Обложка Дурачок

Дурачок

А. Разумихина

0% прочитано
Стандартный
А. Разумихина

Дурачок

5

— Придурок он! Дебил! — вопит мама. Она опять в приступе истерики, кричит. Ему шесть, он уже немного понимает и знает, что надо бы вести себя ещё тише и немного только говорить, когда мать начинает его трясти. Вот сейчас, наверное, её разозлил тот дядя в белом халате. От людей в белых халатах одни проблемы, они ничего хорошего маме сказать не могут. Ваня не понимает, почему. У него две руки, две ноги, туловище и голова. Внешне он не отличается от других. А внутренне… мультики по телевизору учат тому, что нормально быть другим.

— Прекрати, Ира! — огрызается бабушка. В её взгляде — горечь, но на Ваню она не злится. Она скорее пытается воспитывать свою дочь — его маму. Это так странно. Даже взрослых могут воспитывать ещё более взрослые.

Мать грубо снимает старую дублёнку, швыряется сумкой. Волосы у неё все выбились из красивой причёски. Её тёмное шерстяное платье с высоким горлом такое скучное, Ваня в нём маму не узнаёт.

Мальчик раздевается самостоятельно, косится с опаской в сторону беснующейся женщины, готовый в любой момент пригнуться, если вдруг что-то полетит в него. Он это высмотрел в телевизоре. Если какой-то человек вот так громко кричит и швыряет вещи, то нужно быть готовым уклониться, а лучше вовсе избегать ссоры и скрыться с глаз.

— Почему это всё мне? Почему-у-у?... — она опять начинает выть раненой собакой, хватается за волосы, будто хочет выдрать их. Бабушка затягивает её на кухню и хлопает дверью. Ваня не прислушивается к тому, о чём они говорят. Ему уже достаточно того, что он услышал. Не обижается, конечно. Не понимает на что. Он тоже иногда начинает кричать и капризничать ни с того ни с сего. Хоть случается это крайне редко.

Жалко, что про Ваню забывают. Тяжело самому вылезать из зимней одежды. Покачивается, хнычет, а всё-таки справляется. Из шуршащей одёжки выбирается, даже из шуршащих штанов. В колготках и свитере идёт в зал. Диван разложен и заправлен. Теперь он всегда такой, как приехала бабушка. Ваня тут с ней спит, к матери всё реже и реже попадает. Её комната всё чаще закрыта.

Иван отыскивает пульт, включает телевизор, берёт с полочки машинки и расставляет их на полу, сам садится и начинает их катать. Среди них появилась новая — большая, чёрная, тяжёлая. Ваня хотел красную, но что подарили, то подарили. Она не самая любимая в его коллекции. Месяц назад, перед самым Новым годом, было день рождения, такое скромное, всего три человека праздновали — он, бабушка и мама. В этот день его все любили и совсем никто не ругался. Мама тогда ничего не пила, кроме сока, а ещё была куда радостнее. Жаль, что это тоже был лишь подарок.

На Новый год снова подарили машинку, уже красную, грузовую. А вот мама впала в странное состояние: её шатало. У неё пропала нормальная речь, она путала слова и шаталась. Всё это после напитка с пузырьками из зелёной бутылки. После трёх таких бутылок. Радость от подаренной машинки быстро пропала. Потом игрушка быстро сломалась. Мама на неё наступила. Сказочность праздника как-то омрачилась. Потом мать на время исчезла из жизни Вани: работала до глубокой ночи и приходила только переночевать. Зато появились друзья. Словно подснежники вылезли из-под снега, как только потеплело.

Отличить Ваню от других на детской площадке в их дворе едва ли возможно. Он такой же ребёнок: бегает, играет, даже иногда говорит, но больше всего ему интересно рассматривать автомобили во дворе. Подходит, смотрит их. Бабушка в это время, обычно, сидит у подъезда и болтает с другими морщинистыми старыми женщинами. У них очень серьёзные и важные разговоры. Они обсуждают и дают оценку каждому жителю дома. Это всё очень серьёзно.

— Иди отсюда, мелочь паршивая! — рычит мужик, так похожий на отца Вани. Отгоняет мальчишку от машины. Морда у него страшная, перекошенная, на пальцах рисунки какие-то серые, размытые. Ванечка испуганно отбегает, становится за скамейку и тянет футболку. Пугливо провожает взглядом мужчину. — Дебил.

— Сам дебил, — бурчит вдруг из ниоткуда возникший мальчик. Смотрит на Ваню. Волосы тёмные, черты лица слишком резкие, как у взрослого. Взъерошенная чёлка падает на голубые глаза. И тут эти глаза смотрят на Ваню. Впиваются, как две ледышки. Страшно даже становится, что сердце и разум заморозятся. — Надо ему шины проколоть.

— Не надо, — протестует Иван. В его голосе нет силы или острого возражения, скорее робкая просьба не портить красивую машину. — Бибику жалко.

Мальчик смотрит на него удивлённо, зато хмурое лицо разглаживается и становится не таким злым. Редко Ваня заводит разговоры с незнакомыми людьми, с родными не очень разговорчив. Но почему-то вот с этим мальчишкой захотелось.

— А себя не жалко? — и снова хмурится, царапая взглядом собеседника.

Так они и познакомились. Илья — мальчишка из первого подъезда, ровесник Вани. Внешне взрослее, будто ему не шесть лет, а на все семь или даже восемь!

Илья стал для него проводником в мир других детей. И вот у Вани уже появились ещё одни дворовые друзья. Например, Андрей. Это пухлый кудрявый мальчик с ангельской внешностью, золотистыми волосами и светлой кожей, который живёт с бабушкой и дедушкой. У него самые смешные шутки, а ещё его любимая фраза: «Может не надо?» — Ваня ждёт её каждую прогулку.

Саша, или Шурик — смуглявый, темноглазый мальчишка. Именно он и Илья постоянно куда-то утягивали за собой Ваню и Андрея. Так, например, они показали Ване выход к дороге. В четыре полосы несутся машины, а между третьей и четвёртой полосами идёт трамвай. Он Ване не очень нравится. Громкий всегда. А ещё начинает дребезжать-визжать, когда перед ним кто-то пробегает.

Ваню стали иногда отпускать гулять одного, но бабушка всё равно приглядывала за ним с балкона, из окна, или иногда просила бабушку Андрея последить за детьми. Ваня начал частенько сбегать к дороге. Иногда даже без друзей. Стоит, смотрит. Когда проезжает какая-нибудь красная машина, то сразу радуется, чуть подпрыгивает и разок-другой хлопнет в ладоши и помашет. Знакомые водители, видя его, сигналят и машут рукой в ответ. Ваня тогда чувствует себя самым счастливым и любимым человеком на свете.

— Опять тут? — подваливает Шурик. — Мы там мяч гоняем, а ты пропал.

Иван на него оглядывается. Щека у Шурика красная, видимо, мячом зарядило. Он утирает мокрые глаза грязной ладошкой, носом шмыгает.

— Плачешь?

Как это удивительно для Вани. Если плачут, то значит будут крики, ругань, обязательно что-то страшное. Шурик явился сюда, как настоящее знамение. Ваня на всякий случай оглядывается, вдруг что-то плохое к ним начинает приближаться?

— Да нет, — отмахивается, берёт паузу. — Песок в глаза попал.

Шурик становится рядом, тоже смотрит. Ваня молчит. Ему совсем неловко, что друг пришёл с красными и слезливыми глазами от песка, стоит рядом и тоже смотрит. Будто он может забрать всё внимание красных машин, потому что они примут его за своего. У него тоже столько красного.

— Чего тут вообще интересного? — носом шмыгает, хмурится. Не понимает он. Ваня и не знает, ещё как объяснить. Он стал говорить больше, чем раньше, но каждый раз ему указывают на то, что он говорит глупости. Хотелось бы совсем молчать.

— Машины, — просто отвечает, простые ответы, простые слова. Зато понятно.

— И что? — Шурик с ним об этом не говорил, а тут вдруг начал. Шурику интересно. Его вопрос звучит без злобы.

— Они ездиют. Пахнут. Шумят приятно, — не знает, как ещё объяснить, а потому и сам ощущает неловкость. Неприятное чувство. Оно возникает, когда радостный бегаешь, а потом внезапно падаешь. Все замирают, смотрят. Радость сразу исчезает. Ощущение, будто внутри что-то обрывается. Каждый раз, пытаясь объяснить свою «странность», он чувствует, как падает, лицом, прямо в землю. Щёки начинают гореть.

— Ты на машинах ездил когда-нибудь? — Шурик уже не такой красный. Даже улыбается. А щека всё равно вспухшая.

