновенная пропаганда «один за всех и все за одного». — Это мой выбор, — не согласился Виктор. — Какой выбор, ради кого, ради них? — собеседник махнул рукой в сторону. — Некому будет о тебе вспоминать. Открою секрет, завтра в живых не останется никого: вас бросят в очередную атаку через — какая незадача — незамеченное разведкой минное поле. И вся рота будет похоронена в одной братской могиле, знаешь, как? Соберут лопатами ваши кишки и сбросят в воронку от бомбы. Потом присыплют землёй, а сверху поставят фанерную звезду, может, пальнут три раза в воздух и всё. Так ради чего? Чтобы какой-то полковник подписал донесение о боевых потерях, а спустя месяц вкрутил над пузом очередной орден? Может, ради семьи? Чтобы дети гордились папой? Так пусть они гордятся живым отцом, вернувшимся с фронта, а не измазанным штампами листком похоронки! Ну да, признаю, ты совершишь подвиг, и, возможно, о тебе напишет какая-нибудь дивизионная газетёнка, а то ещё и наградят посмертно. После войны твоим именем назовут школу или улицу, если эта история попадётся на глаза чину из Главпура[1] и тебя решат раскрутить. — Раскрутить? — Виктор трясущимися руками попытался сделать самокрутку. — Именно, ещё говорят — распиарить, но это войдёт в обиход позднее. В общем, решат сделать из тебя известного героя. Но таких, как ты, тысячи и десятки тысяч, на всех героев не хватит бумаг, орденов и памяти. Да и судьбе известных тоже не позавидуешь. Не пройдёт и полвека, как ваши заслуги будут оплёваны и, в лучшем случае, забыты. — Врёшь, — солдат попробовал вскочить, но ноги не слушались. — Извини, я заранее перестраховался, — усмехнулся собеседник. — Ты кури, Виктор, кури и слушай. Пройдёт полвека, и вас назовут пушечным мясом, тупым совком, шедшим в атаку под страхом смерти. — Херня, — не выдержал солдат, — как можно на смерть гнать под страхом смерти, да мне лично по… — Это тебе, — продолжил товарищ, — и сейчас. А твоим внукам будет казаться по-другому. Вы станете насильниками бедных немецких женщин, грабителями и мародёрами. Вас обвинят в том, что вы победили немцев. Вот если бы сдались, то потомки хлебали бы баварское пиво и сыто отрыгивали, набив пузо халявными свиными ножками. — Не может такого быть, — Виктор растерянно посмотрел на свой автомат, — они что, не будут знать… — Они не будут хотеть знать, — оборвал мужчина. — Зачем думать, когда им предложат взамен другой образ жизни: деньги, бабы и развлечения. Не бесплатно, совсем не бесплатно. Взамен твои внуки отдадут свою память и совесть. Я тебе больше скажу: в твоём родном городе, и не только в нём, по всей Европе, которую вы зальёте своей кровью, будут ходить молодые парни, и кричать «Хайль Гитлер». Фашизм станет популярен вновь, только называться будет более благозвучно — неонацизм. — Как же так, ведь мы же ради них здесь… — солдат от волнения запнулся, на глазах выступили слёзы. — Очень просто. А твои боевые товарищи буду рыться в мусорках в поисках куска хлеба, трясущимися старческими руками снимать с дырявых пиджаков ордена и медали и за копейки продавать молодым, нахрапистым и успешным спекулянтам, только называться они будут бизнесмены. Вот ради чего и кого вы исходите кровавым поносом в сырых блиндажах и гниёте в застоялых лужах. И кстати, даже в земле не получится полежать спокойно: памятники будут сбрасывать или расписывать фашистскими крестами, а ваши раздробленные кости выкапывать из безымянных могил ради того, чтобы найти что-то стоящее для продажи. Всё потеряет ценность, кроме денег. — Я не верю, — Виктор вытер льющиеся слёзы, — такого не может быть. — Так будет, — сочувственно посмотрев на солдата, ответил мужчина, — государство развалится, и наступят всеобщая вакханалия и безумие. — И ты предлагаешь? — Да, — собеседник щелкнул пальцами, — я предлагаю тебе другой вариант: ты останешься живым в этом бою. — Но для этого я должен… — Ничего, — усмехнулся товарищ, — просто отдохнуть в воронке. Я предлагаю пробить тебе ноги осколками. Рано или поздно ваши командиры поймут, что без артиллерийской поддержки здесь не прорваться, подтянут пушки и сотрут этот проклятый дот в пыль, а ты после госпиталя вернёшься домой, к семье. Я предлагаю дать смысл твоей жизни. Это награда мужеству. Итак, ты согласен? — Можно последний вопрос? — Виктор затушил самокрутку и взял в руки автомат. — Конечно. — Скажи, — казалось, слова давались с огромным трудом, — а они, наши внуки, все будут такими? Мужчина вздрогнул и внимательно посмотрел на солдата: — Нет, не буду врать. Не все. Среди них будут те, кто станет рыться в архивах, чтобы установить судьбу своих дедов и прадедов, те, кто будут искать ваши кости по лесам и болотам и хоронить их, те, кто даже ценой своей жизни попытаются остановить безумие и хаос в головах и на улицах. Те, кто станут хранителями памяти о вашей доблести и мужестве. Те, кто не продаст совесть и своё прошлое. — Значит, будут и те, кто не все, — улыбнулся солдат и ещё раз, словно смакуя каждое слово, повторил, — те, кто не все. — Я понял, — мужчина собрался уходить, — свой выбор ты сделал, он принят. На прощание прими совет — то, что ты не веришь в Бога, не значит, что его нет. И удачи тебе, боец… Воздух опять наполнился дымом, гарью, свистом пуль и грохотом разрывов. Виктор потряс головой — всё происшедшее казалось странным сном. Он осторожно пошевелил ногами — они слушались. «Видно, забылся на пару минут». Свист пуль неожиданно стих. «Меняют ленту, ну, раз он есть, то с Богом». Выскочив из воронки, солдат бросился вперёд. Пулемёт молчал. Петляя и уворачиваясь от будущих очередей, Виктор приближался к доту, не сводя глаз с амбразуры. «Только бы успеть». Ствол высунулся и солдат услышал лязг затвора. «Раз, два, три».
С силой оттолкнувшись, он буквально пролетел последние метры, забросил гранату в амбразуру и, закрыв её собой, прошептал: «За тех, кто не все». Прогремел взрыв. Тело мгновенно наполнила нестерпимая боль. Где-то вдалеке раздалось «ура». «Успел, не зря». Губы растянулись в последней улыбке, и наступила темнота. ***
Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…
[1] Главпур — Главное политическое управление наркомата (потом министерства) обороны СССР
Автор - Андрей Авдей
Золотая свадьба
— Стол накрыт, дорогая! Шаркающей походкой старик подошел к сидевшей у печи жене. Нежно обняв её за плечи, он повторил: — Стол накрыт, дорогая! Пойдём, отметим юбилей. — Сегодня почти пятьдесят лет, как мы с тобой вместе, — она с любовью посмотрела на мужа. А он практически не изменился. Да, осунулся, постарел, немного сутулится, припадает на правую ногу — память о войне с Японией, с которой вернулся в 1906, — но взгляд остался тот же: твердый, горящий, с мальчишескими искринками. — Пятьдесят лет без одного дня, но мы не будем обращать внимания на мелочи, ведь так, любимая? — старик усмехнулся, и ей показалось, что на неё смотрит не семидесятилетний дед, а двадцатилетний юноша, покоривший её сердце свои задором. «Нет, он совсем не изменился», — улыбнулась она. — «Каким был неугомонным, таким и остался». — Прошу садиться, ненаглядная, — старик галантно отодвинул стул. — Меню, к сожалению, скромное, но у меня для тебя есть сюрприз, — интригующе подмигнув, он похромал в угол хаты. Через несколько минут, что-то пряча за спиной, старик, улыбнувшись, спросил: — Угадай, что? — Опять, — женщина громко рассмеялась и, казалось, сразу помолодела лет на тридцать, — ты опять решил поиграть в угадайку? Старый хрыч! — В такой день прошу не напоминать о возрасте, — и, залихватски подкрутив усы, он продолжил: — так что у меня за спиной? — Цветы? — К сожалению, нет, где мне их взять зимой, да ещё и в лесу? — Меховая душегрейка? — А зачем она сейчас? Кстати, любимая, тебе не жарко? — неожиданно забеспокоился старый интриган. — Нет, мой хороший, не волнуйся. А, я знаю, что ты прячешь: там то, чем мы отметим наш праздник! — Умница! Ты, как всегда, сообразила. Осталось угадать название. Подсказка: помнишь, что я принёс с войны? — Ах ты ж старый… мой красавец, неужели? — Именно, — старик торжествующе поднял руку вверх, огненные блики заиграли на квадратной пузатой бутылке. — Именно: лучший немецкий ром, берлинский, настоящий. — Ты где его раздобыл? — Купил у этих, — старик неопределенно мотнул головой в сторону. Во дворе глухо раздавались гортанные команды и топот сапог. — Вот за это я тебя всегда и любила, что никогда и нигде для тебя не было ничего невозможного, — женщина обняла мужа и вновь посмотрела в его сияющие глаза. — Как видишь, не всегда, — старик смахнул неожиданно выступившие слёзы. — Не будем портить наш праздник. Ну что, муженек, наливай. Темная ароматная жидкость забулькала по алюминиевым кружкам. Неожиданно раздался звон, старики обернулись: в хату ввалилось треснувшее стекло. Резко запахло бензином. В открытый проём заглянули голодные языки огня. — Старый халтурщик, — она ласково потрепала смутившегося и, кажется, даже покрасневшего мужа по щеке, — а говорил, на века поставил, даже камнем не выбить. — На такое я и не рассчитывал, кто ж знал, — дед вновь подкрутил усы. — Но ты посмотри вокруг, ведь поставил же на века, дом стоит крепко, не колышется. И действительно, раздававшийся на улице гул пламени, похожий на порывы ураганного ветра, не заставил шелохнуться даже соломинку, лежащую на подоконнике. — За что пьём? — Прости меня, — старик вновь смахнул выступившие так некстати слезы, — это я виноват, что не завтра празднуем свадьбу, а сегодня, если бы не я… — Помолчи, старый, — женщина прикрыла рот ладонью. — Все люди живут по-своему, а умирают — кто как заслужил. Что плохого в том, что мы умрём вместе и в такой день. — Но если бы не… — Ты всё сделал правильно, любимый, я тобой горжусь. Помнишь клятву в церкви, нашу клятву на венчании? — И пока смерть не разлучит нас, — срывающимся голосом прошептал старик. — А нас даже смерть не смогла разлучить, — женщина улыбнулась своему верному спутнику. — Мы своё прожили, уходить не стыдно, я горжусь тобой и тем, что ты сделал. Разве жизни двух стариков стоят дороже жизней двух десятков молодых парней, которым ты помогал? — Молодых бандитов, — усмехнулся старик. — Для них они — бандиты, для нас — партизаны, герои, а ты — мой герой. Ну, за что пьём. — За них, давай за них, за победу. Мы её не увидим, но пусть они до неё доживут. Тихо звякнули кружки, старик вытер губы и, покосившись на окно, крепко прижал жену и прошептал: — Горько? Она последний раз посмотрела в его глаза: — Горько. Как пятьдесят лет назад, они обнялись и поцеловали друг друга. Им слышались крики гостей, звон чарок и задорные вопли неугомонных детишек, мельтешивших между столами. Крыша рухнула, и взметнувшееся пламя поглотило то, что мгновение назад было домом, счастливой парой, отмечавшей юбилей и лежавшей на подоконнике соломинкой. На следующий день, день золотой свадьбы, сельчане их похоронили. Похоронили скромно, в одном гробу, в одной могиле под одним крестом. «А нас даже смерть не смогла разлучить».
Эпилог. В 1943 году старики Савичи, жители деревни Тешевле Барановичского района Брестской области (по современному административному делению), за связь с партизанами были заживо сожжены в своём доме. Светлая им память.
Автор - Андрей Авдей
Мал мала меньше
— Как он, мам? — Врачи сказали, максимум неделя, — женщина вытерла набежавшие слезы, — только не говори ему ничего. — Не волнуйся, — молодой человек осторожно открыл дверь в палату. — Здравствуй, дед. — Привет, Артём, — пожилой мужчина радостно пошевелился в кровати, — заходи, садись, рад, что не забываешь старика. — Какой ты старик, — улыбнулся внук, — через месяц выпишут, и будем вместе весной яблони высаживать. — Мне недолго осталось, Артемка. Смерть уже чувствую, рядом ходит, вот и моей очереди дождалась старуха. — Дед, что ты такое... — Не перебивай. Помнишь, ты меня часто просил рассказать о войне, а я молчал. Не о чем говорить было, война и война. Правда, был один случай, он до сих пор перед глазами стоит. Так и не решил, правильно тогда я поступил или нет. Тебе судить. Это было зимой 43-го…
*** — Значит, сегодня? В блиндаже, освещаемом тусклым светом коптилки, над картой склонились двое. — Так точно, товарищ майор, прибыл противотанковый взвод, три орудия плюс один ручной пулемет, — кивнул офицер в белом маскхалате. — Разрешите? — в штабной блиндаж заглянул молодой худощавый танкист. — Заходите, младший лейтенант, не стесняйтесь, здесь все свои, — посмотрел на гостя майор. Офицеры улыбнулись. — Знакомьтесь, — начал комбат, — это командир взвода разведки лейтенант… — Мы знакомы, товарищ майор, — вошедший крепко пожал руку разведчику, — ну что, опять ко мне попутчиком на корму, Серега? — Уверен, Мишань, ты не против компании, — подмигнул разведчик. А теперь, товарищи офицеры, к делу, — прервал друзей майор, — задача вашего взвода совместно с разведчиками….
*** Возле «тридцатьчетверок», спрятавшихся за густыми кустами, склонились над картой два офицера. — Деревня пустая, из мирных жителей никого. Может, ушли, может, убили всех, — Сергей вздохнул и развернул карту. — Посты у них выставлены здесь, здесь и здесь, смена караула в пять утра. Пушки стоят так — одна за амбаром, одна в саду, и одна возле этого дома. — Мины есть? — спросил танкист. — Как без них, но проход готов, мы указателями отметили, — Сергей показал на карте, — танк пройдёт. — И ещё, — добавил разведчик, — будь поаккуратнее, сразу за амбаром овраг. Не нравится мне он. — Овраг? — Амбар, что-то с ним не так, а что — не могу понять. — Думаешь, там для нас сюрприз? — танкист посмотрел на пожавшего плечами друга и добавил: — Ладно, разберемся на месте, а я сейчас со своими сержантами ещё покумекаю, как лучше поле проскочить.
*** — Айдар, Якуб, все понятно? — взводный внимательно смотрел на своих подчинённых.
Командиры танков, об этом знал весь батальон, были неразлучными друзьями с первых дней службы. Оба невысокие, крепкие, жилистые мужики. Оба сержанты. Но на этом сходства заканчивались. Хлесткий, как плеть, Айдар, вспыхивал по любому поводу. Полная противоположность, Якуб, был абсолютно невозмутимым и непробиваемым. Как шутили танкисты, проще «тигра» в лоб подбить, чем Якуба разозлить.
«Спокойные беседы» друзей были притчей во языцех. Незаметно для себя сержанты начинали переходить на язык противной стороны. Поэтому в редкие дни отдыха весь взвод, слушая, как переругиваются заклятые товарищи, наслаждался невероятной смесью русского, белорусского и татарского.
Но Михаил знал, что в бою вспыльчивость татарина и непоколебимое спокойствие белоруса сменялись трезвым холодным расчётом, мгновенным принятием решений и полным презрением к смерти. А уж с костлявой они встречались лицом к лицу не один десяток раз. — А што тут можа быць незразумела, паедзем сюдою[1], а потым…, — задумчиво глядя на карту, начал Якуб. — Бик яхшы, — не выдержал Айдар, — сюдою-тудою, потым-шмотым, сколько раз тебе говорить, говори на русском, юлер[2]. — Идзи у кют, — хмыкнув, ответил Якуб, — ти як там дупа па татарски. — Заби сваю зяпу[3], — выкрикнул татарин. — Тын арга[4], — невозмутимо скрутил кукиш белорус. — Хватит, — командир остановил перепалку, — теперь серьёзно. Идем походным строем, проходим мины, разворачиваемся задним углом. На мне пушка за амбаром, ваши — две оставшиеся, далее — по обстановке, цели выбираете сами. И не забывайте, что везем десант. По машинам!
*** В предрассветной тишине офицеры наблюдали за тем, как разведчики сосредоточенно устраивались на танках. — Ну что, Серёга, пора? Крепко пожав друг другу руки, офицеры разошлись. Михаил шутливо отдал честь разведчику и нырнул в люк. Щелкнув переключателем, он несколько секунд сидел неподвижно, незаметно вздохнул и отдал приказ: — В походную колонну. Вперёд. Танки, тихо рыча, двинулись за командирским. — Прямо, сократить дистанцию. Через двадцать минут в шлемофоне раздался голос механика-водителя: — Вижу проход, указатель, правее тридцать. — Принять правее, — не отрываясь от наблюдения, скомандовал взводный. Минное поле. — Прямо, меньше ход! Командирский танк осторожно въехал в обозначенный разведчиками проход. Все, казалось, не дышали, слушая размеренный лязг гусениц. — Прямо, — больше для экипажа, чем по необходимости, повторил команду Михаил.
Спокойствие командира передалось экипажу, ожидающему взрыва в любую секунду. Кто знает, может быть, сейчас незамеченная мина, радостно улыбаясь детонатором, с нетерпением ждёт, когда под тяжестью гусениц вся ярость и ненависть, зажатая в жесткий корпус, вырвется наружу и похоронит в бронированном гробу всех, кто осмелился нарушить её покой.
— Вижу указатель, — с облегчением выдохнул механик — водитель. Пронесло. — Больше ход! Взревев, командирский танк рванул к деревне, вслед за ним, проскочив минное поле, выстроились остальные. — Развернись! Задним углом! Вперед!
Теперь все решали даже не минуты. Вот засуетился орудийный расчет возле амбара, из окна дома застрочил пулемёт. Лязг гусениц, грохот выстрелов, хриплые команды, все смешалось.
— Дорожка! Осколочным, без колпачка! Готово! Амбар, правее двадцать, триста. Стой! Огонь! Верно, перелёт!
В саду танк Айдара лихо проутюжил артиллерийский расчет и на полном ходу устремился вперёд, поливая пулеметным огнём выбегавших в панике немцев. Экипаж Якуба, разобравшись с последней пушкой, прикрывал разведчиков броней и огнем.
— Попали! Стой! Офицер увидел бегущего к ним командира разведвзвода. — Что случилось? — высунувшись из люка, младший лейтенант с наслаждением вдохнул свежий воздух. — Деревня наша. Некому сопротивляться. Мои ребята уже собрали в кучу выживших, пойдём, побеседуем. Отдав приказы экипажу и вызвав командиров, взводный проследил взглядом за тем, как его танк проехал сотню метров вперёд и застыл за амбаром. Два других заняли позиции по периметру деревни, вскоре к ним присоединились несколько бойцов разведвзвода. — Потери есть? — подойдя к другу, спросил Михаил. — Двоих зацепило немного, идем? И в сопровождении подошедших неразлучных сержантов-танкистов офицеры двинулись в сторону уцелевшего дома, где под охраной довольно улыбающихся разведчиков зябко ежилось около трех десятков немцев.
*** Слушая, как пленные охотно называли номер части, свои должности и отвечали на вопросы, Михаил смотрел в сторону своего танка, неподвижно стоявшего на месте уничтоженного орудийного расчёта. Непонятно, почему, но его, как и Сергея, начал беспокоить амбар. Разведчик прав, что-то было не так.
Младший лейтенант увидел, как его механик-водитель несколько раз присел, разминаясь, что-то сказал заряжающему с радистом и, открыв ворота, вошел внутрь. Михаил внутренне замер, но через минуту солдат спокойно вышел и скрылся в танке. Всё нормально. Интуиция тоже иногда ошибается.
Облегченно вздохнув, офицер повернулся к разведчику, допрашивающему очередного пленного. Где-то глухо раздалось рычание. Недоуменно пожав плечами, танкист подумал:
«Танки? Откуда им взяться? Танки!» Резко развернувшись, младший лейтенант увидел, как от амбара, набирая скорость, его тридцатьчетверка несётся прямо на них. — Что за…
Разведчики и танкисты в доли секунды отскочили в стороны, и танк на полном ходу врезался в толпу пленных. Крики ужаса, стоны и вопли заглушили рев двигателя. Михаил заскочил на броню и стал бешено барабанить по люку: — Стой, б.., стой, ты что, сука, творишь, стой! — Стой! — это кричал Сергей. Но танк, не слыша офицеров, продолжал свою бешеную пляску. Улучив момент, младший лейтенант спрыгнул и, став перед танком, заорал: — Стой! Машина замерла, разочарованно лязгнув гусеницами. Взводный, нервно расстегнув кобуру, достал пистолет и стукнул по броне: — Выходи, твою мать, быстро! Со скрежетом открылся люк и механик-водитель, тяжело дыша, встал по стойке «смирно». — Ты что натворил, боец, посмотри, — офицер повернул голову своего обезумевшего подчинённого в сторону. Пленные тряслись, глядя на раздавленные тела и окровавленные гусеницы. Судя по раздававшимся утробным звукам, от увиденного стало плохо не только немцам. — Под трибунал пойдёшь, скотина, — младший лейтенант задыхался от ярости, — ты понимаешь, что тебе вышак[5] светит, не штрафбат, и не мечтай о нем, а вышак. — Лучше здесь меня пристрели, командир, так будет лучше, — ровным голосом ответил механик-водитель. — Да что с тобой? — взводный не мог поверить, что один из лучших мехводов полка неожиданно сошёл с ума. Достав из кармана пачку «Казбека» (подарок комбата), он протянул её солдату: — Бери. — Спасибо, — танкист дрожащими руками взял сигарету, прикурил и снял шлемофон. Все замерли. Он был полностью седым, молодой парень, с черными как смоль волосами до этого боя. Жадно затянувшись несколько раз, танкист посмотрел в глаза своему командиру и спокойным голосом сказал: — Спасибо, товарищ младший лейтенант, а теперь можете меня расстреливать. — Что ты увидел, боец? — Сергей обнял вздрагивающего водителя. — Пойдемте, покажу, — как сомнамбула, он повернулся и, глядя прямо перед собой немигающим взглядом, направился к амбару. — Айдар, Якуб, за мной, — Михаил повернулся к сержантам. Подойдя к воротам, танкист повернулся к своему командиру: — Товарищ младший лейтенант, я никуда не убегу, обещаю, разрешите мне, — он с трудом сглотнул, — не заходить, честно комсомольское, не тронусь с этого места, только не надо туда ещё раз, пожалуйста. — Да что там такое, — Михаил посмотрел на друга, разведчик недоуменно пожал плечами, — стой здесь, пошли, мужики. Рывком распахнув ворота амбара, офицеры и сержанты вошли внутрь. — Шайтан, — прошептал татарин. Наступившая тишина изредка прерывалась всхлипами оставшегося снаружи механика-водителя. Все застыли, глядя вперёд.
Младший лейтенант, бравый командир взвода, и его сержанты — командиры танков. Они привыкли к крови и предсмертным хрипам, горели сами и хоронили обугленные тела товарищей. Без гроба и громких речей, в скромной солдатской плащ-палатке, то, что осталось, если вообще в огненном аду могло хоть что-то остаться.
Лейтенант-разведчик, со своими лихими ребятами перерезавший десятки глоток, устанавливавший фугасы и радовавшийся, глядя, как после взрыва мечутся, истошно крича, живые факелы. Да и сейчас под охраной его бойцов пленные, вздрагивая, хоронили за домами кровавое месиво, устроенное на минуту обезумевшим механиком-водителем.
На войне нет место жалости, или ты — или тебя. На войне убивают солдат, таковы её правила. На войне под обстрелами и бомбежками, от случайных пуль и шальных осколков погибают и мирные жители, таков её закон. Но то, что офицеры и сержанты увидели, было против всяких самых жестоких законов и правил войны.
В центре амбара на столбиках, высотой полтора метра, не больше, лежала перекладина. По всей её длине с открытыми пастями и высунутыми языками в петлях застыли щенки и собака, кот и котята. Безумный палач, вероятно, имел извращенное чувство красоты: животные были повешены от самой большой до самой маленькой. В этом садистском порядке явно имелся какой-то нечеловеческий смысл, тайна которого была напротив.
Ещё два столбика, высотой полтора метра, не больше, ещё перекладина. По всей длине которой висели дети, в таком же порядке: самый высокий ребенок напротив самой большой собаки, самый низкий — напротив самого маленького котенка. Мал мала меньше. — Их не должно здесь быть, вся деревня пустая, их не должно, — прохрипел Сергей и выбежал наружу. Якуб стянул с головы шлемофон и, подойдя к виселице, упал на колени: — Дзетки вы мае даражэнькия, хто ж вас так, за што, што вы нарабить магли, вы ж малыя зусим… Белоруса заглушил громкий скрип зубов — Айдар, закусив губы до крови и сжав побелевшие кулаки, не отрываясь, смотрел на виселицы. — А што ж вы босыя усе, зима ж на дварэ… Михаил опустил взгляд и вздрогнул: все дети были босиком, их посиневшие ступни гладил обезумевший от увиденного белорус. — Якуб, — на плечо друга легла рука татарина. — А каб вас халера пабрала. Вырадки, за что ж вы гэтых маленцау пазабивали… — Якуб. Белорус повернулся: — Пойдём, друг, — недобро улыбнувшись, — тихо сказал Айдар, — дело у нас есть, важное, очень важное. — Якое? Наклонившись к самому уху, татарин что—то минуту шептал товарищу на ухо. Тот внимательно слушал, кивнул и, встав с колен, направился к выходу.
Младший лейтенант смотрел, как сержанты вышли из амбара. Якуб что-то сказал, и к ним присоединился механик-водитель. Через минуту — радист и заряжающий, всё это время смотревшие внутрь, но не решившиеся войти, подошли к командирам танков.
Бойцы что-то тихо обсуждали, потом в руке татарина мелькнул нож, и танкисты скорым шагом направились к пленным, под присмотром разведчиков засыпавшим могилу.
«Что они задумали… Черт!» Мелькнувшая догадка вывела Михаила из ступора и, выскочив из амбара, он побежал за танкистами.
Увидев, откуда идут два сержанта, пленные остановились. Они с ужасом смотрели, как Айдар поигрывал ножом, а Якуб сосредоточенно на ходу заряжал обойму трофейного «вальтера». — Товарищи сержанты, — задыхаясь, прокричал взводный, — ко мне! Друзья повернули головы и четко, как на параде, подошли к командиру. — Мужики, — прошептал Михаил, — остановитесь. — Товарищ младший лейтенант, — Айдар спрятал нож за спину, — вы не переживайте, мы с Якубом все сделаем, нас и судить будут, вашей вины никакой. — Да причем здесь вина, — офицер вытер вспотевший лоб, — не боюсь я ни суда, ни расстрела, но сейчас нельзя, похоронить надо ребятишек. Берите немцев, пусть копают могилу, но не рядом с теми, а в саду. — Сами выкапаем. Хлопцы! — окликнул Якуб танкистов. Убедившись, что сержанты ушли, Михаил подошел к пленным, где, с трудом сдерживая взбешенных разведчиков, Сергей беседовал с одним из немцев. — Вначале они повесили зверят, чтобы дети видели, а потом уже и ребятню. Скучно им, сволочам, было, — повернувшись к другу, скрипнул зубами лейтенант. — Скажи, что по законам военного… — Не боится, — перебил разведчик, — говорит, мы знаем, пленных вы не расстреливаете. — Не расстреливаем, тут он прав, — задумчиво протянул Михаил, и повторил, — тут он прав. Так, немцев в амбар, Сергей, твои самосуд не устроят? Поставь на охрану, а мы покурим… Дело есть, дружище, серьёзное дело.
Через полчаса возле могильного холмика в саду, опустив головы, стояли разведчики и танкисты. — Мы их вместе всех похоронили, — прошептал Айдар. — З катянятами и шчанятками, — добавил Якуб. — Светлая вам память, детишки, — Михаил отдал честь и надел шлемофон, — по машинам!
***
— Командир, — в наушниках раздался голос механика-водителя, — разведка не садится, что стоим? — Салютовать будем, — прошептал Михаил и, щелкнув переключателем, крикнул, — осколочным без колпачка, амбар, сто! — Готово, готово, готово! — Огонь! — В походную колонну. Вперёд! Через несколько минут в деревне наступила тишина, лишь издали глухо доносился прощальный рев тридцатьчетверок, да на месте амбара клубился дым. *** Неразлучные друзья, Айдар и Якуб, больше никогда не спорили, и не шутили. В редкие дни отдыха они часто сидели рядом, молча, до боли сжимая побелевшие кулаки. *** До Победы дожили не все, кто-то погиб на Курской дуге, кто-то навсегда остался в белорусских болотах. Когда они шли на танковые тараны и уходили за языками в тыл врага, подрывали себя гранатой, окруженные со всех сторон гитлеровцами, и горели в тридцатьчетверках, они не испытывали страха и боли. В те минуты перед их глазами стоял амбар, щенки с котятами и босоногие дети, мал, мала меньше. …ни от кого из участников описанных событий рапортов в особые отделы не поступило. *** — Вот так, внук, по всем законам я преступник, — старик закашлялся, на глазах выступили слезы. — Нет, дед, ты не преступник, ты герой, я тобой горжусь, мы все тобой гордимся, — и Артём крепко сжал морщинистую руку. *** Эту историю незадолго до смерти своему внуку Артёму рассказал дед, участник тех событий — командир танкового взвода 3-ей Чаплинско-Будапештской Краснознаменной, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого танковой бригады, младший лейтенант (войну закончил в звании лейтенанта), кавалер орденов Красной Звезды и Красного Знамени, не единожды отмеченный медалями и нашивками за ранения. Он всю жизнь молчал и только в её конце решил... Покаяться, спросите вы? Наверное, он просто хотел вспомнить ещё раз тех детишек в амбаре, за которых так страшно отомстили солдаты. Может быть, на самом деле кто-то наверху заглянул в открытые ворота и, ужаснувшись увиденным, решил покарать убийц там же? Хочется верить, что так и есть.
автор - Андрей Авдей
[1]этим путем — бел.
[2]дурак — тат.
[3]заткнись — бел.
[4]сам заткнись — тат.
