Обложка Голова профессора Преображенского

Голова профессора Преображенского

Гуляев Александр

0% прочитано
Стандартный
Гуляев Александр

Голова профессора Преображенского

Глава 1

— Именем пролетариата приговор привести в исполнение!

В рассветном полумраке раздался сухой треск выстрелов, и никто из присутствующих не заметил, как слегка повёл в сторону стволом винтовки один из расстрельной «тройки». Приговорённые противники революции безжизненными мешками тряпья повалились на грязный московский снег.

Старший «тройки» убрал наган в кобуру на поясе, смачно сплюнул под ноги и поднял воротник кожанки, ёжась от пронизывающего ветра. Закурил самодельную папироску, блаженно втягивая вонючий дымок тлеющей серой махры, коротко скомандовал «за мной» и, не оглядываясь, пошёл прочь от места казни. Двое соучастников мрачного действа с грубыми, словно вытесанными топором, мужицкими лицами закинули за спину винтовки и отправились следом. В кармане солдатской шинели одного из них ожидала весёлого кабацкого вечера свёрнутая в тугую бумажную трубочку пачка ассигнаций.

Из подворотни, более не прячась, шагнули двое невысоких мужчин, один из которых внешне чем-то неуловимо напоминал членов только что ушедшей расстрельной «тройки»: то ли грубыми чертами лица, то ли кожанкой, то ли висевшей на поясе потёртой кобурой с револьвером.

Мужчины подошли к лежавшим на снегу изломанным, бесформенным кучам, ещё недавно бывшим здоровыми и вполне успешными людьми, и встали возле того самого трупа, напротив которого вильнул винтовкой солдатик с пачкой денег в кармане. По «профессорской» бородке клинышком и валявшимся рядом очкам, свалившимися при падении, в трупе легко можно было признать представителя так называемой «тилигенции». Впрочем, теперь уже бывшего представителя.

— Приступим, товарищ Швондер? — спросил вооружённый.

Вопрос этот был скорее риторическим, и ответа на него мужчина особенно и не ждал, но его спутник, тем не менее, ответил.

— Да, товарищ Шариков, надо приступать: скоро совсем рассветёт. Да и, признаться, я уже порядком продрог.

Черты лица и характерно произносимая буква «р» не оставляли сомнений в национальной принадлежности спутника вооружённого.

Названный Швондером проворно расстелил на снегу рогожу, и мужчины в несколько движений перекатили на неё труп «тилигента». Рогожу завернули и обвязали верёвкой, так что со стороны получившийся свёрток более всего напоминал ковёр, что забрали из чистки. Хотя, кому было дело до чистки ковров в это непростое время? Скорее, можно было решить, что «ковёр» экспроприировали у экспроприаторов.

Собаки. Бесчисленная стая собак, оскалив клыки и истекая слюной, окружили его со всех сторон. Бежать было бессмысленно – все пути были перекрыты лохматыми тварями. Да даже если бы и было, куда, всё равно ничего бы не вышло – он почему-то не мог пошевелиться. Оставалось просто ждать и надеяться на какое-то невероятное чудо.

Но чуда не произошло. Самая смелая (а может быть, самая голодная) дворняга, не выдержав ожидания, прыгнула вперёд и, прокусив штанину, вцепилась в ногу чуть выше лодыжек. Это словно стало сигналом для всей стаи. Чёрные, рыжие, пятнистые, облезлые псы бросились терзать его беззащитное тело, набивая ненасытные утробы свежим мясом. Странно, но боли при этом он совсем не чувствовал.

— Профессор! — раздалось вдруг совсем рядом.

Каким-то невероятным усилием воли ему удалось скосить глаза в сторону. Возле его левого плеча сидела одна из этих мерзких псин. И у собаки было человеческое лицо.

— Просыпайтесь, профессор! — сказало лицо.

А потом раздался выстрел, отразившийся, наконец, жгучей болью где-то в области всё того же левого плеча, и терзаемый адскими тварями профессор начал тонуть в темноте.

Из которой вынырнул в дальней из своих семи комнат. Чтобы встретиться взглядом с тем самым лицом из кошмара.

— Просыпайтесь, профессор! — повторил Шариков, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Подождите, товарищ Шариков, кажется, пациент уже очнулся, — произнёс стоящий рядом Борменталь, выглядевший донельзя взволнованным.

— Закурите, профессор? — обратился его верный ассистент уже к самому Преображенскому.

— А он сможет? — нервно хихикнул вдруг обретающийся неподалёку Швондер.

— Эм… — замялся Борменталь.

Странно, но, как и недавно в кошмаре, Преображенский по-прежнему не чувствовал своего тела. Совсем.

— Что происходит, Борменталь? — сказал он наконец и удивился тому, как неприятно, странно и визгливо, звучит его голос.

Борменталь почему-то отвёл глаза в сторону.

— Я лучше покажу! — снова хихикнул Швондер и метнулся куда-то в сторону. Чтобы через несколько мгновений водрузить перед профессором большое зеркало, ранее висевшее на гвозде в стене комнаты.

Увиденное повергло видавшего виды Преображенского в неописуемый ужас. В зеркале он увидел себя. Точнее, только часть себя: на лабораторном столе покоилась его голова на обрубке шеи. Без всякого намёка на туловище, руки и ноги. К шее были подведены несколько прозрачных трубочек, по которым поступал какой-то непонятный раствор, судя по всему, и поддерживающий жизнь в том, что ещё совсем недавно было профессором медицины Преображенским.

Это было чудовищно, это было невообразимо, но это было. Здесь и сейчас. И это совсем не было сном.

— Невозможно! — прошептала живая голова.

— Так и наш Полиграф Полиграфыч до недавнего времени тоже казался невозможным… — по-прежнему отводя взгляд, произнёс Борменталь. — Скажите, профессор, а знакомы ли Вы с работами парижского хирурга Керна?

Керн, Керн… Фамилия казалась смутно знакомой, но вряд ли он слышал её в связи с чем-то выдающимся, иначе непременно бы запомнил.

— Нет, не знаком, — ответил Преображенский. — Но почему Вы сейчас говорите об этом?

— А о профессоре Доуэле слышали? — проигнорировав вопрос, продолжил Борменталь.

Безусловно. Кто из хирургов не слышал о французском уникуме, проводившем в своей клинике поистине уникальные вмешательства? Потом он куда-то пропал, была, кажется, какая-то громкая история. Точно, у светила же был ассистент по фамилии Керн.

Голова профессора Преображенского устало прикрыла глаза, всё ещё не в силах принять реальность.

— Так вот: до революции мне посчастливилось побеседовать с Керном в Париже, и мы…

Но продолжение истории грубо оборвал Шариков.

— Значит, так, профессор, — заявил он со всей пролетарской прямотой. — Мировой революции понадобится много решительных бойцов. Не запятнавших себя разным там (чем именно «разным там», Полиграф не уточнил). А в Москве очень много непристроенных собак…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге