Судьба воинов
4.
Она стояла в поле.
Только не в том, где дралась с Каарлом. В другом — которое никогда не видела, но знала до мельчайших деталей, лучше любой городской улицы. Ей о нём рассказывали. Она читала рапорты, пересматривала фотографии — фронтовые, не постановочные, с засветкой по краю, из папки с сухим штампом «Совершенно секретно».
Поле после засады. Засады у Чёрного ручья. Той самой, после которой всё пошло иначе.
Снег был красно-бурый, весь, до самого горизонта. Воздух отдавал железом и палёным: железом — от снега, палёным — от деревьев. Деревья стояли голые, чёрные, и на каждом — на каждом — висело что-то. Смотреть не хотелось. Взгляд срывался куда угодно, только не на них. Ноги всё равно тащили вперёд. Снег хлюпал под сапогами. Изо рта шёл пар.
Первое дерево. На нём висел солдат: совсем молодой, без усов, шинель расстёгнута. Живой. Прибит к стволу за руки. Она заставила себя посмотреть на них: кистей нет. Когти прошли сквозь кость и вошли в дерево. С такой кровью не живут.
Глаза, открытые и мокрые, сразу нашли её. Рот двигался, звука не было, и она всё равно понимала.
«Помоги», — читалось по губам. «Пожалуйста».
Шаг назад. И снова вперёд, ноги решали сами.
Второе дерево. Третье. Четвёртое. На каждом тело. Солдат на первом дереве ещё шевелился. Сестра милосердия: рёбра отогнуты наружу ровно, без надрыва. Внутри пусто. Сумка с красным крестом расстёгнута. Офицер, погон сорван с плеча, на втором — вдавленный след когтя; мёртвый, но лицо повёрнуто к ней, рот застыл в крике, и изо рта торчит чужое ребро — не по размеру.
Последнее дерево.
На нём висел он. Каарл. Человек, не зверь. Голый, в крови, прибит за раскинутые руки; живот разорван, голова запрокинута, горло перерезано. Мёртвый. Глаза открыты и смотрят прямо на неё.
«Почему не добила?» — скрежет вместо голоса.
Она вспомнила замах: булава пошла вниз и остановилась в вершке от его виска. Сама.
«Смотри, что ты оставила».
Лицо поплыло. Кожа натянулась, пошла шерстью, челюсть выдвинулась, белки залило жёлтым, от края к зрачку. Он рванулся с дерева — чужие когти вышли из сырой древесины с сосущим звуком — и оказался перед ней: макушкой выше нижних суков, в слипшейся мокрой шерсти. Зверь.
Но не ударил. Лапа легла ладонью вверх — так умеет только человеческая рука. Когтистая, окровавленная. На ладони старый шрам, крест-накрест. Когти вошли точно в него. В те же дыры, что и тогда. Показывал нарочно: смотри.
«Не добила — значит, твоё. Возьми».
Рука потянулась к его ладони. Её пальцы и его когти почти сошлись. И пришло знание, не своё, чужое и точное: дотронется — не проснётся. Никогда.
Она рванула руку назад.
Крик был свой. Она узнала его, когда он кончился.
Сидела, вжавшись спиной в стену, и не могла добрать воздух: вдох доходил до середины и срывался на всхлип, и пот шёл по лицу, и рёбра ломило изнутри — сердце не помещалось.
Изба. Его изба. Дверь слева, окно за печью. Она проверила это второй раз за ночь.
Печь. Запах золы. Шорох по балке. Не поле.
Ровное дыхание, которое она слышала перед сном, оборвалось. Он слушал.
— Бывало и хуже, — сказала она в потолок.
Он не ответил. В печи лопнуло полено.
— Не спрашивай, — добавила она. — Не надо.
— Не спрашиваю.
Легла снова. Одеяло отсырело, ряса липла к спине.
— Есть пустырник с маковкой, — сказал он через минуту. — С мёдом. Час-другой поспишь без картинок.
— Сам пьёшь?
Он молчал. Она отсчитала двадцать ударов — своих, не его.
— Иногда. Когда пожар снится.
— Давай.
Шаги. Скрип шкафчика. Плеск воды. Пошёл дух горький, хмельной, с маковой сладостью. Он поставил кружку на пол, в шаге от лавки, и не убрал руку сразу. Она потянулась раньше, чем он успел отдёрнуть пальцы, и задела его руку.
Кожа сухая и горячая — на ощупь за сорок. У человека при таком жаре уже была бы испарина. Профессионально отметила: не болезнь. Взяла кружку и отпила. Горько, а на дне сладко: мёд лёг на дно, не размешанный. Тепло пошло от кипятка с мёдом, не от травы — трава ещё не успела. Руки перестали дрожать.
— Спасибо. Умеешь ты не подходить.
— Не подходить — умею.
Она закрыла глаза. Кошмар отполз к стене и притих: дышать ей в лицо перестал, но уходить не собирался.
— Мне показывали папку, — сказала она. — В канцелярии, под расписку. После Чёрного ручья.
В печи ровно тянуло. Она услышала, как он сглотнул.
— Один — без кистей. Рот открыт. Я знаю, что он там говорил. «Помогите».
Вежливее, чем во сне. Там он говорил «помоги».
Она поставила кружку на пол. Дно стукнуло о доски — на всю избу.
— Мартын Сивый, — сказал он. — В списке — повар.
Что-то короткое вышло у него в горле: не то смешок, не то кашель.
— Пироги с капустой. Староста на втором плакал.
Имя он назвал слишком быстро. И фамилию. Так называют не мёртвых — тех, кого нельзя забыть.
— Я не прибивал. Не я придумал. Но я стоял рядом и… — Считай, прибивал.
Она когда-то стояла в приёмной губернатора и смотрела, как пристав выводит мужиков за недоимки по выкупным. Стояла и смотрела.
— Меня списали ещё в госпитале, — сказала она в темноту. — Забыли закопать.
— Чайник горячий.
Уголки губ пошли вверх. Она свела челюсти и держала, пока не отпустило.
— Это у тебя так утешают? Чаем?
— Просто чай.
Он плеснул из чайника в кружку и поставил её на пол, вплотную к первой. Она подтянула её к себе. Чай был крепкий, с дымком, третий раз заваренный. Она пила медленно.
Допила, поставила кружку и закуталась в одеяло. Тело отяжелело и опустело — так бывает у раненого, которого наконец довезли. Но в этой темноте, где он снова дышал ровно, она впервые за год не хотела ни пить, ни курить, ни трахаться, ни драться. Хотелось лежать и слушать.
И не заметила, как уснула. В этот раз без снов.
Без снов — но не без прикосновений.
На самом дне забытья её тронули руки. Двигались неспешно, деловито: что-то распустили у горла, что-то стянули через голову, по коже пошла тёплая мокрая ткань. Она не проснулась, только вздохнула глубже, подставляя плечи и бока; мышцы под чужой рукой разжались сами — на них она потом злилась отдельно. Потом её укутали в овчину, колючую у шва, и оставили в покое.
Анастасия выбиралась из темноты долго и по частям. Сначала вернулся звук: сухой треск дров. Потом запахи — сушёные травы, топлёное молоко, кошачий, тяжёлый, аммиачный. И карболка: от её собственного саквояжа, раскрытого у печи. Молоко в такой избе ниоткуда — значит, в деревне берут. Значит, ходит туда.
Открыла глаза. Бревенчатый потолок, пучки зверобоя на перекладине, полынь у двери — от нечисти. И по балке неторопливо полз таракан.
Болело там, где она умела назвать, и глубже — там, где названий не было. Меховое одеяло, тулуп мехом вниз, сверху ещё овчина. Под ними она была голая и чистая — до ногтей, под ногтями тоже. Креста на шее не было. Бинты легли туго, узлы — на здоровую сторону, чтобы не давило, когда повернёшься; колено стянуто дощечками, ничего не жало; от раны тянуло календулой на мутном спирту. В госпитале за такое били по рукам. Раны были чистые.
Значит, распустил воротник рясы, стянул рубаху, мыл — неторопясь, тряпку за тряпкой. Прошёл по каждому шраму: грудь, живот, внутренняя сторона бёдер — там, где она сама не видела без зеркала. Она прикрыла глаза. Стыд был бы проще. Тело было последним, что война у неё не отняла. Кто-то взял его без спроса — и вернул вымытым. Бережность была хуже грубости: на грубость у неё был приём.
Ещё лёжа, не вынимая руки из-под тулупа, она надавила на подушку. Книга, с чёрным обрезом. На месте. Подушка лежала не так, как вечером. Он её снимал. Книгу положил обратно.
Только потом села. Тулуп сполз, она подобрала его к горлу. Булава была прислонена к стене, в трёх шагах.
Встала. Колено не гнулось, пришлось идти боком, ведя рукой по лавке. Три шага заняли полминуты. Она переставила булаву к изголовью и села обратно.
Каарл сидел у печи на колченогом стуле, спиной к ней, и строгал дерево. Поворошил стружку в ладони, сдул, повёл ножом снова. Стружка сходила одной лентой, в палец шириной, и нож не срывался ни разу. Когти втянуты. Рубаха на нём посерела от стирок, штаны в стружке. Он вымыл её, а от него самого несло зверем на всю избу.
Подстилка в углу была не смята. Зола в печи свежая — топил второй раз за ночь.
— Ты мог бы не мыть.
— Мог. Но от тебя несло так, что я кружку чуть не выронил. Как из параш.
Рубаха и ряса висели у печи на шесте, выстиранные и сухие. Она сняла их и оделась. Крест лежал на столе, вымытый, цепочка перестёгнута не на то звено. Она надела. Саквояж стоял у печи, раскрытый. Она забрала его к столу.
Подсела к столу. Он обернулся, задержал взгляд на её колене и снова уткнулся в дерево.
— Что делаешь?
— Ножку. Лавка качается.
— Ты чинишь мне лавку?
— Она моя. Просто на ней спишь ты.
Он отложил нож, подошёл к печи, снял с устья заслонку. Пахнуло хлебом. Каравай круглый, тёмный, с трещиной на боку. Он держал его в печи с ночи — корка была тёплая, не горячая. Поставил на стол.
— Ешь. Пока тёплый.
Она отломила кусок, и корка хрустнула, и мякиш оказался плотным, влажным, с тмином — такой хлеб не выдают по норме, такой хлеб пекут в печи, которую топили с вечера, и его надо есть, пока корка ещё хрустит, потому что через час это будет уже хлеб и больше ничего. Она ела и не поднимала глаз. Если поднимет, он заметит. Что именно заметит, она не знала, но была уверена: заметит. Две ночные кружки так и стояли на полу. Он сел на край лавки, налил себе чаю в третью. Лавка качнулась; он придержал её ногой. Печь потрескивала. За окном шёл снег — его не слышно.
— А себе стул?
— Стул подождёт.
Она надавила под дощечкой, у щиколотки. Пальцы на ноге тёплые, чувствительность есть. Значит, не перетянул.
— Где учился?
Он повертел заготовку в пальцах, сдул стружку.
— Всё, что ломается. Людей тоже пробовал. Хуже держится.
— Принято, — сказала она. — Стулья надёжнее. Записала.
Она посмотрела на него в упор. Он не отвёл глаз. На свету зрачок распустился в круг — человеческий. И всё равно она отвела первой.
Свежие бинты надо менять к вечеру. Она полезла в саквояж за своими и достала свёрток старых бинтов, с бурыми пятнами. Выбрасывать их — плохая примета, а хороших примет она не знала.
Он потянулся за ножом, чтобы дорезать хлеб. И замер.
Нож дрогнул. Свет из окна был тот же. Глаза стали не его: радужка выцвела до соломенного, зрачок сузился в щель. Ноздри раздулись. Он смотрел на свёрток. На бурые пятна.
— Ты чего?
Он выдохнул. Медленно. Глаза вернулись.
— Ничего. Хлеб старый.
Хлеб был тёплый. Она отметила, как плохо он врёт, и не поняла, зачем.
Он положил нож на доску, лезвием от себя, и накрыл ладонью. Ладонь дрожала.
— Ты бы бинты выбросила. Или постирала. Кровь не выветривается. Она как имя: раз назвал — не отвяжется.
Она не поняла. Посмотрела на свёрток, потом на него. Пожала плечами и убрала бинты обратно в саквояж — не выбросила, не постирала. Спрятала.
Флаконы стояли в ряд, но карболка не там, где она её ставила. Она поправила. Застегнула пряжку, поставила саквояж у лавки.
— Чья? — спросил он ей в спину.
Она обернулась. Он сидел прямо, руки на коленях, нож так и лежал на доске.
— Что — чья?
Он не ответил. В печи просел уголь.
Она подумала: спрашивает, не краденые ли. «Свои», хотела сказать — и не сказала.
Она села обратно и отломила ещё кусок. Он придвинул к ней соль. Хлеб ещё был тёплый.
Вопрос она запомнила — на всякий случай, как запоминают чужой адрес.
5.
Он опять взялся за хлеб. Резал ровно. Будто ничего не было. Но она видела: пальцы чуть напряжённее, чем за завтраком.
— Я должна уйти.
— Куда?
— Обратно. На поезд.
Он глянул в окно.
— К обеду дождь начнётся. Дорогу размоет. До разъезда ты с коленом не дойдёшь.
— Дойду.
— Дойдёшь. А через три дня нога ходить перестанет. Потом — хромота, госпиталь, вопросы. Потом — ты опять стоишь у дверей и улыбаешься.
— Дойду. — Пальцы побелели на кружке. Он говорил без нажима, как человек, читающий расписание поездов.
— Ты меня не держишь.
— Нет.
— Тогда я уйду.
— Уйдёшь.
Тишина повисла между ними, густая, как печной дым.
— Но не сейчас, — добавил он уже строже. — Сейчас ты будешь сидеть и ждать, пока я закончу ножку для стула. Потому что если выйдешь голодная и с незажившими ранами, то через полверсты сядешь в снег. И мне придётся тебя тащить. А ты не хочешь, чтобы я тебя тащил.
— Не хочу.
— Вот и хорошо. Договорились.
Он встал, взял нож и дощечку. Стружка опять посыпалась на пол. Анастасия сидела и смотрела на его пальцы — как они держат нож, как давят, как отпускают. Вчера эти пальцы лежали у неё на горле.
«Ты сидишь в избе у врага, — подумала она. — Ешь его хлеб, пьёшь его чай, смотришь, как он чинит стул. И тебе не хочется убивать. Тебе хочется смотреть».
Отвернулась к окну. За стеклом — снег, ели, серое небо. А в избе было тепло. И эта разница стала единственным, что сейчас имело значение.
Стружка перестала сыпаться. Каарл поставил готовую ножку к лавке, отряхнул колени и, не глядя на Анастасию, бросил:
— Дровяник.
Обернулась от окна.
— Что — дровяник?
— Разбирать. Ты сломала — ты и разбираешь. Лом в сенях. Рукавицы на гвозде. Жду снаружи.
Он накинул полушубок и вышел, даже не проверив, идёт ли она следом. Анастасия ещё секунду смотрела на закрывшуюся створку, потом сплюнула в сердцах и толкнула её плечом.
Тяжело вздохнула, натянула рукавицы и оглядела то, что осталось от дровяника: куча расколотых брёвен, щепки, поленья — и до сих пор слабый запах озона от её заклинания.
— Знала бы, что вместо убийства придётся таскать брёвна, — бросила она, — всё равно бы заявилась. Назло.
— Дровяник, — поправил он. — Если лом не возьмёшь, до весны со мной не расплатишься.
Первый час они молча разбирали завал. Вспотела, выругалась и сбросила пальто вместе с рясой, оставшись в одной исподней рубахе. Мороз тут же вцепился в мокрый лён, но тело горело от работы, и ткань — ещё тёплая, ещё не успевшая замёрзнуть — на секунду прилипла к коже, очертив всё от ключиц до бёдер.
— Там вообще-то пятнадцать градусов мороза, — заметил Каарл, будто между делом.
— А мне плевать.
Наклонилась за доской, повернувшись к нему спиной, и ткань туго натянулась на ягодицах. Прекрасно понимала, что делает. И делала это специально.
— Ты нарочно, — бросил он.
— Нарочно что?
— Выставляешься.
Резко повернулась.
— Ну и что, видишь? — спросила с вызовом. — И как?
Он помолчал, а потом одним движением стянул полушубок и рубаху. Остался голым по пояс — и от его кожи шёл пар, как от печи: мороз ему был что комариный укус. Смотрела, не отрываясь, и чувствовала, как внутри что-то дёрнулось — то самое, от чего она бежала весь год: жилистое сухое тело, перетянутое мышцами; короткие рыжеватые волосы на груди и животе; старые шрамы — белые и розовые полосы, каждый со своей историей.
— А ты как думаешь? — спросил он.
Обошла его кругом — бесцеремонно, разглядывая каждый шрам. Задержалась у длинного, от левого плеча до талии.
— Сабля, — пояснил он. — Капитан Дятлов, под Горгоном. Помнишь?
— Высокий, с усами?
— Он самый. Почти достал.
— И где он теперь?
Он выдержал паузу.
— Там же. Под Горгоном. В земле.
Коснулась пальцем — коротким ногтем, с заусенцем — круглой отметины у него на груди.
— Пуля третьего года: наёмник. Целился в голову, а попал сюда. Пробил лёгкое.
— И что ты с ним сделал?
— Сделал его примером для всей деревни.
Она наклонилась — будто хотела рассмотреть шрам ближе — и лизнула его в плечо. Быстро, кончиком языка.
Он застыл. Глаза сузились.
— Зачем?
— Проверяла, — ответила она, словно это пустяк. — Ты солёный.
Разошлись по сторонам завала, но воздух между ними по-прежнему искрил. Ещё час — почти игра: она наклоняется — и он отводит глаза; он поднимает бревно — и она тоже делает вид, что ей всё равно. Только оба замечали — и молчали.
Потом он швырнул в неё снежком — ком рассыпался по лицу.
— Опять снежки? — прошипела она, вспоминая кадык. — Ты ненормальный.
Она охнула, рассмеялась и кинула в ответ. Он шагнул ей за спину — она даже не поняла, когда он успел, — и насыпал снег за воротник. Она взвизгнула. Смех у неё был хриплым, у него — низким, ворчащим; оба смеялись по-настоящему.
— А ведь ты мог бы сейчас меня прикончить, — проговорила она, переведя дух. — Я без оружия, без книги.
— Вот я и говорю: ты дура.
Они сдвинули последнее бревно — Анастасия поскользнулась и рухнула на спину. Каарл наклонился над ней. Шапка съехала набок, волосы растрёпались, рубаха задралась до пупка. Он смотрел не на лицо — на узкую полоску голого живота над поясом.
— Знаешь, — тихо сказала она, глядя в снег, — за весь год никто на меня так не смотрел.
— Ты не красивая, — отрезал он. — Ты страшная. Глаз не оторвёшь. — Поморщился. — Злит.
Он поднял её на ноги. На секунду она оказалась прижатой к его голой груди — неестественно горячей для голого тела на морозе, пахнущей зверем и хвоей, — и почувствовала его сердце: ровное, сильное, даже не ускорившееся.
— Ладно, — отстранилась. — Всё сделано.
— Света ещё хватало. Надо поесть.
Вернулись в избу, отогрелись. Быстро перекусили: хлеб, сыр, чай. Анастасия закурила. Он не стал запрещать — просто открыл форточку.
И тут в дверь постучали.
Каарл не встал. Не обернулся. Просто поднял голову — и Анастасия увидела, как его глаза полыхнули жёлтым — и не погасли, пока стук не затих вдалеке.
— Уходи, — сказал он негромко. Но не в комнату. В дверь.
Стук повторился. Настойчивее.
— Я сказал: уходи. — Голос изменился: ниже, с хрипотцой, словно из горла вырывалось не слово, а рычание. — Здесь зверь. Я тебя предупреждаю. Уходи.
За дверью помолчали — и Анастасия уловила слабый запах ладана и чеснока: кто-то из местных, с оберегом. Потом — быстрые шаги, скрип снега, удаляющиеся.
Каарл вернулся к чаю. Отпил. Поставил кружку.
— Что? — спросил он, не глядя.
— Ты только что… — начала Анастасия, и пальцы сами сжались на кружке. — У него кровь из ушей не пошла?
— Слух работает лучше любого забора, — сказал он. — Пока в лесу зверь, никто не лезет. Ко мне год никто не суётся. Кроме тебя. — Он посмотрел на неё. — Ты первая. За год.
— И ты этим пользуешься.
— А ты бы не пользовалась?
Не ответила. Потому что пользовалась бы. И потому что понимала: слух — это ещё и клетка. Он не может выйти. Люди не пустят. Зверь, который жрёт всех, кто сунется, — удобная страшилка. И губернатору, и ему самому. Пока он не захочет выйти.
— Слушай, — спросила она, выдыхая дым, — как ты вообще выжил после войны? Я пыталась целый год — и не получилось.
Он ответил не сразу. Встал, достал из шкафа кривоватый кинжал: зазубренное лезвие, кожаные ножны.
— Сам сделал. В первый месяц. Рукоять из рога, клинок из обломка сабли. Просто чтобы руки были заняты. — Он провёл пальцем по лезвию. — Когда руки заняты — голова молчит. Первый месяц я ножи точил, чтобы не выть. А потом — втянулся. Стол, дровяник… Неважно. Главное — руки.
— Я ничего не умею, — сказала она глухо. — Кроме как ломать. — Пальцы сами потянулись к булаве у стены — единственному, что она не бросила и не пропила.
— Научишься. — Закрыл шкаф. — Если доживёшь.
Она хотела спросить, что он имеет в виду, но по его лицу поняла: не сейчас.
Он убрал кинжал обратно в шкаф. Каарл потянулся, хрустнув плечами, и подошёл к печи. Подкинул дров, поправил заслонку и, не оборачиваясь, бросил:
— Самовар сейчас вскипит. Садись.
6.
Анастасия сидела, не шевелясь, — ноги гудели после целого дня на разборе дровяника. Стащила рукавицы, бросила на лавку, достала папиросу. Изба пахла сушёной мятой и старым дымом; в углу, где у нормальных людей висели иконы, у Каарла темнела пустая полка с гвоздём. Самовар загудел; она придвинула пустую кружку и, даже не спрашивая, закурила. Дым тут же поднялся к потолку и расползся под ним, цепляясь за пучки трав.
— Ты бы ещё керосиновую лампу зажгла, — буркнул Каарл.
— Да, она у тебя и без того горит, а папироса моя.
— Заработала? На том, что мой дровяник разнесла в щепки?
— Я же сказала: промазала!
— Промазала ты мимо меня, зато в сарай угодила — щепки до потолка.
Закашлялась и выругалась, давясь дымом. Каарл молча налил ей чаю, бросил мяты, каких-то ягод и плеснул в кружку из глиняного горшочка.
— Это ещё что?
— Лекарство. От кашля, от злости и от того, что у тебя лицо дёргается, когда молчишь.
Застыла. Дёрганье в левом глазу — как он вообще это заметил?
— Ничего не дёргается, — соврала и отпила. Обожглась, но виду не подала.
Чай оказался сладким, с малиной. Вытянула ноги под столом; мокрые чулки прилипали к коже, лопатка ныла — старый перелом под Горгоном отзывался на каждую сырую ночь. Ступни коснулись его валенок. Он не отодвинулся.
— Слушай, а ты вообще моешься? Или так и ходишь — мускусом несёт?
— Моюсь раз в неделю. Баня за двором. Завтра пойдёшь.
— Это ты меня, выходит, в баню пригласил?
— Я тебе сказал — и точка. От тебя пахнет потом и чужим одеколоном.
— Это одеколон одного писаря по прозвищу Колечки. Я его вчера трахнула… от тоски.
— И как?
— Закончил в прихожей. А после — плакал и Блока читал.
Каарл приподнял бровь, и в глазах на секунду мелькнуло веселье.
— Может, ты действуешь неправильно. Ты их пугаешь.
— А ты не прыщавый писаришка! Тебя, конечно, испугаешь.
— Меня — нет. Но я не человек.
Затянулась и спросила, словно между делом:
— Ты говоришь, у тебя звериная кровь, а трахаться скучно. Как это вообще устроено?
Он посмотрел на неё в упор.
— Ты сейчас серьёзно или провоцируешь?
— И то, и другое.
Он ответил без стеснения — сухо, как о погоде:
— У нас всё как у людей. Почти. Только если я потеряю контроль… — Когти на секунду выдвинулись, блеснули и втянулись обратно. — Я её сломаю. И не остановлюсь, пока не будет поздно.
— А если начать это?
— Если начать, — он поймал её взгляд, тяжело и предупреждающе, — то подо мной будет труп. Мне это не нужно.
Фыркнула — нервно, больше от напряжения, чем от веселья.
— Оборотень-аскет! А среди орчих, значит, нет святых?
— У вас в ордене и без меня извращенцев достаточно. Мне рассказывали, как богачи снимали ваших юношей для утех.
Смех оборвался — резко, на полуслове.
— Это другое. — Голос осёкся.
— Конечно. У вас там всегда «другое».
Замолчала. Словно спасаясь, спросила:
— Лучше расскажи, как ты у крестьян урожай таскал.
— Я не воровал. Я помогал. Деревня под Горгоном. Мы встали на постой, а приказ был — мирных не трогать. Я и предложил: дадите еды — я вам вспашу. Ночами. Мужики боялись, но терпели. А когда урожай пошёл, у них оказалось вдвое больше, чем у соседей. Потом принесли мне мешок картошки.
— Вспашешь, говоришь? Ночами? — фыркнула. — Ну ты и хозяйственник. А теперь моя очередь…
— Нет, моя, — он вдруг подался вперёд. — Расскажи, как ты сама себя связала.
— Я?!
— Под Горгоном. Ты ловила Лысого — применила Имена Пут. Ошиблась с Именем. Верёвки тебя и окрутили. Мы нашли тебя через полчаса: висела на дереве, связанная так, что и не развязать.
Анастасия невольно прижала руку к пазухе — туда, где под рясой лежала Книга Имён. Каарл это заметил, но промолчал.
— Я ТЕБЯ УБЬЮ.
— Не убьёшь. Лысый хотел тебя… ну, ты понимаешь. Но я сказал: «нет». Потому что это было бы низко. Ты была врагом, но тогда — беззащитной.
Молчала. Затем, явно пересилив себя, спросила:
— А другие бы разорвали?
— Другие — да. Ты даже не представляешь, как тебе повезло.
Поняла, о чём он. Стиснула зубы.
Печь треснула, и волна дыма качнулась в избу — Каарл не закрыл заслонку до конца. Он вдохнул этот запах, и лицо его изменилось: будто кто-то дёрнул за нитку, которую он прятал глубоко.
— Кстати о «разорвали», — тихо сказала она. — Ты помнишь вторую засаду?
Он замер.
— Помню.
— Я тоже. Помню, что вы тогда начали убивать мирных. И почему.
Он отвёл взгляд. В избе стало тихо — до звона в ушах. Каарл заговорил мёртвым голосом:
— Деревня под Горгоном. Марфа… хлеб пекла. Я ей печь чинил. — Кривая усмешка. — А потом ваш отряд запер сарай. Поджёг. — Голос оборвался. — Двадцать три человека. Семь… — Он не договорил. Пальцы сжались на кружке так, что глина хрустнула.
Анастасия закрыла глаза. Вспомнила тракт. Тела на деревьях. Одного — без рук, но он ещё дышал. Шептал что-то. Она не подошла.
— После этого, — прошептала она, — каждую ночь я видела эти глаза. Просыпалась с криком.
— Я тоже. — Тишина затянулась. — Я тоже просыпался и кричал.
Печь прогорела. В избе стало ощутимо холоднее, но никто не поднялся подбросить дров.
— Почему ты меня тогда отпустил? — спросила она. — В последнем бою.
— А ты почему отпустила меня?
Не ответила. Смотрела на свои руки — грубые, с обломанными ногтями, со следами ожогов.
— Я не знаю, что нам теперь делать, — сказала она наконец. — Ты и я. Мы враги. Но я сижу у тебя в избе, пью чай, и мне… тепло. И это как будто неправильно.
— Правильно, неправильно, — он пожал плечами. — Война кончилась. Кто теперь скажет, как правильно?
Он поднялся, подкинул дров в печь. Проходя мимо, кончиками пальцев коснулся её плеча — быстро, неловко, почти извиняясь.
— Я тоже не знаю, — сказал он. — Но чай ещё есть. Давай пока что — чай.
Она кивнула, не поднимая глаз. Когда он вернулся к столу, их плечи оказались совсем рядом. И никто не подался в сторону.
— А ты почему ушёл к Чуди? — спросила она вдруг. — Не из-за Марфы. Марфа — это потом. А сначала?
Он помолчал, подбирая слова:
— Империя давила крестьян. Всегда. Подати, рекрутчина, старосты — свои же, но хуже чужих. А Чудь — она рядом жила. Испокон. С ними торговали, у них лечились, у них просили дождь. Они не давили. Они ладили. — Он посмотрел на неё. — А потом пришёл новый император и сказал: «Хватит». И пришла армия — ломать то, что было. Я не смог смириться. Вот и всё.
— И ты подписал присягу? — спросила она.
— Один раз. — Он усмехнулся без веселья. — Хватило.
Анастасия отставила кружку. Сказала, глядя в стол:
— А меня вычеркнули за метель.
Он поднял на неё глаза.
— Метель?
— Под Горгоном. Три дня мело так, что ни зги не видно. На нашем участке — имперцы и чудь вперемешку, все замёрзшие, все живые. И чудь первая пошла — вытаскивать наших из сугробов. Я помогала. Мы вместе таскали — своих и чужих. — Сжала кружку. — А через неделю пришёл донос. Офицер, который нас послал, написал: «святая дочь Гордонская вступила в сговор с врагом». Прикрыл свои потери. Меня и трёх сестёр — вычеркнули. — Подняла на него глаза. — Вот и вся война.
— А офицер?
— Жив. Повысили.
Каарл ничего не сказал. Просто смотрел на неё — без насмешки, без жалости, просто смотрел.
— Вот и вся война, — повторил он.
Она кивнула — коротко, резко.
— У меня сестра, — сказала она вдруг. — В монастыре. Пишет мне. Раз в месяц. — Пауза. — Я не отвечаю. Потому что если отвечу — придётся сказать, что я не верю в то, что делаю.
— А ты не веришь?
— Я не знаю, во что я верю.
Он не стал утешать. Просто налил ей ещё чаю.
— Зачем ты пришла? — спросил он чуть позже. — Не «убить». По-настоящему.
Выдержала паузу. Потом сказала:
— Я оставила им подарок. На столе. Письмо. Имена, даты, чины. Всех, с кем спала. Всех, кто подписывал бумаги. Всех, кто меня вычеркнул. — Посмотрела на него. — Если я не вернусь — оно всплывёт. Если вернусь — я предъявлю счёт.
Он смотрел на неё иначе. Не как на врага. Как на игрока.
— Ты страшная женщина, — сказал он.
— Я святая дочь. Нам положено.
Он усмехнулся. Впервые за вечер — по-настоящему.
Чай допили молча. Никто не спешил ни говорить, ни подниматься. Анастасия отставила кружку, прошла к печи и села на корточки, глядя, как догорают угли. Каарл убирал со стола, но, обернувшись, замер на полпути и уставился на неё.
— Ты чего?
— Думаю о чём-то…
— Это опасно. Когда ты думаешь, у тебя меняется лицо: меньше злое, больше глупое.
Она, не оборачиваясь, показала фигу.
Молчание длилось почти полчаса. Каарл сел за стол и принялся строгать какую-то деревяшку — не глядя, машинально, будто руки сами знали, что делать. Потом она сказала:
— Расскажи что-нибудь. Только не про войну и не про дрова.
Он отложил нож и деревяшку, которую строгал всё это время, не глядя.
— Есть одна история, — сказал он. — Дезертир заблудился в лесу и вышел к избушке. Хозяйка — старуха, колдунья, местные боялись. А у неё — койки. Имперец без ноги, зверолюд с перевязанной башкой, орк… — Он усмехнулся. — Орк, Анастасия, ростом с печь. Дезертир чуть не помер со страху. А старуха ему: «Кто под моей крышей — того не трогают». И сунула кружку.
— Штабные не лезли?
— Боялись. Она им ворону прислала с запиской: «Не лезьте». И не лезли. Так госпиталь у неё и простоял всю войну. Наши и ваши на соседних койках. Даже одного демонохвоста приняла — он в сарае жил, дрова колол. Она его звала Синенький.
— Синенький? — Анастасия фыркнула. — Господи боже.
Каарл полез за пазуху и вытащил плотный лист бумаги, сложенный вчетверо. Протянул ей. Развернула — и застыла.
Это была фотография. На фоне бревенчатой избы стояли: маленькая, сухонькая старуха с бельмом на глазу; справа — орк с перевязанной головой (повязка уже пропиталась кровью); слева — имперский унтер без руки, улыбающийся; а сзади — высокий, тощий демонохвост с синей кожей. И все они смотрели прямо в объектив. Вместе, точно так и надо.
Перевернула снимок. На обороте было выведено: «Зимний пост, 4-й год. Слева направо: унтер Марков, орк Горбун, Синенький, бабка». И ниже: «Все живы. Пока».
— Откуда это?
— Дезертир оставил. Вместо платы.
Не отрывала взгляда. Затем аккуратно сложила фотографию и вернула. Их пальцы на секунду соприкоснулись — и никто не отдёрнул рук.
— Если у них получилось, — сказала она, глядя в окно, — это ещё не значит, что получится у нас.
— Нет. Но значит, что пытаться — не совсем бесполезно.
Обернулась: он сидел, и свет лампы выхватывал из темноты только его лицо — остальное тонуло в тени. Он весь вымотался, и от этого лицо казалось ещё старше, ещё тяжелее.
— Ты давно один?
— Год.
— И тебе не скучно?
— Скучно. Но я не разговариваю со стеной: разговариваю с дровами, тестом и самоваром. Это, конечно, не то же самое. Но лучше, чем ничего.
Выдержала паузу и спросила:
— А что ты вырезал? Я подошла — ты спрятал.
Он чуть помедлил, потом достал из кармана деревяшку — кривоватую ворону. Одно крыло больше другого, глаза — точки, выжженные гвоздём.
— Кривовата, — сказала она.
— Я учусь.
— Чему?
— Вырезать то, что летает. Мне снится, что я летаю, как птица. Выше леса, выше облаков. И внизу — ничего: ни войны, ни людей. Просто воздух.
Посмотрела на его руки — когтистые, грубые, — которые сумели вырезать это из куска дерева. Положила птицу обратно ему на ладонь. Кончиками пальцев провела по костяшкам.
— Не кривая, — сказала она, разглядывая птицу. — Неровная. — Вернула ему. — Ну, как и всё в этом доме.
Пошла к печи. Не оборачиваясь. Потому что, если обернётся, он всё увидит. А она к этому ещё не была готова.
Просидела у печи, пока дрова не прогорели до углей и те не начали подёргиваться серым пеплом. Каарл не трогал её. Строгал что-то за столом, давая ей это молчание. А потом она резко выпрямилась, расправила плечи и сказала, не оборачиваясь:
— Мне пора уходить.
— Мы это уже обсуждали.
— Тогда скажу иначе. Я не могу застрять здесь, как гвоздь в доске. Я не из тех, кто умеет просто сидеть и ждать, пока что-то само случится. Я умею драться, умею колдовать, умею пить и трахаться. А вот сидеть — нет. Если я проторчу тут ещё хотя бы день, я с ума сойду. Или я тебя прикончу от скуки, просто чтобы вокруг хоть что-то сдвинулось.
— Тебе нужен бой, — сказал он.
— Мне нужно, чтобы всё было настоящим. Не этот чай, не хлеб, не эти стулья, расставленные вокруг, будто они тут главный смысл. Мне нужно, чтобы решение принималось за секунду. Как там, на войне. Когда ты действительно живёшь, а не делаешь вид.
— И ты уверена, что бой даст тебе это чувство?
— Бой — последнее, что ещё хоть как-то похоже на правду.
Он молча смотрел на неё, не моргая лишний раз. Лампа на столе горела неровно: фитиль то ли обгорел, то ли масло было не то, и от этого по стенам ходили тени. Тени двигались так, словно в комнате есть ещё кто-то третий — шевелится в углу и прислушивается. Но, кроме них двоих, никого не было.
— Промахнулась. Год назад бы не промахнулась.
— А ты стал спокойнее. Год назад ты бы уже бросился.
— Возможно. Так что, боишься?
— Нет. Я думаю, что будет потом.
Перевела взгляд на лампу — огонёк дрожал и метался, точно сам не знал, куда рвануть.
— Может, потом нас обоих уже не будет.
— Может. Но если мы выживем — что дальше? Ты убьёшь меня и вернёшься к губернатору. Я убью тебя — и останусь один. И ничего не сдвинется, как ни крути: просто поменяем местами тень и свет, а комната останется той же.
— Мир и раньше нас не замечал.
— Вот именно. Тогда зачем всё это?
Открыла рот, чтобы ответить, и тут же закрыла. Слова крутились на языке, но ни одно не ложилось на место — ни одно не звучало честно.
Он поднялся. Не торопясь, без резких движений подошёл и остановился в шаге. Она сидела на лавке, он стоял, и от этой разницы всё сразу перекосилось — будто кто-то нарочно расставил их именно так, будто так и должно быть, и оттого неприятнее. Она упрямо уставилась в пол, чтобы не смотреть на него.
— Ты не умеешь жить, — сказал он тихо. — На войне — умеешь. Здесь — нет. — Помолчал. — Я тоже был сломан. Просто я нашёл, за что зацепиться. Дрова, тесто, самовар. Смешно, да? А ты — нет. Ты приехала сюда не убивать. Ты приехала проверить, живая ли ты ещё.
— Это не…
— Не споришь, — констатировал он. — Значит, правда.
Так и не встала — он был слишком близко, и подняться означало бы уткнуться в него лицом, вдохнуть его запах и признать эту близость. Сглотнула, чувствуя, как сухо в горле.
— Мирная жизнь — дерьмо, — сказала она. — Хуже войны. Там хоть враг — вот он, в форме, с лицом. А здесь… — Махнула рукой, не договорив. — Все улыбаются. Все боятся. А я стою и не знаю, куда деть руки.
— Я тоже пробовал, — сказал он. — Деревня, дрова, топор. Неделя. Староста сказал: «Работай за еду и скажи спасибо, что живой». Люди старались не смотреть. Я ушёл.
— И что ты сделал? — спросила она почти шёпотом, словно боялась, что ответ окажется слишком простым и оттого ещё более злым.
— Ушёл сюда. И научился чинить стулья.
Медленно облизнула губы, будто пытаясь выиграть секунду — чтобы не сорваться на крик.
— Я втянулась, Каарл. — Голос сорвался. — На кровь. На бой. Город суёт коньяк и писарей — не то. Не моё лекарство. Мне нужен был… — Запнулась. — Либо вспышка, либо конец. Лишь бы не это вязкое, блядь, ожидание.
— Ты не труп, — сказал он. — Ты дура. Могла бы остаться. Я бы кормил. Терпел.
— Терпел?
— Терпел, — повторил он жёстко, словно это слово было ценой, а не обещанием. — Потому что ты меня пощадила. Потому что ты единственная из имперцев, кто посмотрел на меня и увидел не зверя.
Поднялась. Теперь они стояли совсем рядом, так близко, что отступить было некуда — и, что страшнее, не хотелось. Чувствовала его дыхание: тёплое, тяжёлое, с мускусной ноткой, лес и зверь разом, будто он принёс с собой улицу и ночь. Его запах усиливался — она это замечала, и тело замечало тоже: соски встали под мокрой тканью рубахи, и она не знала, от холода это или от чего-то другого.
— У тебя есть выбор, — сказал он. — Уходишь — прямо сейчас, одна, в темноту. Остаёшься — дерёмся. По-настоящему. Как мы умеем.
— Бой, — сказала она.
— Бой. И если выиграю я… — его пальцы медленно поднялись и легли ей на горло, — ты остаёшься. Моя. Без разговоров.
Не сжал, не надавил сразу — просто положил, как проверяют, есть ли там жизнь, есть ли пульс и не врёт ли тело. Пять точек тепла на коже. Когти втянуты, но давление всё равно ощущалось — будто пять монет прижали к шее, и от них невозможно отвести дыхание. Его выдох обжёг ей ключицу.
Почувствовала жар его тела, и это было хуже любого заклинания — потому что работало без слов, без жестов и без того, что обычно можно остановить. Пульс между ног отозвался тяжестью, мгновенной и предательской. Он это заметил — с его нюхом такое не спрячешь. Но ничего не сказал, только дышал мерно, будто ему важнее было не спугнуть, а довести до конца, будто он закрывал то, что она привыкла оставлять незакрытым.
— А если выиграю я? — прошептала она. Голос не дрогнул, хотя внутри всё дрожало, как лампа на сквозняке.
— Тогда ты меня убьёшь. И твоя проблема решится сама собой.
Его ладонь чуть сильнее надавила, и она почувствовала свой пульс под его пальцами — частый и гулкий, как барабанный бой перед атакой, когда ещё не побежали, но уже всё ясно.
— Идёт, — сказала она.
Он убрал руку и отступил. На горле остался след — словно ожог. След, который продолжал гореть даже без прикосновения: кожа помнила не давление, а жар его ладони — и не отпускала.
— Закат, — сказал он. — На опушке. Чтобы было видно.
— На закате.
— До заката — отдыхай. Ешь. Без обмана. По-честному.
— По-честному, — повторила она. — Мы с тобой ещё поговорим про честность.
Он повернулся к порогу.
— Это будет первый настоящий бой за пять лет. Может, получится.
Он вышел на крыльцо. Дверь закрылась. В избе стало тихо — только печь потрескивала, и пламя лампы чуть дрожало от сквозняка.
Анастасия сидела неподвижно. Руки на коленях, в пальцах мелкая дрожь. Не от холода — от того, чему она не могла подобрать название, но оно жило внутри: в животе, в горле, там, где его ладонь оставила след, и этот след не уходил, словно кто-то поставил метку и теперь она жжёт изнутри.
«Согласилась, — подумала она. — Он положил лапу на горло, и я…»
Не додумала. Сплюнула на пол.
«Больная. Совсем больная».
Но между ног всё ещё пульсировало. И на шее горел его след. И она знала — телом знала, — что пойдёт на ту опушку не для того, чтобы убить. А для того, чтобы он снова положил ладонь ей на горло. И на этот раз не убрал.
Закрыла глаза. Руки сжались в кулаки.
Закат был завтра. Значит, у неё была ночь.
Достала из-под подушки Книгу.
Открыла. Страницы дрогнули, строки зашевелились — слабо, сонно, как потревоженные муравьи. Нашла его Имя. Не «Каарл» — другое, настоящее, записанное под Горгоном, когда она читала Сферу. Оно лежало на странице, чёрное, кривое, живое.
Смотрела на него долго. Палец лежал на строке.
Каарл спал — или притворялся. Дышал ровно, лицом к стене, и в темноте было не разобрать, закрыты ли у него глаза.
Она могла прочитать. Одно слово — и всё кончится. Волк выйдет — или не выйдет. Она не знала. Но что-то кончится. И это было бы проще, чем завтрашний бой.
Палец дрогнул. Не прочитала.
Закрыла Книгу. Положила обратно под подушку. Легла.
7.
Утром он спросил, не оборачиваясь от печи:
— Ты вчера что-то искала.
— Нет.
— Нашла?
— Нет.
Он не стал допытываться. Налил чаю. Поставил перед ней.
Оставшееся время потратила на подготовку — не магическую, телесную. Проверила бинты на колене — ссадила вчера на бревне: перетянула так, чтобы не мешали, но держали сустав. Взвесила булаву, провела пальцем по древку — не скрипит. Книгу переложила из-за пазухи в боковой карман рясы, чтобы легче выхватывать. Затянула пояс. Волосы стянула в тугой узел, оголив лоб и скулы. Из тёмного оконного стекла глянуло лицо — такое же, как перед Горгоном: сухое, острое, готовое. Руки не дрожали. Почти.
Когда она вышла на крыльцо, Каарл уже стоял у печной трубы.
Солнце задело верхушки елей и будто задержалось там — большое, красное, растянутое вдоль горизонта, будто по снегу разлили кровь и не успели затереть. Стояла на крыльце и следила, как оно медленно опускается и гаснет. На войне ей нравились закаты: в них было простое обещание, что сутки закончились и можно хотя бы на несколько часов перестать изображать живого человека. Теперь этот значил другое. Сейчас это был отсчёт — до боя.
Каарл стоял на другом конце крыльца, возле угла дома, и держался к ней спиной. Он начал раздеваться. Без спешки, словно собирался умыться или лечь, будто это обычный вечер и обычный дом: полушубок на крючок, косоворотку через голову, пояс — на скамейку. Под косовороткой ничего. Кожа у него была бледная, и по ней шла сетка старых шрамов, а на груди и животе рыжеватая шерсть ложилась неровно, после давней болезни. Он не обернулся ни разу.
Смотрела. Не из желания — взгляд сам держался и не отпускал. Его тело не казалось ни красивым, ни уродливым: просто чужое, из другого мира. Слишком длинные руки, слишком широкие плечи, кожа такая светлая, что под ней проступали вены тонкими линиями. И мышцы — те, что даёт лес и работа: сухие, жилистые, перекатывались под кожей тугими жгутами.
Он шагнул с крыльца в снег. Босой. Голый. В рыжих кудрявых волосах застрял снежок, и он даже не стряхнул его. Просто стоял и смотрел на закат, а она видела, как от его спины поднимается пар: тепло тела встречалось с морозным воздухом, и вокруг него начиналась своя маленькая оттепель.
Каарл опустился на колени.
Знала, что будет дальше. Видела такое на войне — пусть издалека, через бинокль, сквозь дым и суету, когда всё происходило не с человеком рядом, а с фигурой, которую хотелось поскорее забыть. Тогда было страшно. Сейчас — нет. Сейчас ей стало жарко, хотя воздух оставался холодным. Стояла на крыльце, вцепившись в дверной косяк, и смотрела, как тело рвётся и собирается заново.
Сначала пошла дрожь. Мелкая, неприятная, начавшаяся в самых кончиках пальцев и поползшая вверх — по рукам, к плечам и позвоночнику. Спина сотрясалась не от холода: это шло изнутри, там работал механизм, которому тесно в человеческих костях. Снег под его ладонями начал таять, и над настом поднялся пар из пяти точек — туда, где пальцы вдавились и удерживали на месте.
Позвоночник выгнулся с треском — сухим, оглушительным, от которого заложило уши. Он запрокинул голову, шея вытянулась, позвонки проступили под кожей, горло растянулось, показывая сухожилия, натянутые тросами. Он не закричал. Только зарычал — низко, из самой глубины, — и этот звук прошёл через стены, рёбра и улёгся в животе тупой тяжёлой болью.
Пальцы изменились следом. Ногти потемнели и удлинились. Не росли, как у человека, — выдавливались наружу изнутри. Кожа у основания ногтевых лож натянулась, побелела и лопнула. Кровь, тёмная, почти чёрная в красном свете заката, закапала на снег. Новые когти — длинные, изогнутые — выходили из разорванной кожи мокрыми и блестящими.
Нижняя челюсть хрустнула и подалась вперёд, растягивая сустав до предела. Зубы — клыки, резцы, коренные — крошились и сыпались на снег, один за другим, с влажным стуком. На их месте выступали новые: длинные, кривые, с зазубренными краями. Кровь потекла по подбородку, на грудь, в шерсть, и от этого он казался ещё более живым, чем минуту назад.
Он завыл. Не рычал — выл. Протяжно, на одной ноте, и в этом вое было слишком много сразу: боль, ярость, освобождение и ещё что-то, чему она не находила слова. Звук вошёл в неё не через уши, а через кожу и кости, и она почувствовала, как пот выступает на спине под рясой, как под рубахой твердеют соски и как между ног — само по себе, как отклик тела на чужой ритм — начинает биться тяжёлый, медленный пульс.
«Беги, — сказала она себе. — Он придёт за тобой».
Не побежала. Стояла, пригвождённая к косяку собственным взглядом.
Грудная клетка пошла следующей. Рёбра разошлись в стороны с хрустом, одно за другим, и грудина треснула пополам. Он согнулся вперёд, и из груди вырвался звук, на который у человека не хватило бы лёгких. Внутри что-то двигалось, перекатывалось, будто там жило отдельное существо. Лёгкие увеличивались. Сердце — она слышала, как оно бьётся, — и этот ритм не был человеческим: удар — пауза, удар — пауза, удар, и каждое биение отзывалось в воздухе тяжёлым шагом.
Кожа вздулась, прозрачная на разрыв. На мгновение — тишина, даже ветер стих. Но по ней пошли трещины, и из трещин лезла шерсть. Чёрная, жёсткая, как проволока. Прорывалась, и за каждой ворсинкой оставалась капля крови. Он встряхнулся, и с него полетели капли: кровь, пот, маслянистая слизь. Они шипели на снегу, оставляя пятна, будто снег под ними прожигали.
Колени щёлкнули так громко, что в ушах зазвенело, и ушли назад, в другую сторону. Он поднялся уже на что-то иное: длинные, сильные конечности с коленями, согнутыми наоборот. Ступни превратились в лапы — четыре пальца, когти, которые сразу вонзились в наст. Вырос ненамного, всего на голову, но стал другим целиком: плечи раздались, грудная клетка стала бочкообразной, руки — уже скорее передние лапы — вытянулись и почти касались земли.
Хвост вырвался так резко, что его самого дёрнуло вперёд. Треск был такой, будто из позвоночника выдернули позвонок и выбросили наружу. Хвост — длинный, чёрный, покрытый жёсткой шерстью и слизью — хлестнул воздух. Снег взметнулся, и она услышала, как кончик прошил кору ели у крыльца.
Лицо изменилось последним. Лобная кость выдвинулась вперёд, надбровные дуги нависли над глазницами, и лицо перестало быть лицом — стало мордой, вытянутой и широкой, с челюстью, полной кривых зубов. Уши заострились и разошлись. Зрачки сузились, радужка пожелтела и налилась внутренним огнём. Язык вывалился из пасти — длинный, тёмно-серый, с бугристыми сосочками, — и облизнул морду, оставив блестящий след.
Каарл перестал быть человеком.
Зверь стоял на снегу перед избой — огромный, склизкий от слизи и пота, — и с шерсти у него ещё падали капли крови. От него поднимался пар, и снег вокруг таял, собираясь в грязное пятно, словно земля не хотела держать под собой холод. Он стоял неподвижно, и только хвост медленно покачивался — маятником в старых часах.
Повернул голову и посмотрел на неё. Жёлтые глаза, два огня в темнеющем лесу. В этом взгляде не было голода. Не было ярости. Было узнавание, будто он видел её не впервые, хотя они оба знали, что это неправда.
Пот стекал по спине, между ног пульсировало, руки всё-таки дрожали, и она не делала вид, что этого нет. Страх ушёл. Осталось то, ради чего она приехала: в этот дом, к этому лесу, к этому вечеру.
— Больная, — прошептала она себе. — Но какая же.
Зверь отвернулся. Опустился на четыре лапы. И побежал.
Побежал — огромными, стелющимися прыжками, почти не касаясь земли. Когти вспарывали наст, оставляя глубокие борозды, хвост рубил воздух и сбивал снег с нижних ветвей. Двигался так, будто для него в лесу не было препятствий: обходил стволы, нырял под еловые лапы, исчезал в просветах и появлялся на мгновение дальше. Через три секунды растворился в лесу — чёрная тень, которую проглотила темнота.
Смотрела в темноту, где только что скрылся зверь, и чувствовала, как внутри всё звенит. Жар боя, которого не ощущала с последнего боя, хлынул в кровь, смывая усталость и боль в колене. Спрыгнула с крыльца, не запахивая тулуп, и побежала по следу. Когтистые борозды светились в лунном свете — стрелки, указывающие путь. Не кралась — догоняла.
Лес не просто молчал — казалось, он затаился и прислушивался.
Пробиралась через чащу всего минут пять, а ощущение было такое, будто идёт намного дольше. Снег здесь оказался другим: слежавшимся, с твёрдым настом, который под сапогами ломался с сухим, громким хрустом. Короткое эхо — резкое, как выстрел. Ругнулась про себя, чувствуя, как раздражение смешивается с напряжением: о скрытности можно забыть. И всё же понимала — Каарл не рассчитывал, что она будет красться. Он ждал не осторожного шага, а встречи, где всё решит сила и воля. Он ждал боя.
Еловые ветви, утяжелённые снегом, нависали над тропой так низко, что местами приходилось пригибаться. Они складывались в тёмный, извилистый коридор, где воздух стоял плотнее, чем снаружи. Луна просачивалась сквозь иглы косыми полосами, и в этих полосах снежинки, поднятые её движением, на мгновение вспыхивали серебром и тут же гасли. «Красиво», — подумала она, и мысль прозвучала почти не к месту. Красиво и тревожно — как бывает в пустой церкви перед чем-то неизбежным, когда каждый шорох кажется слишком громким.
Остановилась, чтобы перевести дух. Пар вырвался изо рта густыми клубами, потянулся вверх и лёг инеем на воротник. Холод обнимал лицо и пальцы, напоминая о себе каждым вдохом. Где-то вдалеке ухнула сова — низко, с надрывом. Замерла. Прислушалась. Тишина вернулась, но в ней появилось новое ощущение: лес сжимался вокруг — не звуком, а давлением. Знала это чувство по войне: за миг до того, как что-то рвётся наружу, когда вроде бы ещё спокойно, но тело уже реагирует, потому что помнит.
Поняла: он где-то рядом.
Запах мускуса начал просачиваться через деревья — сперва слабый, на грани воображения, а потом всё увереннее, узнаваемо, с той нотой, которую не спутаешь. Тот самый запах, который она впервые почувствовала пять лет назад, когда их отряд наткнулся на следы стаи. Тогда у неё дрогнули колени, и страх был таким плотным, что хотелось спрятаться в собственную кожу. Теперь — нет. Теперь этот запах был почти знакомым, почти своим — дурная привычка, въелась и не отпускает.
— Господи, Гордонская, — прошептала она в темноту. — Совсем с ума сошла.
Сказала — и пошла дальше, не давая себе остановиться, потому что остановишься — начнёшь думать, а думать здесь — значит сдохнуть.
Поляна открылась внезапно: ещё шаг — и деревья разошлись, выпуская её в залитое луной пространство. Снег лежал нетронутый, гладкий, до синевы, и на нём чётко вырисовывались голубоватые тени от валунов, будто кто-то аккуратно разложил их по местам. Посередине торчала коряга, похожая на скрюченную руку, а от неё в стороны тянулись заячьи следы, уже припорошённые свежим снегом.
Вышла на открытое место и остановилась, давая себе секунду на осмотр. Потом без лишних движений скинула тулуп. Следом — рясу. Осталась в исподней рубахе, сапогах и перчатках — человек, который заранее согласился на то, что будет больно и холодно. Мороз немедленно впился в кожу сотней мелких игл, резко и зло, но она знала по опыту: это ощущение долго не проживёт. Стоит телу разогнаться, стоит начаться схватке — и холод отступит, уступив место другому огню.
Раскрыла Книгу. Страницы дрогнули собственным пульсом и засветились слабым, неуверенным светом — лампа, которую только что зажгли в ветреную ночь. Строки шевельнулись, кто-то невидимый перекладывал их, складывая в узоры. Коснулась первой — Свет — и почувствовала, как материя откликается, как ткань мира на мгновение становится тоньше. Дрожь прошла от кончиков пальцев до плеча, короткая и ясная. Риск. С любым Именем — риск, всегда, и это она знала не по рассказам. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она пришла не беречь себя.
Звук пришёл не со стороны леса, откуда она ожидала. Будто сверху.
Шорох — тяжёлый, влажный: что-то скользкое протащилось по коре, оставив след не только на дереве, но и в слухе. Подняла голову медленно, без суеты, хотя внутри всё уже было натянуто.
На ветке старой ели, метрах в десяти от неё, скорчилось оно.