[5]высшая мера наказания, расстрел
Посыльный Степа
Декабрь 42 года, Сталинград. Непроглядную тьму разрывали сполохи осветительных ракет. Красноармейцы, пристроившись в воронке, пытались дремать, не обращая внимания на редкие щелчки выстрелов и колючий ветер, яростно бросавший щедрыми горстями ледяную крупу. — Старшина, к ротному, — солдат вкатился в импровизированный окоп и шепотом повторил: — Старшина, к ротному. Пожилой боец неторопливо встал, отряхнулся и, поправив что-то под телогрейкой, тихо ответил: — Иду. В подвале полуразрушенного дома, освещённые скудным светом коптилки, молча курили несколько офицеров. — Товарищ… — вытянулся было вошедший старшина. — Вольно, Семеныч, садись, — ротный добродушно махнул рукой, — давай без церемоний. Как бойцы? — Нормально, товарищ капитан, — старшина отряхнулся и присел у крохотного огонька, зябко потерев руки, — холод собачий, но держимся. — Немчура успокоилась? — ротный протянул подчинённому папиросу. — Да как же ей не успокоиться, — хмыкнул Семёныч, с наслаждением затянувшись, — если мы вчера им так наваляли, что драпали быстрее пули. Раздались приглушённые смешки. — Что разведка? — ротный внимательно смотрел на разложенную карту. — Подтвердила скопление сил, где мы и думали. Эх, нам бы туда «бога войны»[1] да на часик… — старшина вздохнул. — Посыльные так и не дошли? — капитан вновь закурил. — Шестерых отправил, командир, ни один не вернулся, там и мышь не проскочит. — А проскочить надо, старшина, кровь из носа, но надо, — капитан дернул ворот гимнастерки, — день, ну два мы тут ещё продержимся, а потом — сам знаешь, перебьют. — Перебьют, товарищ капитан, патронов-то у нас маловато, гранат осталось — котёнок наплакал, а танки, сами знаете, рядом, если попрут на нас — раздавят, — Семёныч аккуратно затушил окурок. — А они попрут, старшина, может, уже завтра. — Так точно, товарищ капитан, мы им тут, как кость в горле, — согласно кивнул боец. — Кого отправишь? — ротный внимательно посмотрел в освещаемое сполохами лицо подчинённого. — Ты пойми, я не приказываю, я прошу. — Степу, — твердо ответил старшина. — Степу? — удивленно переспросил офицер. — Так точно, товарищ капитан, если он не пройдёт, то никто не сможет. Значит, судьба нам такая Богом дана — помереть тут. — А он сможет? Тут разведчики погибли, — не выдержал молчавший до этого один из офицеров, — а ты Степу хочешь отправить. — Товарищ лейтенант, — старшина повернулся к взводному, — а у нас есть варианты? Положим всех парней, а толку ноль будет. А Стёпка шустрый, глядишь, и проскочит. — Он же твой воспитанник, любимец всего батальона, не жаль отправлять на смерть? — Командир, — Семёныч вытянулся, — выбора нет, жаль мне его, душа болит, но иначе никак. Офицеры тактично промолчали. — Что так нам смерть, что так, — продолжил старшина, — а Стёпка везучий: помните, как под танком проскочил? — Помню, ну что ж, удачи вам обоим, — ротный пожал крепкую руку старшины и тихо повторил, — удачи. Когда Семёныч вышел, взводный задумчиво затянулся: — Не знаю, может, он и прав, но мне кажется, что это ненормально. — А что на войне нормального есть, лейтенант? — ответил ротный. — Значит, наши жизни зависят от Стёпы? — Значит, да, лейтенант, — ротный ещё раз посмотрел на карту и повторил, — значит, да. *** — Степа, Степа, ты где, — тихий шёпот старшины разбудил красноармейцев. — Степа! — Семёныч, дай поспать, — недовольно пробурчал один из них, — шастает он где-то, как обычно, может, звездами любуется. — Почему отпустил? Сколько раз вам, остолопам, говорить, присматривайте за мальцом. Стёпа, идрит твою в ненаглядную, ты где, чтоб тебя. — Не шуми, — в воронку бесшумно скользнула тень, — дядь Вань, что ты бушуешь? — Я тебе дам, бушуешь, — Семёныч легонько отвесил подзатыльника, — где пропадал? Снайперы кругом, да мало ли, пуля шальная и все. — Что — всё? — Степа усмехнулся. — Меня так просто не подстрелишь. — А ты не кичься, не кичься, ишь, моду взял хвалиться. — Совсем рехнулся, — глядя на две фигурки, скрючившиеся в воронке, прошептал проснувшийся красноармеец, — ты ему ещё два наряда объяви вне очереди, — и, поплотнее закутавшись в шинель, боец снова задремал. — Дядь Вань, ну не ругайся. Что случилось? — Степа внимательно посмотрел на своего командира. — Задание для тебя есть, малец, важное задание, если ты не справишься — все здесь сгинем, как пить дать, — Семёныч непроизвольно погладил воспитанника по голове. — Без нежностей, — Степан с достоинством отстранился, — что за задание? — В батальон доставить записку с донесением: через квартал отсюда немцы технику собрали, никак, атаковать будут. Здесь, — старшина показал на листок, — координаты, если наши накроют артиллерией, то будем жить. — А если нет… — Степа внимательно посмотрел в глаза командиру. — А если нет, — Семёныч, оглянувшись, перекрестился, — не будет нас, никого. И задумчиво повторил: — Никого. — Понятно, дядь Вань, готов к выполнению задания, — Степан шутливо вытянулся, — ай, щекотно! — Потерпи, Степка, закреплю гильзу покрепче, ты же, голова еловая, ещё потеряешь. — Старшина, да ты что… да я… — Цыц, — громкий шепот Семёныча остановил начавшуюся было речь, — сказал, закреплю, значит, замри и не шевелись. — Есть замереть! — Вот и молодец, — старшина ещё раз посмотрел Степана, — штаб батальона найдёшь, не маленький, и сразу к комбату, ясно? От тебя, Стёпка, теперь все мы зависим, не подведи. — Не подведу, дядь Вань, обещаю. Старшина дернулся и крепко прижал к себе воспитанника: — Береги себя, Степка, очень прошу — береги. Ну, с Богом. — Только не крести меня, поймут неправильно, или вообще не поймут, — Степан хмыкнул. — Не волнуйся, дядь Вань, скоро увидимся. — И, подмигнув напоследок, посыльный растворился в декабрьской ночи. *** «Так, пойдём короткой дорогой или в обход», — слившись с землёй, Степан внимательно осмотрелся, — «кажется, тихо». «По прямой — могу нарваться на собак, эти твари меня учуют за километр. А в обход — минное поле. И те же собаки могут быть. Принесла ж их нелёгкая, а наши и не знали. Вот так и погибли, один за одним, все посыльные». Степан вздохнул. «Хорошие были мужики, светлая им память». Вдалеке фыркнула осветительная ракета. «Пора». Аккуратно прокравшись под колючей проволокой, Степан резко вскочил и в два прыжка влетел в окно полуразрушенного здания. «Кажется, получилось. Отлично, вот здесь мы и сократим». Затаившийся на втором этаже немецкий снайпер, напряжённо вглядываясь в темноту, не заметил, как в паре метров от него, не дыша, прокралась юркая тень. «Есть». Ещё один бесшумный прыжок вниз и… Злобное рычание, казалось, заставило вздрогнуть даже колючий ветер. Степан повернул голову. Овчарка. Она его почуяла, и залилась торжествующи хриплым лаем. Через минуту раздались команды, лязг оружия, вспыхнули лучи прожекторов, с шипением взлетели осветительные ракеты. Степа слился с землёй и застыл. «Если начнут прочесывать с собаками, мне хана». Натасканные псы, натянув поводки, обнюхивали каждый метр земли. Луч прожектора ударил по глазам. Лай приближался. «Всё, кранты». *** Старшина напряжённо вслушивался, всё было тихо. «Может, проскочил». Неожиданно раздалась хлесткая очередь, со стороны немцев вспыхнули прожектора, взлетели осветительные ракеты. «Неужели заметили?». Бойцы проснулись и, высунувшись из воронки, смотрели вперёд. — Старшина, не волнуйтесь, Степка же фартовый, он проскочит, — молодой красноармеец пытался успокоить командира, — его немчура ни в жизнь не поймает, правда, мужики? Солдаты согласно загудели. — Тихо! — Семёныч поднял руку, — слышите? Все замолчали, стараясь расслышать сквозь свист ветра… Расслышать что? Выстрелы, глухие разрывы, команды? Издалека еле доносился… лай. Собаки. — Всё, пропал наш Степка, — прошептал красноармеец. Бойцы, стараясь не смотреть на старшину, склонили головы. Семёныч снял шапку и заплакал. *** От лая звенело в ушах. Та самая, в этом Степан был абсолютно уверен, овчарка тащила хозяина к затаившемуся посыльному, который, уже мысленно попрощавшись с Семёнычем, готовился подороже продать свою молодую жизнь. Но зрение человека не такое зоркое, как у собаки, а обоняние — тем более, поэтому немецкий солдат, не видя ничего впереди, что-то громко крикнул и потянул упирающегося пса в другую сторону. Тот, бешено рыча, пытался сорваться с поводка и броситься на Степу. Но прозвучала ещё одна резкая команда и лай стал удаляться. «Пронесло». Посыльный осторожно поднял голову и осмотрелся: поднятая по тревоге группа немцев была уже метрах в двадцати правее. «Вперёд». Степан пополз. До позиций наших было около километра. Огибая заледеневшие трупы, куски колючей проволоки и горы гильз, посыльный внимательно прислушивался — но было тихо. Значит, повезло. Пока повезло. Иногда казалось, что спину буравит собачий взгляд. Словно учуявший его пёс не мог простить того, что добыча ускользнула так легко. Эти ненавидящие глаза подстегивали ползти ещё быстрее. Степан понимал — вторая встреча с псом станет для него последней. До наших оставалось метров четыреста, не больше. От пронзительного взгляда заболел затылок. Посыльный замер и прислушался. Тихо. Только свистит ветер и где-то вдалеке глухо зарычал танк. Зарычал? Степан медленно повернул голову и вздрогнул: на него с ненавистью смотрели уже знакомые глаза. Пес явно убежал, чтобы рассчитаться со своей ускользнувшей жертвой. «Вперёд!» Он вскочил и, не скрываясь, огромными прыжками, как заяц, рванул к позициям батальона. Пес бросился вдогонку. *** — Что там такое? — Командир батальона вышел из блиндажа. — Часовой! — Я, товарищ майор, — вытянулся красноармеец. — Откуда шум? — Непонятно. Вроде, собака лает, гонится за кем-то! — Ракету! — Есть! Раздался хлопок, и через несколько секунд командир батальона и вышедшие офицеры увидели, как в паре сотне метров, заливаясь яростным лаем, прямо на них несётся огромная овчарка. Она явно кого-то преследовала, но кого — видно не было. — Что за… — пробормотал замполит и потянулся к кобуре, — немецкая, бешеная что ли? Может, пристрелить её, а, комбат? — Кого же она гонит? — Майор пытался рассмотреть что-то впереди. — Комбат! — Стреляй, не спрашивай, только аккуратно, ракету! Майор ещё раз посмотрел вперёд и, чертыхнувшись, вернулся в блиндаж. *** Сердце вырывалось из груди, а в голове билась только одна мысль — «только бы успеть». Степан петлял, как угорелый, между воронок, стараясь оторваться от мчащейся за ним смерти. Он не видел, как вспыхнула ракета, он не видел выглядывающих из окопа офицеров, он чувствовал только полный животной ненависти взгляд, прожигающий затылок. Ещё несколько метров, и резко вправо. Степан скатился в воронку, не касаясь земли, оттолкнулся и выпрыгнул. Пес, вскочивший вслед за ним, на секунду замешкался. «Быстрее!» Сухой звук выстрела и надрывный собачий вой. Не оглядываясь, посыльный прыгнул в окоп и, едва не сбив часового, влетел в блиндаж. — Степка? — Комбат поднял голову. — ты как здесь оказался? — Так вот кого овчаркой гнали, комбат, — замполит внимательно посмотрел на посыльного, — а это что у нас? Тяжело дыша, Степан молча смотрел на офицеров, изучающих записку из гильзы, сил не осталось даже на обычный кивок. — Радист! — Я, товарищ, майор. — Срочно передать на батарею координаты, огонь по готовности. — Есть! *** — Товарищ старшина, товарищ старшина! — Чего тебе, — командир посмотрел на красноармейца. — Это наши, артиллерия, слышите? Семёныч вскочил и выглянул из воронки: там, где разведка обнаружила скопление техники, полыхало зарево разрывов. — Значит… — Я же говорил, что нашего Степку не поймать! — солдат рассмеялся. — Даже собаками не поймать. *** — Ну, герой, — офицеры присели перед посыльным, — за такой подвиг тебе и ордена не жаль, только не дадут нам тебя наградить, сам понимать должен — не положено. Степан тяжело вздохнул. — Я, товарищ майор, тут берёг на всякий случай, — замполит протянул жестяную банку со свастикой на крышке. — Это, конечно, не орден, но… «Сливки?» — Пить ты не пьёшь, — усмехнулся комбат, — поэтому тебе деликатес трофейный, ну а нам с замполитом спирта по такому случаю наливай. Тихо звякнули кружки. — За тебя, герой. Ответом было громкое урчание. Изредка вздрагивая ухом, из миски самозабвенно лакал сливки огромный, пушистый черный кот Степа.
[1] «Бог войны» — артиллерия
Автор - Андрей Авдей
Тридцать
И наступила тишина. В воронке сидели пятеро. Пятеро грязных, измученных, пропахших порохом, потом и кровью солдат. Два часа назад их было тридцать — молодых весёлых парней-добровольцев, солнечным морозным утром под залихватские звуки гармони прибывших на передний край. Они грезили о военной романтике, подвигах и наградах, Сияя улыбкой, молоденький, как и его солдаты, взводный получил приказ — уничтожить дот и взять высоту, неважно, как, неважно, какой ценой, но взять. Подтрунивая друг над другом, они заняли окопы и приготовились. Потом была атака. Грохот разрывов заглушал крики «Ура» и предсмертные всхлипы. Сквозь чавканье пуль, влетающих в тела, и свист мин пробивался голодный стук пулемёта: он торопился собрать свою жатву. Ныряя в воронки, падая и перекатываясь, они приближались к доту. Каждый метр требовал жертву и получал её. За цепью атакующих по снегу тянулась кровавая полоса, словно отмечая пройденный путь. Они бежали, крича и стреляя, не чувствуя боли, холода и страха, не чувствуя ничего. Они видели только дот и бежали к нему, бежали даже убитые, делая несколько шагов вперёд, перед тем как упасть. Бежали раненые, захлёбываясь и истекая кровью. Бежали все. Бежали мимо обугленных деревянных опор и висящих на них кусках колючей проволоки. Бежали мимо застывших тел своих друзей. Бежали по красному снегу. Они вместе прыгнули в огромную воронку, и сразу всё стихло: крики, взрывы и выстрелы. Пулемёт замолчал. Это значило, что больше в живых не осталось никого. И наступила тишина. Сейчас они не улыбались, просто сидели и молчали. И не играла гармонь: её хозяин остался где-то позади, прошитый очередью. Пятеро из тридцати. Они уже не хотели ничего: ни наград, ни романтики, они просто хотели, чтобы всё закончилось. Они устали и забыли о своих грезах. В памяти осталось только одно — высота должна быть взята, неважно, как, какой ценой, но взята. В ушах ещё шумели свист пуль, грохот разрывов и торопливый стук пулемёта. Они видели, откуда ведётся огонь, и знали, что нужно делать: всего лишь добраться и метнуть гранату, осталось всего тридцать метров. Тридцать метров — и граната в амбразуру дота. Тридцать метров — и ад закончится. Тридцать метров — и можно выдохнуть. Или остаться. На этой высоте навсегда. Последний рывок — и последние тридцать метров. Но вначале нужно встать. Эту команду отдать некому: командир, свесив руки и голову в воронку, смотрел на своих солдат неживыми глазами. Они знали, это было всё, что осталось от взводного: мина. Медленно, стараясь не проронить ни звука, они стали подтягиваться вверх. Черные лица, черные руки, безжизненные взгляды. Они уже не были молодыми, они уже не были весёлыми, они были просто живыми. Пока живыми. Без криков, молча, они рванулись вперёд. Двадцать пять метров. Голодный клёкот пулемёта, взрывы, грохот. Руки схватились за голову, которой не было. Первый. Двадцать метров. Предсмертный хрип. Второй. Пятнадцать метров. Ноги судорожно засучили по таящему снегу. Третий. Десять метров. Мертвые глаза в последний раз посмотрели вперёд. Четвёртый. Пять метров. Бросок. Взрыв. Жуткая боль. Последний. И наступила тишина. На заснеженной высоте стоял дымящийся дот. Через воронки и окопы, огибая чёрный остов печи и вырванное взрывом дерево, к нему вела красная дорога, на которой, словно указатели, лежали они — тридцать когда-то молодых, весёлых парней-добровольцев, грезивших о военной романтике, подвигах и наградах. Тридцать когда-то живых. Тридцать вечно живых.
Автор - Андрей Авдей
Друг
Июль 41 года. — Танки! — Приготовиться! В окопе раздались щелчки затворов, тихое звяканье бутылок с зажигательной смесью и сдержанный мат. Солдаты молча смотрели вперёд. Танки шли спокойно, словно сознавая свою неуязвимость перед парой десятков грязных, измученных непрекращающимися боями, бессонницей и голодом бойцов. Три бронированных коробки, изредка лениво ворочая башнями, неспешно целились и стреляли, методично уничтожая всё, что считали помехой на своём пути. Затарахтел пулемёт, ему лихорадочно вторили сухие винтовочные выстрелы, раздавались приглушённые команды. Александр прислушался и потряс головой. «Наверное, почудилось», — подумал он. Однако сквозь грохот разрывов вновь пробился тот же непонятный звук. «Мины, что ли… Только странные они. Да нет, это просто в ушах звенит». —..ф — прорвалось сквозь шум боя и лязг гусениц. «Да что такое, с ума я схожу, что ли?» —..аф. «Твою…», — солдат выглянул и замер: метрах в сорока от позиций, возле неподвижного мохнатого холмика суетился маленький щенок. — Тяф, — прорвалось сквозь разрывы. «Наверное, мать его там убитая лежит. Эх, танком же раздавит». Солдат пробовал свистнуть, но пересохшие губы не слушались. Щенок бегал вокруг убитой матери, периодически тыкаясь в неё носом, будто не веря, что остался совсем один на этом страшном поле.
«Пропадёт ведь», — с тоской глядя на приближающийся танк, подумал Александр. На секунду бойцу показалось, что маленький бедняга обреченно и с тоской смотрит прямо в глаза, словно понимая, что скоро он навсегда исчезнет под ненасытными гусеницами. «Была не была», — солдат выскочил из окопа и, петляя, бросился вперёд. — Кудыть, кудыть, чтоб тебя, смерти хочешь? — раздалось из окопа. Не обращая внимания на крики, прыжками, виляя и уворачиваясь, как заяц, Александр подлетел к щенку и, схватив его, скатился в воронку. Над головой злобно просвистела очередь. Спрятав дрожащий комок под гимнастёрку, солдат вжался в землю и, замерев, прислушался к приближающемуся лязгу гусениц. Грохот раздавался совсем рядом, сверху посыпалась земля, и многотонная махина накрыла собой воронку. «Держись, малыш», — подумал Александр. — «Выберемся, не впервой». Разочарованно вздохнув по ускользнувшей жертве, танк рявкнул и двинулся вперёд. Через несколько минут раздался звон разбитого стекла, выстрелы, потянуло гарью. «Пора». Выскочив из воронки, преодолев расстояние в несколько прыжков и миновав дымивший танк, он свалился в окоп. Улыбнувшись, солдат встал и тут же был свален мощным ударом огромного кулака: — Ты что творишь, итить тебя в душу! — пожилой сержант навис над Александром. — Жить надоело? Ты чего под танк кинулся с голыми руками? Вставай, чтоб тебя. — Да ладно, Петренко, — добродушно пробурчал подошедший лейтенант, — сейчас спросим, что случилось. В окопе наступила тишина, изредка прерываемая далёкими выстрелами: все с интересом прислушивались к разговору. Вытирая разбитые губы, боец вытянулся и доложил: — Товарищ лейтенант, виноват, не удержался, спасти хотел, жалко стало, маленький ведь он совсем. — Кто? — Сержант недоумённо посмотрел на солдата. Офицер, судя по удивлённому лицу, был озадачен не меньше. —Вот, — красноармеец раскрыл гимнастёрку, и на командиров глянула собачья мордашка: — Тяф! — Тьфу ты, тут люди как мухи гибнут, а он собаку спасать полетел. Чем кормить его будешь? Учти, ни крошки не дам, а НЗ тронешь… — и мозолистый кулак вновь закачался перед носом. — Придумаю что-нибудь, — Александр улыбнулся. — Тяф, — подтвердил щенок. — Придумает он, — Петренко повернулся к командиру. — Товарищ лейтенант, ну что за бисов сын, прости меня Господи, всё норовит смерть за усы подёргать! Эх, молодёжь, молодёжь. — Не бурчи, сержант, может, так и должно было быть, — лейтенант улыбнулся и повернулся к солдату. — Как назовёшь? — Друг, товарищ лейтенант. — Друг? — Тяф, — под гимнастёркой радостно завилял хвостик. — Значит, Друг, ну что ж, Петренко, из моего пайка выдели там что-нибудь, поставим на довольствие бойца, — и, погладив щенка, командир пошёл дальше по окопу. — Будет сделано, — вытянулся сержант и, наклонившись к Александру, прошептал: — Потом подойди, есть у меня банка трофейного чего-то, вроде как съедобное, скормишь своему охальнику. — Спасибо! — Тяф! — Идите вы, оба, — и, бурча что-то под нос, Петренко двинулся вслед за лейтенантом. *** Три года спустя. — Друг, снайпер! Огромная овчарка рывком метнулась в сторону и затихла в выемке окопа. — Вот это да! — рассмеялись красноармейцы. — А вы думали? — Александр свистнул, и пёс мгновенно оказался рядом. — Он о налётах предупреждает, начало атак чувствует. Не собака, а талисман ходячий. А кто-то мне за него губы разбил, правда, товарищ старшина? — Идите вы, оба, — хмыкнул Петренко, — а вмазал я тебе тогда за дело, жалею вот, что мало. — А сейчас почему не можете, — молоденький солдатик осторожно погладил Друга. — Дак нельзя теперь, это в 41-м он пацаном был, а сейчас героем стал: истребитель танков, орденоносец, и защитник рядом видали какой — руку откусит и не заметит, — огромный кулак дружески ткнул в грудь Александра, тихо звякнули награды. — Тяф, — напомнил о себе пёс. — Помню, помню, что обещал, держи вот, — Петренко что-то протянул и Друг удовлетворённо задвигал челюстями. — Балуете вы его, товарищ старшина, — опять вмешался неугомонный солдатик. — А как не баловать, почитай, всю войну с ним прошагали, от Минска до Москвы и теперь вот снова до Минска, всегда рядом. Мы с Сашком ему жизнью не раз обязаны были. — Перед боем нам говорит, выживем мы или нет, — вмешался Александр. — Это как? — заинтересованные красноармейцы со всех сторон обступили боевую тройку. — Смотрите, — солдат присел перед псом: — ну что, мохнатая морда, скоро бой? — Тяф! — Танки будут? — Тяф! — А самолёты? Пес молча смотрел на хозяина. — Не будет? Это хорошо, — молоденький солдатик вздрогнул, — боюсь я, когда они с неба падают, кажется, будто прямо в душу прямо целятся, сволочи. — Друг, а Никита, — Петренко кивнул в сторону бойца, — выживет в бою? — Тяф, — радостно завилял хвостом пёс. — А я? — вмешался другой красноармеец. — Тяф. — Ну, а я? — Александр ласково почесал Друга за ухом. Пес легонько зарычал. — Что такое? — солдат присел и посмотрел в глаза собаке. — Выживу? Друг виновато отвёл взгляд в сторону, тихо поскуливая. Все замерли. — Так, а ну, — старшина потрепал мохнатого сослуживца, — не хоронить никого раньше времени. — Дружок, скажи, а ты сам вернёшься из боя? Пёс прижал ужи и зарычал. — Эй, да что с тобой такое сегодня? — Александр хотел было погладить Друга, но тот отскочил и залился лаем. — Старшина, — солдат повернулся к Петренко, — помните, что это значит? — Помню сынок, помню. Взвод, к бою, танки! — Так нет их нигде, — раздался недоуменный голос. — Мать вашу, я сказал, к бою, приготовиться, — Петренко рявкнул так, что некоторые пригнулись. — Смотрите, — молоденький боец показал рукой вправо: из-за пригорка лениво выползали бронированные коробки. — Раз, два, три…. восемь, девять, Матерь Божия, да сколько их. — ПТР[1], на позиции! — Александр схватил ружье: — Ну, с Богом, Друг, пластом, за мной. И они выползли из окопа. Огромный кулак разжался и перекрестил скрывшихся за бугорком солдата и пса: — Храни вас Господь, — тихо прошептал Петренко. — Вы верите в Бога, товарищ старшина? — неугомонный солдатик удивлённо посмотрел на командира. — Я очень хочу верить, что он есть, сынок, и что он сейчас там, — ладонь показала вперёд, где шевелились две еле различимые фигуры. — А ещё я хочу верить, что он пришлёт парочку сорокапяток, пока нас тут не раздавили. — А почему не стреляет? — боец расширившимися глазами смотрел на приближающийся танк. — Метров сто осталось, не больше. Тяжеловато ему без напарника с этой махиной справляться. — Напарник у него видел какой, лучше любого человека, а Сашок опытный, не боись. Танк-то не лёгкий, сходу не возьмёшь, вот в смотровую щель и целится, чтобы наверняка, — Петренко не отводил взгляда от позиции своего подчинённого. — А если промажет? — Типун тебе на язык, — тяжёлая ладонь отвесила подзатыльник бойцу. — Ну а если? — Тогда — смерть, — прошептал старшина. Раздался сухой щелчок: танк, проехав пару метров, неожиданно стал поворачиваться. — Попал, попал, бисов сын, — Петренко радостно хлопнул по плечу стоявшего рядом красноармейца, — а теперь меняй позицию, быстро! Словно услышав приказ командира, фигурка ползком стала перемещаться левее, зоркий взгляд мог различить еле уловимые очертания собаки, крадущейся за хозяином. Раздались автоматные очереди, уничтожившие выбиравшийся экипаж. — Товарищ старшина, товарищ старшина, — прошептал солдатик. — Ну что тебе ещё, готовься пехоту отсекать, а не меня дергать. — Нет, вы посмотрите, там. — Что там за…, — Петренко осекся, — Господи, спаси их. Гранаты мне, быстро! Меняя позицию, Александр с Другом не могли заметить того, что происходило за подбитым танком. А оттуда выехал второй, явно прикрывшийся обездвиженным товарищем. И этот второй видел, как на ладони, две ползущие фигурки. Петренко, схватив связку гранат, рывком выбросил себя из окопа и лихорадочно пополз вперёд. — Только бы успеть, — шептал он, — только бы успеть. Башня повернулась в сторону солдата и собаки, на секунду застыла, словно оценивая свои шансы и… резко хлестнула пулемётной очередью, вслед за ней рявкнула пушка. Собачий визг на секунду заглушил звук разрыва. Старшина приподнял голову: танк уверенно двинулся вперёд. — Раздавить их хочет, — прохрипел Петренко, — не успею, держитесь, сынки. Он вскочил и, пригнувшись, побежал. *** — Тихо, Дружок, тихо, — лежа в воронке, Александр одной рукой гладил собаку, а второй пытался навести ПТР. — До свадьбы заживёт, кусок уха — не страшно, главное, что сам цел, правильно? — Тяф! — Вот и умница, а теперь — снайпер! Пес вжался в землю. — Молодец, — солдат посмотрел в прицел и тут же отпрянул от взметнувшихся рядом фонтанчиков. — Хитрый, гад, из пулемёта лупит, ну ничего, мы сейчас. Танк, не сбавляя скорости, шёл прямо на них. Щелчок. Ничего. — Спокойно, спокойно, — шептал Александр, — остановим мы тебя. Щелчок. Второй. Он уже видел грязь на гусеницах, танк неумолимо приближался. За спиной раздалось глухое рычание. — Лежать, — не оборачиваясь, скомандовал солдат. Щелчок. Ничего. — Хана. Друг, назад, быстро! Сменил обойму и, уже не скрываясь, целился в громыхающую коробку, до которой оставалось не более двадцати метров. Щелчок. Торопливая очередь в ответ. Страшная боль в ногах. И громкий заливистый… — Друг? Справа от танка, хрипло лая, стоял пёс. Бронированное чудовище, не сбавляя скорости, лениво повернуло башню, застрекотал пулемёт, но пес уже с другой стороны бросался на борт, словно пытаясь остановить смерть, распахнувшую его хозяину свои холодные объятия. — Друг, Друг, назад! — из последних сил Александр прицелился и выстрелил. Пулемёт, захлебнувшись, замолк. — Друг, назад! Башня, не обращая внимания на пса, повернулась… — Друг! — Друг, назад! — рявкнуло с другой стороны. — Старшина? — солдат не поверил своим глазам. Огромную фигуру не узнать было невозможно. Щелчок. И тут ожил пулемёт, щедро наградивший Александра новой порцией дикой боли. Как в тумане, он видел взмах старшины, взметнувшиеся вокруг него фонтанчики земли, прыжок в сторону пса. Грязные гусеницы, казалось, грохотали в нескольких сантиметрах от лица. Взрыв, лязг металла, хлесткая очередь и предсмертный собачий визг слились в единый гул. — Друг… — прошептал Александр и провалился в темноту. *** Два месяца спустя. — Получается, они тебя спасли, — седой солдат протянул собеседнику самокрутку. — Получается, так, — Александр отвернулся к окну. — Ты кури, сынок, кури, и не надо стесняться, слезы мужчину не позорят, помни о них и гордись. — Я их никогда не забуду, — он подтянул к себе костыли. — Когда выпишут, попрошу отпуск, съездить хочу туда. Выйду я, развеюсь немного. — Давай помогу, Сашок. — Ты как старшина сказал, — улыбнулся Александр. — Он нас с Другом и сынками называл, а в 41, когда я щенка вытащил, так мне вмазал, неделю потом губами шлёпал. — Я сейчас вам обоим тряпками по губам шлепну, не посмотрю, что раненые, — в палату вошла пожилая женщина. — Ишь, накурили. — Валентина, не бушуй, — добродушно усмехнулся седой. — Не бушуй, не бушуй, сюда комдив идет, а у вас дым коромыслом. Марш по кроватям. — Слушаюсь, товарищ командир, — хором гаркнули солдаты. — Как дети малые, — женщина улыбнулась. — Вот пожалуюсь начальству на вас, живо порядок наведут. — И наведём, — в дверях показался статный генерал средних лет и успокаивающе махнул рукой, — лежите, лежите. — Здравия желаем, товарищ генерал. — И вам того же. — не по уставу ответил комдив и присел у кровати Александра. — Как здоровье, герой? — Спасибо, товарищ генерал, поправляюсь. — Вот это правильно, вот это нужно. А чтобы ты поскорее выздоровел, — генерал повернулся к стоявшему врачу, — Виталий Андреевич… Тот передал небольшую коробочку. — Приказ читать не буду, мы не на плацу, скажу своими словами. За подбитый вражеский танк, за мужество и героизм ты награждаешься орденом Славы, третья степень у тебя уже есть? — Так точно. — Вот, чтобы не скучно ей было, вторую повесишь рядышком, — генерал улыбнулся и пожал солдату руку. — Поздравляю. — Служу Советскому Союзу, — Александр сделал попытку привстать. — Лежи, герой, лежи. Жалобы, пожелания есть? — Товарищ генерал, можно мне после госпиталя отпуск, хоть пару деньков? — Зачем тебе отпуск? — комдив посмотрел на врача, тот кивнул. — Отвоевал ты своё, так что вылечишься — и домой. — А разрешите не сразу. — Первый раз вижу солдата, который не торопится на родину. Валентина Сергеевна, — комдив повернулся к санитарке, — вы видели такое? — Так у него же, сыночка, все слышали, история какая была, — женщина промокнула платком набежавшие слёзы. — Целыми днями только и говорит, чтобы назад вернуться, на могилу командира своего. — И, может, похоронить, — сглотнув, с трудом добавил Александр. — Может, найду его. — Кого? — комдив искренне удивился. — Друга. Это пёс, на моих руках вырос, — каждое слово давалось с огромным трудом. — Он со старшиной спасли меня… тогда… а мы вместе три года… Да я бы всё отдал, чтобы… чтобы они сейчас живы были. Все замолчали, тишина нарушалась только всхлипываниями пожилой санитарки. — Странная история, — хмыкнул генерал, — неправильная она какая—то.
И, повернувшись к двери, крикнул:
— Младший лейтенант! — Мало я тебе тогда вмазал, — Александр не поверил глазам: огромная фигура заполнила весь проём. — На мою могилку он собрался, бисов сын. — Старшина, — костыли грохнулись на пол, — старшина, вы живы! — Младший лейтенант, — не скрывая слез, пробурчал Петренко и крепко обнял своего солдата, — живой я. Врачи запретили к тебе приходить, пока ты совсем слабый был, а меня после ранения списать хотели, так вот уговорил товарища генерала хоть при штабе оставить. Как же вас одних оставить-то, опять куда-нибудь встрянете. — Вас? Ответ был заглушен громким лаем: в палату влетел, сшибая всё на своём пути… — Друг, Друг, — Александр, не веря своим глазам, обнял собаку, — Дружочек! Но как, я же видел, вы погибли… — Ничего ты не видел, — лейтенант вытер слезы. — Я метнул гранаты, а Друг сразу в сторону отскочил, меня зацепило маленько, ну и у собаки бок прихватило осколком, тут пушки подоспели. В общем, нас троих мои парни и вынесли. А в медсанбате Друга как бойца настоящего лечили, всё залатали, ухо только порвано осталось, но это ерунда, правда? — Тяф! — Вот и ладненько, — генерал встал. — Вы тут пообщайтесь, а мне пора. Да, совсем забыл, — он присел перед псом: — Гордишься хозяином? — Тяф! — А Петренко? — Тяф! — Ты у нас настоящий боец, правда? — Тяф! — И все так думают. Наши умельцы из рембата специально для тебя постарались. Виталий Андреевич… — генерал повернулся к врачу и тот протянул небольшую коробочку… *** Солнечным сентябрьским днём по перрону вокзала медленно, опираясь на костыль, шел молодой солдат. На выгоревшей гимнастерке тихо позвякивали два ордена Славы. Рядом аккуратно переступал лапами огромный пёс с порванным ухом, его грудь украшала висевшая на серой с синими полосами ленте медаль с гордо сияющими словами: ДРУГУ ЗА ОТВАГУ.
[1] ПТР - противотанковое ружьё, предназначенное для поражения броневой техники противника. Эффективный огонь по бронетранспортерам и легким танкам можно было вести с расстояния 150 - 200 метров. Фактически, стрелки ПТР были «смертниками», наравне с пулемётчиками, которых танки противника и снайперы старались поразить в первую очередь.
автор - Андрей Авдей
Дядька Черномор
«…И очутятся на бреге, В чешуе, как жар горя, Тридцать три богатыря…» По лесной тропинке, взявшись за руки, шли молодая женщина с сыном. «… Все красавцы удалые, Великаны молодые, Все равны, как на подбор, С ними дядька Черномор…» — А почему Черномор? — Потому что жил он со своими витязями в Черном море. Устал? — женщина погладила вихрастую голову. — Давай немного передохнём. Они поставили полные грибов лукошки, и присели на поваленное дерево. — Значит, — не унимался ребёнок, — он моряк, как наш папа? — Да, Максимка, как наш папа, — она украдкой вздохнула и добавила, — такой же высокий, сильный и добрый. — А Черномора все боялись? — Нет, его боялись только злые и недобрые люди, которые делали плохо другим. Ребенок задумался: — А когда придёт папа, немцы испугаются и убегут из деревни? — Конечно, все до одного, — улыбнулась женщина. — И наш сосед дядя Петя? — Самый первый, потому что… — Он предатель и называет меня отродьем, — закончил Максим. — Не слушай его, он сам не понимает, что говорит, — она крепко обняла сына. — Всё будет хорошо. Пойдём? — Мам, смотри, там что-то есть! Женщина не успела оглянуться, как сын вскочил и бросился к росшим неподалеку кустам можжевельника. — Максим! — забыв о лукошках, она побежала за ним. — Ты где? — Максим! — Я тут! — Вот непоседа. Облегченно вздохнув, она подошла и взяла его на руки. — Мам, смотри, — ребёнок показывал в сторону. — Что ты там увидел, пойдем до… Наши? Неподвижные кочки, кажется, немного смущённо зашевелились, затем одна из них что-то пробурчала и, тяжело вздохнув, встала, превратившись в огромного военного в маскхалате. Он приложил палец к губам. — Говорите спокойно, — женщина улыбнулась. — В лесу немцев нет. Они дальше деревни ходить боятся. Раздался тихий свист, и ожили остальные кочки. Максим во все глаза смотрел на рослых, как на подбор, красноармейцев. — Вы кто? — Мы? — первый знакомый вытянулся и, подмигнув, отрапортовал. — Капитан Дядька Черномор и витязи, мы пришли… — Выгнать всех немцев? — закончил ребёнок. — Так точно, — кивнул офицер, — всех до одного, вместе с дядей Петей. — Дождались, — женщина опустила сына на землю и заплакала. — Наконец-то дождались. — Как вы тут? — их окружили бойцы. — Трудно было? — По-всякому, кому-то трудно, кому-то легко. В страхе жить — это не немцам сапоги лизать. Максим, замерев от счастья, смотрел на настоящих солдат с самыми настоящими автоматами. А ещё и гранаты. Ух, никто из друзей не поверит! — Мы слышали разговор, вы о соседе? — спросил один из разведчиков. — О нём самом, местный, соседи говорили, и до войны непутёвым был, а как пришла новая власть — в полицаи подался, ходил гоголем. Сейчас, правда, притих: знает — скоро расплата. — А можете нам сказать, где? — начал было командир группы. — Могу показать на карте, — предложила женщина. Глядя на удивленные лица бойцов, она рассмеялась: — Муж говорил, что жена офицера просто обязана уметь стрелять из пистолета, оказывать первую помощь и знать основы топографии. Да и пединститут за плечами, я до войны учительницей работала. — А здесь как оказались? — спросил один из бойцов, доставая карту. — В июне сорок первого приехали с сыном погостить к свекрови. Думали, на месяц, а вышло... Смотрите, они здесь, здесь и здесь, а это — развалины бывшего помещичьего дома, от нашего сарая метрах в ста, к ним овражек заросший идет... Максим, ты опять за своё, отпусти. Ребёнок, виновато опустив голову, разжал руку. Получивший свободу уж мгновенно скрылся в кустах можжевельника. — Спасу нет, — шутливо вздохнула женщина, — постоянно с мальчишками прибегают сюда. — Они же не ядовитые, — начал было Максим, но увидев, что оказался в центре внимания, тут же забыл об ужах и дернул командира за маскхалат: — Мама говорила, что Черномор живёт в море, а ты в лесу прячешься, значит, ты ненастоящий? — Самый настоящий, вот смотри, — и, раздвинув китель, капитан показал сверкнувшую под ним тельняшку, — теперь веришь?[1] — Ага, — Максим взял моряка за руку, — тогда пойдём. — Куда? — Как куда, немцев выгонять. — Ишь, шустрый какой, — офицер присел перед ребёнком и улыбнулся. — Ты вначале расскажи, как нас заметил, а, глазастый? — Это военная тайна, — подмигнул Максим. — Не расскажешь? — Неа. — Молодец, — похвалил капитан, — значит, и о том, что нас видел, молчок. Никому, даже друзьям. Это наша с тобой военная тайна, договорились? — Договорились, а пароль? Разведчики рассмеялись. — Пароль, Максимка, «Черномор». Если вдруг что-то случится, сразу кричи пароль. — И вы придёте? — Мы прибежим, малыш, мы прибежим, очень быстро. *** — Командир, — прошептал один из разведчиков, — как думаешь, сдадут или нет? Мало ли, в оккупации жили. — Эти не сдадут, — глядя вслед женщине с сыном, усмехнулся капитан, — они наши. И всё-таки, как пацан нас обнаружил, есть мысли? Бойцы молча пожали плечами. *** В хате вкусно пахло жареной картошкой и грибами. На печи спал Максим, рядом, нагло раскинув лапы, тарахтел кот. Аккуратно, чтобы не разбудить, женщина достала из-под головы сына книгу: «…море вдруг Всколыхалося вокруг, Расплескалось в шумном беге И оставило на бреге Тридцать три богатыря; В чешуе, как жар горя…» Она улыбнулась, вспомнив встречу в лесу. В окно требовательно постучали. — Кого там нелёгкая несёт на ночь глядя… — недовольно пробурчала свекровь. — Принимай гостя, Семёновна! — И не спится же ироду, чтоб ему пусто было, — шепнула женщина и, перекрестившись, пошла открывать. В дом, стуча сапогами, ввалился средних лет мужчина в грязной телогрейке и замызганной белой повязке на рукаве[2]. Без приглашения усевшись за столом, он смачно отрыгнул: — Не нальёшь ли гостю дорогому, хозяйка? — Дороже некуда, — Семёновна поставила на стол стакан и неполную бутыль мутного самого. — Что надо? — Да вот, — почесав голову, хмыкнул визитер, — иду мимо, дай, думаю, забегу, спрошу про житье-бытье. По-соседски. Ваше здоровье. — Ишь, сосед мне выискался. — Ох, — старательно занюхивая рукавом, закашлялся полицай, — забористая у тебя самогонка, хозяйка. Катерина, присаживайся, давай вместе выпьем. — Я не пью, — тихо отозвалась невестка. — Канешна, вы ж, мать вашу, культурные, образованные, инте..интелихтенцыя, — пьяные глаза налились злобой, — я вас мог вот так! Кулак стукнул по столу. — Тише ты, разорался, внук уснул, разбудишь. — Но не сделал, — понизив голос, продолжил полицай, — жалел, и пацана вашего жалел, и тебя, Семёновна, и невестку. А почему! Потому что сердце имею. Думаешь, по головке погладят в комендатуре, если узнают о том, что она жена офицера Красной Армии. Ваше здоровье. — Петя, Петя, — подперев голову, свекровь смотрела прямо в глаза, — и до войны ты трусом был, и сейчас такой. Думаешь, не знаю, что тебе надо? Боишься ты, кары боишься за дела свои. — И боюсь, да только не одному мне бояться надо. Катерина, неси стаканы и садись за стол! Уважь люд простой! — Иди, Катенька, иди, — позвала свекровь. Невестка молча поставила стаканы и присела. — Ну, — наливая самогон, просипел полицай, — давайте, в последний раз. — Крайний, — тихо поправила Екатерина. — А я говорю, последний, — мотнул головой гость, — и для меня последний, и для вас. Будем. Когда дверь с грохотом захлопнулась, Семёновна посмотрела на невестку: — Вот что, дочка, бери Максимку и марш в сарай ночевать. Лето на дворе, не замёрзнете. А в сене, даст Бог, не заметят. — Что вы такое говорите? — А ты, Катенька, не понимаешь? Петя хоть и пьяный, но зря языком молоть не будет, — и, промокнув платком глаза, свекровь продолжила, — бери внука и уходи. *** — Командир, — в овраг ввалились двое бойцов, — деревня оцеплена. — Собираются сжечь, — скрипнул зубами офицер, — радист! — Я! — Связь быстро! — Есть. И, повернувшись к разведчикам, спросил: — К развалинам подбирались? *** Сна не было. В ушах звучали пьяные выкрики полицая: «для меня последний, и для вас» и слова свекрови: «Петя хоть и пьяный, но зря языком молоть не будет». Сухой выстрел разорвал предрассветную тишину. Она вздрогнула и прильнула к щели между досками. «Господи, неужели?». По деревне шли немцы. Остановившись у первой калитки, один их них что-то крикнул стоявшим рядом полицаям и те, выполняя команду, бросились в дом. Через минуту двор заполнился криками и плачем: полусонных людей без церемоний вывели на улицу и, подталкивая прикладами, погнали вперёд. Запахло дымом. *** — Командир, началось, — прошептал один из разведчиков. — Приготовиться. *** Следующая калитка… Крики, голодный треск огня. Дым. Она бросилась к сладко посапывающему сыну. — Максимка, просыпайся, Максим! — Мам, — ребенок повернулся на другой бок и сделал попытку уснуть. — Вставай, вставай, мой хороший! Тебе нужно бежать. — Куда бежать, — спросонья он не понимал, почему мама так встревожена, — а где бабушка? — Сынок, слушай меня внимательно, — женщина раздвинула доски. — Здесь не высоко, прыгай и оврагом беги прямиком к развалинам, там Черномор. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, — она с трудом сдерживала слёзы, — но я очень хочу в это верить. — Мама, а ты? Раздался стук калитки. — Быстрее, прыгай. Она поставила доски на место и спустилась по лестнице вниз. — А я-то думаю, с чего бы только старуха в доме, — дверь хлева распахнулась. Вчерашний гость пьяно осклабился и, схватив женщину за руку, вытолкал во двор. — Пошла. — Семёновна, с тебя магарыч за находку! Стоявшие вокруг полицаи расхохотались. — Черти в аду пусть тебе наливают, — свекровь обняла невестку и посмотрела в глаза. Та незаметно кивнула. — Ах ты, держите их… — и полицай побежал за сарай, — стой, отродье! Щёлкнул затвор винтовки. — Пустите нас! — Стоять! — Черномор! — донёсся детский голос. *** — Командир. — Вперёд. *** — Черно… Выстрел. В стелющемся дыму мелькнули огромные тени. — Пустите! Резкий удар по голове. *** Два дня спустя. В хате вкусно пахло жареной картошкой и грибами. На печи, нагло раскинув лапы, тарахтел кот. Свекровь, стоя на коленях перед иконами, тихо молилась. «…море вдруг Всколыхалося вокруг, Расплескалось в шумном беге И оставило на бреге Тридцать три богатыря; В чешуе, как жар горя…» Екатерина открыла глаза. У окна, в не по росту большой тельняшке, вслух читал сказку о царе Салтане… — Мама, ты очнулась, — отбросив книгу, он бросился к кровати и крепко её обнял, — мама. — Максимка, — не веря своим глазам, она крепко прижала сына. — Всё хорошо, доченька, попей, — подошедшая свекровь протянула кружку. В окно тихо постучали. — Открой, внучек. Ребёнок бросился к двери: — Черномор! — Добрый день. Принимайте гостей, хозяева! В дом вошли командир разведгруппы с бойцами. — Иду мимо, дай, думаю, забегу со своими витязями, спрошу про житье-бытье. По-соседски, — улыбнулся офицер и, подойдя к Екатерине, спросил: — Как вы? — Всё хорошо, только голова болит. Расскажите, что было? Я ведь слышала выстрел и крик оборвался. — Мама, я же кричал пароль, вот Черномор и спас, — вмешался ребёнок. Все рассмеялись. — И стрелял не полицай, — добавил командир. — Ну а дальше — ничего интересного. Всё как обычно. — Спасибо вам, — прошептала Екатерина. — Так, дочка, нечего плакать, радоваться надо, — перебила свекровь, — может, к столу? Она посмотрела на разведчиков. — Спасибо за приглашение, но нам некогда, — развёл руками офицер, — зашли ненадолго, попрощаться. — Храни вас Господь, — Семёновна перекрестила разведчиков. — Спасибо на добром слове, — ответил офицер и присел перед Максимом: — Ну а теперь, глазастый, откроешь тайну? Как ты нас заметил? — Мы с мальчишками часто бегали туда ужей ловить, их в можжевельнике знаете сколько? — А при чём здесь ужи? — капитан пожал плечами. — Эх, дядя, дядя, — хмыкнул ребёнок, — всё просто, сколько раз ни был, никогда я там таких больших кочек не видел. Вот. В наступившей тишине раздалось сдержанное хмыканье. Командир растерянно оглянулся: его разведчики, стараясь не расхохотаться, один за другим выскакивали за дверь.
[1] Во время войны из моряков формировались стрелковые подразделения (роты, батальоны, полки и дивизии), передаваемые впоследствии в распоряжение действующей армии. Поэтому встретить красноармейца с тельняшкой под гимнастеркой можно было практически повсеместно.
[2] Отличительный знак полицаев
автор - Андрей Авдей
Марш-бросок
(Все совпадения имён, событий, фактов не случайны) — Смирно! Ровные ряды застыли, как изваяния. Тишину нарушали лишь полощущиеся на ветру знамёна. Яркое солнце отражали начищенные бляхи на груди замерших солдат. На вершину холма вышли двое. Первый, невысокий пожилой генерал, морщась, опирался на трость, второй — смуглый подтянутый мужчина в строгом чёрном костюме. По тому, как генерал уважительно пропустил гостя вперёд, все отлично поняли, что перед ними стоит очень важная птица. Смуглый кивнул генералу, и тот, прокашлявшись, обратился к строю: — Солдаты Рейха! Я, обергруппенфюрер Эйке, счастлив приветствовать доблестных воинов СС. Сегодня вас ждёт, возможно, самое тяжёлое испытание: марш-бросок в условиях абсолютно незнакомой местности, насыщенной ловушками, засадами противника и минными полями. В конце маршрута — река. Победителем считается тот, кто, пройдя препятствия, переплывёт ее и выйдет на другой берег. К сожалению, в соответствии с правилами, нельзя озвучить приз, но поверьте мне, что даже я завидую тому, кто победит. На лицах солдат и офицеров засияли улыбки. — Победить будет очень тяжело, — продолжил генерал. — Вместе с господином, э-э-э… — он повернулся к смуглому. — Просто инспектором, — мягко улыбнулся гость. — Мы вместе с господином инспектором будем наблюдать за ходом учений отсюда, общая протяжённость маршрута всего лишь три километра. Но не думайте, что впереди лёгкая прогулка. Чтобы вы прочувствовали уровень сложности, я вкратце познакомлю вас с основными правилами. — Итак, всем выдано другое оружие, причём никто не знает и не имеет права знать, исправно оно или нет, какими снаряжено боеприпасами: боевыми, холостыми, либо бракованными с осечкой. Обстановка полностью будет соответствовать фронтовой: противник вооружён и очень опасен, к встрече с ним вы должны быть готовы каждую секунду. Зазевавшиеся, само собой разумеется, в лучшем случае будут ранены, в худшем — убиты. Повторяю: учения абсолютно реальные, поэтому потери неизбежны. Погибший не имеет права носить гордое звание военнослужащего войск СС, но я верю, что вы, мои орлы, с честью пройдёте через все испытания, и на другом берегу реки я с гордостью буду жать руки элиты войск Великой Германии, хайль Гитлер! — Зиг хайль, — громыхнул в ответ слаженный рев сотен мужских глоток. — А сейчас, — генерал достал ракетницу и поднял вверх, — красная ракета означает сигнал к началу учений. С Богом, мои рыцари! Раздался хлопок, и дружный топот сапог растоптал тишину. — К чему эта патетика, генерал? — недовольно поморщился Инспектор. — Неужели нельзя обойтись без лишнего пафоса? — Виноват, — вытянулся Эйке, — дань традициям. — Эту верность традициям я и учёл, планируя учения, — хмуро заметил гость. — Вы знаете, что впереди? — удивлению генерала не было предела. — Естественно, мой друг, естественно, — улыбнулся смуглый гость. — А сейчас советую внимательно следить за развитием событий, начинается … …. Штурмбаннфюрер СС Иоахим Пейпер оглянулся на бегу: его подопечные не отставали; ровный строй, ощерившийся во все стороны стволами автоматов, радовал глаз. «Молодцы, — улыбнулся офицер, — я горжусь вами, ребята». — Господин штурмбаннфюрер, — подбежал запыхавшийся солдат-посыльный, — разведка доложила, что впереди засада — три пулемётных гнезда. Двести пятьдесят метров правее есть овраг, он чист, можем пройти там, единственный минус — сильно пахнет бензином: на краю оврага стоит разбитая цистерна, вероятно, топливо из неё и вытекло. — Отлично, поворачиваем, — Пейпер устремился за солдатом, краем глаза отметив, что строй повернул вслед за своим командиром практически мгновенно. Через минуту батальон скрылся в овраге. — Держаться вместе, — шёпотом отдал команду офицер, стараясь не замечать едкого запаха. — Глядеть в оба. Солдаты, готовые в любой момент открыть огонь, крадучись шли по оврагу, с легким недоумением рассматривая мертвых кошек и собак, тельца которых были повсюду. Вдруг впереди зашевелились кусты, и навстречу со стоном выползла старуха в окровавленной обгоревшей одежде. Было видно, что каждое движение ей давалось с огромным трудом: перебитые ноги волочились за исколотым штыками телом, оставляющим после себя кровавую полосу. Увидев немецких солдат, старуха неожиданно улыбнулась и подняла вверх правую руку, в которой была… зажигалка. Рев взметнувшегося пламени заглушил крики боли и ужаса. Батальон вместе со своим командиром, кавалером Рыцарского Креста с Дубовыми листьями штурмбаннфюрером СС Иоахимом Пейпером, исчез. … Эйке вздрогнул и повернулся. — 18 февраля 1943 года, село Ефремовка, именно так поступили доблестные солдаты Пейпера с мирными жителями, помните? — отвечая на безмолвный вопрос, сказал смуглый, не обращая внимания на начавшие раздаваться звуки перестрелок и резких команд. — Но не отвлекайтесь, господин обергруппенфюрер. Кстати, не могу не отметить безупречную выучку ваших подчинённых: посмотрите направо. Под прикрытием двух пулемётных расчётов немецкие солдаты сносили раненых товарищей в стоящее полуразрушенное здание церкви. Со стороны казалось, что все действия словно спланированы заранее и происходят автоматически, как по конвейеру. — Просто блестяще, невероятно, так организовать эвакуацию может только действительно талантливый военачальник, кто он? — Если я не ошибаюсь, это рота гауптштурмфюрера Вильгельма Монке, — прохрипел генерал. — Посмотрим, посмотрим, действительно ли он так талантлив во всём, — усмехнулся Инспектор, глядя на то, как пулемётчики нырнули в церковь вслед за Монке, а через минуту над развалинами поднялся флаг с Красным крестом. — Умно, ничего не скажешь, но учения продолжаются. — Англичане? — вскрикнул генерал, глядя, как словно из ниоткуда вынырнули около сотни солдат, окруживших импровизированный госпиталь со всех сторон. — От вас невозможно ничего скрыть, мой проницательный собеседник, — Инспектор уважительно взглянул на обескураженного Эйке, — это сводная рота 2-го Уорквикширского и Чеширского полков. Ворма, 1940 год, помните, генерал? Однако ответ заглушили разрывы, стоны и проклятия, доносившиеся из церкви: британцы, израсходовав все гранаты, не обращая внимания ни на что, хладнокровно облили стены бензином и подожгли. В пылающем аду исчезли раненые и остатки роты во главе с гауптштурмфюрером СС Вильгельмом Монке. — Неужели они не видели знак Красного креста, там же были раненые, где элементарная человеческая жалость? — Эйке, не сдержавшись, сжал кулаки и в ярости повернулся к презрительно улыбнувшемуся Инспектору. — «Любая жалость недостойна эсэсовцев. Слабакам не место в её рядах, и они поступят правильно, если подадутся в монастырь. Мне нужны только твёрдые, решительные люди, готовые безоговорочно выполнить любой приказ, недаром же у них на фуражках изображены черепа», — надеюсь, я правильно процитировал ваши слова, господин генерал, — смуглый гость уже не улыбался и смотрел в упор. — И прекратите изображать мнительную институтку, обергруппенфюрер, ведите себя согласно тем традициям, которые вами же и были установлены. Как вы догадались, мы немного изменили ход событий: теперь те, кто был жертвой ваших солдат, стали палачами. Но я заметил, что вы потеряли всякий интерес к происходящему, поэтому, если позволите, я буду вкратце комментировать то, что сейчас происходит на маршруте. Ну же, генерал, согласитесь, картина выглядит просто ошеломительно, это ли не прекрасно? Только посмотрите, — Инспектор приглашающе протянул руку в сторону реки. Эйке нехотя поднял голову: ему казалось, что он видит фильм, а сверху, словно голос диктора, доносился голос стоявшего рядом собеседника. Партизан, судя по одежде и трофейному автомату, ткнул несколько раз штыком в раненого ефрейтора и стал привязывать того за ноги к конскому хвосту. — 29 июня 1943 года, село Чернь. А чуть в стороне сдающихся в плен солдат 14-й роты СС и их доблестного командира Фрица Кнохляйна с удивительным энтузиазмом закалывают штыками французские солдаты, это Ле Парадиз 1940 год, я не ошибся? Две женщины, отрубив руки молодому обер-лейтенанту, с весёлым смехом наблюдали, как тот в жуткой агонии истекает кровью. — А это 1942 год, деревня… — Хватит, прошу вас, — Эйке закрыл лицо руками. — Вы рано сдаётесь, мой храбрый друг, впереди столько интересного: в ста метрах от реки два польских подростка поджигают связанного фельфебеля, это практически идентично тому, что произошло в Варшаве, в октябре 1939 года. Кстати, слышите визг? Это не свиньи, а танкисты, ваши любимые танкисты из дивизии СС. Неужели они не могут молча быть раздавленными, как три раненых советских офицера в июле 1941 года под Барановичами? Посмотрите, я прошу вас, это забавно! Я сказал — СМОТРЕТЬ! От грома голоса на время стихли даже вопли истязаемых эсесовцев. Инспектор силой поднял голову генерала и, удерживая её, продолжил: — Я вижу, наконец-то ты понял, кто я и где находишься ты, но об этом позже. А сейчас смотри, Эйке, смотри, во что превратились твои герои, очутившись в ситуации почти беспомощных и почти безоружных. Где их хвалёная якобы выучка, якобы доблесть и якобы смелость? Это трусливое быдло, рвущееся к реке, как стадо перепуганных овец. И действительно, бросив оружие, боеприпасы, знамёна, уцелевшие солдаты и офицеры в панике бежали к реке, как к единственному спасению от окружающего кошмара. На крики раненых никто не обращал внимания, их просто перепрыгивали, либо вообще топтали, некогда безупречно организованные части превратились в перепуганную толпу. — Пока мы побеседуем, я великодушно дарю им надежду. Итак, сегодня я разрешу задать мне любые вопросы. Они есть? — Если позволите, — генерал напоминал провинившегося школьника перед разгневанным учителем, — только один вопрос. Что это и почему, ведь, если я правильно понимаю, мы действовали так, как действуете вы. — Ни в коем случае, — желтые глаза Инспектора расширились и засияли нестерпимо ярким светом. — Я не выношу приговоры, а исполняю их, я не караю, а даю муки каждому по делам его, а вы возомнили себя богами и взяли на себя функции судей, карали людей только за то, что они люди, вы поставили себя даже выше Бога, — раскаты голоса стали походить на звуки артобстрела. — И наш приговор, — прошептал генерал. — Их приговор, — дьявол небрежно махнул в сторону реки, — каждый день, из месяца в месяц, из года в год, из века в век переживать то, что пережили их жертвы. Но не это самое страшное, самое страшное наступит очень скоро, смотри. Эйке поднял голову и увидел, что его солдаты доплыли практически до середины реки, казалось, вот она, победа — в нескольких метрах от берега, но из воды в одно мгновение появились тысячи рук: мужских, женских, детских, в обрывках одежды, обмундирования и просто обнажённых, в кровавых ранах, обгоревших или распухших от воды. Руки тянули вниз орущих от ужаса эсесовцев, вода словно вскипела от поднятых сопротивлявшимися солдатами брызг. Одна за одной головы исчезали в мутной пучине. Надежды на спасение не было, и генерал понимал это со всей очевидностью, как вдруг на тот берег выбежали трое запыхавшихся, судя по остаткам комбинезонов, танкистов. Не обращая внимания на руки, они бросились в реку и вырвали практически утонувшего эсесовца с нашивками унтершарфюрера. — Держись, браток, — услышал генерал, — держись, мы тебя вытащим. — Предваряя твой вопрос, — усмехнулся дьявол. — Это унтершарфюрер СС Михаэль Виттман, командир StuG III в 1941 году. — Он победитель? — Да, только победил он ещё 12 июля 1941 года, когда спас из им же подбитого танка горевший экипаж. Какая жестокая ирония судьбы: воин СС спас советских танкистов для того, чтобы другие воины СС замучили их в концлагере. Но, как бы то ни было, трое русских потребовали для себя возможности отплатить за спасение. Надеюсь, ты помнишь, как сам Виттман потребовал у генерала Зеппа Дитриха вместо ордена за подвиг в том бою оказать помощь раненых танкистам. — Вы говорили о самом страшном, — тихо спросил обергруппенфюрер. — Самое страшное для остальных, — дьявол показал на реку, в которой уже никого не было, — что победитель только один. Открою тайну, завтра это будет механик-водитель Колденхофф, затем — наводчик Клинк, они оба из экипажа StuG III Виттмана. Каждый день будет новый победитель, и все остальные будут об этом знать, помнить и надеяться, что следующим станет кто-то из них, но победителей определили такие, как те русские. Это и есть самая страшная мука: бесплодная надежда на спасение. — А моя? — несмело прошептал Эйке. — О, она достойна твоих регалий, званий и наград — помнить каждый день, помнить в мельчайших подробностях и просто стоять и смотреть, а теперь, — дьявол махнул рукой… — Смирно! Ровные ряды застыли как изваяния, тишину нарушали лишь полощущиеся на ветру знамёна. Яркое солнце отражали начищенные бляхи на груди замерших солдат. На вершину холма вышли двое. Первый, невысокий пожилой генерал, морщась, опирался на трость, второй — смуглый подтянутый мужчина в строгом чёрном костюме. По тому, как генерал уважительно пропустил гостя вперёд, все отлично поняли, что перед ними стоит очень важная птица. Смуглый кивнул генералу и тот, устремив потерянный взгляд вперёд, обратился к строю: — Доблестные солдаты Рейха! Я, обергруппенфюрер Эйке…
Автор - Андрей Авдей
Старший леший
Жаркий летний день. На хуторе во дворе молодая женщина развешивала белье. Серый щенок, играючи, путался у неё под ногами и старался цапнуть за подол платья. На стульчике рядом сидела маленькая девочка и сосредоточенно что-то рисовала. — Мама, посмотри! — Ромашки? Это же надо, как настоящие. Ты у меня, Полинка, станешь знаменитой художницей, когда вырастешь, — женщина ласково погладила дочь по русой головке. — Вот закончится война, отдам тебя в специальную школу. — Художников? А разве такие школы бывают? — носик заинтересованно поднялся вверх. — Бывают, — она не смогла удержаться от улыбки, — закончишь её и будешь писать картины. — Я лешего нарисую! — Почему лешего? — женщина наклонилась и поправила соскользнувший с плеча дочки ремень. — Сиди аккуратненько, тебе нельзя падать. — Он мне сегодня приснился, пообещал, что скоро придёт, вылечит меня и я снова смогу ходить, это правда? — Ну если пообещал, значит… — Хозяйка, дай воды. Оглянувшись, мама с дочерью увидели, как из-за сарая, шатаясь, вышел молодой красноармеец в грязной гимнастёрке. — Господи, совсем ещё ребёнок, — прошептала женщина. — Немцев не видели? — Были вчера, но уехали. Посиди тихо, хорошо? — наклонившись, шепнула женщина. — Разреши минуту отдохнуть у тебя, сил нет, — солдат стянул пилотку с головы, мелькнула ранняя седина. — От Бреста иду. — Отдохни, конечно, сейчас что-нибудь соберу тебе поесть. — Ты кто? — синие глаза строго посмотрели на с наслаждением вытянувшего ноги гостя. — Я? — красноармеец устало улыбнулся и, подмигнув хозяйке, продолжил: — Я леший, вот пришёл к тебе, как и обещал. — Ты взаправдаший леший? — Самый-самый взаправдашний, — серьёзно кивнул солдат, — видишь, у меня даже зелёные лесные петлицы. — Неправда, ты обманываешь, ты не леший, а совсем ребёнок, моя мама так сказала, — девочка показала язык. — Полина, так делать некрасиво, — хозяйка протянула гостю крынку с молоком и кусок хлеба. — Ты уж извини. Украдкой смахнув слёзы, она смотрела, как он жадно припал к еде. «Если бы не седина — пацанёнок пацанёнком». — Да ничего, — красноармеец вытер губы, — спасибо. Мы, Полина, живём очень долго, поэтому и выглядим молоденькими, а на самом деле мне много лет, вот сколько вашему лесу, столько и мне. Видишь, даже на петлицах уже по три треугольника, это значит, что я не просто леший, а старший леший. — А разве есть младшие? — девочка изумлённо округлила глаза. — Есть, но к самой лучшей девочке приходит только старший, — увидев разрешающий кивок хозяйки, солдат затянулся самокруткой. — Я не самая лучшая, я не послушалась маму — и вот, — девочка показала на ремень. — В июне в поле сбежала ромашки собирать, — ответила женщина на безмолвный вопрос гостя, — налетели самолёты, стали бомбить всё вокруг. Нашла её вечером возле воронки — ни царапины, слава Богу. Снова говорить стала через неделю, а вот ходить не может. — Скольких ещё эта война покалечит… — прошептал красноармеец. — Я уже такого насмотрелся, что на десять жизней вперёд хватит. — А больше двух говорят вслух, понятно? — девочка надула губки. — Полинка, не злись, — солдат встал и забросил за спину винтовку. — Ты уходишь? — недавняя обида была мгновенно забыта. — Я ненадолго. Помнишь, во сне обещал тебя вылечить? Сейчас насобираю ромашек, сплету венок, и как только ты его увидишь, сразу выздоровеешь. — Честно? Пообещай, что ты вернёшься до вечера, дай честное слово старшего лешего, — девочка хитро сощурилась. — Обещаю, малышка, честное старшелешеское, — красноармеец шутливо отдал честь и, повернувшись к женщине, прошептал, — я быстро, принесу веночек и пойду дальше. Спасибо, что накормила. — На здоровье. Береги себя, — стараясь не заплакать, она его перекрестила. — Я атеист, — подмигнул солдат, и вышел за ворота. ***
«Вот и готово», — полюбовавшись на переплетение ромашек, красноармеец встал. — «Отнесу малышке, может, на самом деле …». — Хальт! Раздалась короткая автоматная очередь. ***
Услышав выстрелы, она украдкой от дочери перекрестилась. «Господи, только бы не он». За воротами раздался треск моторов. Женщина вздрогнула: подъехавшие немцы со смехом вытащили из грузовика что-то длинное. — Фрау, прошу прощения за столь неожиданный визит, — офицер бесцеремонно вошёл во двор, — но я решил лично сообщить, что вы, возможно, вознаградите ужином моих доблестных солдат. Понимаю, звучит несколько бестактно, но буквально несколько минут назад в сотне метров от вашего хутора они убили ненормального бандита. Вот он. Солдаты положили на землю тело в грязной окровавленной гимнастёрке, блеснули зелёные треугольники на петлицах. Женщина с ужасом смотрела на недавнего гостя. «Я даже не спросила, как его зовут». — Предваряя ваш вопрос, почему мы решили, что он ненормальный, посмотрите на это, — офицер протянул венок: — Доблестный воин не может заниматься сбором цве… — Это мне, отдай, — детский крик заставил всех обернуться. Маленькая девочка, справившись с ремнем, вскочила со стула и, неуверенно спотыкаясь, подошла к матери. Не веря своим глазам, женщина присела и крепко обняла дочь: — Полинка, Полинка, — шептала она. — Отдай, — повторила девочка. — Он не бандит, а старший леший, он обещал принести венок и вылечить меня, отдай. Пораженные услышанным, немцы застыли. Офицер, справившись с минутным замешательством, протянул венок ребёнку и прошептал матери: — Уведите её отсюда. — А... он? — Мы его похороним сами. Схватив дочь, женщина бросилась в дом. — Леший, леший, ты же обещал вернуться, — девочка плакала навзрыд, уткнувшись лицом в ромашки. — Он и вернулся, моя хорошая, видишь, сдержал свое обещание: вернулся, вылечил тебя, и теперь останется с нами. — Навсегда? — Да, Полинка, навсегда. ***
Жаркий летний день. Метрах в ста от хутора маленькая девочка в венке из ромашек, что-то сосредоточенно рисовала на табличке, вбитой у изголовья свежего могильного холмика. Рядом стояла молодая женщина и тихо читала молитву. — Мама, посмотри! Как думаешь, ему понравится? — Да, доченька, — она ласково погладила дочь по русой головке. — Ему очень понравится. На табличке немного неровными зелёными буквами было написано «Старший леший».
