Крыса в моей голове
Глава 1
Она приходит. Каждую ночь. Садится и пристально смотрит. Прямо в глаза.
Стоит мне шевельнуться – тут же исчезает. Сволочь.
Конечно, осенью логично ожидать дождь. Осень в нашей степи, как правило, затяжная, с противной моросью. В воздухе висит и не падает водяная пыль, день похож на суп-пюре. Моя осень – это вязкое, тягучее время. Медленный дождь, затягивающийся до самой весны. Постылые будни. Надоевшие соседи.
Налицо были все признаки такой осени: низкие тучи, серые мутные дни, поэтому мы оказались не готовыми к наводнению. Дожди хлынули так, словно над деревней подвесили Ниагарский водопад. Теперь до города можно добраться только на лодке, а заглянуть к соседу – если хочется экстрима – на ходулях. Но не факт, что они не завязнут в раскисшей земле, и ты не останешься, как придурошная цапля, висеть на злосчастных ходулях. Но, ни ходулей, ни лодки у меня нет. Судя по воде за околицей – лодка скоро понадобится подводная. Еще повезло, что деревня расположена на пригорке. Теперь уже на острове.
Электричество кончилось – цивилизацию смыло. Провода то ли оборвало, то ли столбы подтопило, а может все разом: землю размыло, столбы упали и оборвали провода. Телевизор, ноутбук, потом и мобильный телефон приказали долго жить и размышлять о тщетности бытия. О чем еще думать в темноте?
Поначалу я отсыпался. Когда уже сон перестал в меня лезть, стало скучно. Пришлось как-то развлекаться. Навел порядок в подвале, в кладовках. Потом, в неверном свете хмурого дня, пробивавшегося сквозь чердачное окно, я обнаружил клад! От бывшего хозяина дома в наследство мне досталась керосиновая лампа, стратегический запас свечей, да пара десятилитровых пластиковых канистр с керосином. Живем! Не думал, что в наш век это будет кризисно необходимо. Повезло, что не выкинул. После покупки дома я начал делал ремонт, но до чердака, к счастью, руки не дошли.
Обнаружил, что зажечь лампу не просто. До чего ж сурова жизнь без интернета! Раньше бы забил в поисковик: «Как зажечь керосиновую лампу», глянул пару роликов и вмиг стал королем керосинок. Покрутив-повертев лампу в руках, и печально глянув в окно, я обругал себя предпоследними словами, что так и не сходил на мастер-класс к соседке. Баб Маня была старушкой исключительной вредности и неиссякаемой мудрости, местная знахарка и, по призванию души, виртуозная сплетница. Последние слова я адресовал дождю. Так и до лучины скоро докачусь. Надеюсь, ее-то я смогу сделать самостоятельно. Хорошо, хоть свечи есть.
Еще мне досталась огромная библиотека. Одна из комнат дома полностью забита книгами. Стеллажи занимают все стены от пола до потолка, оставляя свободными небольшие проемы для окон; полки даже стоят посредине, как в общественной библиотеке. Книжные шкафы были и в других комнатах. Я не смог выкинуть старые книги. Виноваты в этом родители с детства внушавшие мне, что книги – святое. С тех пор я во многое верил и еще в большем разочаровывался, но наивная вера в святость книг осталась. Хотя магия бумажных книг понемногу выветрилась из моей жизни. Я давно перешел на электронные, не читая, а проглатывая тексты.
«А и хорошо, что нет света, фиг бы взял в руки настоящую, бумажную книгу».
Я словно провалился в прошлое: свеча, книга. Маленькое освещенное пространство: теплое и уютное. Иллюзорная защита от корявых теней, пляшущих на полу, потолке и стенах. За окном, конечно же, дождь, слышно как от ветра скрипят деревья. Время от времени раздается какой-то звук – долгий, пронзительный, исключительно противный. Мягко светятся угли в камине. Трепещет пламя свечи. Укутавшись одеялом, я читаю книгу, словно смотрю старый, когда-то любимый, но слегка подзабытый фильм и потихоньку начинаю дремать.
***
Пришла. Села. Смотрит. Спрашиваю: «Чего хочешь?» Молчит. Ору: «Пошла вон!» Только тень метнулась к стене. Исчезла. Гадина.
Проснулся я от яркого света, бившего в глаза. Солнце? Неужели?! На столе горела керосиновая лампа. Ровное сильное пламя. Отбросив одеяло, я вскочил и прошлепал босыми ногами к столу. Рядом с лампой лежала инструкция, старая и потрепанная. Я схватил бумажку: год выпуска 1950. Босые ноги мерзли, голова гудела. Откуда все это взялось? Точно помню – вчера лампу зажечь не смог. Я читал книгу при свече и, наверняка, заснул. Лунатизмом, вроде, не страдаю, да и сложно себе представить, что во сне я умудрился найти невесть где древнюю инструкцию и, следуя ей, зажечь лампу.
«Что здесь, черт подери, творится?»
За окном серая муть – то ли утро, то ли день и, конечно же, непрекращающийся дождь. Мои часы недавно остановились – накрылась кварцевая батарейка. Хилый дневной свет угас как свеча, так же быстро и незаметно. Еще днем, роясь на чердаке в коробках с подшивками старых журналов, я нашел инструкцию к керосиновой лампе. Принес и положил на стол. Та, что лежала здесь утром, куда-то исчезла. Потом заправил лампу – как ни странно она оказалось пустой, да и фитиль был подозрительно белым, словно и не горел. Поупражнявшись со спичками, зажигалкой и щепкой я наконец-то засветил керосинку. Оказалось, что легче всего зажечь пламя длинными каминными спичками. Поужинав при свете лампы, я снова завалился в кровать с книгой. Разбудило меня негромкое, но въедливое: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку».
«Что – мать вашу! ни хрена себе! – случилось?»
Я ошалело уставился на большие старинные часы, висевшие на стене. «Ку-ку, ку-ку», – продолжала механическая птица. Судя по циферблату, было девять часов. Скорее всего, утра. За окном слегка развиднелось. Дождь и не думал стихать, ветер все так же скрипел деревьями и еще чем-то. Я вспомнил, что вчера на чердаке видел механические часы с кукушкой и даже хотел повесить их на стенку...
но только хотел…
не вешал…
Мне стенку стало жаль. Лишь недавно покрасил.
«Двинулся мозгами, в этой глуши, или все-таки лунатиком стал?»
Ни то, ни другое предположение не прибавило энтузиазма. Я подошел к часам. Они бодро, хотя и хрипловато тикали, большая стрелка с легким щелчком передвинулась на единичку.
Весь день я провел в каком-то ступоре. Сходил в кладовку за молотком и гвоздями. Спустился в подвал, набрал угля, а потом долго сидел перед камином, бездумно глядя в пламя и вороша угли кочергой. Вечером сварил вермишель, заправил тушенкой. При отсутствии холодильника мое меню не отличалось разнообразием, а чистить картошку не хотелось. К макаронам была еще и квашеная капуста. Ее мне баб Маня презентовала до наводнения. Я и забыл, какой вкусной может быть обыкновенная капуста. С луком и постным маслом. Да не каким-нибудь магазинным рафинированным, а настоящим деревенским: темным, густым и потрясающе пахнущим.
За день я привык к монотонному «ку-ку» и, когда оно не прозвучало, машинально глянул на стену. Часов не было.
Как в трансе я взял лампу, пошел на чердак, достал из сундука часы, принес в комнату. Взял молоток, прибил гвоздь на то же место, где он был утром. Чрезвычайно не хотелось портить недавно окрашенную стену, но старые часы с массивными гирями где-то надо было повесить. Тем более, я точно знал где. Время выставил наугад, ориентируясь на свои ощущения.
«Предположим, что сейчас девять».
Процесс заведения часов оказался интуитивно понятен: рукой выставил стрелки, оттянул шишки-гири почти до самого пола, качнул маятник – часы бодро затикали. Кукушка тотчас же выглянула из дверцы и негромко откуковала положенное.
«Это тебе не керосиновая лампа». Бездумно потушив лампу, я зажег свечу, взял книгу, забрался в кровать и заснул под мерный шелест дождя.
***
Разбудил меня отчаянный стук в дверь. Серое мутное утро едва брезжило за окном. Часы висели на месте и даже показывали время: в моей вселенной сейчас полседьмого. Наскоро натянув джинсы, я открыл дверь, теряясь в догадках, кто до меня добрался, а главное – как? На крыльце стоял сосед – сын баб Мани. Изгвазданный по грудь, он смахивал на грязевого снеговика, и так же «таял» - от дождя грязь отслаивалась и кусками оплывала вниз.
– Пашка! Черт, на кого ты похож! Как ты добрался-то?
– Та я ж в забродах! – ответил Пашка и ляпнул себя по груди. Под жирным слоем грязи еле виднелся резиновый полукомбинезон с сапогами. – Слышь, сосед, маманя, того…самого… похоже померла! Ты это, помогнешь, по-соседски, похоронить?
– Похоронить? Вот черт! – я глянул на небо, на раскисшую землю, на широкую борозду в грязи – след от Пашкиного марш-броска. Мелькнула идиотская мысль, что гроб будет легче утопить, а еще и камень привязать, чтоб не всплыл. Вслух сказал: – Конечно, помогу! Только, как же я доберусь до вас? Да и что делать надо? И как, черт дери, мы будем яму копать?
Пашка горестно вздохнул, рукавом вытирая лицо. Наверняка он долго плакал – глаза красные, воспаленные. Лицо мокрое – от слез или от дождя …
– Ты это, сосед, не переживай. Насобираем заброды по селу. У наших мужиков пара-тройка должна быть. А яму маманя загодя купила.
– Яму купила? Заранее?
«Да уж, баб Маня та еще затейница была! В яме той уже и рыба наверняка завелась. Да что за мысли лезут в голову?..»
– А я ей все: «Да нахрена тебе, мамань, яма!» - продолжал Пашка, - А она: «Надо!» Ну, как чуяла. Да?
– Да уж, в ее возрасте сложно не почуять, - пробормотал я. Ходили слухи, что баб Мане лет сто, а то и больше. Сама она лишь хихикала, когда ее спрашивали о возрасте. Но так зыркала на спрашивающего, что у того язык отнимался.
– А еще она всё к тебе собиралась зайти, – не умолкал Пашка. – Всё говорила: «Как там наш сосед? Ему и картохи-то некому поджарить. Небось, тока макароны и жрёть!»
– Да уж. Жаль, не зашла, – сказал я, с ужасом представив соседку на своей кухне. – Да у ней давно готово всё было! – Пашка зачастил, не слушая меня: – Гроб, значит, на чердаке сто лет уже валялся, ну там самогонка, закуси полный погреб, да и свиню я до дождей резал, значит, колбаса, сало – все как положено.
– Паш, яму, наверное, уже и затопило по самые бортики.
– А мож и не затопило! Деревня-то на пригорке, а кладбище на его маковке. Вона отсюда видать, кресты над деревьями торчат. Если чё и налилось, то я ведром всё вычерпаю. Маманю ж по-людски схоронить надо.
Я тяжело вздохнул:
– Не вопрос, Паш. Помогу, конечно. Тащи заброды, пойдем, баб Маню в последний путь проведем.
«Поплывем…»
Похороны хотелось назвать принудительным утоплением: гроб пришлось трамбовать в земляную жижу. Это было чертовски неприятно.
Мне представлялось, как грязь просачивается сквозь доски на белоснежное покрывало, льется на подушечку с рюшками, затапливает сухонькое старушечье лицо. Баб Маня недовольно морщится, кашляет и просыпается. В ужасе осматривается и начинает тихо плакать. Царапает ногтями крышку, обтянутую красным атласом. Из-под ногтей сочится кровь, такая же алая, как и обивка. Грязь поднимается выше и выше. Вот уже баб Маня начинает захлебываться. В ужасе тянет вверх голову на морщинистой шее, пытаясь поймать последние крохи воздуха, жижа смыкается вокруг ее губ, пара пузырей и….
Я просыпаюсь от своего крика. – Ты шо, милый, шо-то страшное приснилось? – на лоб ложится прохладная рука. От нее приятно пахнет какими-то травами и почему-то самогонкой.
– Да какая-то хрень в голову лезла, мам, - отвечаю машинально и открываю глаза.
– Бывает, – усмехается баб Маня и отходит к столу. – А я тебе капустки с огурчиками принесла, да картохи нажарила. Знаю вас, мужиков, макаронов наварите и жрёте цельный день! Ну, точно, как мой Пашка. И когда ж на него хтой-то позарится. Вроде и мужик хороший, не пьет много, ласковый, работящий, – баб Маня вздыхает, а я не могу оторвать глаз от картошки, над которой вьется аппетитный парок. Сглатываю ком в горле.
– Баб Мань, а ты откуда здесь? – «умно» спрашиваю я.
– Шо то значит, откуда? – улыбается она. – Из хаты своей. В двери зашла. Ты ж, обалдуй, замок-то не поменял. Да я к Сан-Санычу, хозяину-то бывшему, частенько захаживала. Ты не подумай чего! – строго глядит на меня. – Болел он часто, а я то еды ему, то приборку, то лекарствов каких, – она тяжело вздыхает.
– А как ты себя чувствуешь? – спрашиваю осторожно, страшась услышать честный ответ.
– Та как всегда, – откликается бабуля, что-то переставляя на столе. – Шо-то в спину вступило и крутить, и крутить. А так нормально. Не дождетесь! – она лукаво смотрит мне в глаза. – Да ты вставай, не стесняйся, шо я вас, пацанов, в трусах не видела?
«Всё. Дурка по мне рыдает. Пожизненный абонемент…»
– Слыш, баб Мань, а Пашка твой в курсе, где ты? – спрашиваю я, упирая а слово «где».
– Та шо, он мне хозяин?! – дергает плечом бабуля. – Куды хочу, туды и иду. Буду ему отчеты отчитывать. Я и мужьям не сообчала о своих походах. Привыкли. Не жаловались. – Она хитро смотрит на меня: – А пусть бы попробовали жаловаться! Вмиг бы узнали у меня, - грозит она пальцем в пустоту.
– Что узнали?
– Шо надо, то бы и узнали, мал ишшо, такое спрашивать! – поджимает губы старуха. – Ну, глядю ты стесняешься вылазить с кровати, то я и пойду. А ты сидай кушать, пока картоха не остыла! И не забывай, заходь до нас!
«Заплывай», - добавляю мысленно и слышу, как влажно захлопывается дверь.
«Часы на стене…»
«Керосинка не горит…»
«Это хорошо…»
«Баб Маня…»
«…уплыла?..»
«…мама дорогая…»
***
Быстрая тень скользит по полу. Тщательно избегает освещенных мест. Прячется в глубоких тенях от ножек стола и стульев. Карабкается по свисающему одеялу. Садится рядом с головой. Ждет.
Тварь.
Серые дни сменяют беспросветные ночи. Лампа и часы каждое утро на месте. Баб Маня – слава богу! - больше не заглядывает. Да и заглядывала ли? Мало ли что приснится. На чердаке нашелся отрывной календарь. Хоть ему и двадцать лет, но названия месяцев и дней не устарело. То, что дни не совпадают по числам с нынешним столетием – ерунда. У меня и часы идут в обратную сторону. Сломались. Наверное. Но так даже интереснее. Благодаря Пашкиным забродам – гибридом болотных сапог с резиновым комбинезоном – я иногда выбираюсь в магазин. Как туда доставляются продукты, остается загадкой. Может, они хранились в подземельях на случай «а вдруг война?» и внезапно пригодились. У продавщицы Зои, яркой в любое мглистое время суток, я и узнал какой нынче день и месяц. Мой календарь убегал вперед всего на три дня. Поэтому, ориентируясь на дни, я отнимал от каждой даты тройку и точно знал сегодняшнее число.
«Пора уже и снегу пойти – новый год скоро...»
Дверь так разбухла от сырости, что категорически отказывается открываться. Впрочем, выходить из дому не хочется. Дом – мое логово. Здесь я прячусь от страшного, непонятного, неприемлемого. Пережидаю. Напасти, горести, беды. Таюсь, чтобы беда забыла обо мне. Обошла стороной. Не смогла найти. Дом – мой схрон. От мира и благ цивилизации. Как оказалось – и от солнца. Обнаружилось: я с легкостью могу наплевать на век, который ютится где-то там, в мегаполисах и небоскребах, несется по автострадам, роится в мириадах проводов и заваливает мир йоттабайтами информации.
– Хороший дом. Середина прошлого века. Ракушняк. Стены толстенные. Зимой тепло хранит. Летом жару не пускает. Во дворе колодец – артезианская скважина. Сад, огород – все как положено. Летом цветет. Осенью плодоносит. Красота! – хозяин, которого здесь все звали Сан-Саныч, от души нахваливал свое хозяйство: – Ты гляди: погреб, чердак, пять комнат, летняя кухня, летний душ. Крышу пару лет назад перекрывал. И не какая-то современная дрянь, а натуральная черепица. В саду полно места, можно баньку поставить, иль как-там по-модному – сауну! А хошь и комнату какую-нить под ванну можно приспособить, унитаз провести, чтоб значит не бегать в уборную по холоду. Дом мне нравился. Он был какой-то ладный. Крепкий. Да и цена неплохая. Вот только до города далековато. Но Сан-Саныч заразил хозяйственным энтузиазмом Аньку. Она как девчонка-малолетка носилась по саду, нюхала розы, ахала над каждым помидором-огурцом.
– Ты гляди, Андрюшка-а! Здесь та-ак классно! Дети будут свежим воздухом дышать! В саду фрукты-овощи рвать! – Все экологически чистое, – Сан-Саныч подмигнул мне. – А детей уже много нарожали? Анька залилась румянцем во всю щеку и прижала руки к еле наметившемуся животику. Мужик понятливо гоготнул:
– В процессе значит! Дети они такие, не успеешь оглянуться, носятся по саду мал-мала-меньше! Фрукты и овощи – первостатейное дело для малявок!
Дом из ракушняка. Дети, горланящие в саду, вытоптанная малина, зеленые абрикосы, кислые до оскомы яблоки. Анька с полной миской салата в руках. Картошка, которую, заразу сначала надо закопать, а потом выкопать! Ванна-унитаз-сауна. Шашлыки-барбекю. Умопомрачительный запах поджаривающегося мяса. Костер. Снова картошка, испеченная в золе, обжигающая руки, хрустящая на зубах. Зимние посиделки перед камином. Дети спят, а мы с Анюткой на шкуре медведя. Отдыхаем.
Ничего не успевает случиться.
Машина. Кювет. Авария.
Кладбище. Один гроб. Только я знаю, что в нем два человека…
Дом. У меня осталось логово и воспоминания о том, что не случилось.
***
Если открою глаза, увижу ее. Влажный нос, дрожащие усы. Пристальный взгляд.
Наглая. Отраву игнорирует.
Умная. Дрянь.
Слышь, Андрюха! – задорно окликает меня из-за прилавка Зоя. – Тут тебя какая-то тетка спрашивала.
– Меня? – не ожидал, что меня кто-то будет искать. – Что за тетка?
– А я знаю?! Ненашенская какая-то!
– Откуда здесь ненашенские, - удивляюсь я. – С вертолета, что ли десантировалась на зонтике, или баржу пустили от райцентра?
Зоя всегда хохочет над моими шутками. Она вообще баба смешливая, заводная. Так же весело и звонко как смеется, может обругать подвыпивших мужиков или въедливых старух, докапывающихся до срока годности продуктов.
– Вот только недавно ушла! Я ей махнула куда идти, она и почапала.
– Пойду, попробую догнать. – Эх, Андрюш, – притворно вздыхает Зоя, – если бы ты меня кинулся догонять, я бы бежала медленно-медленно! – и снова смеется.
Выхожу из магазина и поеживаюсь - пока был в магазине, сильно похолодало. Посмотрев по сторонам, вижу, что вдалеке маячит размытый силуэт – яркое желтое пятно, резко выделяющееся на фоне сумрачного дня.
Догнать незнакомку удалось далеко не сразу. Пока я в забродах с трудом бороздил бывшую дорогу, «тетка» удивительно легко перемещалась вперед, будто шла по асфальту, или же была такой легкой, что, не проваливаясь, плыла над грязью. Несмотря на холод, мне стало жарко.
Над землей поплыл плотный туман. Он, словно дым на сцене мигом затянул землю и начал подниматься вверх. Дождь наполовину стал снегом, наполнив воздух липким холодным месивом. Стало казаться, что уже не бреду, а плыву в снежной каше.
- Эй! Вы! Там! Погодите! Это вы меня спрашивали? – крикнул я незнакомке в спину, чтобы притормозить ее. Последние метров десять мне никак не удавалось сократить дистанцию и я начал выдыхаться.
Желтое пятно дрогнуло. Остановилось, развернулось и поплыло ко мне.
Я тоже притормозил, переводя дыхание, и смотрел, как из снежного дождя выходит Аня.
«Я рехнулся…»
– Привет!
– Э-э-э… привет!
Она подходит ко мне вплотную. Останавливается, пристально всматриваясь в глаза. Мокрые снежинки падают ей на лицо, облепляют ресницы, тают и скатываются, как слезы. Или это слезы растапливают снег, и, смешиваясь с ним, капаю с подбородка. – Давненько не виделись, - говорю хрипло. Неловко взмахиваю руками, и опускаю, не решившись обнять. Я такой грязный, а она, в ярко желтом пальто, словно канарейка: тронь – улетит.
– Не рад? – она все так же не отрывает от меня взгляд.
– А можно я буду радоваться дома? Пойдем, посидим у меня. Там тепло. И сухо.
Мы молча идем бок о бок. Я бреду, как баржа, рассекая белесый туман, поднявшийся уже до груди. Анютка желтой лодочкой легко плывет рядом, словно земля ее не притягивает.
Дверь, набухшая, напитавшаяся влагой, открывается рывками, даже приходится приналечь плечом.
– А хорошо тут у тебя. – Аня присаживается у камина и греет руки, так и не сняв пальто. Я стою у стола и жадно рассматриваю ее. Она почти не изменилась, только прибавилось морщинок в уголках глаз, и волосы сострижены коротко-коротко.
– Косу отрезала.
– Надоела, - она взъерошивает волосы на затылке. – Тяжелая. Без нее голова, словно воздушный шарик. Легкая.
Она встает, подходит ко мне, утыкается лицом в грудь. Я обнимаю ее, прижимаю, жадно вдыхая родной полузабытый запах её волос. Коротко вздохнув-всхлипнув, Аня отшатывается, отталкивая меня. Скидывает пальто, прямо на пол. Садится на стул, достает сигареты.
– Раньше ты не курила.
– Зато ты курил, - парирует она, затягиваясь. – Ну, и как тебе здесь? – Она обводит взглядом комнату, задерживаясь на часах, потом видит керосиновую лампу, даже трогает пальцами, между которыми дымится тонкая сигарета.
– Скучно. Дожди достали.
– Дожди… понятно, – она опять сильно затягивается, помедлив мгновение, резко выдыхает дым.
– А ты как… – я запинаюсь, – там?
– Да как всегда: зима-лето-осень…
– А весна?
– И весна, куда ж она денется.
– Ты… одна? – я так боюсь задать этот вопрос, что когда произношу слова, чудится, будто говорит кто-то другой.
– Чего ж одна. С Андрюшкой.
Не найдя куда бы стряхнуть пепел, она встает, идет к шкафу с посудой, и возвращается к столу, неся блюдце. Зло тычет в него сигаретой, та ломается. Аня достает из пачки вторую и снова закуривает.
Я молча смотрю на нее. Спрашивать не хочется ничего. – Андрюха. Сын наш.
– Сын?.. Давно он… родился?
Она как-то странно глядит на меня сквозь дымное облако.
– Да он уже и жениться надумал. А ты как?
– Жениться? Не надумал.
– Смешно. Очень смешно, - ее голос дрожит, и она снова глубоко затягивается. – Мне пора.
Я встаю, подхожу к ней, забираю сигарету и кладу на блюдце. Подношу к губам ее руку и целую тонкие нежные пальчики. Один за другим. Они пахнут табаком, снегом, слезами. Они пахнут моей любимой Анькой. Они пахнут жизнью…
Она вжимается в меня, словно хочет втиснуться под кожу, прорасти, сплестись ребрами, нервами, всеми внутренностями - чтобы не оторвать и не разъединить. Мы лежим у камина на медвежьей шкуре.
«Не забыть завтра положить у камина медвежью шкуру!»
– Ты будешь меня ждать? – жадно спрашивает Аня, напряженно всматриваясь в глаза, пытаясь прочитать в них нужный ответ.
– Здесь? Может лучше к тебе? У тебя же там солнце есть.
– Солнце есть. Тебя нет.
– А здесь нет ни солнца, ни тебя.
– Зато вон какая продавщица ядреная! – поддразнивала меня Анька.
- Э-э… Зоя? Вот уж точно ядреная, как термоядерная бомба! Только зацепи, потом и костей не соберешь. Какое из нее солнце?
– Уговорил, тогда я буду вместо солнца – вон у меня и пальто подходящее! – смеётся она, а по лицу слезы текут. – У тебя прекрасный дом. И кукушка в часах. – А еще керосинка и библиотека!
Я целую её соленые щеки, снимаю губами слезинки с ресниц.
– Мне, надо уходить! Правда, надо. Ты только дождись меня, ладно?..
***
Не извести её, ни выгнать. Хитрая. Приходит. Каждую ночь.
Садится и пристально смотрит. Ждет. Терпеливая.
Знает – скоро я сам приду к ней.
Сволочь….
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