Зверь смотрел прямо на неё. Жёлтые глаза горели в темноте двумя масляными лампами, и в этом взгляде не было ни удивления, ни осторожности — только ожидание. Огромное, влажное тело, покрытое чёрной шерстью и потом, который капал вниз тяжёлыми каплями, обхватывало ствол — дерево было лишь опорой. Хвост медленно, почти лениво, хлестал воздух — зверь не спешил, потому что всё уже решено. Из пасти, приоткрытой так, что обнажились дёсны, виднелись клыки — длинные, кривые, с зазубренными краями, слишком настоящие для ночного кошмара.
Она не услышала, как он подошёл. Ни шагов, ни дыхания, ни треска веток.
Где-то глубоко, на дне этой туши, жил человек, и ему было стыдно, он ещё помнил, что такое границы. Но зверь был сильнее. Зверь хотел не просто убить — этого было мало, слишком просто. Он хотел взять, как берут в бою, без просьбы и без разговоров: в крови, крике и тесном, грязном столкновении, где у тебя отнимают право выбирать.
Смотрела на него снизу вверх. Сердце билось так, что отдавалось в горле, ладони потели на рукояти булавы, и металл казался живым. Но улыбалась — той самой улыбкой, которую он помнил. Злой, голодной, живой — улыбкой человека, который не собирается отступать даже тогда, когда разум шепчет, что это было бы проще.
— Ну давай, — сказала она, и голос не дрогнул. — Чего ждёшь?
Зверь разжал лапы и рухнул на снег мягко, почти беззвучно, тяжёлой тенью. Выпрямился во весь рост, возвышаясь над ней на добрых две головы. Снег под лапами таял и шипел, когти прорезали глубокие борозды. Пар из его ноздрей смешивался с паром из её рта, на секунду соединяя их дыхание в одном холодном облаке.
— Гордонская, — выдохнул зверь, и от человеческого в голосе осталось только имя.
— Каарл, — ответила она. Не титул. Не прозвище. Имя.
И поляна взорвалась движением.
Он не стал мешкать.
Как только лапы коснулись снега, сразу пошёл в прыжок — без лишних движений и без предупреждающего рыка, просто бросил тяжёлое тело вперёд и за мгновение съел эти десять метров. Успела поднять булаву перед грудью, и когти ударили в древко с силой кувалды. Её откинуло назад, она пролетела по воздуху и рухнула в сугроб, уйдя в снег по плечи. Древко выдержало: старое, когда-то вымоченное в масле дерево только жалобно заскрипело, но не дало трещины.
Выкатилась вбок — скорее телом, чем головой, — и когтистая лапа врубилась в то место, где секунду назад была голова. Снег взлетел фонтаном, ледяная крошка хлестнула по щекам. Вскочила, сплюнула снег и кровь из разбитой губы — при падении ударилась лицом о навершие булавы, — и стала уходить вправо, удерживая расстояние. Не пыталась сбежать, перестраивалась, искала угол и ритм. Слишком хорошо помнила: в лоб с таким противником стоять опасно — сомнёт и не заметит. Только боком, в постоянном движении вынуждая зверя бить и платить за каждый промах. Он огромный и быстрый, но тяжёлый. Если мажет, он тратит больше, чем она. Если попадает — цена другая.
Каарл развернулся. Не резко, тяжело, с заметной осторожностью, припадая на правую переднюю лапу — ту, что ударила в булаву. И она сразу увидела, почему: когти на ней стёрлись о дерево. Не поломались — притупились, словно кто-то прошёлся по ним точильным камнем. Зверь тоже понял, и глаза сузились.
Сделала ещё шаг вправо. Он ответил шагом влево. Пошли кругом: примятый снег под ногами, следы, которые быстро становились общими, и её кровь из губы, падавшая в этот след маленькими тёмными точками. Луна стояла высоко, и снег был такой белый, что видно было всё — каждый отпечаток, каждую каплю, каждое облачко пара от дыхания, которое тут же съедал мороз.
Книга — в левой руке, булава — в правой. Пальцы сами нашли нужное место. Она не дала себе даже вдоха на раздумье. Губы зашевелились, слова пошли глухо, срываясь на выдохе.
Первое Имя оказалось ложным. Почувствовала сразу, кожей: по позвоночнику прошёл холодок, на языке появилась горечь, и сама Материя отшатнулась от удара, не принимая приказа. Прервала попытку — почти физически, оттолкнула от себя.
Второе тоже ложь. И сильнее. В виски ударило кулаком, и на мгновение всё перед глазами провалилось в темноту. Пошатнулась, но удержалась, выровняла дыхание, не дала себе упасть — падать сейчас было нельзя.
Он не нападал. Стоял и ждал. Это было хуже, чем рывок. Если бы он снова бросился — было бы проще: действие, реакция, шаг в сторону, удар, снова шаг. А так он оставлял ей воздух, чтобы она сама этим воздухом подавилась. Понимала: он даёт ей время не из жалости. Он рассчитывал. Пусть тратит силы на магию. Пусть ошибается. Пусть в голове станет шумно, руки потяжелеют — а потом, когда она выдохнется, он просто добьёт.
Третье. Пошла глубже — туда, где Имена становились опасными не только для цели, но и для того, кто их произносит. И там, сквозь сопротивление, нащупала Сферу Утренней Росы — то же заклинание, что и вчера, только сегодня она не собиралась промахиваться и платить за это. Материя сопротивлялась; Книга дрожала в руках, страницы шелестели, пытались закрыться, строки на них мигали и гасли слабым огнём на ветру. Книга не хотела давать это Имя. В сопротивлении было что-то почти личное, предмет держал обиду. Книга её ненавидела.
«Давай, сука, — подумала она. — Или я тебя сожгу вместе с собой».
Имя вышло — сложное, длинное, с неприятным звуком лопающейся струны. Воздух пошёл рябью. Пахнуло озоном — до рези в носу и слез в глазах. И прямо из пустоты начал собираться мерцающий шар: сначала с кулак, потом с голову. Он рос и пульсировал, излучая ослепительно-белый свет, от которого лес вокруг побледнел и сжался. Снег вокруг подтаивал и испарялся, тонко шипя.
Шар полетел не в него — вниз, в снег под лапы. Земля под Каарлом вспыхнула белым, и он отпрыгнул — не потому, что обжёгся, а потому что на секунду ослеп. Мгновение — и она уже двигалась.
Бросилась вперёд — не к нему, мимо, — и оказалась у поваленного дерева, у толстого елового ствола на краю поляны. Быстро, пока он слеп, почти не дыша, прочитала второе Имя. Путы. Призрачные верёвки рванулись из-под снега и обвили ствол, намотались на него, вцепились в сучья живыми руками. Толкнула — и ствол, подчиняясь заклинанию, качнулся и покатился ему навстречу, тяжёлый и неизбежный.
Зверь проморгался — и ушёл в сторону. Не мгновенно: ствол всё-таки задел его в бок, смял шерсть, повалил в снег, и он рухнул, но тут же вскочил. Сбит, не ранен. И злой до дрожи. Хвост хлестнул воздух, сшиб снег с ветки. Уже перекатилась в сторону, заранее уходя из того места, куда мог обрушиться ответный удар.
Не стала ждать. Пока он поднимался, читала третье Имя — Оцепенение. Это было рискованно: три заклинания подряд, без передышки, и голова уже гудела, словно выпила бутылку коньяка и всё равно должна бежать. Но она понимала простую вещь: если дать ему опомниться — не выиграет. Он быстрее, сильнее, выносливее. Её шанс — только не давать ему собраться, не позволять перевести дыхание, держать в постоянном неудобстве.
Имя вышло истинным, и она почувствовала это сразу: не холодок, а жар прикосновения горячего железа. Зверь замер. Задние лапы будто вросли в снег, мышцы окаменели, пасть застыла полуоткрытой.
Хватало.
Булава пошла по дуге — в основание черепа, ровно и точно, как в лучшие годы, когда руки ещё слушались, а дыхание не сбивалось. И она уже почти чувствовала, как дерево и металл встретятся с его черепом, как треснет кость.
Каарл рыкнул.
Вибрация прошла через воздух и снег, через её руки, через булаву, и ударила в грудь кулаком. Оцепенение лопнуло — с задержкой, но достаточно: булава просвистела в сантиметре от его уха и ушла в снег, глухо ударившись о наст.
Он рванулся вперёд. Не успела отпрыгнуть — и не стала. Упала на спину, пропуская его над собой, и зверь пролетел, задев её по ноге лапой. Когти разорвали сапог и царапнули голень — неглубоко, но горячо и больно, так, что рана сразу отозвалась горячей пульсацией.
Перекатилась, вскочила. Нога ноет, но держит. Булава снова в руке. Книга — в другой. Он развернулся, и она увидела: глаза горели ярче, чем раньше, из пасти капала слюна, а шерсть на загривке встала дыбом.
Он не был ранен. Он был разъярён.
Теперь атаковал иначе. Не прыжком. Ушёл в обход. Исчез в тени за елями, и она потеряла его. Слышала только мягкий хруст снега — то слева, то справа, то сзади. Он кружил. По-волчьи. Хищник, который уверен, что добыча не уйдёт, и потому не торопится.
Прижалась спиной к старой ели на краю поляны — единственному дереву с толстым стволом, — и вертелась, стараясь поймать его взглядом. Луна заливала поляну светом, но тени от елей были густыми, и в них зверь растворялся.
Шорох — слева. Ударила булавой — в пустоту. В тот же миг когти скользнули по её спине легко, почти нежно, и рубаха разошлась от лопатки до поясницы. Кожу почти не задели, но оставили ощущение холодного следа.
Рванула вперёд, от дерева, в центр поляны, где света было больше. Зверь не последовал. Снова исчез в тенях. Кружил. Ждал.
«Умный, — подумала она. — Ждёт, пока я выдохнусь».
Она выдыхалась. Три заклинания — и голова гудела, в глазах двоилось, руки отяжелели, не поднять. Если прочитает ещё одно, и оно окажется ложным, — может не успеть защититься. Но если не будет читать — он не даст ей паузы и рано или поздно подберётся ближе, туда, где уже не уйти.
Открыла Книгу. Четвёртое Имя. Риск.
И здесь он появился — не из тени, а сверху. Свалился сверху — с ветвей ели, на которую забрался, пока она следила за шорохами внизу. Приземлился на неё лавиной. Вес — огромный, невозможный — придавил её к снегу. Упала на спину. Булава вылетела из рук. Книга тоже. Он был сверху, и его морда — звериная, влажная, с каплями слизи — нависла над ней, а жёлтые глаза горели прямо над её лицом.
Когти впились в её плечи, неглубоко, но достаточно, чтобы удержать. Кожа лопнула, горячая кровь потекла по рукам и тут же впиталась в снег. Его живот прижался к её бёдрам — тяжёлый, горячий, покрытый жёсткой шерстью и скользкой слизью, — и она ощутила сквозь шерсть и одежду: он стоял. Жёсткий, пульсирующий, прижатый к ней. Зверь хотел не только крови.
Он зажмурился. Рявкнул и рухнул на землю. Откатился. Лежал в снегу, тяжело дыша, и его тело мелко тряслось, а шерсть на загривке всё ещё стояла дыбом.
Она лежала рядом. Не двигалась. Смотрела в небо — чёрное, со звёздами и падающим снегом. Плечи горели там, где впились когти. Спина помнила тот лёгкий скользящий удар. Нога ныла там, где разорвали сапог. Губа саднила. Но дышала. Жила.
«Он мог бы, — подумала она. — Он хотел. И остановился».
Повернула голову. Он лежал в полуметре, на боку, прижимая переднюю лапу к груди. Глаза закрыты. Морда в крови — его и её. Слизь на шерсти замерзала, превращаясь в корку. Хвост неподвижно лежал в снегу.
— Каарл, — позвала она. Голос вышел хрипом, почти без звука.
Он не ответил.
— Каарл, сука. Ты живой?
Один жёлтый глаз открылся.
— Живой, — прорычал он. — А ты?
— Живая. Кажется.
Пауза. Снег падал на лица, раны, слипшуюся шерсть и разорванную рубаху, хотел укрыть обоих одним общим покрывалом.
— Ничья, — прохрипела она.
— Не бывает ничьей, — отозвался он. Голос сел, хрипел. — Кто-то всё равно проиграл.
— Кто?
Молчание. Снег падал.
— Оба.
— И что теперь?
Он закрыл глаз. Долгая пауза. Где-то в лесу — может, показалось — ухнула сова.
— Теперь, — сказал он тихо, и в зверином голосе не было ни ярости, ни голода, — ты идёшь в дом. И пьёшь чай. Дровяник я потом разберу.
Она хотела рассмеяться. Не получилось — рёбра. Но губы дёрнулись.
— Ебучий ты… — прошептала она.
— Знаю, — ответил он. — Иди. Замёрзнешь.
Встать не смогла. Ноги не слушались — не столько от раны, сколько от усталости: три заклинания выжали её насухо. Он тоже не вставал — лежал, хрипло дыша, с бульканьем, и она видела, как кровь течёт из раны на его боку, там, где ствол всё-таки задел — густая, дегтярная, дымящаяся на морозе.
Лежали рядом. Почти касаясь. Между ними в снегу дымилась их общая кровь, смешиваясь в серую грязь. Мороз щипал открытые раны, ветер подхватывал снежинки и нёс их над поляной. Тишина стояла такая глубокая, какой не бывает даже в самом тихом лесу. Только дыхание — два дыхания, рваных, хриплых, с бульканьем крови в горле.
Через двадцать минут — или через двадцать лет — он встал. Первый. Медленно, тяжело, по-стариковски. Передняя лапа — та, что он прижимал к груди, — висела, не сгибаясь. Он стоял на трёх лапах и смотрел на неё сверху вниз, и глаза уже были не жёлтые — мутные, с кровью в уголках.
Подошёл. Опустился рядом. Морда оказалась вровень с её лицом — и она увидела клыки, язык с бугристыми сосочками, жёлтые глаза, и что-то ещё, чему не сразу подберёшь слово: усталость, такая глубокая, что в ней можно было утонуть, и какая-то сдержанность, он держал себя на цепи.
— Могу донести, — сказал он. — Если не будешь дёргаться.
— Понеси, — сказала она. — Только не роняй, сука.
Он наклонился. Лапы — одна целая, другая раненая — подхватили её под спину и под колени. Поднял легко, как ребёнка, несмотря на три лапы и собственные раны, и она оказалась прижатой к его груди. Шерсть колола — жёсткая, мокрая, обледенелая, — пахла кровью и мускусом, и ещё чем-то железным. И было тепло. Впервые за год — тепло. Живое. Звериное. Пульсирующее.
Голова не держалась — вот и уткнулась ему в шею. Шерсть колола щёку, слизь была мерзкая на вкус, кровь — его и её — размазалась по лицу, и ей было всё равно.
Он нёс её через лес. Медленно, на трёх лапах, но ровно, не качаясь. Ветви либо расходились перед ним, либо он обходил их так, что ни одна не задела её. Лес расступался перед ним, как перед своим.
Закрыла глаза. Тело было тяжёлое и пустое, как после боя. Раны ныли — плечи, спина, нога, губа. Но между ног — не думая и не желая — пульсировало. От осознания — липкого, тошного: он мог бы. Он хотел. И остановился. И теперь нёс её, как добычу, которую не стал убивать.
«Больная, — подумала она сквозь туман. — Совсем больная».
Но перед тем, как потерять сознание, успела подумать ещё одну вещь: его грудь под её щекой поднималась и опускалась, сердце билось — нечеловеческое, огромное, с четырьмя камерами, каждое сокращение отдавалось в её щёку, — и это было самое живое из того, что она чувствовала за год.
И она прижалась ближе.
И он не оттолкнул.
8.
Анастасия возвращалась в себя медленно, будто её вытаскивали из-под завала — рывками, через боль.
Сначала пришёл звук — потрескивание дров в печи. Такой знакомый, что на глаза едва не навернулись слёзы. Потом запахи: сушёные травы, карболка, топлёное молоко и ещё что-то, тёплое, животное, мускусное. Этот запах она бы узнала где угодно. Каарл. И уже только потом навалилась боль — тупая, разлившаяся сразу повсюду: плечи, спина, голень, губа, рёбра, — словно по ней проехались чем-то тяжёлым.
Открыла глаза. Над ней — бревенчатый потолок, балки, на них пучки зверобоя и крапивы. Таракан сидел на насиженном месте и упрямо смотрел прямо на неё. Моргнула — и он пропал. Показалось? Вряд ли. Тараканы так просто не сдаются.
Болело всё. Лежала на той же кровати — меховое одеяло, перьевая подушка, сверху тулуп. Под тулупом она была голая, но чистая: без крови, грязных разводов, без перегара, без грохота вагона и той тягучей слизи, которой Каарл испачкал её, когда тащил через лес. Только тугие бинты — везде, где вчера были когти. Голень ныла, зато была зафиксирована шина из двух дощечек, обмотанных полотном. В воздухе стоял запах мази. Так пахло в детстве, когда мать промывала её содранные колени.
Шевелиться не хотелось. От чистого тела пахло травами — ни пота, ни крови. Кто-то её вымыл — прошёлся губкой или тряпкой, а может, и руками — по каждому шраму, по каждой царапине, под грудью, по внутренней стороне бёдер, туда, между ног, где вчера была пустота, а потом — пульсация на поляне. Прикрыла глаза. Не от стыда. Тело — последнее, что война не успела отнять. А кто-то взял его без спроса. Протёр, промыл, перевязал, уложил спать. И сделал это бережно. И от этого было хуже, чем если бы просто воспользовался. Воспользоваться — она бы поняла. Убить, уйти — тоже. А бережность — не знала, куда её деть.
«Хотела, чтобы он смотрел? Вчера прилюдно раздевалась, а теперь ноешь?»
Заглушила этот голос и скосила глаза. Булава стояла у стены — там, где она её и оставила. Он не спрятал её и не выбросил. Оставил как было. А рядом, на колченогом стуле, сидел Каарл. В человеческом облике, в косоворотке, бледный до серого. Под глазами — провалы. На скуле — свежий шрам, уже стянутый розовой полоской. Не спал — сидел и смотрел. В руках нож, на полу — аккуратный ряд стружки. Когти были втянуты, и всё равно он резал дерево так точно, будто работал скальпелем.
— Живая, — сказал он. Голос у него был хриплый. — Я уж думал, ты к обеду преставишься.
— Живучая, блядь, — прохрипела она. — Хрен меня возьмёт.
Он не ответил. Взял с приступки кружку и поднёс к её губам. Она сделала глоток. Отвар оказался горьким, с привкусом калины и ещё какой-то гадости.
— Что это за дрянь? — спросила она, отстраняясь.
— Кровь останавливает. Жар снимает. Сам варил. Пей.
— Ты варил? — она моргнула. — А что, в лесу аптека?
— В лесу травы, — пожал он плечами. — Кормлю, лечу, стираю. Чего ещё надо.
— Кроме…
— Кроме чего? — она мгновенно зацепилась за паузу.
— Кроме женщин, — неожиданно признался он и отвёл глаза. — С ними у меня никогда не складывалось.
Несмотря на боль, она хмыкнула.
— Да ну? — она попробовала приподняться и зашипела от боли в рёбрах. — Ты ж тут один как перст, хозяйство на тебе, руки золотые — и ни одной бабы рядом? Странно.
— Носили, — усмехнулся он без веселья. — Только не на руках. Обычно либо пытались соблазнить, либо лезли грубо. А когда я отвечал, быстро пугались. Потому что я зверь, и в порыве… брал верх.
— Серьёзно? — она попробовала приподняться и зашипела от боли в рёбрах. — То есть ты так пугал хрупких барышень, что они сбегали?
— Не сбегали, — мрачно сказал он, глядя прямо на неё. — Утром вставали, смотрели на синяки — и всё. Тишина. Больше не приходили.
Анастасия расхохоталась — хрипло, с надрывом, держась за рёбра, но по-настоящему. А он сидел и смотрел с таким терпением, будто и это — часть лечения.
— Бедный Каарл, — выдохнула она. — Зверь в постели, бабы в обмороке. Понятно, чего ты в лесу сидишь.
— Я не прячусь, — отрезал он. — Я живу.
— Живёшь один, — она кивнула. — Потому что с женщинами не выходит. Слушай, а я?
— Что — ты?
— Я женщина. И ты меня уже второй раз выхаживаешь. Первый — после проруби, второй — после боя. Оба раза я была не в лучшем виде: мокрая, грязная, в крови. Ты видел меня такой, что после этого уже никакого интереса. Ты, наверное, и девушку-то во мне не видишь.
Долго смотрел на неё не моргая. Потом медленно наклонился вперёд. Правая рука поднялась, и когтистые пальцы — те самые, что могли рвать металл, — легли ей на горло легко, почти невесомо. Не сжали, коснулись. Она замерла. Сердце застучало в висках.
— Не вижу девушку? — произнёс он шёпотом, и голос стал ниже, глуше. — Ты ошибаешься, Святая дочь.
Он наклонился ближе, и его язык — горячий, шершавый, чуть длиннее человеческого — прошёлся по её шее от ключицы к уху. Влажно, горячо, на грани щекотки и удовольствия. По телу прокатилась дрожь. Соски сразу напряглись, и боль в ранах отступила, уступив место другому жару. Левой рукой он тем временем скользнул под тулуп и накрыл её грудь поверх бинтов тяжёлой ладонью — осторожно, но так, что она ясно почувствовала его жар.
Она сглотнула. Ладонь на горле оставалась, не давя, но ясно обозначая, кто здесь главный. И впервые за много лет ей не хотелось перехватывать контроль. Хотелось подчиниться. До конца.
— Врёшь, — прошептала она, запрокидывая голову и открывая шею ещё больше. — Не страшный ты. Страшно то, что ты сдерживаешься. А я… не хочу, чтобы ты сдерживался.
— И что же ты дашь? — спросил он, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть её глаза.
— Всё, — ответила она. — Я привыкла сама. Сама решать, сама… — запнулась, и в паузе было больше, чем в словах. — Не хочу больше сама. Делай что хочешь.
Каарл отстранился ещё чуть-чуть. В жёлтых глазах мелькнуло веселье. Помолчал, потом ухмыльнулся широко, показав клыки.
— Не по-монашески, — сказал он, и голос у него был уже почти весёлый. — Ни верхом, ни по-звериному. Как муж с женой — для тебя. Лицом к лицу, по-человечески.
Она уставилась на него. Потом заржала. Громко, хрипло, с надрывом — но это был не смех истерички. Так смеётся женщина, которая вдруг поняла: её не убьют и не выбросят, а оставят. Даже если для её рёбер это опасно.
— Ах ты ж сука, — выдохнула она, смахивая выступившие слёзы. — «По-человечески»! Он мне про «по-человечески»! Ну ты и монах.
— Я не монах, — возразил он. — Я старомодный.
— Старомодный оборотень! — она фыркнула и тут же зашипела, схватившись за рёбра: булькающий звук, наполовину смех, наполовину стон. — Пекарь, плотник, швея и старомодный любовник. Ты сокровище, Каарл. Тебя надо в кунсткамеру сдать.
— Меня уже сдали, — кивнул он в сторону леса. — Сюда. На постоянное хранение.
Отсмеялась и посмотрела на него. Он сидел на стуле, улыбаясь уголком рта, и в глазах у него не было ни угрозы, ни холода. Только тепло, усталость и ещё что-то, что не хотелось называть словами.
— Раны нужно перевязать, — сказал он вдруг, возвращаясь к делу так, будто ничего и не было. — Подсохло. Можно сменить бинты. Раздевайся.
— Здесь?
— А где? На улице?
Она не двигалась. Он ждал. Не торопил — сидел, держа в руках жестянку с мазью и свёрнутые бинты. Стянула тулуп, потом рубаху. Села перед ним голая — без вызова и без стыда. И смотрела в стену.
Он снял бинт на правом плече. Рана оказалась неглубокой: кожа разорвана в двух местах, кровь запеклась, края чистые. Вынул из жестянки мазь, аккуратно взял её кончиком когтя и провёл по ране. Анастасия дёрнулась — мазь жгла.
— Терпи, — сказал он.
— Я терплю, — прошипела она сквозь зубы.
Перебинтовывал молча. Когтистые, грубые на вид пальцы скользили вокруг раны, и каждое прикосновение оставляло след не на коже, а внутри. Чувствовала каждый миллиметр: где коготь, где подушечка, где сустав. Тело запоминало всё, не спрашивая разрешения.
Перевязал левое плечо. Потом спину. Наклонился, и она почувствовала его ровное тёплое дыхание на лопатке, а пальцы — на пояснице. Работал молча, сосредоточенно, как месил то же тесто. Те же руки, та же точность, та же бережность.
Добрался до рёбер. Размотал бинт, пальцы скользнули под грудь, по рёбрам, и она сидела неподвижно, потому что одно неловкое движение — и его рука окажется там, где не должна. Но он обводил вокруг, не касаясь груди, и ей пришло в голову: он делает это специально. Понимает и нарочно избегает. Ноздри у него дрогнули, и зрачки сузились в тонкие щели, но руки продолжали работать — ровно, сосредоточенно.
И всё же, когда он перебинтовывал грудь — не рану, стягивал бинт, — его палец, самым кончиком, на долю секунды задел сосок. Случайно. Она не сделала ничего, зато тело ответило само: мурашки пошли по коже, сосок напрягся, и она знала, что он это заметил — пальцы на миг замерли, ноздри едва заметно дрогнули.
Не отстранился и не извинился. Продолжил, будто так и надо. Повязка легла ровно, туго, но не давя.
— Голень завтра, — сказал он уже из-за печи, когда закончил. — Сегодня хватит. Пусть подсохнет.
— Ладно, — сказала она в потолок.
Он не ответил. Печь трещала. За окном — ни звука. Лежала, чувствуя: на плечах — свежие бинты, на спине — мазь, на рёбрах — тугая повязка. И на правом соске — точечное ощущение его пальца, которого больше не было. Но оно оставалось.
— Знаешь, — сказала она, переводя дыхание, — мы оба ненормальные.
— Я знаю.
— Нет, правда. Я только что чуть не сдохла, ты меня перевязывал полночь, а сейчас я готова отдаться тебе, как угодно, и ты тоже… хочешь этого.
— От боя, — пожал он плечами. — Кровь горячая. После боя всегда так.
— Выжили, — выдохнула она и вдруг улыбнулась — открыто, без сарказма. — Чёрт побери, выжили.
— Выжили, — кивнул он.
Замолчали. Но тишина была тёплой, непривычно правильной. В печи уютно трещали дрова, за окном шёл снег, и где-то на потолочной балке таракан, кажется, всё ещё сидел на месте.
Следующие дни слились в кашу: печь, мазь, сон, снова печь. Он менял бинты утром и вечером, поил отваром, который она ругала, и молчал о том, что было на поляне. Она молчала о том, что не уехала.
К пятому дню синяки из чёрных стали жёлтыми, швы на голени перестали ныть по ночам, и Анастасия уже не лежала — сидела, ходила, выглядывала в окно на остатки дровяника. С каждым днём всё сильнее чувствовала: ещё немного — и завоет от тоски.
Через два дня после того, как впервые встала, потребовала дело.
— Дай дело, — сказала она. — Сижу тут, руки чешутся, а ты один мотаешься. Хоть доски подам.
Какое-то время он молча разглядывал её. Потом кивнул:
— Ладно. Будешь делать хлеб. Я покажу. Работа сидячая. Только кистями, плечом не тяни.
— Я хлеб печь не умею.
— Знаю. Поэтому и покажу.
Вытащил муку и соль, поставил глиняную миску. Насыпал муку горкой, в середине пальцами сделал углубление, плеснул воды, посолил.
— Смотри. Сначала мешаешь прямо здесь — кулаком, в углублении. Вода уйдёт в муку — выкладываешь на стол и начинаешь месить. Основанием ладони. Давишь от себя, потом складываешь к себе. И так пока не станет гладким и не перестанет липнуть.
Сделал всё при ней. Его руки — грубые, мозолистые, сжатые так, что проступали костяшки, — двигались уверенно и точно, и тесто послушно сбивалось в тугой ком.
— Теперь ты.
Уселась на его место. Поначалу вроде бы получалось, но стоило выложить тесто на стол и начать месить, как всё пошло вкривь и вкось. Тесто липло, подсыпала муки — выходило сухим комком. Плеснула воды — опять липнет. Рана на плече дёрнулась, она зашипела.
— Блядь, — выдавила сквозь зубы.
— Не злись на тесто, — сказал он у неё за спиной. — Оно тут ни при чём.
— Я не злюсь! Я не могу сделать нормально — вот в чём дело!
— Можешь. Ты месишь так, будто хочешь его убить. А с ним надо по-другому — ласково.
— Ласково?! — она обернулась.
Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел совершенно серьёзно.
— Ты оборотень, — медленно сказала она. — Убийца. И учишь меня обходиться с тестом «ласково»?
— Я ещё и пекарь, — он пожал плечами. — Пекари так и говорят.
Отвернулась обратно к столу. Взяла тесто в руки — и в этот раз не стала мять и ломать, а начала водить основанием ладони спокойнее: от себя, потом складывая к себе. Ласкать — смешно, конечно, но и бить тоже не стоило. И тесто понемногу стало поддаваться.
Минут через тридцать получился ком. Не такой ровный и гладкий, как у него, но всё-таки единое целое.
— Сойдёт, — кивнул Каарл. — Клади в миску, накрывай холстиной. Через час подойдёт.
Через час вымесила ещё раз и слепила каравай. Он показал, как сажать в печь: руку суёшь внутрь и считаешь до семи. Если не дотерпишь — значит, жар слишком силён; если можешь дольше — печь остыла.
Посадила хлеб. Ждали сорок минут вместе — он у печи, она на лавке. Когда по избе поплыл запах — настоящий, свежий, с сытной ноткой запечённого зерна, — он вытащил каравай.
Вышло некрасиво. Корка потрескалась, один бок примялся, другой вздулся, сверху осталась вмятина. Маленький, кривобокий, с потрескавшейся коркой — зато тёплый и настоящий.
— Плохо, — сказала она.
— Нормально. Для первого раза.
— Он ужасный.
— Да, — не стал спорить он. — Ужасный. Но ты его сделала.
Отломила краюшку. Корка хрустнула, мякиш оказался плотным, влажным. Кривой, подгоревший с одного боку — зато тёплый. Настоящий.
Отломила ещё одну. Съела всё, до крошек — хлеб, сделанный её руками. Не потому что голодная — потому что её.
— Не подгорел, — сказала она.
— Нет.
— Следующий будет лучше.
— Верю.
На следующее утро вышла с ним к дровянику. Подавала доски, пока руки держали. На втором часу выронила — плечо дёрнулось, пальцы разжались сами. Он ничего не сказал — поднял доску, отнёс в сторону и вернулся за следующей. Дальше работал один.
Стояла и смотрела, как он поднимает то, что она не смогла удержать. Потом пошла в избу, села за стол и застыла, глядя в окно. За стеной размеренно стучал молоток. Руки, которыми он вчера рвал снег и дерево, сейчас поднимали доски. Те же руки. А она стояла и смотрела, и что-то внутри сжималось — уходить не хотелось, и от этого было тошно.
Просидела у окна до темноты, глядя, как снег засыпает следы их вчерашнего боя. Когда Каарл вошёл, не обернулась — слушала, как он моет руки, гремит посудой. Ничего не сказала. Он тоже молчал. Позже, когда печь прогорела, легла и слушала, как он ходит по избе, подкидывает последние дрова, затихает. Уснула — и в этот раз ей ничего не приснилось.
9.
Дни сложились в привычку: утром хлеб, днём работа, вечером чай и молчание, которое больше не давило и даже грело. Пекла каждый день, и каждый день он говорил «хороший». Дровяник был почти готов. Волки ушли дальше в лес. А она ждала — не когда он разрешит, а когда тело перестанет болеть и голова — бояться.
В это утро поднялась раньше обычного и снова занялась хлебом. За эти дни она испекла уже три каравая — не считая первого, кривобокого, — и каждый выходил по-своему: то корка слишком тёмная, то мякиш не такой, как она хотела. Сегодня вышел четвёртый — ровный, тёплый, с тем самым запахом, что держится на пальцах, даже когда руки давно вытерты. Похвалы не ждала, поставила на полку и занялась остальным. Каарл попробовал, коротко кивнул и сказал одно слово: «хороший».
Днём он уходил в лес — отгонять волков. Привыкла к этому так же, как к печи и к воде в кадке: ушёл — вернётся. Под вечер дверь скрипнула, он стряхнул с одежды снег и сказал, что отогнал. Как будто речь шла не о стае в лесу, а о соседских курах, полезших в огород. Поужинали молча, без ссор и без лишних разговоров, и в этой тишине была усталость двух людей, которые ещё не привыкли не вздрагивать.
А потом случилось то, чего она не ждала.
Он чинил кожаный ремень — резал, пробивал дыры, вставлял пряжку. Работал у окна, при дневном свете, и она сидела рядом, штопала его рубаху. Иголка шла ровно, стежки ложились один к одному, и в доме было тихо и тепло.
Он поднял руку, чтобы поправить ремень на колене, — резко, привычно, — и рукав косоворотки задрался до плеча.
На левом плече, чуть выше ключицы, белел шрам. Круглый, с неровными краями. Старый.
Замерла с иголкой в руке.
Знала этот шрам. Не помнила — знала. Тело знало. Под лопаткой, в том месте, где старый перелом ныл на погоду, что-то дёрнулось — резко, как от удара.
Горгон. Дым. Полуразрушенные склады у вокзала. Она на крыше — с Книгой, с булавой, с приказом «держать». Внизу, в перекрестье прицела, — кто-то большой, в шинели, с рыжими волосами. Она читает Имя — Сферу Утренней Росы, — и шар летит вниз. Он поднимает руку. Сфера бьёт в плечо. Он падает. Она видит это — и не добивает. Не потому, что жалко. Потому что в этот момент рядом рвётся снаряд, и её отбрасывает, и когда она поднимается, его уже нет.
Она не помнила его лица. Но помнила шрам. Тот самый. Круглый. С неровными краями.
— Это ты. — Голос вышел чужим. — Под Горгоном. На крыше. Это была я.
Он поднял на неё глаза. Не удивился. Отложил ремень.
— Я знаю.
— Ты знал?
— Знал.
— И молчал?
— А что бы это изменило? — Он пожал плечами. — Ты бы вспомнила — и что? Убила бы меня? Ты и так приехала убивать. Только повод был бы честнее.
Смотрела на него — и не видела его лица. Видела своё — молодое, злое, с приказом в голове и Книгой в руках. Вспомнила не его — себя. Вспомнила крышу, Имя на губах, шар, летящий вниз, его падение — и то, как не добила. Как потом, через неделю, офицер написал донос, и её вычеркнули, и она так и не поняла, за что. А вот за что? За то, что не добила. За то, что в дыму, среди трупов, на секунду стала человеком — и это стоило ей всего.
— Это была я, — повторила она. — Я тебя не добила. И из-за этого…
— Из-за этого — что? — спросил он тихо. — Из-за этого тебя вычеркнули? Или из-за этого ты здесь?
Не ответила. Иголка выпала из пальцев. Смотрела на свои руки — грубые, с обломанными ногтями, со следами ожогов — и не узнавала их. Это были руки человека, который читал Имена и не добивал. Руки, которые она знала.
А потом пришло второе.
Потянулась в память — за лицом сестры. За тем лицом, которое помнила: круглое, с ямочками на щеках, с веснушками, с косой, перекинутой через плечо. Сестра. Монастырь. Письма раз в месяц.
Лица не было.
Осталось имя — Лиза. Голос — тихий, с хрипотцой. Слова — «я за тебя молюсь», «я тебя жду», «приезжай». А лица не было. Точно так же, как у отца. Будто кто-то стёр его ладонью — и оставил только имя и голос.
Задохнулась. Пальцы вцепились в столешницу.
— Что? — спросил он. — Что случилось?
— Книга, — прошептала она. — Я знала, что так будет. Каждое Имя, которое читаешь, — плата. Но я думала, она берёт кровь, глаза… А она берёт лица. Я вспомнила тебя — и потеряла сестру. Её лицо. Я больше не помню её лица.
Он молчал. Долго.
— Прости.
— Не ты. — Она подняла на него глаза. — Это я. Я их теряю, Каарл. Одного за другим. Лица, голоса — всё уходит. А война остаётся.
Он встал. Подошёл. Сел рядом — не касаясь, но близко.
— Не лезь туда больше. Слышишь? Не надо.
— Поздно. Я уже вспомнила.
Встала, подошла к лавке, достала из-под подушки Книгу. Открыла — страницы дрогнули, строки зашевелились, живые и чёрные. Палец скользнул по строкам. Нашла его Имя. Не «Каарл» — другое. То, которое он не знал. То, которое было записано под Горгоном, когда она читала Сферу.
— Оно здесь, — сказала она. — Твоё Имя. Оно было здесь всё это время.
Он подошёл, встал рядом, посмотрел на страницу — и даже не дёрнулся. Только кивнул.
— Читай.
— Что?
— Если это поможет — читай. Произнеси. Я не боюсь.
Смотрела на него. На лицо — усталое, спокойное, с этим шрамом на плече, который она оставила. На глаза — жёлтые, с узкими зрачками, с усталостью такой глубокой, что в ней можно было утонуть.
— Нет. — И закрыла Книгу.
— Почему?
— Потому что если произнесу — стану той, какой была на крыше. А я больше не хочу.
Он молчал. Сел рядом. Взял её руку — осторожно, двумя пальцами, как берут раненую птицу.
— Вот как.
Вечер тянулся неторопливо, как бывает в доме, где нет часов, кроме потрескивания печи и темнеющего окна. Вытерла руки о полотенце, задержалась у стола, обернулась. Хлеб на полке — целый, как обещание, которое ещё можно не нарушить. Дровяник — уложенный так же аккуратно, как он требовал. Двенадцать дней — отмеренные не календарём, а телом: привычкой просыпаться и не вздрагивать от каждого шага.
Подошла к нему. Он сидел на лавке, спиной к стене, — человек, который так привык защищаться, что даже дома не расслабляется. Остановилась рядом. Между ними было расстояние в ладонь — смешное, если подумать, и всё равно огромное.
— Хлеб не подгорел. Дровяник готов. Считай, все дела сделаны.
Поднял на неё глаза, будто не сразу вспомнил о собственном условии. Коротко кивнул, подтверждая: правила в силе.
— Подойди.
Осталась стоять. Сердце стучало тяжело — как перед шагом, откуда нет возврата. Но это был не бой, и именно это пугало больше всего: в бою всё понятно, а здесь приходилось доверять.
Он поднял руку и положил ладонь ей на щёку. Заметила, что когти втянуты, и от этой детали стало одновременно легче и тревожнее: значит, он помнит, что может причинить боль, и выбирает не делать этого — пока.
— Ты понимаешь, что я могу сломать тебя?
— Ты говорил это уже.
— Я хочу, чтобы ты поняла. Не головой — нутром.
Ладонь сдвинулась на затылок — тяжело, собственнически, пропустив пальцы в волосы у основания шеи. Не удерживала силой, но от этого давления подкосились колени.
— Я поняла, — сказала она тихо.
Он встал. Движения у него были простые, без суеты: так двигаются те, кто привык к силе и не тратит её понапрасну. Руки легли ей на плечи, скользнули ниже, по рукавам. Снял с неё рясу, затем рубаху — слой за слоем. Смотрел ей в глаза, словно проверял, не передумала ли, и не опускал взгляд на тело так, как это обычно делают мужчины. Когда она осталась голой, остановился — давал последнюю возможность сказать «нет» без слов.
— Твоя очередь, — сказала она, и голос вышел ровнее, чем ожидала.
Каарл снял косоворотку, штаны. Увидела, что он готов — и это было не похоже на то, что она знала раньше. Огромный, тёмный, с набухшими венами; под кожей пульсировала сила, которой он сам не всегда управлял. Запах мускуса ударил в нос — густой, прямой, животный.
Опустился на колени и провёл носом по её животу. От прикосновения его дыхания кожа будто стала тоньше. Язык — длинный, горячий, шершавый — скользнул по животу вниз. И когда он коснулся её там, где она была особенно чувствительна, её будто обожгло, и она вскрикнула, схватила его за волосы. Каарл сразу замер, не пытаясь ослабить её хватку, — терпел боль. Разжала пальцы — и только тогда он продолжил, не торопясь, но и не останавливаясь, прислушиваясь не только к своему желанию.
Закрыла глаза. Тело накалялось быстро, непривычно. Он довёл её почти до пика — и остановился. Оборвал — резко, перерезал нить.
— Почему? — прошептала она, не открывая глаз.
— Потому что хочу, чтобы ты кончила не здесь.
Поднялся, повернул её лицом к столу. Доски, согретые печью и дневной работой, обожгли грудь; щека прижалась к дереву. Его рука легла на поясницу — и когти выдвинулись на полпальца. Пять острых точек коснулись кожи, ещё не проколов, но уже оставляя обещание боли, — и она не отстранилась.
Он вошёл. Боль ударила резко — от живота до горла, обжигающе. Вцепилась в край стола так, что суставы побелели. Он толкнулся до конца и замер, словно сам почувствовал, что это граница, за которой можно сделать непоправимое.
— Дыши.
Она дышала. Сначала рвано, потом, по его тихому приказу, ровнее. Начал двигаться. Ритм был неровный, звериный, с рывками и паузами, и когда он наклонялся к её уху и шептал что-то на языке стаи, по спине бежали мурашки — от того, как он их произносил, помечая её звуками. Когти царапали кожу на талии, каждый раз чуть напоминая: он здесь, он держит, он может всё.
Потом ритм сбился. Толчки стали жёстче, и в нём появилось то, чего она боялась — он терял контроль. Когти вошли в кожу — неглубоко, но обжигающе, и от этого по боку потекло что-то тёплое, не сразу распознанное как кровь. Рычал, и это было уже не похоже на шутку или игру.
— Каарл!
Не услышал. Рука на пояснице сжалась стальным захватом, прижимая добычу, чтобы та не вырвалась. Вдохнула через зубы и ещё раз сказала его имя — громче, как зовут на помощь.
— Каарл!
Он рванулся — и замер. Дрожал — мелко, всем телом, стиснув челюсти. Несколько секунд он боролся со зверем, не скрывая, как ему это даётся. Выдохнул. Когти втянулись, и давление на её кожу стало другим — всё ещё сильным, но уже человеческим.
— Прости, — хрипло сказал он, словно слово застряло в горле.
— Не останавливайся. Просто не ломай.
Начал двигаться снова — медленно, контролируемо. Это было почти страшнее прежней ярости: в контроле чувствовалась ответственность. Его рука легла на спину, провела по позвоночнику от шеи до крестца — проверка: цела ли, дышит ли, с ним ли. Была — и сама понимала это по тому, что не пытается отползти, не закрывается, не выпадает из реальности.
Каарл кончил с глухим стоном и в этот момент с силой вонзил когти в столешницу — дерево треснуло с коротким хрустом. Несколько секунд не двигался, выжидая, когда тело перестанет дрожать. Отступил. Её ноги не держали — осела на пол, привалившись к столу, как после боя, когда силы кончились, а вставать ещё рано.
Принёс тряпку и мазь, сел рядом — без суеты, но с таким видом, будто это тоже долг.
— Перевернись на живот. Я помажу царапины.
— Ты только что…
— Я знаю, что только что сделал. И поэтому сейчас помажу. Не хочу, чтобы ты болела из-за меня. Хватит с тебя.
Перевернулась. Он промыл царапины на пояснице и боку, намазал мазью. Прикосновения были осторожные, сухие, почти деловые — обрабатывал раны товарища по битве. Потом сел рядом и закрыл глаза, будто устал не телом, а ценой того, что удержал зверя на цепи.
— Ты страшный, — сказала она.
— Знаю.
— Но не злой. Это разные вещи.
Открыл глаза и посмотрел на неё. И впервые она увидела в них не зверя, не бойца и не пекаря, который оценивает корку хлеба. Мужчину, который боится себя больше, чем она — его.
Сидела на полу, голая, с перевязанными царапинами. Каарл сидел рядом, тоже голый, и в доме стоял смешанный запах: хлеб, мазь, кровь и зверь. Всё это почему-то не отталкивало — когда кровь, мазь и звериный запах перестают казаться чем-то неправильным.
— Знаешь, — сказала она, — если ты будешь так делать каждый день, я через неделю ходить перестану.
Он поперхнулся, будто не ожидал от неё такого тона именно сейчас. Усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему, пусть и коротко.
— Не каждый день. У меня тоже силы не бесконечные.
— Вот и славно, — она откинулась на локти, пытаясь устроиться так, чтобы не тянуть царапины. — Так что давай без фантазий. Что разрешила — то и получишь.
— А как же… — он замялся, как человек, который внезапно вспомнил, что у слов бывают последствия. — Есть же другие варианты.
Села. Посмотрела на него ледяным взглядом — таким, который не оставляет места для «я не имел в виду».
— Ты сейчас серьёзно? Ты, который только что брал меня так, что я еле стояла на ногах, и теперь заговариваешь про мою задницу?
— Я должен был предупредить!
Перевела взгляд на булаву у стены. Потом обратно на него — не спеша, давая время осознать, что в доме есть не только печь и лавка, но и оружие.
— Если я кину в тебя булаву, ты увернёшься?
— Увернусь.
— А если пока ты спишь?
— Я сплю чутко. — В его голосе было что-то нервное, и в этой нервозности было даже что-то смешное: зверь, который вдруг понял, что у женщины тоже есть границы и способы их защищать.
— Про задницу — забудь. Это не обсуждается.
— Хорошо, хорошо! Никакой задницы. Только то, что ты разрешишь.
— Вот так-то лучше.
Улыбнулась краешком рта. Он выдохнул — так, будто всё это время не дышал. За окном падал снег, тихо и ровно. Печь трещала, и этот треск был почти разговором — простым, домашним.
— Иди сюда, — сказала она. — Дай чаю. И хлеба. А об остальном поговорим, когда я снова смогу стоять на ногах.
— Ты и так ходишь.
— Образно. Иди сюда, зверь.
Подошёл, сел рядом, протянул кружку. Замолчали — но это было хорошее молчание, сытое и тёплое, как сама печь.
Допили чай в тишине. Он подбросил дров, она забралась под одеяло, и на этот раз они заснули почти одновременно — не вздрагивая от каждого шороха.
Открыла глаза — изба была залита розовым светом. Каарл уже возился у печи.
Села, поморщилась от боли в пояснице — там, где вчера были когти, — и хрипло сказала:
— Если ты каждую ночь так, я через месяц вообще ходить не смогу. Буду лежать и орать, чтобы ты нёс мне чай.
— Буду носить, — ответил он, не оборачиваясь. — Но ты же сама просила.
— Я не просила, чтобы ты в меня когтями вцеплялся, как в добычу.
— Ты сказала: «не останавливайся, просто не ломай». Про когти ничего не было.
— Вот теперь есть. Когти — убрать. Язык — оставить.
Он хмыкнул.
— Договорились.
Спустила ноги на пол, оглядела себя: синяки на бёдрах, следы от его пальцев. Присвистнула.
— Я выгляжу так, будто меня рота солдат неделю… ладно, проехали.
— Зато живая. — Он наконец обернулся и скользнул взглядом по её телу — с сухим, почти деловым интересом: проверял, не переборщил ли вчера.
— Живая, — согласилась она. — Но, если бы ты ещё и храпел, я бы тебя прикончила.
— Я не храплю.
— Откуда ты знаешь? Ты же спишь.
— Я сплю чутко. И не храплю. А ты — да.
Замерла с надетой наполовину рубахой.
— Я?!
— Тихо. Как котёнок. Но храпишь.
— Врёшь.
— Проверим сегодня ночью.
Фыркнула, натянула рубаху до конца и буркнула:
— Ладно. Один-один.
Он подал ей кружку с чаем. Отпила, глядя в окно на розовый снег.
— Там сани, — сказал он. — Идём в деревню. Мука кончается.
— Я с тобой.
— Знаю.
Допила чай, накинула рясу и вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, зажмурилась от белизны.
Утро выдалось ясным и злым от мороза — воздух звенел, как натянутая струна. Солнце только-только показалось над еловыми макушками, окрасив снег в бледный розовый.
— Так и ослепнуть недолго, — буркнула она, одёргивая заштопанную рясу. — У вас тут всегда так?
— Всегда, — сказал Каарл, перекидывая через плечо лямку саней-волокуш. — Если солнце есть. А если его нет — всё серое. Если останешься — привыкай.
— Я не говорила, что останусь.
— Зато и не сказала, что уйдёшь.
Коротко хмыкнула и сошла вниз. Он собрал сани основательно: два пустых мешка под муку, корзинка с печеньем и сыром на обмен, жестянка с гвоздями — вчера пересчитывал их дважды, ругаясь, что пара пропала. Сверху лежала её булава, завёрнутая в плотную холстину.
— А это зачем? — кивнула она на оружие.
— На всякий случай. Волки. Разбойники. Или ты.
— Я сегодня добрая.
— Вижу. Вот это меня и настораживает.
Задержалась, обернулась и посмотрела на него в утреннем свете — без полумрака избы, без теней, как есть. Провалы под глазами — глубже, чем вчера.
— Ты не спал, — сказала она.
— Спал.
— Врёшь. Я слышала. Ты всю ночь ворочался.
Помолчал и только пожал плечами.
— Привыкну. Через неделю пройдёт.
Хотелось сказать что-то — про вчерашнее и царапины на пояснице, которые он бережно обрабатывал мазью, про то, как они сидели на полу и молчали, — но слова не находились. Развернулась и зашагала к тропе.
Он догнал её через три шага. Не стал обгонять — пошёл вровень. Шёл рядом, и она ощущала его локоть — не касание, а близость, — и запах: мускус, дерево, снег. Такой же, как обычно, и всё же другой. Потому что теперь она знала, что скрывается под этим запахом: его кожа, руки, язык. И то, как он был внутри неё. От одного этого знания запах становился гуще. Глубже.
До самой деревни не сказали друг другу ни слова. Тропа петляла между замшелых елей, сани поскрипывали полозьями по насту, и постепенно знакомый мускусный запах стал меняться — в него вплёлся горьковатый печной дым, навозная прель, зола. Чужой запах. Деревенский. Сморщила нос, но промолчала. Думала о том, как его встретят, что скажут, увидят ли в ней чужачку или примут как данность. До сих пор не знала, кто она здесь — гостья, трофей, сожительница? А ещё через сотню шагов лес расступился, и ответ явился сам собой.
Деревня вынырнула из-за поворота неожиданно — полтора десятка изб под дранкой, тонкими струйками дыма над трубами, покосившейся колокольней на пригорке. На въезде стоял телеграфный столб, провода тяжело провисали, уходя в сторону уездного города. У самой околицы женщина в платке вывешивала на морозе бельё; заметив Каарла, перекрестилась, но не кинулась прочь — только кивнула и продолжила, словно не заметила ничего особенного.
— Тебя здесь знают.
— Так я же здесь живу.
У лавки, примостившейся у дома старосты, их поджидал мужик в тулупе — тот самый, что заходил просить помочь с волками. Как только он увидел Анастасию, чуть не выронил мешок с мукой.
— Это… это кто же такая? — выдавил он, поглядывая на её булаву.
— Анастасия, — ровно сказал Каарл. — Живёт у меня.
Мужик раскрыл рот. Закрыл. Перевёл взгляд с Каарла на булаву и обратно. Потом снова раскрыл рот, но ничего не сказал — только икнул, попятился и юркнул в лавку.
Каарл тяжело выдохнул и покачал головой:
— Ты это нарочно, да?
— Я молчала.
— Ты улыбалась.
— Это разное.
Муку и гвозди они всё-таки взяли — расплатились сыром и пообещали, что Каарл зайдёт к старосте поговорить про волков. Когда снова вышли на дорогу, солнце поднялось выше, и снег блестел так, что резало глаза.
Тот самый мужик проводил их до околицы. Перед тем как уйти, остановился и сказал Каарлу, стараясь не смотреть на Анастасию:
— Карл Иваныч. Она… она ведь не убьёт?
— Нет, — ответил Каарл.
— А ты?
— Нет.
— То есть оба — нет?
— Оба — нет.
Мужик кивнул — медленно, принимая неизбежное, — и пошёл назад. Смотрела ему вслед и думала: он не спросил почему. Не из равнодушия — из страха. Узнать правду — значит выбрать сторону, а ему нужно, чтобы всё оставалось на своих местах: оборотень в лесу, люди в деревне, и стена между ними.
— Он хороший, — сказала она, когда мужик исчез за углом.
— Кто? — не сразу понял Каарл.
— Да тот, с мукой. Он не стал спрашивать — почему.
— Потому что и так догадывается. — Каарл поправил лямку саней. — А правда ему не нравится. Проще не знать.
Пошли обратно той же тропой. Сани с покупками Каарл тянул один — Анастасия прихрамывала, и он без слов не позволил ей взяться за лямку. На полдороге она вдруг остановилась.
— Ты сказал мужику — «живёт у меня».
Он обернулся.
— Сказал.
— Сделка была вничью. Я тебе ничего не должна.
Он помолчал. Кивнул — медленно, как мужик у околицы.
— Знаю. — Пауза. — Ты осталась сама.
— Осталась, — сказала она.
И пошла дальше. Он — за ней. Больше к этому не возвращались.
Достала папиросу.
— Ты же говорила, что больше пить не хочешь, — напомнил он.
— Это не пить. Это курить. Не одно и то же.
— Лёгкие-то у тебя одни.
— Лёгкие — вещь расходная.
Только пожал плечами, и они двинулись дальше. Тропа вилась между берёз, и впереди уже угадывался дым из трубы. Внезапно поймала себя на мысли, что думает об этой избе как о доме. Не о нём — об их.
— Каарл.
— Что?
— Я раньше говорила — мирная жизнь дерьмо. — Выпустила дым ноздрями. — Врала. Просто молчать было не с кем.
Он ничего не сказал. Протянул руку и, не останавливаясь, взял её за пальцы — прямо поверх перчатки. Она не отдёрнула. Так и шли: Каарл тянул сани, Анастасия курила и держалась за мужскую ладонь, а снег тихо ложился им на плечи.
У крыльца он остановился и повернулся к ней.
— Значит, зима будет длинная. Чем займёмся?
— Я же говорила: дровяник строить, хлеб печь, иногда драться, — она стряхнула пепел в снег. — И ещё что-нибудь.
— Что именно?
— Ну, например, чай пить. С малиной. Ты же обещал.
— Помню, — кивнул он. — Самовар ещё тёплый. Заходи.
И она вошла. Дверь за ней закрылась, оставляя за порогом холод и войну. Тепло — печное, хлебное, живое — сразу окутало её. Каарл прошёл мимо, снял полушубок и повесил на колышек. Подвинул самовар. Разворошил угли.
Прошла к столу и положила Книгу. Не в карман. Не за пазуху. На стол. Между ними. Она её не открыла. Он её не тронул. Но она была там — как война, как эхо. Пока что — лежала.
Достала из кармана рясы письмо — то самое, которое не отправила губернатору. Тонкая пачка листов, перетянутая бечёвкой. Посмотрела на неё. Долго. Положила обратно. Не порвала. Не отправила. Оставила. Пока оно здесь — она ещё может решить.
Каарл достал две кружки и налил чай. Положил малину — в обе. Поставил одну кружку на её место за столом.
«Я приехала его убить, — подумала она, глядя, как он наливает чай. — А он кладёт малину в обе».
Села. Взяла кружку. Помолчала. Сказала, глядя в чай:
— Знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Я не помню лицо отца. — Пауза. — А твоё — помню.
Он не ответил сразу. Отпил чаю. Поставил кружку.
— Ты выбрала, — сказал он.
Посмотрела на него. На шрам на скуле, на провалы под глазами, на рыжую щетину. Лицо, которое она теперь помнила. Которое выбрала.
— Выбрала, — согласилась она.
Он кивнул — медленно, весомо.
— Чай будет через минуту.
— Подожду.
Села удобнее. Сидеть в тепле. В доме, из которого не хотелось уходить — потому что здесь был тот, кто не дал ей замёрзнуть.
За окном падал снег. Тихо. Неторопливо. Он заметал их следы.
Взяла кружку. Отпила. Чай обжёг губы — сладкий, малиновый, тот самый. Тепло пошло внутрь, и она прикрыла глаза.
— Хорошо, — сказала она.
Он не ответил. Сел напротив. Пил свой чай.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