— Да, — Ваня ему тоже немного улыбается. Важно так. — С папой. У него была красная машина!

— У меня тоже будет красная машина. Буду на ней тёлочек возить. И тебе дам покататься!

Ваня заулыбался. Непонятно ему, только зачем на хорошей красной машине возить коров, но, наверное, это будет очень большая машина!

А потом они вместе пошли гонять мяч. С Ваней старались быть аккуратными, а он пытался играть как все. Даже честно, абсолютно честно, самостоятельно забил гол.

***

Наступила школа. Первый класс. Его нарядили пингвином. Одежда неудобная. От ткани всё чешется. Особенно под коленками.

— Всё-таки надо было его в класс для особенных деток, — тихо бормочет бабушка, пока мама красится перед зеркалом. Они уже оделись, собирались выходить, а мама как всегда забыла что-то нарисовать на лице. Ваня с бабушкой сидят и ждут её. Вани ещё зачем-то сунули в руки такой большой букет цветов в шуршащей обёртке. Странные цветы с вытянутыми листочками.

— Зачем? Он неплохо соображает, у него наладился контакт с детьми, — настаивает мама. Они ведь даже по поводу «особенностей» ходили к врачу. Ваня так боялся, что мама опять расстроится и будет кричать, плакать. — Его не надо ограничивать. Он должен общаться с нормальными, чтобы стать нормальным!

Бабушка качает головой, но больше не спорит.

— Ну всё. Идём! — с щелчком закрывает помаду, хлопает в ладоши. А они как солдатики вскакивают со своего привала.

Линейка — мероприятие, чтобы поиздеваться над детьми. Ваня это понял, когда такое огромное количество народу вывели и построили на улице в одну линейку. Отсюда и название, видимо. Сентябрьский день жаркий. Все с цветами, будто у кого-то день рождения. Мама и бабушка, как и большинство взрослых, спрятались в тени ближайших деревьев. Хитро. По сторонам от Вани стоят его друзья. Илья, Шурик и Андрей тоже с этими цветами, в костюмах. Андрей на солнце стал розовато-красным. А ещё на пухлом лице появились капли пота. Он вообще похож на помидор.

— Мы рады приветствовать вас в стенах нашей школы! — говорит улыбчивая, но неприятная женщина в микрофон. Колонки гудят, звенят. Ваня закрывает ладошками уши. Букет тяжелый. Бумага шуршит над ухом. —- Кого-то в первый раз, а кого-то снова!

Старшеклассники болтают между собой. А они, маленькие и новенькие, испуганно стоят, переглядываются и молчат. Ваню начинает тошнить. Голова болит. Жарко. По спине катится пот.

Все эти муки длятся долго: речи, какие-то выступления, пляски. А потом их ведут в школу. Во главе их рядка стоит женщина в ярком летнем платье, с короткими белыми волосами. Вот ей, наверное, не жарко. Кожа ещё смугловатая, загоревшая. Это Лидия Михайловна – их учительница, классный руководитель. Женщина ровесница мамы. И ей все дарят цветы. У ней день рождения?

Класс небольшой. Парты. Все садятся по парам. Мальчики с девочками. Ваня растерянно смотрит на друзей, которых тоже почему-то посадили с девочками. Но они же с ними не дружат! Андрей всё ещё красный. Илья игнорирует девочку и вовсе сидит хмурым, недовольным. А Шурик уже успел с кем-то поругаться.

— Я Маша! — здоровается с ним соседка по парте. Ваня на неё смотрит, моргает, оценивает взглядом, словно пытается понять, можно ли доверять.

— Как моя бабушка.

И всё, Маша надулась, сложила руки друг на дружку, на парту и сидит вся недовольная. Ваня ищет взглядом маму и бабушку, но никаких взрослых, кроме Лидии Михайловны, здесь нет. Тошнота скапливается в груди. Голова гудит.

— Итак, са-а-адимся, затиха-а-аем, — зачем-то тянет гласные. Показывает, как сложить руки на парте. — Скла-а-адываем ру-учки, вот та-а-ак.

Ваня не понимает зачем это, но повторяет. Приходится ещё выпрямить спину. А его тошнит. И чем прямее держит спину, тем сильнее тошнит. Пот стекает по спине, голова кружится.