Автор - Андрей Авдей
Сон
(Основано на реальных событиях). — А мой ты внучек, на кого же ты меня покинул! Вокруг скромного деревянного гроба стояла вся деревня. Мужики, сжимая в руках шапки, пытались сдерживать слёзы. Бабы выли в голос. На прислонённом к стене хаты кресте была прибита табличка с неровно написанными датами: 1931-1943. — Ты моя кровиночка, радость моя, а что ж я скажу твоим родителям, приехал внучек к бабушке на каникулы, а его убили? Молодая девушка бросилась к старушке, стараясь оттащить от гроба. — Пустите меня, — платок слетел с головы женщины, и ветер растрепал белые волосы, — я не хочу жить! *** … Гюнтер вздрогнул и проснулся. «Опять этот сон, уже в который раз», — он посмотрел на часы, была половина пятого. «Может, сходить к своему психоаналитику?» — осторожно, пытаясь не разбудить жену, Гюнтер встал с постели, тихонько прокрался на кухню и мягко закрыл за собой дверь. Задумчиво закурив, он посмотрел в окно и вздрогнул — на детской площадке стоял подросток и смотрел ему прямо в глаза: что-то такое было в этом взгляде, что Гюнтер поперхнулся дымом. Прокашлявшись, он посмотрел в окно снова — там никого не было. «Показалось. А теперь, раз уж всё равно сна нет, буду собираться на работу. И тебе, дружище, следует подумать об отпуске, если не хочешь сойти с ума, как Фриц и Иоганн», — Гюнтер посмотрел на висевшее на стене фото: трое улыбающихся солдат стояли на фоне виселицы… *** — Зачем ты уехал из Москвы, внучек? Сейчас был бы дома, с родителями! На кладбище старушка причитала, обняв сухонькими руками гроб. — Посмотри на меня хоть глазочком, а скажи ты хоть словечко, ненаглядный мой! Лучше бы меня расстреляли! Будьте вы прокляты, нелюди! *** … Гюнтер вздрогнул и проснулся. «Опять этот сон», — он посмотрел на часы — четыре утра. Пытаясь не разбудить жену, Гюнтер встал с постели и вышел на кухню. Закурив, он машинально посмотрел в окно — там стоял подросток. Показалось, что его лицо смутно знакомо, будто бы похоже на… «Нет, это невозможно, всё, решено, завтра ухожу в отпуск».
Бросив взгляд на висевшее фото, он стал одеваться…
*** — Итак, господа, разрешите доложить итоги работы нашего концерна за полугодие. Сидя за столом президиума, Гюнтер с гордостью посмотрел в зал: здесь собрался цвет корпорации, команда единомышленников, сумевшая за каких-то 10 лет крохотную компанию превратить в огромный и мощный холдинг, с которым считались не только в Европе, но и в мире. В кругу своих они обращались друг к другу только на «ты»: формальные правила приличия не нужны тем, кто вместе плечом к плечу прошёл всю войну. Жаль, что среди присутствующих не видно Фрица и Иоганна: они были в закрытой и очень дорогой элитной больнице. Концерн оплатил пожизненное лечение. «Мы своих не бросаем», — с гордостью подумал Гюнтер. — «И все-таки непонятно, что произошло, почему они один за другим пытались покончить с собой, настойчиво, целенаправленно, неоднократно. Казалось, будто в этом состоит их цель — уйти из жизни навсегда, уйти в забвение. Да, забвение, как бы действительно хотелось многое забыть. Например, того подростка… Подростка? О Господи, на детской площадке… Но это же невозможно, мы его расстреляли». Воспоминания ворвались, как декабрьская метель тогда, в 43 году, деревенька, кажется, Тешевле … *** — Давай-давай, двигай! — Фриц пнул зябко кутавшегося в ватник паренька. — Потерпи десять минут и ты согреешься, на том свете холодно не бывает. Шедшие рядом Иоганн и Гюнтер захохотали. — Миленькие, пожалейте его, он не виноват, это я письмо написала и отдала партизану, хотела, чтобы родители в Москве узнали, что сынок их живой, — старушка упала на колени и обхватила ноги Фрица. — Не убивайте его, он ребенок совсем и ничего не понимает, я виновата, меня и стреляйте! — С дороги, старуха, — Иоганн пнул ногой женщину в грудь, — ты знала, что письмо самолетом отправят, знала, что связной придет, и не сообщила об этом в комендатуру? — Знала, мой хороший, знала, всё знала, меня стреляйте, отпустите хлопчика! — Мы тебе не верим! — Гюнтер усмехнулся. — И письмо подписано не тобой, а внуком. Сама знаешь, старая, что полагается за связь с бандитами. Но ты не переживай, его не повесят, мы же не звери. Быстро и без боли расстреляем как раз рядом с партизаном — ему скучно одному висеть, вот твоя кровиночка и составит компанию! — Пан офицер, Богом прошу, помилуйте его, — старуха на коленях подползла к Гюнтеру и стала целовать его сапоги, — век молиться за вас буду, пощадите, не партизан он, пацаненок несмышлёный совсем, пожалейте. — Пошла прочь, — Гюнтер брезгливо оттолкнул женщину и, махнув рукой вперёд, добавил: — А впрочем, фрау, не желаете ли посетить маленький спектакль? Специально для вас гарантирую билет в первый ряд. Слушая удаляющийся громкий хохот и сжимая в руках сорванный с головы платок, старуха смотрела, как трое карателей ведут на деревенскую площадь её внука. Она в ужасе закрыла глаза. Через минуту раздался сухой звук выстрела. *** — А теперь фото, становитесь так, чтобы было видно висящую игрушку за спиной, — пожилой фотограф с нашивками унтер-офицера усмехнулся. — Хочу запечатлеть результаты вашей работы. Трое гитлеровцев, шутливо толкая друг друга, обнялись и с улыбками посмотрели вперёд. За их спинами резкий декабрьский ветер раскачивал повешенного партизана. Его голова склонилась на бок, и казалось, будто мёртвые глаза смотрели вниз, на закутанного в ватник подростка, из виска которого тонкой струйкой бежала кровь. — Снято, — фотограф довольно улыбнулся. — Будьте вы прокляты, нелюди! — порыв ветра заглушил далекий старушечий крик. *** — Господин вице-президент, с вами всё в порядке? — испуганная секретарь суетливо совала нашатырь под нос. — Вы упали в обморок. — Спасибо, Гретта, спасибо, вероятно, я просто устал, — Гюнтер приподнялся и сел. — Сказывается напряжение последних месяцев. — Господин президент распорядился доставить вас домой, врач будет там дежурить всю ночь. — Передайте мои искренние извинения, но я действительно чувствую себя очень плохо, надеюсь, это ненадолго, еще раз спасибо вам, Гретта, — Гюнтер галантно поцеловал руку явно смутившейся девушке и сел в автомобиль… *** — Будьте вы прокляты, нелюди! … Он вздрогнул и проснулся. «О Господи, опять», — на часах было три утра. Гюнтер встал с постели и вышел на кухню. Закурив, он посмотрел в окно — так и есть, там уже стоял подросток, закутанный в ватник. Из простреленной головы тонкой струйкой бежала кровь. Неожиданно он ярко улыбнулся и помахал рукой. «Я всё понял, сейчас!», — Гюнтер открыл кухонный шкаф и достал с верхней полки моток верёвки, — «сейчас, минутку, а потом — небытие». Руки профессионально настраивали скользящую петлю. «Вот и всё, впереди забвение и покой», — табуретка глухо стукнулась о пол, и тело с тихим скрипом закачалось в лунном свете. *** — Не волнуйтесь, фрау, всё будет в полном порядке, — пожилой врач ободряюще похлопал заплаканную женщину по плечу. — Вы вовремя проснулись и вызвали помощь, ваш муж будет жить, это я вам обещаю. К сожалению, война ещё долго будет нам напоминать о себе разными способами. Я многое видел, но чтобы вот так — все трое, друг за другом... Не переживайте, в нашей клинике ему будут оказаны уход и лечение на высшем уровне. По поводу оплаты можете не беспокоиться, концерн оплатил всё. ***
Он лежал на кровати в абсолютно белой комнате, из невидимых ламп мягко струился свет. "Вот и я в больнице. Может быть, там же, где Фриц и Иоганн?" Невесело усмехнувшись своим мыслям, Гюнтер приподнялся и осмотрел палату: "Никого, если не считать теней в углу. Что-то они мне напоминают, о Господи, опять"... В углу стоял подросток, закутанный в ватник, из простреленного виска тонкой струйкой стекала кровь. Он смотрел на Гюнтера и улыбался. — НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ! *** Эпилог.
Родители парня приехали только после войны и поставили на могиле сына железный крест с латунной табличкой, на которой выбиты годы: 1928-1943. Парня звали Лев.
Автор - Андрей Авдей
Закон
— А я категорически настаиваю, — хлопот крыльев заглушил издевательский смех. — Ой-ой-ой, он, видите ли, настаивает, да ещё и категорически, вспомни закон и успокойся, — раздался щелчок. — В законе сказано помогать! — Э нет, мой психованный правдолюбец, в законе сказано — всего лишь намекать, так что повторяю: заткнись и молча наблюдай…. ***
22 марта 1945 года, 30 км западнее города Глейвиц (Германия). От раздавшегося вдалеке разрыва спящий красноармеец с красной нашивкой на гимнастёрке вздрогнул, повернулся на правый бок и со стоном перевернулся обратно — прошлое ранение плеча давало о себе знать.
***
— Сам заткнись, он уже остается один, то, что ты задумал, — это нарушение закона! — Где? Ткни пальцем, где нарушение, ибо стар и слеп я, аки котёнок новорождённый, — противный смех заглушил возмущённые возгласы собеседника. — В законе сказано: спасение только через боль, страдания или смерть, где я не прав? Боль была? Была и будет. Страдания? Да полное лукошко! Смерть? Навалом! — Это не справедливо, так не должно быть! — Вот заладил, справедливо — несправедливо. Ты мне говоришь о справедливости? Извини, напарник, но в моём ведомстве на это понятие, как правило, плевать хотели, вдобавок с высокой колокольни. И вообще, чего паришься, ну получишь новое назначение, делов-то, три минуты — и ты, не забывай, имеешь положенный отпуск. Первая минута — взрыв в девяти метрах, вторая минута — взрыв в шести метрах, ещё минута — последний взрыв трёх метрах, три осколка в голове — и свобода, райские кущи, арфы и что там у вас ещё бывает, я так понимаю, с девочками табу? — хихиканье переросло в хохот. — Как у тебя всё просто — ты же знаешь, что его мать получит похоронки сразу на двух сыновей, оставь ей хотя бы одного! — Ты меня достал, в законе сказано — СТРАДАНИЯ. А какие страдания, если один останется? Так, мелкие всхлипы, а я хочу, чтобы текли кровавые слёзы! И что такое две похоронки, Бог Троицу любит, забыл? Будет три! — И поэтому три минуты, три взрыва, три метра, три осколка, три похоронки… Пять раз по три, ты что — пентаграмму рисуешь? — Конечно, я даже в растерянности, тайна моего сценария раскрыта неадекватно нервным белым критиком, но согласись — разве задумка не блестящая? И всё строго по закону, тут тебе и Троица, тут тебе и пентаграмма, просто единство светлого и тёмного, круговорот добра и зла в природе, — хохот перерос уже в истерические всхлипы. — Тебе мало крови? — Глупый вопрос. Мне ВСЕГДА мало крови. Я мечтаю о повышении, надеюсь, там, где нужно, по достоинству оценят всю истинную глубину и красоту моего сценария. А ты разве не мечтаешь? — Нет, я хочу только справедливости. В моём мире чины не главное. — Ой ли, сказочник, небось, уже растопырил перья для позолоты, чины не главное, так я и поверил, расскажи это другим. Ладно, не мечи молнии, глаза от света болят, итак, принимаешь? — Да, принимаю, только не празднуй победу заранее. — По рукам, хвостам и крыльям, подписываем, умница ты моя, осталось заверить. — Секретарь! Печать! — Но не забывай закон — боль, страдания или смерть, — черт ехидно щёлкнул хвостом и закурил. — И ты помни: если на договоре печать, то ничего изменить нельзя, — ангел вспорхнул над собеседником и, хлопнув крыльями, добавил, — давно, очень давно, будучи человеком, я прошёл войну, всю войну, — и улыбнулся. ***
— Взвоооооооооооооод, пааааааааааааадъём! Раздалось скрипение топчанов и невнятные матюки. Пожилой старшина вздрогнул, открыл глаза и толкнул спящего рядом товарища: — Иосиф, подъём. Красноармеец с красной нашивкой на гимнастёрке потянулся и пробурчал: — Сергеич, ты как с войны вернёшься, всех своих внуков покалечишь, когда будить будешь. Полегче нельзя было? — Знаю я твоё полегче, — пробурчал старшина, — давай, давай, поднимайся, а то, сам знаешь, прилетит сейчас наша птичка певчая, вместе будем в штрафбате пузами землю тереть. Иосиф натянул сапоги и пружинисто вскочил: — Прислал же Боженька счастье на нашу голову. Вот ты мне скажи, таких, как он, бабы рожают специально по заданию партии и правительства? — Типун тебе на язык, ты что несёшь, — Сергеич оглянулся вокруг и ткнул в бок не в меру разговорившегося товарища, — не дай Бог, донесёт кто, и амба. Пришьёт провокационные разговоры, потом сам и расстреляет перед строем. — А мне бояться нечего, — улыбнулся солдат, — сегодня мой последний бой, убьют меня, старшина, я сон видел. — Сон он видел. А ну, выходи строиться! — и прошептал: — Потом поговорим. Из просторного каменного сарая, на ходу застёгиваясь и поправляя оружие, красноармейцы выходили к колодцу и, дружески подталкивая друг друга, выстроились в две шеренги. — Взвод, равняйсь, смирно. Равнение на право, — старшина приложил руку к пилотке и, повернувшись, строевым шагом направился было в сторону молоденького лейтенанта. — Вольно, — лейтенант остановился перед строем и, повернувшись к нему, продолжил, — товарищи бойцы, сегодня готовится наступление полка, задача нашего взвода — захватить и, в случае контратак противника, удержать высоту 211, за которой, по данным разведки, укрылась миномётная батарея. Время готовности — два часа. Старшина! — Я! — Отведите взвод на исходные позиции, завтрак доставят прямо туда, на всё про всё — максимум час. Выполняйте. — Есть! Напра-во, шагом марш! Лейтенант задумчиво посмотрел вслед удаляющейся колонне и, поправив пилотку, двинулся в сторону штаба… … В окопе раздавался нестройный гул голосов и поскребывание ложек по котелкам. — Так что ты там про сон говорил? — старшина закурил и протянул кисет другу. — Странный какой-то, но помню его очень чётко, — Иосиф высыпал немного табака на кусок газеты и стал сворачивать «козью ножку», — будто бы надо мной спорят ангел-хранитель с чертом. И черт сказал, что меня убьют. — Ты ж не пьяный вчера был вроде, или где-то успел фляжку наполнить, а? — Сергеич подмигнул, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Не пил я, а фляга пустая, даже воды забыл набрать. Так вот, они спорят, а я со стороны смотрю и слушаю. И ангел говорит, что моя мать получит две похоронки, — Иосиф неловко затянулся и закашлялся, на глазах выступили слёзы. — А ты один на фронте? — старшина протянул собеседнику флягу: — Попей. — Нет, — солдат сделал несколько глотков: — Спасибо. Нас трое: младший, Николай, убежал к партизанам в сорок втором, убили в июле 44-го. Старший, Иван, воюет где-то, как и я. Так вот, во сне ангел сказал, что моя мать получит две похоронки, а черт сказал, что три. Значит, убьют меня. — Да что ты заладил, убьют — убьют, — Сергеич раздражённо отбросил самокрутку, — мне такие сны уже три года снятся, со Сталинграда. И что? Живой ведь. — Понимаешь, Сергеич… — Смирно! — Вольно, — молоденький лейтенант подошел к говорившим, — ну что, готовы? — Так точно, товарищ лейтенант, готовы! — Скоро начнётся, — лейтенант снял пилотку и пригладил волосы. — Волнуетесь? — старшина протянул кисет командиру, — покурите, перед боем самое то. — Спасибо, не курю. Иосиф, — взводный повернулся к красноармейцу, — наш особист в штабе сказал, чтобы я за тобой присматривал. — Это за что ж меня он так любит, товарищ лейтенант? — солдат повернул голову: — Твою ж…. — Смирно! — лейтенант быстро надел пилотку и, приложив к ней руку, шагнул в сторону появившегося в окопе капитана с синими петлицами. — Вольно, — криво усмехнувшись, нежданный гость остановился перед троицей. — Гавдей! — Я, товарищ…! — красноармеец вытянулся в струнку. — Головка от .., — презрительно прервал особист, — что ж ты, друг любезный, сам очень хитрый, или мои коллеги не доработали? Лейтенант и старшина недоуменно переглянулись. «Плохая примета, — подумал Сергеич, — птичка певчая перед боем заявилась, быть беде». — Никак нет, товарищ капитан, — солдат стоял навытяжку, устремив взгляд мимо капитана. — А расскажи-ка мне, где ты служил раньше? — Сапёром 255 отдельного сапёрного батальона 186 стрелковой дивизии, 10 октября 1944 года под Сероцком был тяжело ранен, по излечении направлен для прохождения дальнейшей службы… — Ваньку валяешь! — особист открыл планшетку. — Я спрашиваю, до призыва в нашу доблестную Красную Армию где служил? — В личном деле всё написано, товарищ капитан. — Вот-вот, написано. И много написано. Старшина, ты в курсе, что твой боевой товарищ, оказывается, служил нашим врагам? — Никак нет! Не в курсе! — Гавдей, может, сам расскажешь, или стыдно перед публикой? — капитан с издевкой показал на затихших вокруг и настороженно прислушивавшихся к разговору красноармейцев. — Мне стыдиться нечего, — солдат с ненавистью посмотрел в глаза особисту, — в сентябре 1939 года принимал участие в немецко-польской войне в составе 26 полка уланов имени гетмана Ходкевича армии Войска Польского оборонял Млаву, затем Цеглов, потом Варшаву. — Ты забыл добавить, что воевать пошёл добровольцем, по своему желанию! — Я защищал свой дом! И защищаю его сейчас! — Молчать! — Товарищ капитан! — Что тебе, лейтенант? — особист раздражённо щёлкнул пальцами и повернулся ко взводному. — Мне кажется, не стоит перед боем нагнетать обстановку и оскорблять бойца, хорошего бойца, и тем более в присутствии взвода. Это является нарушением закона. — По закону я должен пресекать провокационные разговоры, а твой хороший боец позволяет себе оскорблять нашу партию и наше правительство, так что, лейтенант, заткнись и молча наблюдай. «Сдали всё-таки, — подумал Сергеич, — кто же у нас стучит-то этой гниде?». — Извините, товарищ капитан. Но то, что вы себе позволяете — это, повторяю, прямое нарушение закона! — Где? Ткни пальцем, где нарушение, лейтенант, — противный смех особиста заглушил тихий гул среди стоявших поблизости красноармейцев. — По закону таких, как он, нужно судить и воспитывать лагерем через боль, страдания или вообще избавляться высшей мерой, чтобы другим неповадно было! — Вам мало крови, товарищ капитан? — Глупый вопрос. Мне ВСЕГДА мало крови. Крови предателей нашей великой Родины и товарища Сталина. На фуражку особиста упал лучик и, ударившись о звезду, словно разделился на четыре маленьких солнца. — Товарищ капитан, вы бы пригнулись, снайперы не дремлют, — Иосиф улыбнулся. — Офицеры Красной армии не кланяются врагу, запомни это, солдат, а после боя мы с тобой поговорим, — особист рывком захлопнул планшет. — Лейтенант, проводите! «Что б ты сдох, — старшина мысленно перекрестился, — прав Иосиф, такого нелюдя ни одна баба не родит добровольно, только по приказу и разнарядке». Тихий хлопок не услышал никто. — Да, старшина, — капитан неожиданно повернулся, — я тебя предупреждаю третий раз, запомни — четвёртого не будет, пойдёшь вместе с… Не договорив, особист вдруг со стоном рухнул на стоявшего рядом лейтенанта. Подбежавший старшина увидел, как из дырки в кокарде потекла тоненькая струйка крови. «Есть Бог на свете, — подумал он, — мало тебе крови было, вот своей и добавил». — Санитар! Вдалеке взлетела красная ракета. — Взвоооооооооооод, — лейтенант выхватил из кобуры пистолет, — за мной, в атаку, ура! — Ура! Через несколько секунд в окопе остался только капитан. Пробегавший мимо санитар мельком глянул на убитого, пригнулся, пощупал пульс и, пробурчав «да куда ж он, мертвый, денется, пусть напоследок позагорает под солнышком», выскочил вслед за наступающим взводом. ***
«ПЕРВАЯ МИНУТА — ВЗРЫВ В ДЕСЯТИ МЕТРАХ, ВТОРАЯ МИНУТА — ВЗРЫВ В ШЕСТИ МЕТРАХ, ЕЩЁ МИНУТА — ПОСЛЕДНИЙ ВЗРЫВ ТРЕХ МЕТРАХ, ТРИ ОСКОЛКА В ГОЛОВЕ» Иосиф выстрелил, перекатился в сторону и, вскочив, побежал вперёд. В десяти метрах от него раздался взрыв. «ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ, ЧЕРЕЗ МИНУТУ ВТОРОЙ. ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ, ЧТО? ПО ЗАКОНУ… ГОСПОДИ, НАДОУМЬ МЕНЯ, БОЛЬ, СТРАДАНИЯ, СМЕРТЬ, БОЛЬ, СТРАДАНИЯ, СМЕРТЬ, БОЛЬ… СТОП, БОЛЬ! ЕСТЬ! ДО ВТОРОГО ВЗРЫВА ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД» Сквозь грохот боя прорвался свист мины… «ИЗВИНИ, ДРУГ, НО ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД», — И АНГЕЛ ЗАМАХНУЛСЯ КРЫЛОМ. В нескольких метрах от Иосифа взметнулась земля, взрывная волна с такой силой ударила солдата в лицо, что от неожиданности он уронил автомат и схватился за голову. «45 СЕКУНД ДО ТРЕТЬЕГО ВЗРЫВА, НУ ЖЕ». От жуткой боли, казалось, готовы лопнуть глаза. «30 СЕКУНД». Иосиф зашатался, в голове гудело, из ушей пошла кровь. «20 СЕКУНД, ЧТО ЖЕ ТЫ ТАКОЙ СТОЙКИЙ-ТО, А?». «10 СЕКУНД». «9». «8». «7, ДА ЧТО Б ТЕБЯ». «5». «4». «3, ДАВАЙ». В ушах зазвенело, и солдат со стоном медленно повалился вправо. «2». Прогремел третий взрыв, и, уже теряя сознание, Иосиф почувствовал, как в левое плечо, словно разъярённые осы, впились осколки… ***
— А я категорически настаиваю, — щелчки хвоста заглушил издевательский смех. — Ой-ой-ой, он, видите ли, настаивает, да ещё и категорически, вспомни закон и успокойся, — раздалось хлопанье крыльев. — В законе сказано…! — Мой психованный правдолюбец, в законе сказано — спасение только через боль, страдания или смерть, где я не прав? Боль была? Была и будет. Страдания? Да полное лукошко! Смерть — извини, но она необязательна. В законе сказано — ИЛИ. Так что повторяю: заткнись, проигрывать нужно достойно. — Сам заткнись, ты его ударил, это вмешательство в ход событий и нарушение закона! — Я ему причинил боль и страдания, ты забыл договор? — Это несправедливо! — Ты говоришь о справедливости? Извини, напарник, но в твоём ведомстве на это понятие, как правило, плевать хотели, вдобавок с высокой колокольни. Всё справедливо, за две войны и боли, и страданий…. — Стоп! Две войны, два ранения, двадцать второе марта. Ты нарисовал крест? — Конечно, я даже в растерянности, тайна моего сценария раскрыта неадекватно нервным черным критиком, но согласись — разве задумка не блестящая? И всё строго по закону, тут тебе и Троица, нарисованная тобой, тут тебе и крест, нарисованный мною, просто единство светлого и тёмного, круговорот добра и зла в природе, — хохот перерос уже в истерические всхлипы. — Хватит меня передразнивать! — черт злобно щёлкнул хвостом и закурил. — Успокойся и вспомни закон: добро всегда побеждает зло, — ангел вспорхнул над собеседником и, хлопнув крыльями, добавил: — Всегда. ***
— Ну что, боец, — седой военврач в звании майора отложил карточку в сторону, — иди, собирайся, нашивку за ранение вместе с документами выдаст писарь. — Куда направили меня, товарищ майор, — Иосиф улыбнулся, — на Берлин или на Прагу? — Домой, солдат, домой, признан негодным, отвоевался ты, дома ждёт кто? — Мать. — Вот к ней и вернёшься, и своему ангелу-хранителю свечку поставь, если бы не сбило тебя взрывной волной, то осколки в голове бы твоей были, а не в плече. Кстати, возьми их, — и майор всыпал в ладонь три тихо звякнувших кусочка железа. — Спасибо вам, разрешите идти? — Иди, солдат, удачи. ***
Он вышел из госпиталя, поправил на плече вещмешок и, подняв голову вверх, прошептал: — Спасибо тебе. *** Эпилог. Воевать ушли три брата. Вернулся один. Орден Славы третьей степени нашёл его только в 49-м году, а последние осколки хирург достал за год до смерти — в 1981. Дед, спасибо тебе за то, что мы есть. Твои внуки.
автор - Андрей Авдей
Павлиний глаз
— Вот и закончили, — посмотрев на копну, дед повернулся к внуку, — устал, Сашка? Ребенок лет десяти незаметно выдохнул и оперся на грабли: — Настоящие мужчины не устают, они лишь покрываются потом. Старик рассмеялся и достал из котомки кусок хлеба: — Перекусим, работник? Устроившись на земле, внук с дедом жадно набросились на еду, с удовольствием глядя на душистые копны, вокруг которых весело порхали разноцветные бабочки. — Погода хорошая, — задумчиво протянул старик, — еще бы два-три денька такая продержалась, мы бы все сено перевезли. — А то, — серьезно кивнул Сашка, — тут работы на день, не больше. Потом еще сарай поправить не мешает, да и забор укрепить до осени. — Хозяин, — дед улыбнулся и потрепал внука по голове, — что бы мы без тебя делали. — Пропали б совсем, — вытерев губы, важно ответил ребенок, — папка, когда на фронт уходил, так и сказал. Дескать, оставляю тебя, сынок, за главного. Две бабы в доме и старик с хозяйством одни не справятся. — Согласен, — спрятав улыбку, кивнул старик, — не потянули бы. — Дед, а война скоро закончится? — Скоро, Сашка. Наши Минск взяли. Как размолотят немцев в пух и прах, так и войне конец. — Смотри, — ребенок удивленно поднял руку, на которой невозмутимо пристроилась бабочка с яркими пятнами на крыльях. — Павлиний глаз, — улыбнулся дед, — наши предки верили, что дневные бабочки — это души людей, прилетающие в родные места. Сашке показалось, что насекомое внимательно прислушивается к их разговору. — А на руку зачем села? — Может, хочет что-то услышать, а может — родная душа навестила тебя, кто знает, — старик поднялся. — Идем. Аккуратно сдув бабочку с руки, Сашка вскочил и забрал у деда грабли: — Сам донесу. Тебе поберечься надо, не мальчик уже. Дед улыбнулся: — Пойдем, хозяин. *** — Никого, — удивился старик, открывая калитку. — Бабушка, мама, вы где? — крикнул Сашка. Дед пожал плечами: — Может, в доме они? Внук остановился, прислушиваясь: — Плачут? Дверь неожиданно распахнулась, и из дома, пошатываясь, вышла молодая женщина: — Горе-то какое! Она присела и крепко обняла сына. — Мама, — ребенок посмотрел на резко отвернувшегося деда, — что случилось? — Наш папа… Сашка! *** Он не слышал, как ему что-то кричали вслед, он не видел изрисованного казенными штампами извещения в руках вышедшей из дома бабушки. Он не чувствовал ударов веток по рукам и колючек в голых ступнях. Сашка бежал обратно, туда, где вокруг копен душистого сена игриво кружили бабочки. Ему нужно было поговорить с кем-то из них, обязательно. Именно сегодня, пока не наступил вечер. Задыхаясь, ребенок остановился посреди луга и вытянул руку вперед. Через несколько минут Сашка увидел, как на ладонь приземлилась та самая бабочка. Павлиний глаз. Несколько раз переступив лапками, насекомое замерло. — Здравствуй, папа... Полуденное солнце с грустью смотрело, как мальчик лет десяти тихо разговаривал с неподвижно сидящей на руке бабочкой. — Я мужчина, а мужчины не плачут, ты сам говорил... Сено уберем... Забор поправлю, инструменты в порядке... Знаю, глаз да глаз нужен, старый он совсем... Ты не волнуйся, я за ними присмотрю... Все будет хорошо, обещаю.
Автор - Андрей Авдей
Последний друг
В небе кружился аист, пытаясь разогнать маленькие кучерявые облачка, весело сновавшие под ласковыми шлепками летнего ветра. Солнце щедро залило землю ласковым теплом. Август. Природа беззаботно наслаждалась самым прекрасным временем в году. Воздух был напоен ароматами спелой пшеницы, яблоками, сеном и свежим хлебом.
Тишина. Работяга-муравей деловито бежал по своим делам, шустро проскакивая между травинок. Ничто не нарушало покоя, только изредка шаловливый ветерок приносил чуждые запахи дыма, железа, крови и смерти. Нет, костлявая не гуляла сейчас по полю, упоённо размахивая косой, она устало присела на камень и не сводила пустых глазниц с котёнка, который, спешно спотыкаясь, пытался преодолеть неожиданно выросшую на его пути преграду. Странно, но препятствие его не только не испугало, а озадачило.
Котёнок задумался, а потом доверчиво ткнул носом во что-то и заурчал. Николай вздрогнул и очнулся. Возле уха тихо тарахтело. Он с трудом повернул голову: черно-белый пушистый комок и не думал бояться, наоборот, устроившись поудобнее возле головы, он продолжил свою тихую песенку.
Сержант улыбнулся и, протянув руку, ласково почесал незваного визитёра за ушком: мелодичное тарахтение усилилось, лапки довольно вытянулись, а хвостик бесцеремонно улёгся на грязную щеку. «Вот же нахалюга, жаль, угостить тебя нечем, да и осталось мне немного». Смерть встала. Николай спокойно посмотрел на неё и усмехнулся.
Он видел её с первого дня войны, она об этом знала и, кажется, забавлялась происходящим. Но забавлялась издалека, словно боясь подойти поближе. А сейчас… Кто бы мог подумать, что лихой пограничник, вместе со своим нарядом несколько дней сдерживавший противника, не единожды ходивший в рукопашные, будет лежать и беспомощно смотреть, как к нему радостно приближается ненасытная костлявая старуха.
Правда, она набралась смелости только теперь, когда он остался один, неподвижен, с перебитыми ногами. Когда, со свистом дыша простреленными лёгкими, он подтянул к себе пистолет с последним патроном. Его бойцы полегли ещё раньше, с кровавыми боями отдавая каждый метр. Смерть маршировала рядом с ними, собирая свою жатву методично, спокойно, не торопясь. Она знала, что все будут принадлежать ей, она знала, что необязательно быть здесь самой, но… Может, завороженная упорством этой горстки солдат, она была постоянно рядом, будто бы отдавая последние страшные почести.
Смерть встала рядом. Неожиданно урчание сменилось шипением и резкой болью в груди: котёнок сидел на Николае, выгнувшись дугой. Шерсть стояла дыбом, а маленькие зубки злобно оскалились. «Дай мне минуту», — подумал сержант.
Она кивнула. Он погладил маленького защитника и, со стоном приподняв голову, снял с шеи медальон. Минуту подержал его перед глазами — подарок сына, вспомнил, как смеясь он надел его на шею со словами "Отец, вот загуляешь с молодухами, напьёшься, тебя патруль быстро определит, тут и имя твоё, и фамилия, и город". С тыльной стороны тускло сияла выгравированная подкова. "На счастье", — услышал он голос жены. Аккуратно завязав шнурок на шее котёнка, он прошептал: «Беги, малыш, меня уже ничто не спасёт, а ты можешь помочь, удачи тебе». Ласково подтолкнув своего пушистого друга, он посмотрел в пустые глазницы: «Я готов». *** В небе кружился аист, пытаясь разогнать маленькие кучерявые облачка, весело сновавшие под ласковыми шлепками летнего ветра. Солнце щедро залило землю ласковым теплом. Август. Природа беззаботно наслаждалась самым прекрасным временем в году. Воздух был напоен ароматами спелой пшеницы, яблоками, сеном и свежим хлебом.
Тишина. Работяга-муравей деловито бежал по своим делам, шустро проскакивая между травинок. Среди высокой травы, почти скрывшей еле заметные полуистлевшие кости и остатки формы, сидел черно-белый кот. Он сидел и спокойно смотрел в сторону группы красноармейцев, идущих через поле. Он сидел и ждал. Он их ждал почти три долгих года, каждый день приходя на это место. Он ждал, чтобы показать, где лежит тот, кто доверил ему свой медальон.
И вот они пришли. Солнце засияло в глазах пушистого красавца. Говорят, что животные не плачут, это неправда. Они не любят показывать свои слёзы никому, тем более людям. Обернувшись на останки, кот муркнул и, аккуратно переступая лапами, пошёл навстречу солдатам. На его шее, слегка потускневший, сиял тот самый медальон из августа 41-го.
Автор - Андрей Авдей
Самовар
— А это — наша семейная реликвия, — мужчина с гордостью показал на самовар с необычной нижней частью, — тульская фабрика «Берта Тейле и сыновья», начало двадцатого века. — Действительно, уникальная вещь, — согласился гость. — Вы не поверите, — хозяин дома осторожно протер бархатной тряпочкой пузатые бока, — но ему я обязан своей жизнью, точнее, рождением. Это очень долгая история, ее незадолго до смерти рассказал мой отец. — Буду признателен, если расскажете. — На фронте он был тяжело ранен и эвакуирован далеко в тыл, в Ташкент… *** — Сука тыловая, — безногий инвалид презрительно плюнул на пол кабинета и, звеня медалями, выкатился на своей тележке за дверь. Через минуту донесся возмущенный голос адъютанта и хриплый мат, прерываемый натужным кашлем. Прилизанный майор вытер платком вспотевший лоб и снял трубку: — Капитана Васильева. Алло? Сергеич? Надо что-то решать, невозможно работать. С кем? С инвалидами, они же неуправляемые, творят, что хотят. Сегодня один требовал выдать хлебные карточки. Конечно, отказал, как я могу, нет оснований. Знаешь, здесь, в тылу, тоже не сахар был. Что? Курская дуга? А ты меня не попрекай, я честно исполнял свой долг на том месте, куда меня отправила партия. И нечего хмыкать, вы, фронтовики, все одинаковые. Вернемся к делу. Требую навести порядок. Откуда я знаю, как, арестуй, в конце концов. Нет оснований? А угрозы должностному лицу? Издеваешься? Что значит, когда побьют, тогда и приходи, прикажешь дожидаться? У меня тоже работы много. Алло? Алло? Положив трубку, майор несколько секунд смотрел в окно. Там, окружив недавнего посетителя, что-то обсуждали несколько инвалидов. В грязных гимнастерках, на костылях, тележках, с беспрерывно трясущимися головами и обезображенными лицами. — А что я могу поделать? — успокоив таким образом совесть, офицер потянулся к недопитому стакану чая. *** — В общем, мужики, не нужны мы никому, — подвел итог Игнат. Если смотреть на него слева — красавец-мужчина, а справа — нет ничего. Все обгорело. Мы — никто. Нас не существует для родителей, жен и детей. Пропавшие без вести на бумаге, а в жизни — калеки, выписанные из госпиталя и отпущенные на все четыре стороны.
Зачем возвращаться? Была бы хоть одна нога, а без обеих… Кому нужны обрубки? Самовары, как здесь называют. Только лишние проблемы и заботы. Скажете, жестоко? Может быть, но так лучше. Отпели, поплакали и живите дальше. Мне было проще, я детдомовский, никого нет, поэтому остался здесь, в Ташкенте. Васька — самовар. Безногий калека, двадцати лет от роду. В госпитале нас был целый этаж. Таких, как я, там называли счастливчики, ведь руки есть. Не то, что у «наседок», только голова и туловище: их выносили на прогулку в корзинах. Сидят и просят: — Браток, помоги, убей. А ведь и убил бы, за что их мучить? Мало того, что они отдали? Неужели ордена и медали вместе с ведрами крови не дают права решить самому — жить или нет? Те, кто могли — уходили. Вскрывали битым стеклом вены, вешались. Кто-то стрелялся. На фронте мы хотели выжить, а сейчас — ждали смерти. Вместе, так веселее. В нашей компании три самовара: я, Закир-артиллерист и Сергей-летчик, обгоревший танкист Игнат, два сапера: Айдар и Виталий. Первый трясется весь, второй — без глаз. Был еще Леша — разведчик, безрукий, схоронили неделю назад. Бросился на штырь, прямо в сердце. Выпили у могилы бутылку «Яблочного крепленого», помянули и на рынок. Там наше место, днем побираемся, вечером, если повезло — пьем. Мы — прокаженные. А когда пьяные — дикая, неуправляемая сила, справиться с которой невозможно. Чем нас напугать, если мы вышли из ада? И живем в аду? Нам осталось только вспоминать, перебивая друг друга хриплыми голосами, о своих командирах, атаках и боях. И звенеть наградами на грязных вонючих гимнастерках. Тыловые "герои" нас обходят стороной, им страшно. Они не подадут. А вот фронтовики, вдовы и матери, получившие похоронки, — всегда. Госпитальные после выписки тоже, когда прощаются, оставляют что-то из пайка. Они уезжают домой, счастливые, они нужны. А мы — нет. Только маме Наиля. Старая узбечка, получившая похоронки на своих сыновей и мужа, отдала все, что было, фронту. За нее мы, не раздумывая, пойдем хоть на черта, хоть на дьявола. Однажды её обокрали, но барыга[1] радовался недолго. Нашли его, избитого до полусмерти, за рынком. Много нас вокруг там, калек, собраться вместе было недолго. А украденное вернули. Маме Наиле. Мы её любим. И всегда ждем. Она приносит свежеиспеченный оби-нон[2]. И плачет, глядя на нас. Однажды мама Наиля сказала: — Вася, пойдем ко мне. Будешь сыном. Вымою, откормлю, найдем работу. Глядишь, и женим. Наши девушки очень красивые, а жены какие! Буду на старости лет внуков нянчить, Аллах не дал от родных сыновей, твои родными станут. Ты подумай, сынок. В тот вечер я заплакал, впервые за много лет. А утром мама Наиля не пришла. Весь день я сидел у рынка и напряженно вглядывался в проходящих мимо людей. — Вась, — ко мне неслышно подошел Игнат, — пойдем. — Куда? — предчувствуя что-то ужасное, я посмотрел на обезображенное лицо друга. — К маме Наиле. *** Они оставили мне бутылку и ушли. Я пил и плакал у свежего холмика, поминая единственного человека, которому я был нужен. Утром меня нашли там же, на кладбище. Рядом с мамой Наилей. Да, я умер. Это было совсем не больно. В глаза ударил яркий свет, и чей-то голос сказал: — Пойдем, твое время пришло. — Разреши мне остаться. — Ты измучен болью и заслужил спокойствие, пойдем. — Я хочу помочь. — Кому? — Такому, как я. Который не хочет жить. — Кем ты хочешь остаться? — Меня называли… *** —…самовар. Вот он, ты понял? — майор медицинской службы с грохотом поставил на тумбочку изделие тульских мастеров. — А ты — человек, герой, фронтовик. Запомни, люди живут и без ног. — Вы не понимаете, — пытался возразить раненый. — Я все понимаю, — врач тяжело вздохнул, — ты не первый такой. Благодари Бога, что медсестра увидела, и тебя спасли. Не о себе думай, а о тех, кто ждет. В общем, самовар пусть здесь постоит, а ты отдыхай. И думай о жизни. *** — В ту ночь отец увидел сон о молодом инвалиде и старой узбечке, которую называли мама Наиля. А самовар врач подарил на память. Мужчина вновь достал бархатную тряпочку: — Отец говорил, что здесь живет душа безногого солдата. Поэтому он всегда теплый.
[1]скупщик краденого
[2]узбекская лепешка на дрожжевом тесте и воде
Автор - Андрей Авдей
Мост к Ирию
— Купил как-то спекулянт вагон гвоздей, через пару деньков продал за двойную цену. С деньгами на завод — хочу два вагона гвоздей… На лесной опушке, укрывшись под сенью старого дуба, лежали разморенные жарой красноармейцы. Кто-то курил, кто-то просто с наслаждением вытянул гудящие ноги. Но все, как один, внимательно слушали пожилого сержанта — сверхсрочника. Казалось, даже солнце неподвижно зависло на небосводе, решив дождаться окончания явно смешной истории.
— А ему — нет, брат — теперь только полвагона. Ну ладно, по рукам. И опять продал по двойной цене. Прибегает на завод — хочу вагон. А ему — нет, теперь только четверть вагона. Что делать, четверть так четверть. Опять продал по двойной цене, спекулянт он спекулянт и есть. И бегом на завод. В общем, пошел счет на десятки пудов[1] гвоздей. Потом на пуды, а там и до фунтов[2] дело дошло.
Рассказчик неторопливо раскурил трубку, выпустив клубы сизого дыма. — Дальше-то что было, товарищ сержант? — не выдержал кто-то из бойцов. — А закончилось тем, что смог купить спекулянт только один гвоздь, на котором может теперь повеситься.
Громкий хохот согнал с ветки задремавшую сороку. — Наш командир кого хочешь, развеселит, — хмыкнул красноармеец, аккуратно чистивший тряпочкой серебристую губную гармошку, — вы и на гражданской[3] анекдоты рассказывали? — А то, — посмотрев на бойца, ответил сержант, — там, Степан, без смеха не выжить было, иначе с ума сойдешь. Есть старое поверье о радости и смерти. — Какое? — красноармейцы сгрудились вокруг командира. — Любопытные, как дети, — улыбнулся сержант, — наши предки, древние славяне, верили, что старуху с косой можно обмануть. Если в доме кто-то тяжело заболел, они радовались и танцевали. — Зачем? — удивился кто-то из бойцов. — Чтобы Смерть, заглянув в дверь, подумала, что ошиблась, — ответил командир, — если веселятся, значит, некого забирать. На войне я тоже всегда улыбался, как бы страшно ни было, может, потому и выжил. — Обманули костлявую, значит. — Её не обманешь, — вздохнул сержант, — но, если пришла пора — встречай с улыбкой. Смерть — всего лишь итог жизненного пути, а впереди — новая дорога, через звездный мост. К Ирию, славянскому раю. — Это все религия, а она — опиум для народа, — встрял в беседу ещё один красноармеец. — Дурак ты, Василий, — беззлобно улыбнулся сержант, — хоть и с треугольником на петлицах[4]. Это наша история, её знать и помнить надо. Забудешь корни — понесет тебя ветер в степь, как перекати поле, не остановишься. Так и сгинешь. — Вы еще про отпущение грехов расскажите, — бросил явно обидевшийся ефрейтор. — Чтобы уйти с чистой совестью, — не обращая внимания на ехидство подчиненного, спокойно продолжал командир, — наши предки перед смертью кланялись в поле на четыре стороны и просили прощения, говоря «Мать сырая Земля, прости и прими! И ты, вольный свет-батюшка, прости, коли обидел...». — А что вы про мост говорили, — Степан ткнул в бок Василия, тот неслышно ойкнул и проглотил очередной вопрос. — Заметил, — хмыкнул сержант, — молодец. К Ирию ведет Звездный или Калинов мост, на ночном небе его легко увидеть — это Млечный путь. Люди, жившие по совести, проходят спокойно, а преступники и всякий сброд падают во мрак нижнего мира. — А как с теми, кто и плохое, и хорошее делал, — спросил кто-то из бойцов. — Тогда появится огромный черный пес. И проведет, если ты достоин. — Что правда, то правда, — не выдержал ефрейтор, — собака — настоящий друг человека.
— Так, — сержант посмотрел на часы, — хорош курить, отделение, становись! Разобрав винтовки, красноармейцы построились. — Шагом, марш! Поднимая придорожную пыль, бойцы двинулись вперед. А жаркое солнце прощально махало лучами уставшим за день красноармейцам, с улыбкой слушая доносившиеся обрывки фраз: — А вам когда срок подходит? — Двадцать первого июля, получу документы — и прощай, армейская жизнь. — Немного осталось, месяц. — Эх, как мы без вас. — Сами же бурчите, что строгий я очень. — Но справедливый. — Учите нас, как положено. — Гоняю до седьмого пота. — Зато по делу. — И веселый. — И… — Отставить хвалебные разговоры. Степан, сыграешь? — Как всегда, любимую? — Давай. «Брови, мои брови» — замурлыкала губная гармошка.
«Хожу я по улице, не нахожуся, Ой, не нахожуся Гляжу я на милого, не нагляжуся Ой, не нагляжуся Брови мои, брови Брови мои чёрные Не давали брови на улицу выйти, не давали, не давали, друга увидали», — улыбаясь, напевал под нос командир.
— Эх, за душу берет, так и хочется вприсядку пуститься. — Милости просим, товарищ сержант, — рассмеялись солдаты. — Вот представим полк достойно на соревнованиях, тогда и спляшем. Впереди показались такие желанные, уютные и, главное, прохладные казармы. — Вот где наш рай, — сказал кто-то из бойцов, — много ли солдату нужно: сапоги снять, да винтовку в оружейку поставить, и чтобы товарищ сержант не надумал устроить марш-бросок ночью. — Отставить шутки, — оборвал начавшийся смех командир отделения, — подтянулись, комбат впереди. Отделение! Стой! Раз-два. Равняйсь, смирно, равнение на — середину. Красноармейцы замерли, глядя, как сержант, чеканя шаг, подошел к командиру батальона и, залихватски отдав честь, отрапортовал: — Товарищ майор, 1-е стрелковое отделение 1-го стрелкового взвода с учебных стрельб прибыло. Командир отделения… — Вольно! — Вольно! — Как отстрелялись, Иван? — тихо спросил комбат. — Отлично, — улыбнулся сержант, — на дивизии[5] выступят достойно, а то и на округе. — Лихо ты их натаскал, — майор посмотрел на отделение, — а ведь год назад птенцы желторотые были. Может, передумаешь? У меня офицеров некомплект, сделаем командиром взвода, офицером станешь. Отпусти бойцов, поговорим. — Разойтись. Филиппов! — Я, — отозвался ефрейтор. — За старшего, проконтролируй оружейную комнату, потом всех на ужин и отдыхать, — отдал команду сержант, и, повернувшись к комбату, продолжил: — Мне домой пора, по земле соскучился, внуков хочу понянчить, старшему два года скоро, а он деда не видел. — Бросаешь старого боевого товарища, — невесело усмехнулся комбат, — ещё и в такое время.
Когда никого не было рядом, начальник и подчиненный общались, как хорошие друзья, ставшие ими еще в далеком 19-м году. — Думаешь, — Иван внимательно посмотрел на майора, — возможно? — Только тебе скажу. Не верю я, что ничего не замышляется. Не верю. Особисты, как с цепи сорвались, лютуют. Из штаба полка сообщили — замкомроты связи взяли. За пораженческие разговоры. Сказал, что немцы нам пыль в глаза пускают, поэтому нужно быть готовым ко всему. — Вот и готовлю своих орлов, — сержант невесело усмехнулся, — планирую ночью марш-бросок устроить, в полной выкладке, с боекомплектом, как положено. Разрешаешь? — Одобрено. Тем более, это есть в плане боевой подготовки. И вот ещё что, рапорт пришел, передал политрук, — комбат вздохнул, — мало времени уделяешь политико-воспитательной работе с личным составом. Пока отписался, что занимаешься по отдельной программе, готовишься представлять батальон и полк на соревнованиях. Но ты все же обрати внимание. Мало ли. — Хорошо, — кивнул Иван, — сделаем. — А ведь, по сути, твое отделение — самое боевое. Случись что, только…
*** —…на тебя надежда, сержант, — кричал майор. Санитар безуспешно старался удержать комбата, пытаясь перевязать окровавленную голову. — Не приказываю, прошу, задержи, насколько можешь. Перебили, как цыплят, во сне. Комбат закашлялся. — Один удар — и нет батальона. Твои остались только. Ваня, сколько сможешь, слышишь, Ваня? Дорогу держи, спасешь всех, кто за нами. Собирай, кто цел, принимай командование. Понял? — Так точно, товарищ майор, — вытянулся сержант. — Он не слышит, — санитар все-таки сумел удержать комбата, и теперь торопливо накладывал повязку, — выходил из штаба с офицерами, вроде пришло что-то из округа, а тут… — Ваня, немцы по дороге пойдут, занимай оборону, держись до последнего, обещай, — майор неожиданно захрипел и, резко вытянувшись, замер. — Обещаю, — сержант стянул пилотку с головы и огляделся.
Батальона не было. Не было вообще ничего. Только руины, воронки и неподвижные тела в окровавленном исподнем, застывшие на изувеченной земле. Вокруг потерянно бродили несколько красноармейцев. Кто-то стонал, кто-то пытался поймать чудом уцелевших лошадей. Кто-то всхлипывал, обхватив руками голову. Майор оказался прав. Единственным уцелевшим оказалось первое отделение, волею судьбы и командира совершавшее марш-бросок в тот момент, когда бомбы уничтожали батальон.
— Что это, товарищ сержант? — неслышно подошел к командиру Филиппов. — Это? — командир горько усмехнулся: — Это война, ефрейтор. И, повернувшись к неподвижно стоявшему отделению, крикнул: — Степан, играй. Красноармеец растерянно посмотрел на командира: — Что? — Играй, я сказал! Все, кто остался — ко мне! Сквозь клубы дыма, заглушая треск языков пламени, гул далеких разрывов и стоны раненых, сначала несмело, а потом все громче и громче запела губная гармошка:
«Пошёл, пошёл миленький, а вдоль по селу Ой, а вдоль по селу А в крайнем-то дворике девка хороша Ой, Катюша-душа Брови мои, брови Брови мои чёрные Не давали брови на улицу выйти Не давали, не давали, друга увидали». *** — В строю тридцать человек, пулеметов два, раненых отправили. Повезло, что лошади остались, усадили всех на подводы. Старший с ними — командир второй роты, вытащили из-под завала, — торопливо докладывал сержанту ефрейтор. — Цел? — не отрываясь от наблюдения за дорогой, спросил командир отделения. — Какое там, но держался молодцом. Миномет установили, только мин с гулькин нос. — Добро, понаблюдай тут, а я пройдусь, с бойцами поговорю. — Есть.
*** В окопе, напряженно глядя вперед, застыли красноармейцы. Сержант останавливался рядом с каждым, разговаривал, делал замечания, хлопал по плечу и… улыбался. — Что загрустили, мужики, а? — А чему радоваться, командир, — ответил боец с перемотанной окровавленными бинтами головой, — столько ребят… Скоро и наша очередь придет, недолго ждать осталось. — Зачем ждать, оружие есть, патроны тоже. Сам не можешь — соседа попроси, чтобы голову прострелил, — сержант остановился рядом с красноармейцем. — Помните, что я говорил? Смерть надо встречать с улыбкой. Сейчас она думает, что вы напуганы и сложите лапки. Да, напуганы, да, растеряны. Но мы — солдаты, а солдат боится только одного.
Сержант, оглянувшись, с удовлетворением отметил, как остальные прислушиваются к разговору. — Чтобы командир не прочитал его письмо девушке, в котором бравый воин пишет: «Командир у нас хороший, командир у нас один, как отслужим, соберемся и … ему дадим». Да, Филиппов? — Так я, честное слово… — под громкий хохот сослуживцев растерянно отозвался ефрейтор. — Самое страшное случилось, — улыбнулся сержант, — согласны? — Так точно, — хором отозвались повеселевшие красноармейцы. — Вот и отлично, а теперь… — Немцы! — донесся чей-то крик. — К бою!
*** Солнце, горестно вздохнув, укрылось облаком, чтобы не видеть развороченную, дымящуюся и окровавленную землю. — В строю двенадцать. Патронов — одна обойма на всех, — тяжело выдохнул ефрейтор. «И граната», — про себя добавил сержант, набивая трубку. Раскурив, он протянул её бойцу. — Спасибо, — Филиппов жадно затянулся, и махнул рукой вперед, — опять идут. — Пусть идут, встретим по традиции, — командир отделения улыбнулся, — пойдем.
*** — Степан, как выстрелишь обойму, замри. Ясно? Боец молча кивнул. — Остальным примкнуть штыки. Не высовываться. Филиппов — остаешься за командира, после сигнала поднимаешь в атаку. Вопросы есть? — Какого сигнала? — ефрейтор озадаченно смотрел, как командир зачем-то разорвал перевязочный пакет. — Увидишь, — усмехнулся сержант и, повернувшись к Степану, что-то прошептал тому на ухо. Красноармеец вздрогнул, но согласно кивнул. — А теперь — огонь.
*** Осторожно выглядывая из-за бруствера, бойцы следили за своим командиром. Он спокойно шел навстречу немцам, подняв руки вверх. Ярко-белая полоска бинта, как знамя, полоскалась на ветру.
Гитлеровцы, решившие, что видят последнего оставшегося в живых, расслабились и неторопливо шли навстречу. Неожиданно сержант замер и, через секунду, низко поклонился. До красноармейцев донесся хохот. Немцы с удивлением смотрели на этого ненормального, совершавшего поклоны на все четыре стороны и что-то шептавшего пересохшими губами. Явно сошел с ума, но выглядело забавно. Окружив пленного, они что-то весело говорили, а сержант только улыбался в ответ. — Что он задумал, — боец с забинтованной головой толкнул Степана. — Перейти мост, — тихо ответил красноармеец. — Мост? — К Ирию. И тут грохнул взрыв. — В атаку, за мной, — ефрейтор выскочил из окопа, — ура!
*** Солнце, с облегчением вздохнув, скрылось за горизонтом, и уставшую за день землю ласково укрыла непроглядная темнота спасительной ночи. Где-то трещали цикады, ухал филин, громыхали далекие разрывы. А над братской могилой, склонив головы, стояли семеро солдат. Один из них достал губную гармошку и, в ответ на безмолвный вопрос друзей, тихо сказал: — Приказ товарища сержанта. И заиграл.
«Брови мои, брови Брови мои чёрные Не давали брови на улицу выйти Не давали, не давали, друга увидали».
Не сговариваясь, красноармейцы подняли головы вверх. Они были уверены, что именно сейчас во главе тех, кто навсегда остался на этом поле, неторопливо, с улыбкой, идет пожилой сержант-сверхсрочник. Через Звездный мост, мост к Ирию.
[1]пуд — 16,38 кг
[2]примерно 450 грамм
[3] войне
[4]соответствовало званию ефрейтор
[5]дивизионных соревнованиях
Автор - Андрей Авдей
Большая Медведица
Ночь. Ты стоишь и куришь, глядя на друзей. Семь солдат, семь самокруток, семь тускло сияющих в ночи огоньков. Как звезд Большой Медведицы. Которая холодным взглядом смотрит на изрытую и израненную землю. Она мерцает изо дня в день, из года в год, из века в век. Ей ничего не страшно, ей не надо ждать рассвета и команду.
*** — Вперёд! Ты на секунду замираешь. Первый будет убит или, в лучшем случае, ранен. — Вперёд! Нужно оставить ставший родным окоп и бежать. Бежать, каждую секунду ожидая смерти. Стрелять, чтобы вырвать право на жизнь. Кричать, загоняя внутрь жуткий, нечеловеческий страх, бежать и стрелять. Видеть, как твоего друга разметало взрывом. Сейчас ты не думаешь о нем, просто на сердце появился рубец, который будет болеть, долго болеть. Ты должен перепрыгивать через убитых и раненых. И бежать. Впереди танк и ты завидуешь тем, кто надежно защищен броней — наверное, им не так страшно. Останавливаться нельзя — это смерть, только вперёд, туда, где ждет смерть. Она везде. Выбора нет, но есть надежда. Надежда на то, что тебе повезет. Бежать и надеяться. Стрелять и молиться в душе. На войне нет атеистов. Каждый молится, как может: Богу, судьбе, удаче, провидению, маме. Это слово чаще всего звучит в грохоте боя. В крике, булькающем хрипе, стоне и рычании. Последнее, что шепчут холодеющие губы молодых парней, брошенных чьей-то безжалостной рукой в адскую мясорубку войны. — Мамочка! Надрывный крик прорвался сквозь вой снарядов, взрывы и лязг гусениц. Друг корчится в грязи, получив пулю в живот. — Мамочка, мне больно! Но тебе нельзя останавливаться, ты должен бежать, надеясь, что пожилой санитар успеет добраться и помочь. Если сам не будет убит. — Вперёд! Видишь полыхающий танк и понимаешь, что экипаж заживо сгорел в бронированном аду. — АААААААААААААААААА! Ты прыгаешь в окоп и сталкиваешься лицом к лицу с тем, кто хочет убить тебя. Вы оба молоды и оба любите жизнь. Но она распорядилась так, что сегодня достанется только одному. Поэтому вы душите друг друга, падаете, ты хватаешь что-то в руки и исступленно превращаешь его голову в кровавое месиво. Ты победил и выжил, до следующего боя.
*** Ночь. Ты стоишь и куришь, глядя на друзей. Пять солдат, пять самокруток, пять тускло сияющих в ночи огоньков. И две звезды на небе. Свет которых заменил оставшихся на поле. Разорванного взрывом и умершего от пули в животе. Рядом с санитаром, который успел добежать, но не успел помочь, рухнув рядом. И два ноющих рубца на сердце. Ты смотришь на Большую Медведицу. Которая холодным взглядом смотрит на окопы и тихо перекатывающиеся впереди волны. Она мерцает изо дня в день, из года в год, из века в век. Ей ничего не страшно, ей не надо ждать рассвета и команду.
*** — Вперёд! Ты толкаешь плот в реку. Мешкать нельзя, промедление — это смерть. Нужно оставить ставший родным берег, запрыгнуть и грести. Грести, каждую секунду ожидая смерти. Видеть, как вздыбилась вода, как прямым попаданием раскололо соседний плот, столкнуть чью-то оторванную кисть и грести. Останавливаться нельзя — это смерть, только вперёд, туда, где ждет смерть. Она везде. Выбора нет, но есть надежда. Надежда на то, что удастся умереть на том берегу. Грести и надеяться. Надеяться и молиться в душе о смерти на земле. Только не здесь. На войне нет жалости. В воде барахтаются солдаты, они стараются ухватиться за любую возможность спастись. За плот. Ты должен отталкивать руки, иначе он перевернётся и всех ждет смерть. Отталкивать и грести, не смотреть в умоляющие глаза. — Вперёд! Волной смыло друга, может, убило, а может, он старается выплыть. Но в тумане из брызг, дыма и крови ничего не видно. Ты должен смотреть только вперёд и грести. Несмотря ни на что. Каждый молится, как может: Богу, судьбе, удаче, провидению, маме. Те, кто в воде, не молятся, они умирают и тонут, тонут и умирают. А ты должен грести. Вот и берег. — Вперёд! Останавливаться нельзя. Тебе повезло, ты прыгнул в свежую воронку. Снаряд два раза в одно место не попадает, это знает каждый солдат. Кто-то сзади не успел и скатился к тебе под ноги. Друг, ещё один, замер навсегда. Но ты пока жив и должен бежать. — Вперед! Кричать, загоняя внутрь жуткий, нечеловеческий страх и бежать. Стрелять, чтобы вырвать право на жизнь. — АААААААААААААААААА! Ты бросаешь гранату и прыгаешь в окоп. Ты готов душить, рвать и резать, но шипящие осколки расчистили путь. Только убитые. Ты победил и выжил, до следующего боя.
*** Ночь. Ты стоишь и куришь, глядя на друзей. Трое солдат, три самокрутки, три тускло сияющих в ночи огонька. И четыре звезды. Свет которых заменил оставшихся на поле. Разорванного взрывом и умершего от пули в животе. Вчера. Утонувшего в реке и убитого на берегу. Сегодня. И четыре тихо ноющих рубца на сердце. Ты смотришь на Большую Медведицу. Которая холодным взглядом смотрит на окопы и городок впереди. Она мерцает изо дня в день, из года в год, из века в век. Ей ничего не страшно, ей не надо ждать рассвета и команду.
*** — Вперёд! Ты ползешь. Мешкать нельзя, промедление — это смерть. Впереди дот, щедро поливающий поле сотнями смертоносных жал. А ты должен ползти, каждую секунду ожидая свинцового укуса. Замирать под злобным свистом очередей и ползти. Вперед. К смерти. Выбора нет, но есть надежда. Надежда на то, что удастся выжить. Ползти и надеяться. Загонять страх внутрь. Только не кричать. Иначе смерть. Ползти и молиться в душе. Хрип. Друг захлебывается кровью, глядя на тебя мутнеющим взглядом. По спине расплывается кровавое пятно. Но ты должен ползти вперёд. К доту. Который всё ближе и ближе. А вдруг судьба смилостивится и в этот раз? Уговорит смерть? Заставит удовлетвориться уже собранной кровавой жертвой? От этой мысли ты безумно захотел остаться в живых. Разве ты этого не заслужил? Может где-то там, наверху, кто-то ведёт учет пережитому? Может, он решил, что хватит? Он же понимает, что ты и так старик в душе, ты так часто смотрел в глаза смерти, что начал с ней здороваться и улыбаться при встрече. Может, он решил, что ты победил? Пожалуйста, пусть так и будет! Ты безмолвно просишь небеса, а сам вскакиваешь и бросаешь связку гранат. Вторую метнул друг. Очередь, последний стон рядом, два взрыва — и ты на секунду замер. Смерть махнула косой рядом, не задев тебя. — Вперёд! Ты должен бежать. Бежать, зная, что не умрёшь. Стрелять, чтобы вырвать право на жизнь другим. Кричать, чтобы те, кто сейчас сидят в окопах и смотрят сквозь прицелы, отступили. Стрелять, кричать и бежать. Бежать прямо в полосу яркого света. Бежать к друзьям. Бежать к звездам. *** Ночь. На темном небосклоне тихо мерцает Большая Медведица. Которая холодным взглядом смотрит на истерзанную войной землю. Нет больше тусклых огоньков. Есть только семь звезд. Ярко сияющих звезд.
Автор - Андрей Авдей
Мишка
Август 1944-го. Где-то в Белоруссии. — Как же так? — сидя на поваленном дереве, солдат вытирал слезы, — как же так, а? — Ладно мы, мужики, судьба наша такая — воевать, а их-то за что, — дрожащими руками он скрутил самокрутку и закурил, глядя на пепелище.
*** Четыре года назад он уходил из родной деревни молодым, счастливым и полным планов на будущее. Их, призывников, провожала вся деревня от мала до велика. Старики с гордостью смотрели на молодежь, радостная детвора с визгом носилась вокруг, а женщины украдкой вытирали слезы. Председатель колхоза вдохновленно говорил напутственные речи о долге, присяге и родине. А они с женой, не обращая внимания ни на что, держались за руки и улыбались друг другу. — Папа, привези мне мишку, хорошо? — тряхнув золотистыми косичками, попросила дочь. — Обещаю, моя красавица, — он подхватил её на руки и расцеловал, — я тебе привезу самого красивого мишку. А через год началась война...
*** Солдат снова закурил, развязал вещмешок и достал подарок. После госпиталя ему дали неделю отпуска. Узнав об этом, знакомые раненые постарались и каким — то чудом разыскали небольшого плюшевого медведя. И вот теперь он наивно сверкал пуговками — глазками, словно не понимая, зачем он здесь, среди обгоревшего кирпича и заросших травой головешек, его место — в детских руках, с ним должны засыпать, ему должны доверять самые сокровенные тайны и секреты. — Вот так вот, дружок, — вздохнул красноармеец, — одни мы с тобой остались, совсем одни. Осторожно засунув игрушку обратно, он встал и поклонился заросшему пепелищу: — Я отомщу за вас, обещаю.
*** Апрель 45-го, Германия. — Проверить дом справа! — Есть. Резко перекатываясь и неожиданно замирая на доли секунды, он пересек улицу и ворвался вовнутрь: — Хенде хох! И тут же смущённо опустил автомат. Молодая женщина, вжавшись в угол, крепко прижимала к себе девочку лет шести-семи. Расширившимися от ужаса глазами они обе смотрели на солдата, от которого резко пахло гарью, порохом, потом и кровью. *** «Папа, привези мне медвежонка, хорошо?» «Я отомщу за вас, обещаю». Он поднял автомат.
*** — Чисто! — Вперёд!
*** Грохот боя унесся дальше, а в доме, вжавшись в угол, всё так же сидела молодая женщина. Она крепко прижимала к себе девочку лет шести-семи, в руках которой наивно сверкал пуговками-глазками небольшой плюшевый медвежонок.
Автор - Андрей Авдей
И по делам твоим…
Ивана Сергеевича разбудило громкое чириканье и возня на подоконнике. Открыв глаза, он посмотрел на возмутителей спокойствия и улыбнулся — несколько взъерошенных воробьев что-то увлеченно обсуждали, собравшись вокруг засохшего куска хлеба.
«Разделите по-братски», — усмехнувшись, подумал старик. Словно услышав его, пернатая компания разбила клювиками корку и, разобрав, разлетелась в разные стороны.
Иван Сергеевич вновь улыбнулся и, тихо застонав, присел на кровати. Очень хотелось в конце своего пути сделать несколько шагов до двери, а затем выйти на улицу и в последний раз полной грудью вдохнуть напоенный запахами молодой листвы воздух, но это было невозможно. С возрастом старые раны все больше и больше заявляли о себе, постепенно лишив возможности ходить.
Старику оставался последний день, он это знал. Откуда? До сих пор никто не смог объяснить, как появляется предчувствие неотвратимости конца. Может, завершающих свой жизненный путь заранее обмахивает прохладным покрывалом сама смерть, дав время приготовиться? Или во сне стрелки часов, ускоряясь, начинают крутиться в обратную сторону?
Как бы то ни было, он понимал — завтрашний рассвет не застанет его среди живых. На тумбочке лежала гора фруктов — вчера навещали сыновья с внуками. Четверо трех-пятилетних мальчишек, словно воробьи, устроили грандиозный разнос и в палате, и в коридоре отделения. Любуясь маленькими хулиганами, Иван Сергеевич на несколько минут вернулся в далекий сорок третий, когда он, лихой разведчик, после госпиталя получил краткосрочный отпуск. Тогда его племянники точно также носились вокруг бравого дяди, с восхищением глядя на нашивки за ранения, тихо позвякивавшие на груди медали и гордо сияющий орден.
— Ну что, Сергеич, готовишься, — дверь отворилась и в палату без стука вошел посетитель. — Я готов давно, — без тени улыбки ответил старик, — а вот тебе… — Только не надо читать мне передовицы из «Правды», — хмыкнул гость, — поговорить пришел. — О чем? — Иван Сергеевич снова прилег. — Да так, мне тоже недолго коптить осталось, дай, думаю, заскочу на огонек, перекинусь парой слов напоследок. Может, простишь перед смертью-то, туда надо уходить с чистой душой, — неприятный смех заполнил палату. — Моя душа чиста, — твердо ответил старик, — а ты, Семён, жил мразью и подохнешь таким же. Страшно? — Чего мне бояться? — хмыкнул посетитель. — За свои грехи я положенный срок отмотал, так что… — Не за все, — перебил Иван Сергеевич, — крыса ты и палач. — Я? — вскочил Семён. — Я жить хотел, а… — Мы тоже хотели, но не такой ценой. — Какой ценой, — взвизгнул посетитель, — ради чего ты гнил в окопах? Чтобы после войны жить в нищете и голоде, без льгот, без уважения. А толстомордые тыловики, не видевшие передовой, но увешанные медалями до пупа, перебрались в обкомовские кабинеты, откуда плевали на то, что твои дети не видели мяса и ходили босиком в штанах, сшитых из мешковины. Зато их отпрыски — в шикарном цивильном, сапожках и с разъевшимися рожами? — На всех героев льгот не хватит, и воевал я не ради этого, а за свою семью. Самое главное знаешь, что — в отличие от тебя мне не стыдно детям и внукам смотреть в глаза. — Да ладно, — ухмыльнулся Семен, — давай хоть перед смертью помиримся, ты ветеран, и я ветеран, правда, тылового фронта. Гость расхохотался. — Золотишко, что у тех жидов отобрал, я успел схоронить. Им оно не нужно было в яме, а мне пригодилось, после отсидки выкопал и нужным людям отнес. Мир не без добрых людей, справили документики новые, даже медальку повесили «За доблестный труд…» — Только от страха она тебя не спасла, — усмехнулся Иван Сергеевич, — всю жизнь боялся, что придут. И меня видеть не мог. — Твоя правда, — скривившись, согласился Семеныч, — жаль, не добил тебя тогда, разведчика хренова. Думал, подох, ан нет, выкарабкался. Надо было тоже в яму столкнуть, да поленился. Что ж ты молчал все эти годы, уж родной советский суд мне бы вышак отмерил, не раздумывая. — Слишком легкая смерть, — старик улыбнулся. — За тех, кого ты сжег, просто пуля — не наказание. Если есть Бог, он сам рассудит, а если нет — ты и так всю жизнь в аду прожил. Это хуже расстрела — убегать от света, вздрагивать, шарахаться от встречных милиционеров. Как таракан. — Зато в достатке, золота мне на все хватило, — хмыкнул посетитель, — ладно, герой, прощай, на том свете свидимся, если он есть, а нет — то и ладно. Дверь закрылась. Иван Сергеевич несколько минут задумчиво смотрел в окно, а затем уснул…
*** — Просыпайтесь, — кто-то мягко тронул его за плечо. — Ну же, — ласковый женский голос заставил старика открыть глаза. Над ним склонилась миловидная девушка в медицинском халате. Добрая улыбка на лице, длинная коса, свисающая до пояса и невероятно глубокие, ярко-синие глаза. — Вы новая? Я вас раньше не видел. — Нет, — рассмеялась медсестра, — я в другом отделении работаю, попросили подменить подругу. Вставайте, нам пора на уколы. — Дочка, я ходить не могу, — улыбнулся старик. — А я вас поддержу, — озорно тряхнув косой, она подхватила его под руки и усадила на кровати, — вот видите, получается, а теперь опускаем ноги на пол, обуваем тапочки и встаем. Иван Сергеевич сделал неуверенный шаг и остановился. Девушка, аккуратно поддерживая старика, тихо подбодрила: — Видите, ничего страшного, ещё шажок, ещё, какой вы молодец. Открыв дверь палаты, медсестра легонько подтолкнула пациента вперед: — А теперь сами, у вас получится. Нерешительно переступив порог, старик замер: мимо него прошел Дед Мороз, ведя за руку девочку лет пяти. Малышка радостно смеялась и засыпала сопровождающего вопросами. Иван Сергеевич оглянулся на свою спутницу — она улыбалась. — Куда мне идти, красавица? — Подождите, пожалуйста, одну минуту, вы должны это увидеть. Предваряя вопрос, из соседней палаты раздались крики ужаса и звуки борьбы: — Отпустите меня, вы не имеете права! — Выходи, руки. — Нет! Дверь распахнулась, и два офицера НКВД вытащили яростно сопротивлявшегося… Семёна? — Помогите! Не обращая внимания на вопли, ему профессионально защелкнули наручники и, нагнув голову, повели по коридору. — Откуда они здесь? — Иван Сергеевич повернулся к девушке. Вместо ответа она показала на его кровать — там, освещенный лучами заходящего солнца, вытянувшись, лежал… — Я понял, — вздохнул старик, — значит, для меня всё? — Да, — улыбнулась медсестра, — я ваша смерть. — А они, — Иван Сергеевич кивнул в сторону, куда утащили его несостоявшегося убийцу. — Тоже я, и дед Мороз я, я многолика. Старик хотел что-то спросить, но его прервал громкий топот. Семен, вероятно, сумел вырваться из рук офицеров — тяжело дыша, как загнанное животное, он добежал до своей палаты, и, жалобно скуля, закрыл дверь. — Пусть поживет, — без тени улыбки ответила на безмолвный вопрос девушка, — таков его приговор. — Приговор? — Вы, люди, думаете, что смерть — это конец. И ошибаетесь, смерть — это начало. Достойных я забираю тихо и спокойно, с улыбкой: добрым дедушкой Морозом, медсестрой или давно ушедшими родителями, лучшим другом или боевыми товарищами. Преступников и подонков — уведу их страхами и совестью: жертвой, обманутым либо в своем классическом виде, с косой. Но не сразу, им нельзя умирать быстро. А такие, как Семен, переживут ужас моего прихода дважды. Вначале, пока не наступит назначенный срок, он будет вырываться, убегать и прятаться в своем жалком теле, трясясь от страха. А два офицера снова и снова будут приходить за ним, застегивать наручники и вести на расстрел. Всю жизнь он боялся разоблачения, ожидая, что за ним придут сотрудники НКВД. Время шло, уже давно нет той структуры, но он все равно боялся именно их. Пробил назначенный час, и они пришли. Каждый получает смерть по делам своим. — Его все же расстреляют? — не веря своим ушам, спросил старик. — Да, — кивнула девушка, — душа тоже может умереть, пережив наказание, которое избежало тело. А сейчас. Она мягко взяла его за руку и подвела к появившейся напротив двери: — В добрый путь, Иван Сергеевич. Старик улыбнулся и смело шагнул в вырвавшийся навстречу сноп яркого света.
автор - Андрей Авдей
Иная жизнь
В темном подвале было холодно и сыро. Облезлая крыса, осторожно оглядевшись, юркнула было к противоположной стене, но, наткнувшись на что-то теплое и живое, испуганно пискнула и бросилась обратно.
— Отвоевались, — с трудом прохрипел Виктор. — Не хорони раньше времени, — хмыкнул кто-то в ответ. — Ты, Сань, на чудо не надейся, расстреляют нас, как пить дать, или повесят. — Еще успеют освободить, наши же рядом, — вмешался третий. — Паша, фронт назад катится, кому спасать-то, — возразил Виктор, — потому и немчура с пленными не церемонится — или лагерь, или на месте решат. — А может? — Что ты заладил, может, может. Не может, помолчи лучше, — оборвал Александр, — тихо!
Дверь подвала со скрипом распахнулась, и в проеме показались две фигуры. Не говоря ни слова, они спустились, взяли под руки Виктора, и выволокли наружу. Замок со скрежетом щелкнул и все затихло.
— Куда они его? — спросил Паша. — Узнаем, — ответил Александр, — если вернется, а если нет — молча жди своей очереди, чего зря воздух молотить. Красноармейцы задумались, каждый о своем. То, что чуда не произойдет, было понятно каждому. Отступление, продолжавшееся уже которую неделю, не оставляло никаких шансов на то, что бойцы окажутся у своих. Да и кому было дело до трех солдат, волею судьбы попавших в плен. Прав был Виктор — впереди или лагерь, или смерть. А жить хотелось безумно. Паша прислонился к сырой стене подвала. — Сань, у тебя жена есть? — Есть, — улыбнулся в темноте друг, — и двое сыновей, близнецы. А ты женат? — Не успел, — вздохнул Паша, — после семилетки на завод, потом призвали, думал — приеду в отпуск, пойду свататься к Люське, соседке своей, а тут война. Так что… Эх. — Не стони, и без тебя на душе муторно, — красноармеец перевернулся на бок, — руки затекли. Умеют вязать, сволочи.
Дверь распахнулась, и те же молчаливые фигуры швырнули на пол Виктора. Долгую минуту они стояли, всматриваясь в темноту, словно делая выбор, а затем выволокли Александра. И опять наступила тишина, прерываемая лишь хриплыми стонами. — Вить, что там, — Паша подполз к другу. — Предлагают перейти, — закашлявшись, ответил красноармеец, — условия простые: или к ним, или туда. — Куда? — В землю. Недолго нам жить осталось, — заскрежетав зубами от боли, Виктор сделал попытку присесть, — помоги. — Ты согласился? — пристраивая друга у стены, Паша с ужасом заметил, что гимнастерка Виктора насквозь промокла от крови. — Ага, — простонал красноармеец, — от радости чуть до смерти не забили прямо там.
Солдаты замолчали. Облезлая крыса, набравшись смелости, вылезла из норы и крадучись двинулась вперед. Обойдя сидящего у стены красноармейца, она застыла напротив Паши. Несколько секунд животное осторожно принюхивалось и, видно, решив, что не бояться нечего, спокойно прыгнула на ноги, а затем юркнула в другую сторону. Кончик хвоста скользнул по лицу, но боец не пошевелился. Он думал о том, что его ждет за дверью.
Которая распахнулась в третий раз. Словно мешок бросив на пол Александра, немцы уже без раздумий схватили Павла за руки и вытащили наружу. От яркого света ламп красноармеец зажмурился. Его вели не больше минуты, затем, остановившись перед какой-то дверью, сопровождающие втолкнули бойца внутрь. — Третий, — резюмировал чей-то голос. Павел поднял голову: у стола курил, насмешливо глядя на пленного, офицер. — Жить хочешь? Красноармеец молча кивнул головой. — Не буду тратить время на пустые разговоры. Что вас ждет, ты отлично знаешь, посмотри, — немец кивком головы указал на окно.
Павел подошел ближе: во дворе голодной пустотой зияла свежевырытая яма. — Через час мы её покормим, — словно прочитав мысли бойца, усмехнулся офицер. — Сколько окажется внутри, зависит от тебя. — От меня? — переспросил Павел. — Двое или трое. Твои друзья предпочли оказаться там, мы выполним их желание. Куришь? — Да. Вставив в рот сигарету, немец поднес зажигалку. Несколько минут глядя, как солдат жадно затягивается табачным дымом, офицер молчал. Затем он достал пистолет и положил его на стол. — Это твой билет в жизнь, иную жизнь, — по губам скользнула неприметная улыбка, — надеюсь, объяснять не нужно. — Понимаю, — прошептал Павел, — вы хотите…
— Не понимаешь, — оборвал собеседник, — совсем. Я тебе предлагаю иную жизнь, эта полна крови, ужаса и грязи. Конечно, не бесплатно, совсем не бесплатно. Пистолет — это всего лишь подтверждение твоего согласия. Настоящая цена будет заплачена позднее, когда я решу, что пришло время. Солдат вздрогнул, встретившись с холодными, без тени жизни, глазами офицера. В них бушевало пронзительное ледяное пламя, заставляющее застыть кровь в жилах. — Какая цена? — тихо переспросил Павел. — Когда наступит срок, — усмехнулся немец, — тебя ждет реальная смерть, итак, ты согласен? — Да. Офицер открыл дверь и что-то крикнул. Затем, полоснув ножом по веревкам, он кивнул на стол: — Забирай.
*** Глядя на стоявших перед ямой на коленях друзьях, Павел дрожащей рукой поднял пистолет. — Ну же, смелее, — подбодрил стоявший недалеко офицер, — время идет. Ствол коснулся затылка Александра. — Ты подохнешь, как собака, — не поворачивая головы, прошептал красноармеец. Выстрел. — Гнида. Второй выстрел, и вслед за другом в яму рухнул Виктор. — Отлично, — немец подошел и вытащил пистолет, — а теперь ты. — Но вы же…, — резкий удар под дых заставил Павла замолчать. Двое молчаливых солдат скрутили проволокой руки за спиной, и поставили солдата перед ямой. — Я помню свое обещание, — раздался за спиной голос офицера, — и держу слово. Кстати, хочу заметить, ты стоишь в полный рост. Добро пожаловать в иную жизнь. Громкий смех заглушил выстрел, и красноармеец рухнул вниз….
*** — Но случилось чудо, пуля прошла в сантиметре от сердца, — пожилой мужчина смотрел в восхищенные глаза ребятни. — В этот день из окружения прорвалась рота наших, они-то меня из ямы и достали. — А дальше? — поднял руку светловолосый мальчуган. — Дальше, — ветеран улыбнулся, — госпиталь, по излечению меня признали негодным и направили в тыл, честно отработал на танковом заводе. Мой родной город тогда ещё был оккупирован. После войны приехал, но ничего не нашел. Дом разбомбили, никого не осталось. Он смахнул набежавшую слезу. — Дети, — учительница поднялась из-за стола, — давайте скажем спасибо нашему гостю за то, что он воевал ради того, чтобы мы жили в мире, и за интересный рассказ. Машенька? Девочка выбежала из-за парты и, смущаясь, протянула букет цветов. Мужчина неловко обнял ребенка и поцеловал в макушку.
*** Павел шел по весеннему городу с букетом и улыбался. Ему нравилось все — и приветливые улыбки встречных, и отдающие честь офицеры, и тихое позвякивание медалей. Правда, большей частью юбилейных. Но среди них гордо сияла и «За боевые заслуги», полученная спустя четыре года после войны по представлению местного военкомата. О прошлом мужчина старался не вспоминать. Было и было, никто осудит и не узнает, что произошло на самом деле. Только ночами иногда он просыпался в холодном поту. Ему снились горящие дома, из которых доносились полные ужаса крики, валявшиеся у дороги тела убитых пленных, пристреленных безжалостными конвоирами, стоящие у вырытой могилы дети. Спокойное тарахтение пулемета, и вот уже нет никого, все там, в яме. Дома Павел привычно налил полстакана водки и залпом выпил. «Сны — это плата за иную жизнь», — невесело подумал он. — Не совсем, — знакомый до дрожи голос прозвучал откуда-то из-за спины. Мужчина оглянулся — перед ним стоял тот самый офицер, не постаревший ни на год, такой же молодой, без тени улыбки, только почему-то одетый в форму красноармейца с нашивками старшины на погонах. — Я ошибся? — Нет, — усмехнулся гость, — скорее, забыл. Ты пожил иной жизнью, пришла пора встретить реальную смерть. *** …вокруг колыхались сотни голов, над которыми монотонно звучал ровный и спокойный голос: — Павел… года рождения… уроженец… — Не дергайся. Повернув голову, мужчина встретился с холодными глазами старшины, надевавшего петлю. — Ты же, — прошептал Павел. — Не я, а ты, — холодный взгляд сверкнул ледяным пламенем. … изменив Социалистической Родине, добровольно перешёл на сторону врага, поступил на службу в полицию при лагере военнопленных… — Было обещание иной жизни, — усмехнулся старшина, — разве оно не выполнено? …в августе месяце 1942 г. перешёл на службу в "Зондеркоманду СС 10-А"… — Ты получил почет, уважение, был защищен от боли и страха. — Тогда почему сейчас я здесь? — Потому что… …в сентябре 1942 г. был переведён на должность старшины "Зондеркоманды СС 10-А", а затем — следователя гестапо… — Возможно, другой была бы и реальность, не возьми ты в руки пистолет, — старшина затянул петлю потуже, — но пока иной бряцал медальками, настоящий… …участвовал в облавах и арестах партизан, коммунистов и других советских активистов. Принимал участие в карательных экспедициях по борьбе с партизанами, а также в истязаниях и казнях партизан и мирных жителей. — Я не мог такого сделать, — Павел неловко дернулся, и чуть было не соскользнул с табурета. — Мог и сделал, причем успешно… …в разных местах и в разное время собственноручно расстрелял несколько десятков советских граждан и изнасиловал двух девушек. В лагере военнопленных лично расстрелял четырех пленных… — Ты получил жизнь иного тебя, — повторил, усмехнувшись, старшина, — а настоящий… …в сентябре месяце 1943 года принимал участие в расстреле 60 детей в возрасте от 10 до 15 лет.
— Время вышло, теперь — реальная смерть, — ледяное пламя в глазах вспыхнуло, ослепив на секунду, и тут же погасло. …Военный Трибунал признал доказанной виновность подсудимого в совершении зверств и насилий над мирным советским населением и пленными красноармейцами, т.е. в преступлениях, предусмотренных статьей 1 Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года об изменниках Родины. Руководствуясь статьей 4 УК РСФСР и статьями 319 и 320 УПК РСФСР и учитывая степень виновности, Военный Трибунал приговорил Павла… года рождения… уроженца… — До скорой встречи, — шепнул в ухо старшина и спрыгнул вниз. …к смертной казни через повешение. Приглушённый хохот был заглушен хрустом шейных позвонков.
автор - Андрей Авдей
КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ. ПЕРО АИСТА. Улети на небо
Июль 41-го. Утро.
Солнце, позевывая, радостно улыбнулось из-за горизонта, но тут же спряталось за грядой облаков. Чтобы не видеть изуродованную разрывами, всю в траншеях и колючей проволоке землю.
Иван вставил обойму и грустно улыбнулся:
— Жаль, что мы так не можем.
А было бы здорово: просто закрыть глаза, и всё. Ничего нет. Ни жуткой усталости от череды непрекращающихся атак, ни почерневших от дыма и копоти лиц, ни предсмертных хрипов, ничего.
Казалось, что бои на этом участке идут год. А на самом деле – третий день. Всего лишь третий день, а вокруг осталась только выжженная земля. Не было даже травинки, все исчезло в водовороте жуткого огненного смерча.
Иван снова грустно усмехнулся и замер. По руке медленно ползла божья коровка.
— Откуда ты здесь? — удивился красноармеец и добавил, — божья коровка, улети на небо, и попроси там, пусть мы все будем живыми.
Словно услышав, насекомое расправило крылышки и с еле слышным жужжанием поднялось ввысь.
— Пусть мы все будем живыми, — повторил Виталий, — попроси там, пожалуйста.
***
Может, божья коровка не долетела, сбитая огненным вихрем, а может, её слабый голосок на небесах просто не услышали из-за воя штурмовиков и разрывов.
Потому что не выжил никто.
Как и тысячи, десятки тысяч других. Они так и остались лежать под скромными обелисками и в неизвестных могилах, в полях и болотах. В земле и воде.
Для них война давно закончилась.
А вот для нас нет. Осталась она в душах людских, напоминает о себе злобой и яростью человеческой.
И брат идёт на брата, а сын – на отца.
Может, и нам, как тот неизвестный боец в далеком сорок первом, стоит попросить всем вместе:
— Божья коровка, улети на небо, и попроси, чтобы война закончилась. Для всех. И пусть мы будем живыми. Пожалуйста.
Автор - Андрей Авдей
Перо аиста
Колонна красноармейцев медленно отступала на восток. Уцелевшие в нескончаемых боях командиры и бойцы шли на гул фронта, доносившийся с востока. Они шли то ли третий день, то ли пятый, никто не помнил, да и не считал.
Шли, отбиваясь от наседавших немцев и оставляя погибших в наспех засыпанных воронках, а то и просто в поле на выжженной и растерзанной земле.
Шли мимо изувеченной техники и бесконечных колонн беженцев. Шли безо всякой надежды добраться.
Их осталось не больше сотни от когда-то полностью укомплектованного стрелкового полка. Уставших, измученных, но упрямо шедших вперед.
— Драпаем по своей земле, — яростно пнул камень Василий, — броня крепка, и танки наши быстры! Как же! Сколько мы их, сгоревших, видели, а? А где самолёты, где все? — Здесь все, — вмешался пожилой старшина, — и позади лежать остались. И помолчи, говоришь много, сынок. — Что помолчи, Михалыч, — красноармеец вытер пот с лица, — сколько нас было месяц назад? И сейчас сколько? Старшина только обреченно махнул рукой, крикнув отстающим бойцам: — Подтянись! А потом, наклонившись к самому уху Василия, прошептал: — Ты, сынок, язык-то попридержи, не ровён час донесут ясны соколы, куда следует. — Кто? И кому? — усмехнулся красноармеец, — или к ним другой счет, пули не берут? Чего бояться? Может, завтра сам в воронке лежать буду, и это если повезет, что похоронить сможете. — Типун тебе на язык, — фыркнул старшина, — еще накаркаешь. — Не боись, — рассмеялся Василий, — никуда я не денусь, мне умирать нельзя. Сын скоро родится. И боец, достав из кармана гимнастёрки перо, задумчиво погладил его рукой. — Это что, - спросил Михалыч, — талисман? Красноармеец кивнул: — Пять лет назад, сидели с моей Иришей на берегу реки, а над нами кружились два аиста… *** — Вась, посмотри, — рассмеялась девушка, показывая вверх. — Это знак, — улыбнулся юноша, — что мы скоро поженимся, и ты родишь двоих сыновей-богатырей. — Да ну тебя, — смутилась Ирина, — скажешь тоже. *** — В тот день мы нашли два аистовых пера, — закончил боец, — одно осталось у моей ненаглядной, второе со мной. — Женился? — спросил Михалыч. — В том же году, осенью. — А сыновья? — Первенцу скоро четыре, а второй, - тут Василий снова задумчиво погладил перо, — может, и сегодня родится, как раз срок.. Меня когда призвали, когда Иришка уже беременной ходила. — Ну, раз такое дело, — подмигнул старшина, — есть у меня фляжка, так что вечерком мы с тобой это дело и… — Ложись! *** Через несколько секунд воздух наполнился истошным воем немецких штурмовиков, грохотом разрывов и пулеметными очередями.
Бойцы моментально рассыпались вдоль обочины, изо всех сил прижимаясь к земле. И хотя для лётчиков они были, как на ладони, каждый верил, что именно его костлявая не заметит, как уже было не один десяток раз.
Пусть она подкрадывается свистом пуль и осколков. Пусть поднимает фонтаны земли и пыли. И пусть кажется, что в этом громыхающем аду от неё не спастись.
Но каждый из бойцов всё равно верил, что и сегодня он останется жив.
*** Налёт прекратился так же неожиданно, как и начался.
— Пронесло, — выдохнул старшина, — облегчённо глядя вслед улетавшим штурмовикам. Слышь, Васёк, пронесло. Вась, ты чего? Красноармеец лежал, уткнувшись лицом в землю.
— Сынок, не молчи, — Михалыч быстро перевернул бойца и замер.
На груди растекалось кровавое пятно.
— Сейчас, — старшина быстро разорвал перевязочный пакет, — сейчас я тебя перевяжу, и всё будет хорошо.
Василий открыл глаза и, глядя вверх, с трудом улыбнулся:
— У меня родился сын.
— Говори, сынок, говори, только не умирай, вот перевяжу и… — бормотал Михалыч.
— Перо, — прохрипел красноармеец.
— Что? А вот оно, рядышком лежит, ты смотри, даже не запылилось, — сунув его в чёрную от копоти руку, деланно удивился старшина.
— У меня родился сын, — повторил Василий и, крепко сжав перо, закрыл глаза.
Навсегда.
А высоко в небе медленно парил аист.
Автор - Андрей Авдей
Вилы.
Она шла по лесу и улыбалась.
Ничего, переживём.
Май наступил, сейчас тепло. Это зимой было холодно и голодно. Спасало только колхозное поле с неубранной картошкой. Долбили мерзлую землю, собирая драгоценные клубни. Вместе с сыночком.
Весь в отца. Десять лет, а серьезен не по годам. За сестрёнкой младшей смотрит, по хозяйству первый помощник:
— Мам, отдохни, сам сделаю.
Рано он повзрослел, слишком рано. Как увидел немцев первый раз, даже взгляд стал другим.
Женщина, аккуратно поставив лукошко на землю, присела на поваленное дерево отдышаться.
Ничего, переживём.
Их деревне повезло, немцы только раз появились. Да и кому нужны затерянные среди лесов два десятка хат с бабами, стариками и детьми. Партизаны? Отродясь не было. И не до них сейчас. Детей сберечь надо.
Ей самой-то и поголодать можно, а сыночек с дочуркой накормлены должны быть и в тепле. Благо перед самой войной сельсовет с дровами подсобил. Благо, как могли, помогали друг другу.
Женщина улыбнулась, вспомнив разговор с соседкой:
— Моя коза окотилась двумя, забирай себе козочку. Детишкам молоко будет, сена за лето заготовишь.
И во дворе уже стоит первый небольшой стог. Выкосила, где смогла. Перед уходом наказала сыночку:
— Как роса спадёт, разбросай сено вилами, пускай просохнет. И за сестрой присмотри.
— Хорошо, мам.
А сама в лес. Строчки пошли и сморчки. Много их этой весной. Дома уже четыре лукошка сушатся. Какой-никакой, а запас.
Плюс огород небольшой, картошка посажена, летом ещё грибы будут.
Ничего, переживём.
Только бы война закончилась. Говорят, не дошел немец до Москвы, силёнок маловато. Глядишь, и совсем прогонят.
Женщина встала. Подхватив полное лукошко. Пора домой.
***
Она шла, улыбаясь яркому солнцу и весеннему озорному веерку.
Ничего, переживем.
Молодая, здоровая, руки есть, все будет хорошо. Будет. Конечно, будет.
Женщина поднялась на пригорок. Пришла. И покатились вниз грибы с лукошком.
Но она, не обращая внимания на колючки и острые камни, побежала. В деревню. Которой не было. Только обугленные печи и догорающие бревна.
А во дворе её дома посреди сгоревшего раскиданного сена торчали вилы. Схватив их, она бросилась к пепелищу, разбрасывая головешки. Погреб! Сыночек должен был сообразить!
Не чувствуя боли от тлеющих углей, женщина расчистила крышку, а подняв, с облегчением выдохнула — на нее смотрели две пары испуганных детских глаз.
— Молодцы, успели спрятаться. Ну, выходите, не бойтесь.
И только обняв выбравшихся детей, она дала волю слезам:
— Живые, живые вы мои.
— Ничего, переживем. Постойте рядышком, а я землянку вырою, тепло пока, не замёрзнем. Жаль, лопаты нет, вилы только. Сынок, ты сестричку прижми покрепче, страшной ей. Не бойтесь, дорогие мои. Скоро будет новый домик, в земле. Никто не найдёт, где мы спрятались. Правда?
***
Фырканье мотора за спиной. Голоса. Смех.
Успела. Так схоронила детишек, что и не и заметить. Крыша землянки - холмик посреди пепелища. Кто догадается? Теперь и помереть не страшно. Главное, живы сыночек с дочуркой. Выберутся потом. А мир не без добрых людей, помогут.
Удар в спину.
Она молча обернулась.
И гитлеровцы непроизвольно попятились, глядя на старуху с черным лицом и страшными безумными глазами.
Но ей не было дела до немцев, смотрела на дорогу. Туда, где, взявшись за руки, стояли сыночек и дочурка.
Растерянно оглянувшись на свежий холмик посреди пепелища, женщина замерла, а потом схватила вилы и бросилась вперёд.
Эпилог.
За годы оккупации были сожжены вместе с жителями 619 белорусских деревень.
Автор - Андрей Авдей
На горе стоял казак.
Июль 1944-го, где-то северо-западнее г. Барановичи. Штаб 1675-го артиллерийско-миномётного полка 30-й кавалерийской дивизии.
— Разрешите? — в хату шагнул молодой офицер, — товарищ генерал, старший лейтенант Чекменёв…
— Проходи, — улыбнулся комдив и, повернувшись, к сидевшему рядом полковнику, спросил, — значит, лучший?
— Так точно, — вытянулся тот, — в РККА с 1936 года, командир взвода батареи, орденоносец, и, кстати, товарищ генерал, потомственный казак.
— Ну что ж, казак, — командир дивизии кивнул на стол, где была расстелена карта, — бери на батарее, кого посчитаешь нужным, твоя задача…
***
— … форсировать реку и захватить опорный пункт немцев, — Чекменёв внимательно посмотрел на заместителя, — что скажешь, старший сержант?
Бабаев посмотрел на карту и вздохнул:
— Без орудия мы бы просочились.
— Нельзя, — покачал головой офицер, — если немцы попрут танками, то передавят нас, как котят. Комдив пообещал, что дадут надёжного проводника из местных. В общем, так. Отбери с батареи одиннадцать бойцов, самых лучших. Выступаем ночью.
— Может, лучше двенадцать? — смутился Бабаев.
— Почему?
— Чертова дюжина, командир, с вами нас тринадцать будет.
— Ты же коммунист, — рассмеялся Чекменёв, — а веришь в бабушкины предрассудки. Выполнять!
— Есть, — и, козырнув, старший сержант вышел из блиндажа.
— На горе стоял казак, — тихо запел офицер, — он Богу молился. За свободу, за народ низко поклонился.
Несколько минут он внимательно смотрел на карту, а потом решительно достал лист бумаги.
«Дорогая мама. Через несколько часов…»
***
Возле орудия негромко переговаривались бойцы, поглядывая на седого, как лунь, старика.
— Смирно, — подал команду Бабаев и повернулся к подходившему взводному.
— Вольно, — козырнул Чекменев, — все готово?
— Так точно. Проводник здесь.
— Вижу, — кивнул офицер и подошёл к старику, — здравствуйте, это вы нас поведёте?
— Проведу, так проведу, что ни одна сволочь немецкая не заметит, — ответил тот, — вы их только не милуйте, бейте насмерть. Всех бейте, до единого. За всех нас.
И старик заплакал.
— Я жену ещё в 42-м, своими руками, в землю… С утра к брату поехал, вернулся, а она во дворе лежит. Курей «сотне» не отдавала (украинская охранная сотня концлагеря Колдычево под Барановичами, в котором было казнено более 22000 мирных жителей – авт.). Дура старая.
Чекменев оглянулся: вокруг стоял его взвод. Кто-то сжимал кулаки, а Бабаев, скрипнув зубами, только выдохнул:
— Мы за всё и за всех отомстим, отец, за всё и за всех. Веди.
***
— Смотри, лейтенант, — старик ткнул пальцем в карту, — здесь брод, по пояс будет, потом уходим в лес и дальше через болото. Немцы даже не поймут, откуда вы появились.
— Ну, — и Чекменёв посмотрел на бойцов, — вперёд.
***
Глядя, как переправляют орудие, офицер тихо затянул:
Ой-ся, ты ой-ся,
Ты меня не бойся.
Я тебя не трону -
Ты не беспокойся.
— Что поете, командир, — старший сержант неслышно подошёл ко взводному.
— Казачью лезгинку, — ответил Чекменёв, — с детства помню. В станице под неё старики так отплясывали, что пыль столбом стояла.
— А мы сегодня отпляшем, — усмехнулся заместитель, — так отпляшем …
***
— Режь!
В окопах раздавались предсмертные хрипы, бульканье распоротых глоток и шепот взводного:
— Режь!
Старик не обманул: немцы даже не успели понять, что произошло, когда со стороны болота выскочили страшные тени:
— Режь!
— Режь!
— Тащи орудие!
— Радист, связь!
***
Солнце, сладко потянувшись, выглянуло из-за леса, осветив улыбавшихся бойцов:
— А здорово мы им дали, товарищ старший лейтенант, — усмехнулся Бабаев.
— Теперь главное – продержаться, — ответил взводный, — скоро попрут.
— Уже, — выдохнул заместитель, — смотрите, командир.
На горе показались танки, за которыми шли густые цепи немцев.
— Приготовиться! – закричал Чекменёв, — к бою!
— Орудие, к бою!
И начался ад.
***
— Без команды не стрелять!
— Бабаев, отсекай пехоту!
— Ориентир 2-й. Танки!
— Вижу танки!
— По головному!- Ориентир 3-й.
— Бронебойным.
— Прицел 15, наводить вниз.
— Упреждение полфигуры!
— Огонь!
— По правому танку!
— Ориентир 3-й.
— Прицел 12. Наводить вниз.
— Упреждение полфигуры…
— Огонь!
— Осколочным!
— По пехоте!
— Огонь!
— Огонь!
— Огонь!
***
— Ага! Съели! А, сволочи, съели? — Бабаев исступлённо молотил кулаком по брустверу, — это вам не баб стрелять!
Чекменёв, вытерев пот, повернулся к радисту:
— Связь со штабом!
И через несколько минут офицер уже кричал в трубку:
— Товарищ полковник!... Так точно!... Легко ранены двое… Что?... Есть!
Старший лейтенант сел на дно окопа и закурил:
А еще просил казак
Правды для народа.
Будет правда на земле -
Будет и свобода.
— Что случилось, командир? — присел рядом Бабаев.
— Приказ – перейти в наступление.
— На смерть отправляют.
— На смерть, — согласился Чекменев, — но приказ есть приказ. Если опять пойдут, выступаем.
***
— Выступаем.
Что может быть страшнее, когда ты уже обрадовался, что смерть обошла стороной.
— Выступаем.
Письмо родителям так и не дописал.
— Выступаем.
И Чекменев достал пачку «Казбека»:
— Подарок комдива, угощайтесь.
А когда вновь зарычали танки, старший лейтенант грустно улыбнулся:
— Для людей просил казак
Да благословенья,
Чтобы были хлеб да соль
Во мирных селеньях.
Чтобы крови не лилось
У отчего порога,
Чтоб да "кривде" не жилось –
Он молился Богу.
— Вперед!
***
И то, что казалось адом час назад, на самом деле было раем.
Ад начался сейчас.
— Перекатить орудие!
— Огонь!
— Вперед!
— Огонь!
— Бабаев, отсекай пехоту!
— По правому танку прямой наводкой!
— Огонь!
— Огонь!
— Орудие погибло!
Чекменев, глядя на дымившиеся танки, выдохнул:
— Потери?
— Остались четверо и нас двое, — подбежал запыхавшийся Бабаев, — командир, опять идут. Это конец. Прощайте, товарищ старший лейтенант.
— Прощай, — и взводный, крепко пожав руку своему заместителю, крикнул, — в атаку, за мной, урррраааа!
***
Из представления к званию Героя Советского Союза:
«Товарищ Чекмёнов погиб с бойцами, но назад не отошел ни на шаг. Вокруг орудия товарища Чекменёва было насчитано до 250 трупов вражеских солдат и офицеров и 4 танка».
***
Эпилог.
Они лежат вместе: старший лейтенант Чекменёв, старший сержант Бабаев, сержант Гладун, сержант Калинин, младший сержант Максимов, младший сержант Атласов, ефрейтор Ковалёв, ефрейтор Курбек, ефрейтор Махомензянов, ефрейтор Реут, ефрейтор Соколов, рядовой Щерба, рядовой Нянчук,
Если кто-то узнает фамилии – не переживайте. Могила аккуратная, прибрана. Всегда лежат венки и цветы.
Потому что мы помним.
И низко кланяемся.
Автор: Андрей Авдей
Женское счастье
(основано на реальных событиях)
Ягодиночка на фронте,
Пули черные летят.
Неужели сероглазого
В земельку повалят?
Все мужики на фронте, только старики да калеки остались. И мы, бабы да девоньки молодые, женихов своих проводившие.
На Калининском на фронте
Ручеечком кровь бежит.
Под зелененьким кусточком
Милый раненый лежит.
Поют девоньки, пляшут, а в глазах – слезы. Каждый день похоронки приносят. И меняются платки белые на черные, вдовьи. А вдовам-то и двадцати годков нету.
Ой, война, война, война
Гитлером затеяна.
У залеточки мово
Ноженька потеряна.
Праздник у Нюрки: вернулся ненаглядный её. Седой, в нашивками за ранения, но – живой!
А кому какое дело?
Я люблю на костылях:
Он, мальчишка, не виновен -
Его ранили в боях.
Смеётся Нюрка, счастливая. Мужик дома, рядом. Ну и что, что без ноги, главное ведь – живёхонька залёточка её любимая.
Ленинград обороняли —
Ясноглазый был в бою.
Там сложил он буйну голову
За Родину свою.
Опять похоронки. Всё больше и больше чёрных платков. Горюют девки, плачут. Но жить надо, детей растить надо, кормить, одевать.
И пошли они на станцию. К эшелонам. Одни на запад едут, на фронт, другие, с ранеными и калеками, на восток.
И Катьку с собой взяли. Шестнадцать ей, одна осталась. Отца на фронте убили, мать с горя померла.
Меняют девки да бабы картошку вареную на гимнастёрки и табак, табак – на сахар и тушёнку.
Посмотрю я с горки вниз –
Все ребята собрались.
Только мы с тобой подруженька,
Своих не дождались.
Болеть девки начали от тоски женской. Как же без мужика-то? А тех, кто с войны вернётся, не хватит на всех.
И пошли они на станцию. К эшелонам.
И Катька с ними. Меняла она картошку вареную да лук на гимнастёрки и табак, табак – на сахар и тушёнку, а подруги её за развешенными шинелями прятались.
А потом выходили из вагонов с полными мешочками. Те, кто на фронт едут, не скупятся, кто знает, сколько им жить осталось? Хоть напоследок ласку испытать.
А те, кто в тыл, кто не лежачий, уж и позабыли, что есть на свете что-то другое, кроме свиста пуль, взрывов и крови. Тоже не скупятся.
И пусть хоть так, хоть на раз девки получали то, о чем даже и мечтать уже не могли.
Женское счастье.
Осуждаете? Да не вам судить, Бог рассудит. Он поймёт.
Возвращались девоньки обратно, вот только Катьки с ними не было. Ждали её, искали, девки на станции все эшелоны опрашивали. Никто не видел.
Сгинула, Катька наша. Навсегда сгинула.
***
Не успела выйти из эшелона, а тот уже тронулся. Заплакала Катька, испугалась. Документов нет, ничего нет, а если патруль?
Раненые пожалели бедняжку и отвели к старшей поезда. Там и хоронилась до следующей станции.
Вышла и к эшелону, который на фронт:
— Дяденьки, родненькие, помогите до дома добраться. Возьмите с собой.
Взяли, и спрятали. Только не было остановки на станции родной. Прёт эшелон вперед, без задержек. Всё для фронта, всё для победы!
Танки, пушки, люди. И Катька.
Благо офицер заметил её. Лейтенант, молодой, с нашивками за ранения:
— Что ж ты так, дурёха. Патрули схватят – расстреляют, как шпионку. Пойдём.
Прячась и доехала она до места службы своего хранителя, до освобождённой земли, где офицер был назначен начальником строительства аэродрома.
— Комиссовать хотели, еле уговорил, — грустно улыбнулся лейтенант, — я, Катька, такой же, один на всём белом свете. Деревню немцы сожгли еще в 42-м. Некуда мне возвращаться.
— А со что мной будет?
— Возьми, — офицер протянул документы, — друг хороший здесь партизанил, сейчас в военкомате служит. Это документы связной его отряда. Погибла в 43-м. Звали Настей. И пойдём.
— Куда?
— Расписываться. Будешь моей женой.
Так девушка стала жить две жизни. И за себя, и за Настю.
Осуждаете? Да не вам судить, Бог рассудит. Он поймёт.
Берегла Катька своего хранителя, и любила. Очень. За помощь, за спасение и что подарил ей то, о чем она и мечтать не могла.
Женское счастье.
Автор - Андрей Авдей.
Победитель
Жаркое июньское солнце, улыбаясь, нежно ласкало теплом порхавших бабочек, чем-то озабоченную гусеницу на ветке, деловитых муравьев. И двух мужчин на опушке леса. Только они не обращали внимания ни на летнее солнце, ни на бабочек, ни на муравьев. Один, в мокрой от пота гимнастёрке, рыча от ярости, душил второго.
Второй же, отчаянно извиваясь, одной рукой пытался освободить сжатое горло, а другой лихорадочно шарил по земле. Блеснул перстень с черепом. Вот растопыренные пальцы дотронулись до пистолета. Рванув оружие к себе, он прижал ствол к груди противника и нажал на курок. Выстрел, еще один, еще! Прямо в висевшую на груди медаль.
Но тот, словно заговорённый, только сильнее сжимал горло. Не обращая внимания на кровавое пятно, он душил и душил, пока стрелявший не затих навсегда.
— А то, — прохрипел солдат, — а то.
И…умер.
***
Жаркое июньское солнце, улыбаясь, нежно ласкало теплом порхавших бабочек, чем-то озабоченную гусеницу на ветке, деловитых муравьев и парня лет двадцати на опушке леса, копавшегося в земле.
— Женька, тебе повезёт сегодня, ты должен найти, — бормотал он.
Недалеко лежал металлоискатель, мелодичный звон которого и заставил остановиться парня на этом самом месте. Он верил, что ему повезет. Даже обычную каску в хорошем состоянии можно неплохо продать, а если вдруг медаль или орден, то…
Взяв металлоискатель, парень стал медленно водить по дну ямы. Колокольчик (звук на цветной металл – авт.) зазвенел практически сразу.
— Есть, — рассмеялся Женька, отбросив в сторону какую-то кость, — ну, что там такое? Не может быть!
Аккуратно потерев находку, парень довольно улыбнулся. Перстень с «мёртвой головой»! Да коллекционеры могут сотню долларов отвалить, а то и больше!
— Повезло так повезло, может, ещё что-нибудь найдётся?
И Женька снова взял в руки металлоискатель.
Спустя два часа он радостно зашагал домой. Улов был неплохим: немецкие каска, перстень и советская простреленная медаль «За отвагу» на квадратной колодке. Конечно же, она ни шла ни в какое сравнение с «мёртвой
головой».
— Хорошему покупателю отдам бонусом, — решил парень, — мне этот хлам не нужен.
***
Евгений стоял на той самой опушке, глядя на выкопанную яму.
— Интересно, там что-нибудь осталось? — подумал он.
Взяв в руки металлоискатель, парень сделал всего лишь один шаг вперёд, как страшной силы удар отбросил его в сторону. Со стоном повернувшись на спину, Женька увидел, что над ним стоит… немецкий офицер. Яростно тряся правой рукой, он кричал:
— Ich bringe dich um!
— Я не понимаю.
— Ich bringe dich um!
И, зарычав, гитлеровец схватил парня за горло.
***
— Ааааа!
Проснувшись от собственного крика, Женька несколько минут смотрел по сторонам, а потом облегченно улыбнулся:
— Приснится же.
Глянув на часы, парень вздохнул: пора вставать, скоро ехать на встречу с ценителем атрибутики вермахта, который здорово заинтриговал:
— Если перстень в хорошем состоянии, ты не останешься недовольным.
«Тогда и медаль отдам ему в подарок,», — думал Женька, уже сидя в автобусе.
— Молодой человек!
Подняв голову, он увидел, что рядом стоит… Тот самый немец, из сна! Махая перед носом правой рукой, гитлеровец зашипел:
— Ich bringe dich um!
А потом, неожиданно улыбнувшись, схватил парня за горло:
— Du bist so gut wie tot!
Всхлипнув от ужаса, Женька потерял сознание.
***
— Ты в порядке?
Глубоко вздохнув, он открыл глаза и увидел склонившегося над ним мужчину:
— Я время спросить хотел, а ты сразу в обморок.
— Простите, устал, наверное, — уняв дрожь, ответил Женька.
— Может, вызвать скорую?
— Нет, спасибо большое.
— Ну что ж, тогда…
И оскалив зубы, мужчина закричал:
— Ich bringe dich um! Du bist so gut wie tot!
***
— Определённо ничего сказать не могу. Пока ему вкололи сильное снотворное, а дальше посмотрим. Возможно, это обычное переутомление.
Доктор ободряюще улыбнулся заплаканной женщине:
— Кстати, ваш сын хорошо знает немецкий? Нет? Странно. Дело в том, что когда его привезли, он кричал «Я тебя уничтожу» и «Ты труп».
***
Опять та же опушка. Женька затравленно оглянулся – никого. Может, тот немец оставил его в покое?
— Найн, — с издевкой раздалось сзади.
— Нет, — зашептал парень, зажмурившись, — пожалуйста, не надо.
— Ich bringe dich um! Du bist so gut wie tot!
Парень, дрожа, приготовился снова ощутить холодные пальцы на горле, как вдруг:
— Хенде хох.
Услышав сдавленные хрипы и звуки борьбы, он открыл глаза и увидел солдата в мокрой от пота гимнастёрке, который, рыча, душил немца. Гитлеровец, отчаянно извиваясь, одной рукой пытался освободить сжатое горло, а другой лихорадочно шарил по земле. Блеснул перстень с черепом.
— Это же тот самый, — не веря своим глазам, прошептал Женька.
Вот растопыренные пальцы дотронулись до пистолета. Рванув оружие к себе, немец прижал ствол к груди противника и нажал на курок. Выстрел, еще один, еще! Прямо в висевшую на груди медаль.
Но красноармеец, словно заговорённый, только сильнее сжимал горло. Не обращая внимания на кровавое пятно, он душил и душил, пока стрелявший не затих навсегда.
— А то, — прохрипел солдат, — а то.
И, улыбнувшись, повернулся к Женьке:
— Испугался?
Но парень, как зачарованный, смотрел простреленную медаль «За отвагу» на квадратной колодке.
— Это...
— Моя, — усмехнулся красноармеец, — и медаль моя, и победа моя в этой схватке. Живи спокойно и ничего не бойся. Мы всегда придём.
— Мы?
— Да, мы, — ответил красноармеец, кивнув в сторону неподвижно лежавшего немца — победившие таких, как он, ради таких, как ты. В том числе. Бывай, копатель, и будь осторожен.
***
Жаркое июньское солнце, улыбаясь, нежно ласкало теплом порхавших бабочек, чем-то озабоченную гусеницу на ветке, деловитых муравьев и парня лет двадцати. Сжимая в кулаке простреленную медаль «За отвагу», он долго стоял перед разрытой ямой, а потом, решившись, взял в руки лопату.
Автор - Андрей Авдей
Неизвестный второй фронт
Небольшой городок плакал под звуки марша «Прощание славянки». Дети крепко держали за руки отцов и старших братьев, причитали девушки и женщины. Кто-то молился, кто-то просто молча обнимал своего дорогого мужчину.
Пожилая женщина, торопливо перекрестив молоденького лейтенанта с двумя новенькими кубиками на петлицах, вытирая слезы, шептала:
— Сашенька, только смотри там поаккуратнее, первым не иди, ты же у меня горячая голова.
— Мама, не волнуйся, — юноша, смущенно оглянувшись, крепко обнял мать, — все будет хорошо, немца прогоним, и я вернусь.
— Возьми, — она протянула крепко завязанный полотняный мешочек.
— Мама.
— Не спорь, — женщина надела оберег на шею сына, — никогда не снимай, с ним твой отец всю войну прошел. В беде поможет. И вернись, ты у меня единственная радость на этом свете.
— По вагонам!
— Прощай, — лейтенант крепко обнял мать и поцеловал в мокрую щеку, — не волнуйся, все будет хорошо.
Паровоз громко чихнул и заревел, выпуская пар.
— По вагонам!
Крики, плач, звуки марша, отрывистые команды: все смешалось в симфонию горя, любви, предчувствия и надежды.
Со вздохом прокашлявшись, паровоз громыхнул колесами.
— Сашенька, только не снимай, слышишь, — пожилая женщина, сорвав с головы платок, перекрестила сына.
А он махал фуражкой и кричал:
— Я вернусь, мама!
***
— Смирно!
Лейтенант отчеканил несколько шагов и остановился перед комполка: — Товарищ полковник, взвод…
— Вольно, — перебил тот, — боевой опыт есть?
— Никак нет! Досрочно выпущен из пехотного училища.
Полковник вздохнул и снял фуражку:
— Тяжело вам придется. Распусти бойцов, пойдем.
— Разойдись! Отойдя к машине, командир кивнул начальнику штаба. Тот достал карту и расстелил на капоте.
— Смотри, лейтенант, — полковник ткнул пальцем, — здесь мост, от тебя десять километров. Слева и справа – лес и болото, не пройти. Немцы хотят прорваться любыми путями, если захватят мост – мы в котле. Твоя задача – держать дорогу, сколько сможешь. Нужен день, чтобы всех вывести, понимаешь. День.
— Умрем, но не отступим, — отчеканил Александр.
— Ты мне тут не умирай, — неожиданно рассвирепел полковник, — а дорогу держи.
И, вздохнув, добавил:
— Умереть просто, выжить тяжело. Теперь слушай. Попрут с утра, бойцов отведи назад, в овраг, в окопах оставь часовых. Немец не дурак, сначала или бомбить станет, или артиллерией накроет. Лишние потери ни к чему. Пушек нет, противотанковых орудий тоже, через час подвезут три пулемета, два ящика гранат и несколько противотанковых мин. Это все, что могу для тебя сделать. Так что думай, лейтенант, как этим богатством распорядиться с умом. Вопросы есть?
— Значит, танки.., — начал было Александр.
— Остановить, — резко оборвал комполка, — пропустить не имеешь права. Повторяю, твоя задача – один день. Хотя бы один. И постарайтесь остаться живыми, лейтенант. Зеленая ракета — сигнал к отступлению. Если увидишь – отходите, значит, весь полк на том берегу. Ждем вас два часа. Желаю удачи.
И, крепко пожав руку взводному, полковник сел в машину.
***
— Удача нам тут не поможет, товарищ лейтенант, — пожилой сержант скрутил цигарку и с наслаждением затянулся, — все поляжем.
— Отставить похоронные разговоры, — оборвал Александр и, достав карту, повернулся к заместителю, — Иваныч, давай лучше покумекаем.
И пока бойцы занимались укреплением окопов, старательно обходя лужи крови и косясь на свежий могильный холм в сотне метров правее, лейтенант и сержант, отойдя к оврагу, стали вполголоса обсуждать подготовку к предстоящему бою.
— Не нравится мне этот лес, командир.
— Комполка говорил, что там не пройти – болото.
— А если он ошибся. Смотрите, из леса выскочат, по оврагу незаметно пройдут и нас всех, как цыплят в спину...
— Проверь бойцов, а я прогуляюсь туда. Осмотрюсь, может, ты и прав.
— Есть.
Александр задумчиво шел по оврагу, не отрывая взгляда от леса. А вдруг сержант прав? Немцы не первый раз будут штурмовать высоту, умирать никому не хочется. Но поставить здесь пулемет, значит, ослабить линию обороны.
Взводный неожиданно остановился, глядя под ноги: ему показалось, что две кочки под тихий свист поменялись местами.
Александр потряс головой, и наваждение исчезло. Аккуратно переступив, лейтенант двинулся дальше, краем уха прислушиваясь к нарастающему свисту.
«Если мины поставить на дороге… Нет, слишком просто, немцы это тоже понимают».
«Да что такое?».
Лейтенант, чертыхнувшись, с удивлением посмотрел на две кочки, о которые чуть не споткнулся секунду назад.
«Они же позади остались, кажется. Чертовщина какая-то, да еще и свист этот...»
— Ложись! – это кричал сержант.
Лейтенант оглянулся: его заместитель отчаянно махал руками:
— Ложись! Горячая волна больно ударила в грудь, в ушах зазвенели тысячи колокольчиков, из носа хлынула кровь.
«Как глупо», — подумал Александр и потерял сознание.
***
«…никогда не снимай, с ним твой отец всю войну прошел. В беде поможет. И вернись, ты у меня единственная радость на этом свете».
«…задача – держать дорогу, сколько сможешь. Нужен день, чтобы всех вывести, понимаешь. Только день, лейтенант, ты меня слышишь? Лейтенант…» ***
— … лейтенант! – по лицу текла холодная вода, — кто-то бесцеремонно шлепал по щекам крохотной ладошкой.
Александр с трудом открыл глаза.
— Оклемался, — улыбнулся седой, как лунь, старик, — что ж ты, мил человек, гуляешь под обстрелом, как влюбленные под дождем. Ничего не видишь, ничего не слышишь.
— И не говори, дедушка, — обидно пискнули два голоска, — два раза под ноги бросались, не замечал. Спрашивается, ради кого мы старались.
— Ну будет, будет, — хмыкнул старик и протянул руку офицеру, — вставай, сынок.
Поднявшись, Александр огляделся: вокруг не было ни души:
— А мои бойцы?
— Не волнуйся, они делом заняты, — снова пискнуло из-под ног.
Наклонившись, лейтенант увидел те же самые две кочки, только теперь они выглядели как крохотные человечки. Один в черной рубахе и штанах, второй – в зеленой.
— Межевик, по-простому Межич, — церемонно поклонился «черный». — Луговик или Лугич, — протянул ручонку «зеленый».
— Я умер? – шепнул Александр.
— Живой ты, лейтенант, — улыбнулся старик, — рано умирать, еще повоюешь. И не обижайся на внуков, они хорошие, только похулиганить любят.
— Вы кто?
— Дед, может, Кикимору позвать, видно, контузило его сильно, совсем голова не варит, — хмыкнул Межич.
— Я сбегаю? – с готовностью добавил Лугич.Лейтенант в изнеможении опустился на землю:
— Ничего не понимаю, скоро бой, взвода нет, сколько я был без сознания? И кто вы?
Старик знаком остановил готовых съязвить внуков:
— Я - Полевик, Полевой дух, внуков моих ты уже знаешь. Межевик смотрит за границами полей, а Луговик – за ростом травы. Пришли вот помочь супротив ворога лютого выстоять.
— Э…, — Александр с удивлением посмотрел на новых знакомых, закрыл глаза и открыл вновь: ничего не изменилось.
— Я за Кикиморой, — вздохнул Межич.
— Мы подкрепление, понял? — встрял Лугич.
— Пойдем, — улыбнулся Полевик, — все на месте увидишь.
Поднявшись, Александр двинулся за странным дедом, изо всех сил стараясь не наступить на мельтешивших под ногами Межевика и Луговика: — Деда, что разведка?
— Еще не возвращалась, Леший пришлет Хухликов, если что-то заметят.
— Кого? – удивился лейтенант.
— Чертиков водяных, — спокойно пояснил старик, — вся земля на войну поднялась, не только люди. Теперь каждый кустик, каждый камешек с нечистью будет сражаться. Вас одних ни за что не оставим. Вот и пришли.
Спрыгнув в окоп, Александр с удивлением заметил, что места его бойцов занимала перешептывающаяся странная братия. Увидев Полевика, все замолчали, выжидательно глядя на молодого взводного.
— Здравия желаю, — неуверенно отдал честь лейтенант.
— И ты здрав буди, — добродушно просипел одутловатый мужчина, покрытый водорослями,
— Водяной. — Он отвечает за связь с болотами, плюс драться любит, опыт имеется, — Полевой дед в сопровождении неугомонных внуков неторопливо повел Александра по окопу.
— Кикимора – санитарка, Анцыбалы – черти болотные, наша тяжелая пехота. Аккуратнее, этого не трогай.
Александр осторожно прошел мимо странного мужичка (или женщины?) с непрерывно извивающимися, словно змеи, руками и ногами.
Полевик, неодобрительно хмыкнув, добавил:
— Оплетай, силен в рукопашной, как захватит, не вырвешься. Дух самодовольно клацнул зубами:
— И всю кровушку повыпью, ни капельки, не оставлю, будешь...
— А ну хватит, — рявкнуло снизу, — разошелся! Ты что обещал? Своих не трогать!
Межич с Лугичем показали крохотные кулачки.
— Я пошутил, — смущенно буркнул Оплетай.
— В блиндаже Злыдни хоронятся, — продолжал экскурсию Полевик, — лучше не заглядывай, не любят они. Как бой начнется, вот уж отведут душеньку, запрыгнут на спину и будут верещать в самое ухо.
— А.., — лейтенант протянул руку в сторону весело полыхающего костра. — Огневушки, подбрось им поленца, не бойся, не обидят. Дальше опять чертики: Коловертыши и Кулешата.
— Здорова, мужики, — свистнул Лугич. Щелкните на рисунок, чтобы читать продолжение
В ответ дон еслись нестройные приветствия, обильно перемешанные забористым матом.
— Волнуются перед боем, — смутившись, пояснил Полевик, — в сотне метров перед окопом Ендари затаились. Эти мастера хорониться, никто их толком и не видел.
— Ничего, сегодня увидят, — хмыкнул Межич, — дед, ты забыл про… — В лесу Берендей, то ли человек заколдованный, то ли дух, мы не знаем. Он в резерве…
— На случай прорыва, — пояснил Лугич, — эй, тебе плохо?
Но лейтенант не слышал. Он, как зачарованный, смотрел на дорогу, по которой ровным строем шли три десятка бойцов во главе с командиром – таким же молоденьким, как и Александр.
Поскрипывали новые сапоги, ярко сияли начищенные бляхи. Новые гимнастерки и белоснежные подворотнички говорили о том, что взвод …
— Нет, — почему—то грустно сказал Полевик, — это не подкрепление. Посмотри вокруг.
Из окопа вылезли все: Коловертыши, скорбно сложив заячьи уши, тихо всхлипывали, разноцветные Кулешата, замерев, отдавали честь, вытянувшись как на параде. И даже Оплетай застыл, что-то бормоча себе под нос. — Прощайте, мужики, — шепнул Межич.
Лейтенант, словно почувствовав на себе взгляд, обернулся и помахал Александру рукой:
— Удачи, братишка!
Деревья, как по мановению волшебной палочки расступились, образовав дорогу, на которую свернул взвод. Через минуту никого не было. Только в ста метрах правее окопа, на свежем могильном холме ярко вспыхивали крохотные Огневушки, отдавая последний салют павшим воинам.
— Они здесь три дня держались, — шепотом сказал Межич, — хорошо дрались, до последнего. Жаль, что мы не успели.
— Ничего, — скрипнул зубами Полевик, — сегодня за всех рассчитаемся.
— Идут!
— В окоп, живо!
Схватив бинокль, Александр поднес его к глазам:
— Что за…
— А ты думал, мы с людьми воевать собрались, — улыбнулся Полевик, — нечистая сила не одна идет, она и своих духов тащит. Много собрали в этот раз.
Старик внимательно глянул вперед и повторил:
— Очень много, ну что, будем знакомиться, сволочи.
С пригорка неторопливо спускалось самое невероятное воинство. Иногда лейтенанту казалось, что все это сон, он просто контужен и мечется в забытье, достаточно просто себя ущипнуть, чтобы…
— Ай!
— Помогло? – на него спокойно смотрел Межич, — ты не спишь. Лучше смотри и запоминай.
— Все запоминай, — поддержал друга Лугич, — пригодится.
Александр согласно кивнул головой и прильнул к биноклю. Впереди неторопливо переступал лапами огромный четырехглазый пес, изредка выпускавший изо рта огненные языки.
— Гарм, — пояснил Полевик, — охраняет мир усопших, здесь у них за главного.
По обе стороны от Гарма, тяжело сопя, шагали косматые великаны.
— Фенке, — пискнул Межич, — здоровые, но придурки.
— А это что за погань? – неожиданно взвизгнула Кикимора и дернула за руку Водяного, — полюбуйся.
Вторая цепь атакующих состояла целиком из женщин. Они были полностью голыми, выставив на всеобщее обозрение отвисшие черные груди. Даже издалека можно было рассмотреть перекошенные злобой грязные лица. — Роггенмеме, — прокомментировал Лугич, — те еще су…
Но его перебил истеричный виз Кикиморы:
— Не вороти морду, кобелина.
Лейтенант с удивлением повернулся: Водяной, смущенно отмахивался от подруги, что-то невнятно бормоча.
— Что? Не нравятся? – санитарка, казалось, от злости забыла о предстоящем бое, — давай проверим наши чувства. А в Европе девки краше, вот ежели лучше тебя не найду…
Ну что, нашел? Которую в жены берешь?
— Милая, не ругайся, — Водяной выпустил изо рта струйку воды, — ну погорячился, с кем не бывает, ты у меня самая раскрасавица.
— Водоросль ты бесчувственная, — расплакалась Кикимора, — я ему и песочек под голову речной приношу, и пиявок взбиваю, чтобы спалось помягче, а что взамен? Только завтраки, проверяльщиик чувств хренов. Я, знаешь ли, себя не на помойке нашла, ухажеров пруд пруди. А ты… Все вы, мужики, одинаковые.
— Ракушка моя перламутровая, — забормотал Водяной, — да я за ради тебя вот что хошь.
— Не поверю, пока не женишься.
— Так, бой скоро, куда…
— Опять за старое, европейских девок насмотрелся, чего тебе еще надо, хмырь болотный! До боя, как до Днепра на твоей коряге. Или женись, или за другого замуж пойду. Болотник давеча зазывал, дескать, у него для меня и наряды новые есть, и…
— Да я согласный, только как?
— Лейтенант, — Кикимора дернула за рукав Александра, — ты воин в чинах, властью облеченный, так?
— Допустим, — под ехидное хихиканье Межича с Лугичем ответил взводный.
— Действуй, — категорично хлопнула по плечу санитарка.
— Так бой же, — но возражение было сметено хлестким ударом пучка веток по лицу.
— Еще одно слово, командир, и я за себя не ручаюсь.
— Давай, Сашок, быстрее, Гарм скоро до Ендарей дойдет, — шепнул подошедший Полевик.
— Гражданин Водяной, согласны ли вы взять в жены гражданку Кикимору? – начал лейтенант.
— Согласен, и я согласна, — перебила невеста, — не тяни.
— Объявляю вас мужем и женой, — выдохнул Александр, — совет да любовь.
— Горько! – крикнул Межич.
И, на секунду позабыв о наступающих, вся сказочная братия громко завопила:
— Горько, горько!
От криков недоуменно замерли даже Фенке и Роггенмеме. И только Гарм, неодобрительно фыркнув, продолжал путь.
А в окопе уже кто-то из Кулешат притащил венок из полевых цветов и водрузил его на голову новобрачной. Кикимора смущенно улыбалась и принимала поздравления, а Водяной тихо жаловался Злыдням, которые сочувственно кивая, воровато оглянулись и сунули молодому фляжку с чем-то пахучим.
— А теперь – к бою, — громко скомандовал Полевик, — Огневушки, на позиции!
Лейтенант во все глаза смотрел, как два крохотных огонька пронеслись по полю и замерли на пути вышагивавших Фенке.
— Все понял? – хлопнул Александра старик, — там и поставишь. — Что поставлю?
Но ответ Полевика заглушили громкие хлопки и страшный вой: великаны, скуля, пытались сбить пламя с ног. Гарм озадаченно посмотрел вперед, выпустив струю дыма, не замечая несущиеся к нему огоньки.
От проклятий на немецком зашатались деревья, а запах паленой шерсти чувствовался даже в окопе.
— Отступают! – радостно завопил Межич. — Погоди, внучок, что-то здесь не так, — задумчиво протянул Полевик, — как думаешь, лейтенант? — Вы правы, — Александр посмотрел в бинокль, — Фенке воют, но сидят, Роггенмеме не уходят. Значит, чего-то ждут. Да и Гарм, хоть и осмоленный здорово, никуда не делся.
— Значит, нас ждет сюрприз, — сообразил Лугич.
— Мужикииии!
— А вот и он, — мрачно хмыкнул Межич.
Все как по команде оглянулись. По оврагу несся крохотный человечек. Седые волосы были мокрыми от пота, а небольшие рожки обессилено покачивались. Прыгнув в окоп, чертик, задыхаясь, отрапортовал:
— Я от Лешего. Хухлик. Измена. Местный показал дорогу через болото.
— Кто идет, — скрипнул зубами Водяной.
— Бильвизы, — хрипнул посыльный
— Как наши Лешие, только вместо ногтей серпы и злобны до безумия, — объяснил лейтенанту Полевик.
— Роггенмеме – их жены, сам теперь понимаешь, что это за твари, — добавил Лугич.
— Мы с предателем потом разберемся, — сжал кулачки Межич.
— Поздно, — улыбнулся Хухлик, — его сейчас Домовые всей деревней пиз…
— Кхм, здесь вообще-то женщина присутствует, — напомнила о себе Кикимора.
— Двинулись! – истошно закричали Коловертыши.
— По местам! – скомандовал Полевик и повернулся к лейтенанту, — бери внуков и бегом к лесу, хватайте Берендея. Ваша задача – разобраться с Бильвизами, если они прорвутся, всем хана. Ясно?
— Так точно, — хором ответили Межич, Лугич и Александр .
— Вперед.
— Есть.
— Бойцы, в атаку, за мной! – старик выскочил из окопа и бросился вперед.
То, что увидел, оглянувшись, Александр, было похоже на живую картинку из древних сказаний и легенд: выскочившие из с засады Ендари, завывая, сбивали с ног ошарашенных Реггенмеме, Полевик самозабвенно лупил дубиной первого подвернувшегося Фенке, Гарм, завывая, отмахивался от настырных Огневушек, Анцыбалы неторопливо брали за шкирки атакующих и, стукнув лбами, швыряли на землю, где мелкие чертики, радостно матерясь, развлекались от души.
Кикимора все в том же венке из полевых цветов самозабвенно мутузила самую злобную бабу, от души хлеща её по злобной роже, а Водяной, задумчиво посвистывая, раздавал тяжелые пинки всем желающим и не очень. — Ну что стал, — дернули за рука лейтенанта, — бегом.
Усадив компанию на плечи, Александр бросился к лесу. После шума боя тот встретил прохладой, тишиной и настороженным рыком.
— Свои, — пискнул кому-то Лугич, — лейтенант из наших.
Александр с удивлением смотрел на поднявшегося огромного человеко-медведя с дубиной в мохнатых руках, который бормотнул что-то вроде приветствия.
— Он добрый, а придется разозлить, — шепнул Межич, — ладно, вперед!
Пробежав не более сотни метров, бойцы замерли: впереди, аккуратно шагая по кладке, через болото шли Бильвизы, в темно-коричневых треуголках, в простой полотняной одежде и… с лютой ненавистью в глазах.
Аура злости, исходившая от противника, была настолько сильной, что с близлежащих елок, желтея, осыпалась хвоя.
Став рядом, друзья спокойно смотрели на приближавшихся чудовищ. — Хальт, — крикнул Лугич. Бильвизы посмотрели на компанию храбрецов и расхохотались:
— Вас ист дас фюр айнэ шайсэ? – повернувшись к остальным, хрипнул самый здоровый.
— Вы чего приперлись, сидели бы дома со своими бабами черногрудыми, — не выдержал Межич, — ходят тут, головастиков пугают. Что надо.
Бильвизы переглянулись и хором ответили:
— Lebensraum.
— Жизненное пространство, — шепотом перевел Александр, — земли им своей мало.
— Да знаю я, — отмахнулся Лугич и смело подошел к противнику, — могу подсказать, где его много.
— О, я, я, — довольно оскалились Бильвизы.
— У нас в любом дворе есть дощатый лебен, там и делайте свой сраум, понятно? Чертежи дадим, производство дома наладите, а здесь вам делать нечего.
— Ду хаст айн гроссэс мауль, армлейхтер, — хмыкнул самый здоровый, — ду гейст мир ауф дэн зак! Хенде хох!
— Что он говорит, — тихо рыкнул Александру Берендей.
И прежде, чем лейтенант ответил, на плече великана уже сидел Межич: — Немчура тебя козлом назвала.
— Что! – от громкого рыка задрожала земля.
**
Где-то за холмом обиженно хлюпали разбитыми носами Реггенмеме, жалобно стонали Фенке, заматывая покусанные и обожженные ноги. А Гарм, воя от боли, прикладывал шерсть к ране на голове: четырехглазое чудовище стало двуглазым. Остальные два гордо сжимал Оплетай:
— На дерево повешу, лазутчиков отпугивать.
Полевик кивнул и выдохнул:
— Победа! Услышав жуткие визги, старик оглянулся: над лесом, вереща, взлетали Бильвизы.
— Полная победа, — одобрительно кивнув, добавили Водяной с Кикиморой.
— Ура, товарищи! – крикнул Оплетай.
— Ура, ура, ура, — рявкнуло сказочное воинство.
***
— Слышишь, — Межич легонько толкнул Александра, — кричат. Значит, победа.
Лугич, топая рядом, только похихикивал, а А Берендей, озадаченно потирая огромные кулаки, вопросительно рыкнул:
— И все-таки, как по-немецки будет «козел»?
Лейтенант хотел ответить, но вдруг споткнулся о две кочки, больно ударившись головой о землю.
— Что ж ты неаккуратно так, — человеко-медведь остановился, — под ноги смотреть надо, я уж подумал…
**
… — что мы без взводного остались, — бормотал сержант, поливая водой лицо Александра, — кричал же вам, ложись. Слава Богу, только контузило. Как вы?
Лейтенант открыл глаза: на него озабоченно смотрел заместитель, рядом стояли несколько бойцов.
— А где Межич с Лугичем? Где Полевик, Берендей, а Кулешата и Водяной?
— Не волнуйтесь, — сержант повернулся к остальным и подмигнул, те кивнули, — они делом заняты, вставайте, товарищ командир.
***
Глядя на будущее поле боя, лейтенант странным образом узнавал все, что видел в том удивительном забытьи. Выемка, в которой затаились Ендари, три пятнышка пожухлой травы, где бесстрашные Огневушки здорово помучили Фенке и Гарма.
«Все понял»? – в голове скрипнул голос Полевика, — «там и поставишь». Значит, справа, в лесу, через овраг…
«… бери внуков и бегом к лесу, хватайте Берендея. Ваша задача – разобраться с Бильвизами, если они прорвутся, всем хана. Ясно»?
— Сержант!
— Слушаю, командир, — подбежал заместитель.
— Смотри, мины поставим здесь, здесь и здесь, трех автоматчиков отправь к выемке, видишь её? Без команды себя не обнаруживать.
Иваныч утвердительно кивнул.
— А к оврагу, — продолжил Александр, — отправь пулеметный расчёт, пусть замаскируются и ждут немцев. Они пойдут через болото, в обход. Подпустить по возможности близко и расстрелять в упор. Если прорвутся в овраг, нам хана.
— Будет сделано, товарищ лейтенант, — сержант собрался было уходить, но остановился, — разрешите вопрос.
— Разрешаю.
— Кто вам информацию подкинул? Бойцы никого рядом не видели.
— Разведка второго фронта, — ответил Александр и, глядя на озадаченное лицо заместителя, рассмеялся, — я в своем уме, Иваныч, поверь. Они где-то здесь, рядом. Бойцы нашего родного фронта. Так что мы еще повоюем, мужики.
Автор - Андрей Авдей
Неаполитанская песенка
У Мони, щуплого и тихого еврейского мальчика, был удивительный талант к скрипке.
— Когда-нибудь выступишь с симфоническим оркестром, — улыбалась мама.
— Чтоб меня разорвало, — хмыкал сосед Иваныч, — паря, быть тебе самым известным скрипачом. Ну-ка, сыграй, а?
Восьмилетний Моня взял в руки инстумент и через несколько секунд по коммуналке поплыли звуки неаполитанской песенки Чайковского:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
— Новый Паганини, — подумал учитель музыки, вслух добавив, — и попомни мои слова, тебя будут уговаривать сыграть.
***
— Сыграй что-нибудь, — попросил сержант под согласный гул бойцов. Красноармеец Моня взял в руки скрипку и через несколько секунд над окопами и изувеченной разрывами землёй поплыли звуки неаполитанской песенки Чайковского:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
Скрипка – единственное, что осталось у него от прошлой жизни, с ней он пришёл в военкомат, с ней отступал от Смоленска, с ней хоронил товарищей.
Он играл, прикрыв глаза, играл так, словно стоял на сцене, играл так, словно на нем была не пропахшая порохом и потом гимнастёрка, а чёрный фрак и ослепительная в своей белизне рубашка.
***
Гитлеровец кивнул на скрипку:
— Играй, юдо.
Военнопленный Моня отрицательно покачал головой.
Его сбили с ног, его топтали сапогами, а он видел себя на сцене, в чёрном фраке и ослепительной в своей белизне рубашке, исполнявшим неаполитанскую песенку:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
Хруст ломаемых пальцев заглушил треск раздавленной скрипки.
***
Избитый Моня брёл по пыльной дороге в строю таких же военнопленных. Изувеченные пальцы почернели.
— Рейху нужны рабы, а не скрипачи.
Немцы смеялись, но он этого не слышал, он видел себя на сцене, в чёрном фраке и ослепительной в своей белизне рубашке, исполнявшим неаполитанскую песенку:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
***
Бежавший Моня с группой красноармейцев медленно пробирался через болото. Каждый шаг давался трудом, нестерпимо болели руки, а он видел себя на сцене, в чёрном фраке и ослепительной в своей белизне рубашке, исполнявшим неаполитанскую песенку:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
***
Сержант Моня сидел на ступеньках Рейхстага. На выгоревшей гимнастёрке тихо звенели медали. Казалось, что их мелодичный звон напоминает неаполитанскую песенку Чайковского.
Моня прислушался. Да, на самом деле откуда-то доносились звуки скрипки:
— Та-та-тара-та-та-трам-пам, та-та-тара-та-та-трам-пам.
И исчез бравый сержант. Вместо него на ступеньках Рейхстага плакал щуплый еврейский мальчик, когда-то мечтавший о сцене, чёрном фраке и ослепительной в своей белизне рубашке.
***
Счастливый Моня с гордостью смотрел детей.
Старший сын – известный доктор, средний – талантливый физик.
У них были ещё и способности к скрипке, только никто не был отдан в музыкальную школу.
В этом настоял отец, помнивший, как хруст ломаемых пальцев заглушил треск раздавленной скрипки.
А вот младшая, доченька…
***
Седой Моня, в строгом чёрном костюме и ослепительной в своей белизне рубашке сидел в первом ряду.
Вот дирижёр взмахнул палочкой и оркестр замер. В наступившей тишине первая скрипка неуверенно поклонилась залу. И он взорвался аплодисментами.
Моня с гордостью посмотрел на дочь, а потом оглянулся – зрители хлопали стоя. Он закрыл глаза и… Ничего. Гром оваций навсегда заглушил и хруст ломаемых пальцев, и треск раздавленной скрипки.
Автор Андрей Авдей
СВОЯ ВОЙНА. У каждого была своя война (предисловие)
Недавно судьба подарила мне знакомство с удивительными людьми. Игорь и Александр, два отставных офицера, лейтенантский старт которых начался практически сразу с Кандагара.
Это Афганистан. Это десять лет непонятной для многих войны и более четырнадцати тысяч погибших и пропавших без вести. Десять лет мужества и невосполнимых потерь, десять лет героизма на чужой земле и жестоких разочарований и безысходности на родной.
***
Мы сидели в скромном кабинете районного отделения Ассоциации ветеранов войны в Афганистане, пили кофе и говорили обо всём.
О поиске пропавших в Великую Отечественную и реабилитации «афганцев», об изданных книгах воспоминаний и льготах по аренде офиса. О том, что открытый интернет-магазин хоть и с трудом, но позволяет оплачивать коммунальные услуги.
***
«Афганцы» держатся вместе. Помогают друг другу, встречаются, ходят в гости. В общем, стараются жить.
Хотя по-настоящему они до сих пор живут раскаленными песками, шумом вертолетов и торопливым клекотом автоматных очередей.
— Знаешь, а ты прав, у всех наших самые яркие впечатления - это война и встречи сослуживцев, — грустно улыбнулся Александр.
***
Мне показали экспонаты, хранящиеся в кабинете: от карты Афганистана до эфеса офицерской шпаги, подаренной поисковиками. От простреленной каски до кителя - «афганки» с двумя рядами юбилейных медалей: «В память 10-летия вывода войск..», «20-летия ...», «30..».
— Мы эти значки не носим, — махнул рукой Игорь.
Да и боевые награды «афганцы» надевают в лучшем случае на торжественные мероприятия, посвященные…
— Тому, чтобы показать якобы заботу и типа уважение, — перебил Александр, — хотя на самом деле никому до нас дела нет. Живы? Вот и радуйтесь. И без вас проблем хватает.
Хотя никаких проблем «афганцы» не создают. Разве что пришли как-то к местной власти с предложением поставить обелиск в память о погибших жителях района.
Власть выслушала и, поохав, отправила «на согласование».
Но первая же «ответственная исполнитель», ни мало не смутившись, заявила:
— Я ещё понимаю – Великая Отечественная, увековечить память участников, а вы-то где были?
— На войне, — скрипнул зубами Игорь.
— Что вы говорите, — удивилась чиновник, — и на какой?
Офицеры, переглянувшись, молча пошли к выходу. Лишь у самых дверей Александр оглянулся и бросил:
— У каждого из нас была своя война.
Именно так и называется эта книга, в которую войдут рассказы, основанные на воспоминаниях солдат, младших офицеров и гражданских лиц, прошедших Афганистан.
Автор - Андрей Авдей
Не привставай и нэ садыс!
Предисловие. Всё действующие лица реальны. Присущий им цинизм тоже. Это всё-таки был не курорт и не санаторий. По понятным ниже причинам некоторые имена изменены.
После надоевшей пустыни, окружающей Кандагар, после вырытой на заставе норе, гордо именуемой «блиндаж», попасть в госпиталь – сродни чуду.
Нормальные кровати, чистые простыни. Одним словом – цивилизация. И пусть распирает голову от боли, пусть всё плывёт перед глазами, это мелочи. Легкая контузия потому и называется лёгкой, что пройдёт.
В общем, госпиталь – почти рай на земле, если бы не уколы.
— Катенька, — проскрипел зубами лейтенант, — я же свой, советский, а вы меня, как духа.
— Боевой офицер и уколов боится, — улыбнулась медсестра, — всё, закончили.
Игорь со стоном рухнул на живот. Нет, магнезия страшнее подрыва. Там просто: резкий толчок, удар и темнота перед глазами. Ни больно, ни страшно. А здесь как воткнут, так…
— Не гневи судьбу, дружище, — донеслось с соседней кровати, — уж лучше уколы. Давно в Афгане?
— Месяц.
— А я восемь, — говоривший приподнялся и махнул рукой, — будем знакомы, Виктор, или, как здесь называют, лейтенант «Смени походку».
— Игорь, — офицер повернулся на бок и посмотрел на собеседника, — за что прозвали?
— Смотри, — улыбнулся Виктор и встал с кровати.
Вы видели когда-нибудь человека, хромающего на обе ноги? Нет? А если при каждом шаге он еще заливисто матерится, от души кроя всех, начиная с «е…го духа-снайпера» и заканчивая министром обороны, который «нашел, где войну начать, старый п…с».
— Куда тебя, — спросил Игорь.
— В задницу.
— Я серьёзно спрашиваю.
— А я серьёзно отвечаю, — фыркнул Виктор, — ехали на заставу, показалось, что впереди что-то лежит. Привстал рассмотреть, а тут раз! Пуля! Задницу насквозь!
— И? — пытаясь не заржать, просипел Игорь.
— Иго-го, мля, — улыбнулся Виктор, — шмякнулся жопой на броню, а больно, ну и опять подскочил.
— Только не говори…
— Скажу, вторая! По проторённой дорожке! Не пуля, а ленинец, чтоб её. «Верной дорогой идёте, товарищи». То ли в засаде дух был с отклонениями, то ли НАТО подготовило снайпера – жопострела. Короче, братуха, уже второй месяц валяюсь.
— Ты, наверное, здесь местная знаменитость, — хмыкнул Игорь.
— Нет, — покачал головой лейтенант, — знаменитость вон лежит. Уникальный солдат, с х..вой раной.
— Какой раной?
— Х..вой.
— Это как?
— Как-как, — разозлился Виктор, — не понимаешь, что ли? Пулей хрен перебило. Пацаны, по койкам, обход!
И, подмигнув Игорю, офицер добавил:
— Сейчас будет шоу.
Через несколько минут в палату вошли капитан медицинской службы и нескольких медсестёр.
— Как самочувствие, товарищи младшие офицеры и солдаты? А ты как, Мухаббат?
Тот самый раненый, о котором говорил Виктор, молоденький узбек, со вздохом привстал:
— Лэжу.
— Молодец, а теперь посмотрим твоё второе я. Снимай штаны.
Через минуту капитан уже задумчиво щупал «раненого», бормоча:
— Нет, не напрягается. И не будет. Подожди, ошибся, будет напрягаться. Нет, не будет. А нет, будет, точно будет. Или погоди. Ирина, попробуйте вы.
Молоденькая медсестра, под завистливые вздохи остальных, запустила руку в штаны Мухаббата:
— Кажется, напрягся. Или нет? Ну точно напрягся. Подождите, не могу понять. Вроде, есть. Нет, показалось.
— Таварыш капитан, — не выдержал солдат, — я вам, билят, рамашка, да? Лубит – нэ лубит, встанэт - нэ встанэт!
— Не психуй, — улыбнулся врач, — скоро тебя отправим в хороший госпиталь в Союз. А там такие доктора, что всё поднимают. Попомни мои слова, вернёшься домой, сразу женишься и наделаешь кучу детишек.
***
— Мухаббат, расскажи, — после обхода допытывался Игорь.
— Зачэм? — подозрительно сощурился солдат.
— Чтобы самому так пулю не словить. Что ты делал?
— Сыдэл.
— Как сидел?
— На кортачках. Проста сыдэл.
— Как можно просто сидеть, чтобы хрен отстрелили?
— Нэ атстрэлили, а прастрэлили, — уточнил Мухаббат и вздохнул.
— Да не переживай, в Союзе…, — начал было лейтенант.
— Поднимут твоего воина, стоять будет, как монумент, — добавил солдат с перебинтованной головой, —потом пионерам расскажешь, что Родину не только грудью защищал!
— Кстати, а если спросят, куда ранили, что ответишь, — подмигнул Игорь.
Мухаббат несколько минут смотрел на на офицера и давящихся от хохота солдат, а потом широко улыбнулся:
— Скажу, пуля в нога раныла. Но так х...ва!
Эпилог.
Виктору, к сожалению, походку сменить так и не удалось, поэтому вскоре его комиссовали по ранению.
Мухаббата через неделю отправили в Союз. После госпиталя он вернулся домой и сразу женился. Все у него хорошо, и напрягается, когда нужно.
А вот Игорь после выписки никогда не привставал на броне и никогда не садился на корточки. Почему? И сам не знает.
Кстати, через два месяца, получив второе ранение, ехать в госпиталь он категорически отказался. Всё-таки магнезия в задницу гораздо страшнее контузии, тем более лёгкой, пусть даже и второй по счёту.
(Основано на реальных событиях. Рассказал, прочитал и одобрил Литвинский Игорь Георгиевич, в 1986-1988 - заместитель командира 10-й роты (позывной - "Рубин-10") 4-го мотострелкового ("пустынного") батальона 70-й гвардейской мотострелковой бригады).
Автор: Андрей Авдей
Встреча
Два месяца осталось. И всё закончится. Не будет ожидания писем и дрожи от каждого звонка. Потому что сын вернётся домой. Она с любовью посмотрела на фото.
Высокий, статный, красивый. Орден Красной Звезды на груди. И лицо сияет улыбкой. А ведь как перепугалась, увидев военкома в дверях. — Здравствуйте, Валентина Сергеевна, — улыбнулся офицер, протянув пакет, — вот, принёс. Письмо из части и фотографию. Спасибо Вам за сына.
И командир бригады также написал. «Спасибо Вам за сына…». Как он там, хороший мой?
*** В почтовом ящике письмо. От сына. Скоро отправляют в Союз. Остался месяц. И всё закончится. Всего лишь месяц.
***
Звонок. В двери военком. Только в этот раз не улыбнулся, а молча снял фуражку, опустив голову. — Нет! Нет! Нет! Это ошибка…
*** Она с гордостью смотрела на сына. Высокий, статный. Орден Красной Звезды на груди. И лицо сияет улыбкой. — Вот ты и вернулся. И, крепко его обняв, она заплакала.
*** — Сына встречает, — вздохнул мужик, — каждый день приходит, такая у неё сейчас жизнь. И смотритель кладбища низко поклонился. Женщине, обнимавшей высокий чёрный обелиск.
Эпилог. В одной из деревень под Минском мама каждый день ходит на кладбище встречать сына, погибшего в Афганистане в 1987-м году. И обнимает памятник. Этот рассказ посвящён ей.
Автор: Андрей Авдей
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