— Я — ваша классная руководительница, Лидия Михайловна. Можете себе куда-нибудь записать, — улыбается, говорит медленно, как с дурочками. Ваня мелко дрожит. Тошнота становится почти нестерпимой. Дети вот переглядываются и не понимают, куда и что записывать. Все они испуганы, взглядом шарят по классу и глядят в сторону выхода. Всем им хочется быстрее сорваться к родителям, домой. — Сегодня мы только познакомимся, а завтра уже начнётся ваш долгий, но о-о-очень интересный путь в учёбе.

Слова учительницы сливаются друг с другом. Ваня уже плохо их между собой различает. Позывы становятся отчётливыми, терпеть их невозможно. Соседка по парте, видя происходящее и как подёргивается Ваня, как надуваются его щёки, как он сам бледнеет и зеленеет, начинает отодвигаться.

— Давайте вы все представитесь. Начина-а-ая с первой парты, пе-е-ервого ряда, — продолжая тянуть слова, как жвачку, Лидия Михайловна ещё раскачивается туда-сюда: то наклоняясь к ребятам, то обратно выпрямляясь. Настоящая кобра, гипнотизирующая своих жертв. Дети завороженно смотрят на эту большую и незнакомую им тётю. Начинают её слушаться. Первый подаёт голос мальчишка с первой парты. Ваня звуков не различает. В носу начинает щипать. Желудок болит, скручивается. И в какой-то момент — Ваня сам не понимает, в какой, —, но молочный завтрак оказывается на парте. Маша визжит, вскакивает с места и тем самым запускает цепочку вскриков и плача.

А Ване плохо. Очень плохо.

Ему иногда кажется, что он совершенно не приносит матери счастья. Лёжа на диване, Ваня смотрит на её сгорбленную спину. В пальцах у неё градусник. Она покачивает его, разглядывая в бликах ртутную полоску.

— Я не понимаю, — вздыхает мать, закрывая рукой лицо.

— Чего не понимаешь? Выгнали детей на солнце и мурыжили их, пока плохо не стало! — бабушка шаркает по коридору, несёт стакан воды и оранжевый шприц со сладким лекарством. — Всё пройдёт, Ванечка. Всё пройдёт. Вот, выпей.

Ваня приподнимается, чувствуя, как руки ходят ходуном, как ноги слегка сводит. Открывает рот, хлопает бледными губами. Сладкий сироп приятно ощущается на языке. Даже не хочется запивать водой, но бабушка настаивает. Ваня ложится обратно, дышит тяжело, голова всё ещё кружится и болит.

— Постоянно что-то случается. Не понос, так золотуха, — продолжает сокрушаться мама, вставая с дивана.

— Это ребёнок, Ира. Мне кажется, пора привыкнуть.

Бабушка снова убегает, уносит всё. Потом с кухни доносится шум воды. Плещутся капли, разбиваясь о раковину.

— Мам, — хрипло зовёт Ваня. Силуэт матери расплывается. Такая она красивая и такая несчастная. Тогда у маленького Ивана впервые зарождается мысль: «Лучше бы я не родился». И в тот момент он сам удивляется, как его неспособная глупая голова закрепляет эту простую истину. Корни прорастают моментально, оплетают изнутри, делая краски мира блёклыми. Иван часто моргает, а потом закрывает глаза. Мама уходит. Он не видит куда, но больше не зовёт. Зачем её обременять собой? Зато приходит бабушка, которую Ваня узнаёт по шаркающей походке.

— Сейчас, маленький, сейчас, — опускает ему на лоб тяжёлое, мокрое и холодное полотенце. Жар потихоньку спадает. Иван погружается в беспокойный сон. Так началась его учёба в школе.

Началась — громко сказано. После случая первого сентября он стал настоящим изгоем. Люди в принципе не желают иметь дело с тем, что их пугает или кажется не таким. Ваня трудно находить контакт и до конца влиться в процесс обучения. Он мог встать, потому что ему надоело сидеть, мог рисовать, пока остальные решали математические задачки. А самым невыносимым для учительницы было — это моменты, когда Ваня видел красную машину в окне. Учёба для него исчезала. В лучшем случае он смотрел со своего места, а в худшем — тут же вскакивал и бежал к окну. Крики и смех его никогда не останавливали. Помешательство на красных машинах никто из его родни объяснить не мог, да и повлиять на это тоже.

Чудаковатость стала проблемой. Дети очень жестокие. Это их способ познавать мир, демонстрировать своё положение в социуме. Они напоминают мелких обезьянок: кидаются друг на друга, орут, группируются в стаи, а «инородных» выталкивают, проявляют агрессию.

Ване повезло, что в школе с ним учатся его друзья. Поэтому на перемене одиноким он себя не чувствует. Андрей, Илья, Саша — все они бегали с ним по школе, отбивали его от обидчиков, и странности Вани им не казались какими-то ужасными. Он ведь никого не трогает и не обижает.

Любимой их игрой, кроме футбола, стала игра в «Вампира», где по считалке «камень, ножницы, бумага» выбирают водящего. А остальные должны убегать, кого тронут — тот тоже становится вампиром. Ваня никогда не выигрывает, но ему нравится просто бегать с друзьями и веселиться, чувствовать себя частью команды.

Но, возвращаясь в класс, Иван ничего кроме страха не испытывает.

Мама стала ругаться. Учительница почти каждый день ей жаловалась на сына. Дети стали особенно зло шутить над ним, запихивая его в девчачий туалет и запирая там. Ваня не понимал, почему это плохо, но убегал из-за визжащих злых девочек. Они напоминали ему громкие трамваи. Некоторые даже били его. Тогда он почти всегда падал, даже если удар был несильным.

Друзья пытались его защитить, научить драться, из-за чего и сами стали попадать в передряги.

— Ты понимаешь, что им отвечать надо, а? — Сашка страшно рычит на него, когда они вчетвером ждут родителей у кабинета директора. — Драться надо! Че ты как терпила?!

— Не ори на него. Не видишь, дурачок? — бормочет в стороне Илья, вытирая кровавые сопли под носом.

Андрей вообще стоит и краснеет. Даже подраться толком не успел. Так, по заднице схлопотал.

Ваня вертит головой. Он чувствует какую-то бесконечную вину перед друзьями, перед одноклассниками, которые его били. Они, наверное, не хотели. Просто в них что-то такое шевелится, такое злое, обидное. Вот они на нём и сорвались.

— Ничего, мы их за гаражами прижучим, — Сашка ударяет кулаком о ладонь, представляя уже, как будет бить обидчиков.

— Может не надо? — скулит Андрей.

Ваня его всецело поддерживает.

Ваня не доучился даже до третьего класса нормальной школы. Его перевели в коррекционный класс в другую школу, где и день короче, и задания проще. Мама опять плакала, на этот раз на кухне. Когда Ваня снова принёс ей машинку, она отшвырнула её.

— Верно говорят! Дебил дебилом! Надо было тебя в роддоме оставить! — громко кричит мама. Потом извиняется, но так тихо, что Ивану это больше показалось, чем засчиталось за правду. Он поднимает машинку и уходит. Звенят стаканы. Стукнула бутылка о стол. Мама опять стала невкусно пахнуть горечью. А бабушка, вернувшись с рынка, долго с ней ругалась.

Бабушка Маша и правда стала куда больше мамой, чем сама мама. Она много и вкусно готовит, терпеливо сидит за уроками с Ваней. Они спят вместе в зале. В спальне спит мама. Иногда к ней стали приходить гости. Ночью. Ваня их не видел. Бабушка ругалась. Опять звенели стаканы. Горечь стала расползаться по всей квартире.

6

Мама потерялась, как недостающий пазл. Нет её и всё.

Отец уходил с криками, а мама присутствовала в жизни Вани одним сплошным криком, но ушла тихо. Ваня винит себя. Он дурак. Все вокруг так решили. Все вокруг дураки, а он… он ещё хуже, видимо. Ваня не знал, что мама во всём винит не его, хоть и срывается на сыне. Ира пыталась винить мужа. Ох, как она его ненавидит. Какая у неё любовь была к нему, но не больше, чем к сыну.

Ваня явился на свет таким чудесным, маленьким, крикливым. Потом в палате уже почти не плакал, как и дома. Тихий малыш — радость для молодых родителей. Только рыжий. Алёша и Ира — оба темноволосые, а ребёнок — настоящий лисёнок. Алёша очень расстроился. Он как-то не подумал, что прежние рыжие гены в его роду и его рыжая борода, встретившись с генами Иры, которой в роду был рыжий след, дадут о себе знать. Конечно, другие странности Вани они тоже стали замечать. Молчаливость. Отрешённость. Фиксация на каких-то предметах. Иногда он был не способен понять простое «нельзя». Потом Лёша взбесился на пустом месте и всё. Ушёл к их общей знакомой.

Тяжело с ребёнком. Ира пыталась наладить их жизнь, но срывы стали частыми. Она чувствовала себя такой несчастной, брошенной, никак не могла совладать с этим. Приехавшая мать только грузила Иру упрёками и припоминаниями. Странности Вани никто не мог объяснить. Тридцать три диагноза, которые противоречили друг другу. Тридцать три рекомендации. В обычное время Ваня никаких проблем не создаёт. Золото, а не сын. Но как только оказывается в обществе, то всё рушится. Он совершенно не умеет себя вести, сосредотачиваться на том, что ему неинтересно. Может уехать куда-то, уйти, может часами стоять у дороги…

Ира сорвалась. Просто плюнула на всё и ушла. Лёше можно, а ей нельзя? Ему можно уйти к другой женщине, а ей нельзя найти мужчину?

Бабушка осталась рядом с Ваней. Рядом с ним его друзья. Они регулярно видятся во дворе и по пути в школу. Обычно они провожают его до школы с коррекционным классом, а потом сами возвращаются на развилку и уходят в свою. Бабушка поначалу не очень доверяла, а потом убедилась, что ребята хорошие, с семьями перезнакомились. В конце концов, ребята с Ваней всё лето вместе прогуляли.

После школы Ване разрешалось с ними побегать, сходить в магазин и купить дешёвых сухариков. Ване они не очень нравятся, сильно странный вкус, но за компанию ест. Он не такой дурак, как может показаться. Вполне себе соображает, умеет придерживаться компании и учится новому. Только внимание его способна захватить, появившаяся недавно лавочка у дороги. Её сколотил какой-то неравнодушный мужик. Что-то завораживает Ваню в том, как едут машины, какие разные звуки они издают, какого они цвета.

На машины он стал смотреть чаще. Потому что бабушка оказалась вынуждена начать подрабатывать консьержкой в соседнем подъезде, а мама… В общем, дома стали появляться мужчины. Стало пахнуть не только горечью, но и крепко вонять мужчинами. Ваня не помнит, чем пах папа. Он как исчез, так всё с собой забрал: все воспоминания и всё то, что нужно мальчику в отце. Ваня запомнил его кричащим, стоящим в дверях.

***

Как-то ночью бабушка была на дежурстве, а мама привела своего вонючего мужчину и попросила Ваню ничего не рассказывать. Они пили горькую воду, громко разговаривали. Покормить Ваню забыли. Он не решился высунуть носа из комнаты. Ночью везде погас свет. Сон Ване никак не шёл. Не только из-за темноты и одиночества в большом зале, но и потому, что ему хотелось в туалет, а для этого надо пройти мамину комнату, откуда доносятся шорохи и громкие вздохи. Тихонько, на цыпочках, стараясь даже не дышать. Мышонком пытается проскочить в туалет, но замирает. Краем глаза замечает шевеление. Его любимый цветочный мамин халат распахнут. Между тканью распахнутого халата и разведёнными ногами виднеются спущенные треники с тощих волосатых мужицких ног. Ваня замирает в ужасе, испытывая тошноту и дрожь в коленках. Живот скручивается, становится больно, зубы стучат друг о дружку.

— Ма-а? — блеет жалобный голосок.

Дыхание стихает. Шевеления прекращаются. Волосатые ноги скрываются под трениками.

— Ты чё, шкет? — шипит мужик, слезая с кровати.

— Вов, отвали от него, — мать в странном горьком состоянии запахивает халат и встаёт следом. Растрёпанная, пошатываясь, она появляется в дверях комнаты. Она выглядит страшно и отвратительно. Это не его мама. Не его! — Ты чего не спишь?

Ваня отшатывается, кривится, готовясь разразиться страшным первобытным рёвом.

— Вань, — мама пробует коснуться его плеча.

— Та оставь его… — бормочет мужик за спиной.

— Не трогай! — орёт мальчишка. Горло будто расслаивается, из него отхаркиваются давно затаённые обида и злость. — Не трогай меня! Не трогай! Ты не моя мать!

Так чётко и быстро срываются слова. Так громко. Ваня бросается этими словами и сбегает в зал. Закрыв дверь, он срывается на рыдания. Мать остаётся стоять в коридоре, протрезвевшая и потерянная.

Больше мама не приводила мужчин домой. Она терялась вместе с ними — во дворах, в подъездах многоэтажки, среди разбросанных этажей.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге