Суд Анубиса: Равновесие
Глава 90
«Моя мама любила часто повторять — заруби себе и ты на носу: верность — это самое важное.»
Михримах-Султан, «Великолепный Век».
***
«Существует преступление более тяжкое — пренебрежение книгами, их не-чтение»
Иосиф Бродский, из Нобелевской лекции.
День тянулся далеко не как обычно: отчасти потому что Беатрис чувствовала себя странно из-за новой причёски и отсутствия очков, а отчасти потому что она сегодня получила первые экземпляры "Дамского Чародейского Листка" и "Ведьминого Еженедельника" за завтраком.
— С каких пор тебя интересуют журналы, Трис? — удивлённо спросила Поппи.
— Решила следить за новостями. — пожала плечами Беатрис и спрятала журналы в сумку, скатав оба в трубку. Почтовой сове, доставившей издания, она положила в кожаный мешочек на шее пять кнаттов и протянула ломтик бекона в награду. — И потом, может, найду какой-нибудь интересный рецепт.
Поппи окинула подругу взглядом, полного изумления и вместе с тем беспокойства.
— Трисси, — она наклонилась поближе и прошептала. — Это из тех денег, что дал тебе профессор Фиг?
— Да. — Беатрис машинально нашла своего наставника взглядом: профессор теории магии сидел за столом преподавателей и о чём-то беседовал с мадам Шах. Ничто не выдавало ни его мыслей, ни Нерушимого Обета, ни, как вдруг подумалось Беатрис, того, почему он спрятал от неё магилокатор. — Он сказал, что я могу делать с ними, что захочу.
Поппи помолчала и медленно кивнула, видимо, решив, что наличие у Беатрис денег было уже само по себе неплохо, особенно если деньги не достались ей нечестным путём.
— Ну, тогда хорошо. Платье тебе идёт.
Беатрис неловко посмотрела на подругу. Ей было сложно утаивать от неё утренний разговор с Монашкой, ведь девочки неоднократно обижались на неё за подобное поведение, однако она всё же решилась.
Сев рядом со Свиттинг на Истории Магии, Беатрис дождалась, пока класс не задремает, убаюканный обычной скукой лекций Биннса, и нацарапала на кусочке пергамента записку: "Монашка попросила меня достать у Муна её шкатулку с любовными письмами: она сегодня выходила из какого-то дома в Хогсмиде тайком." — и подтолкнула её к подруге.
Поппи пробежала записку глазами, и её лицо медленно, как рассвет над Чёрным озером, наливалось сначала недоумением, потом тревогой, а потом тихой, сосредоточенной злостью, которую Беатрис уже научилась узнавать и побаиваться. Свиттинг аккуратно сложила пергамент вчетверо, сунула его в карман мантии и посмотрела на подругу так, словно та только что призналась, что собирается прогуляться по крыше Астрономической башни без метлы.
— Ты соображаешь, что делаешь? — прошипела она, наклонившись ближе. — Мун — не Малфой. Его не переиграешь в коридоре. У него каморка заперта на три замка, и он знает, кто входит и выходит, даже когда спит.
Беатрис пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел беззаботнее, чем было на самом деле.
— Я не собираюсь ничего переигрывать. Я собираюсь забрать шкатулку. Есть разница.
— Есть, — согласилась Поппи. — В первом случае тебя исключают за кражу. Во втором — за кражу со взломом. Разница огромная.
На кафедре Биннс продолжал бубнить что-то о восстании гоблинов в восемнадцатом веке, и его голос, лишённый всякой интонации, навевал на класс сонное оцепенение. Беатрис огляделась — никто не смотрел в их сторону. Сахарисса что-то рисовала на полях, Меган спала, уронив голову на согнутую руку, а слизеринцы на задних партах перешёптывались о своём.
— Слушай, — сказала Беатрис тихо, — Я не собираюсь лезть просто так. Я замаскируюсь и сначала выманю Муна из каморки, а потом поищу шкатулку. А если что, то у меня есть крайнее средство сбежать.
Поппи смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ладно, — сказала она наконец. — Но я иду с тобой.
Беатрис открыла рот, чтобы возразить, но Поппи её перебила:
— Не спорь. Одну я тебя не пущу.
Беатрис помолчала. Внутри неё боролись два чувства: раздражение от того, что её опять опекают, и тихая, неохотная благодарность. Поппи была права. Она всегда была права, и это было самой раздражающей её чертой.
— Хорошо, — сказала она. — Но если нас поймают, я скажу, что ты пыталась меня остановить.
— Скажешь, что я помогала, — отрезала Поппи хмуро. — Всё равно не поверят, что я стояла в стороне.
До каморки Муна они добрались окольными путями — через галерею с гобеленами, мимо портрета сэра Кадогана, который проводил их подозрительным взглядом, но промолчал, и вниз по лестнице в коридор, где все доспехи были начищены, а портреты и гобелены висели ровно. На лестнице Беатрис остановилась и прошептала:
— Снимай мантию, Поппи.
— Зачем? — она округлила глаза.
— Просто сними и выверни наизнанку, а потом опять одень — он не заметит герба факультета. И галстук тоже спрячь.
Поппи послушалась, восприняв такую меру предосторожности спокойнее, чем опасалась Беатрис.
— Ты уже так делала? — тихо спросила она, наблюдая, как подруга тоже скрывает свою одежду под обезличенной, наглухо застёгнутой мантией, перекрашивает сначала волосы в чёрный, а потом и глаза в серый с помощью заклинания.
— Один раз. — ответила Беатрис и направила палочку на Поппи. — Колорум. — тёмная коса Поппи окрасилась в коричнево-рыжий. — Окулус Колорум,— и карте глаза сделались голубыми.
Поппи перехватила руку Беатрис и сжала:
— Трис, скажи, ты правда уверена?
Беатрис вздохнула и кивнула:
— Всё будет хорошо. Ты мне веришь?
Поппи отрывисто кивнула и они украдкой спустились к каморке смотрителя. Дверь была заперта. Беатрис приложила ухо к замочной скважине, прислушалась — тихо. Потом вытащила палочку.
— Алохомора, — прошептала она.
Замок щёлкнул, но дверь не поддалась. Беатрис нахмурилась и попробовала по-другому:
— Ревелио.
Заклинание высветило сложный желтоватый узел, переплетённый вокруг замочной скважины и дверной ручки.
Беатрис обвела заклинание палочкой:
— Фините.
На этот раз щелчок был отчётливее, и дверь приоткрылась на дюйм.
— Он зачаровал её, — пробормотала Беатрис, толкая дверь плечом. — Наверняка после того, как кто-то из старшекурсников пытался стащить у него ключи.
Каморка смотрителя была наполнена запахом скипидара, воска и старой бумаги. Вдоль стен стояли стеллажи с вёдрами и бутылями чистящих средств, на столе громоздились стопки пергаментов. Беатрис огляделась. Шкатулка должна была быть где-то здесь.
— Ищи ящики, — сказала она Поппи, уже роясь в верхнем ящике стола. — Что-нибудь деревянное, небольшое, с заклинанием на крышке.
Поппи кивнула и принялась методично перебирать полки, стараясь не звенеть бутылями. Прошло несколько минут. Беатрис уже начала думать, что шкатулку Мун держит при себе или спрятал в другом месте, когда Поппи тихо позвала её от дальнего стеллажа.
— Трис. Смотри.
На нижней полке, задвинутая в самый угол, стояла небольшая шкатулка из тёмного дерева, с латунной застёжкой. Беатрис присела на корточки и потянулась к ней, но Поппи схватила её за руку.
— Подожди. Там заклинание.
Беатрис пригляделась. Свечение было слабым, почти незаметным, но оно было — тонкая паутинка чар, наложенных на крышку. Сигнализация — если открыть шкатулку без нужного слова, Мун узнает об этом раньше, чем они успеют выйти из каморки.
— Ты знаешь, как её снять? — спросила Поппи.
Беатрис подумала немного. Фините Инкантатем она использовала в Запретной секции, когда ослабляла руны на решётке. Но тогда это сработало только потому, что она поняла принцип. Здесь принцип был другой. Это была не рунная защита, а что-то более простое, бытовое — из тех чар, которые накладывают на шкатулки с драгоценностями или письмами, чтобы никто не открыл их без разрешения. Можно было бы использовать руну в качестве движения палочкой, но какую? Альгиз? Турисаз? Или что-то более мягкое, чтобы случайно не повредить содержимое?
— Попробую, — сказала она. — Если не выйдет, придётся импровизировать.
Она начала чертить над замочком два полуромба руны Йеру, и медленно, очень осторожно, произнесла:
— Фините Инкантатем.
Паутинка чар дрогнула, на мгновение стала ярче — и погасла. Беатрис выдохнула. Поппи выдохнула рядом. Шкатулка больше не светилась.
— Открывай, — сказала Поппи. — И побыстрее.
Беатрис подняла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежала стопка писем, перевязанная лентой. Беатрис не стала читать. Она просто закрыла шкатулку, сунула её под мантию и поднялась.
— Уходим.
Они выскользнули из каморки, и Беатрис заперла дверь "Коллопуртус Дуо". Замок щёлкнул, паутинка чар на двери восстановилась — почти незаметно, но Беатрис надеялась, что Мун не станет приглядываться. По крайней мере, не сразу.
Они поднялись по лестнице и тут же свернули в коридор, но на другом конце, из темноты, уже звенела знакомая связка ключей — Мун шёл по соседнему коридору и вот-вот должен был наткнуться на них.
Поппи застыла, как пойманный кролик, на её лице отразилось отчаяние. Беатрис достала из кармана баночку с Порошком Мгновенной Тьмы и прошептала:
— Поппи, я бросаю на счёт три. Как только брошу, станет очень-очень темно, поэтому ты возьмёшь меня за руку и не будешь отпускать, пока мы не выйдем. Хорошо?
Пальцы Поппи вцепились в её локоть так, что под мантией наверняка останутся синяки, но сейчас это было даже приятно — якорь, не дающий унестись в панику.
— Раз. — прошептала Беатрис, чувствуя, как связка ключей Муна звенит всё ближе, и как шаги смотрителя, тяжёлые, шаркающие, отдаются в каменных плитах пола.
— Два.
Поппи затаила дыхание. Её лицо в полумраке коридора казалось почти прозрачным, и веснушки на носу выступили ярче обычного — верный признак того, что она до смерти напугана, но не собирается отступать.
— Три.
Беатрис сорвала восковую печать и, ухватив щепотку, бросила чёрную пыль в воздух.
Тьма, разросшаяся из крошечной щепотки, оказалась не просто отсутствием света. Она была плотной, как чернила, и тяжелой, как мокрая шерсть. Она ударила в лицо, забилась в нос, в горло, и на мгновение Беатрис показалось, что она ослепла — не так, как в темной комнате, а так, как если бы мир вокруг просто выключили. Ни Люмоса, ни искры, ни даже слабого свечения палочки — ничего. Перуанский Порошок Мгновенной Тьмы славился именно этим: его мрак не пробивался ни магией, ни светом. Пусть она и уже испытала на себе его действие в Лютном Переулке, попасть в эпицентр облака, оказалось совсем не тем же самым, что увидеть его со стороны.
— Поппи, держи меня покрепче!
— Я ничего не вижу! — голос Поппи был на грани паники, но она держалась. — Трис, я вообще ничего не вижу!
— Я знаю. Или за мной, я держу.
Беатрис нашарила её плечо и, ухватив Свиттинг, потянула за собой в сторону, к противоположному выходу из коридора. Где-то совсем рядом, в нескольких футах, раздался грохот: Мун налетел на доспехи. Лязг металла, смачная ругань, и звон связки ключей, которая выпала из его руки и покатилась по камню.
— КТО ЗДЕСЬ?! — заорал смотритель в приступе злобной паники. — Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ! А НУ, СТОЙ!
Беатрис не стала ждать, пока смотритель распознает порошок. Вместо этого девочка направила палочку туда, где слышался его голос, и шепнула:
— Мукус Ад Нозем.
И эхом, сигнализирующим о том, что её заклятье достигло цели, раздалось громоподобное:
— АПЧЖХИ-ИХ!
Беатрис сунула коробочку с Порошком в карман и потянула Поппи за собой, уводя подольше от опасного места. Проклятие Призраков должно было сбить смотрителя с толку достаточно, чтобы он не побежал проверять свою каморку сразу же. Стиснув зубы до скрипа, Беатрис выпустила "щупальца-усики" во все стороны так далеко, как только могла. Она изо всех сил концентрировалась, заставляя магию течь в слух, в обоняние и осязание, компенсируя временное отсутствие зрения — так, что она чувствовала болезненное, до неприятного тянущее ощущение внизу живота.
Каменная кладка справа, поворот налево, ещё три шага, и снова поворот — где-то там, за углом, начиналась лестница на второй этаж. Тьма вокруг была настолько плотной, что даже собственное тело казалось чужим, а пол под ногами — зыбким, словно палуба корабля в шторм. Но стоило отдать должное тренировкам Фига — пару месяцев назад она бы не смогла провернуть такой номер без носового кровотечения.
— Ступенька, — прошипела Беатрис, нащупав ногой край и мысленно обещая себе тренироваться ещё усерднее. — Осторожно, здесь скользко.
Поппи послушно переступила, и они начали подниматься. Позади, в глубине коридора, слышалось чихание Муна — он чихал и кашлял с надсадным выдохом так, что, казалось, у него отрывались пуговицы с мундира.
Они прошли ещё несколько лестничных пролётов, и тьма начала редеть — сначала в ней проступили серые полосы, потом смутные очертания стен, и, наконец, забрезжил бледный свет факелов на верхней площадке. Беатрис выдохнула, отпуская магические «щупальца», и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Поппи прислонилась к стене рядом, тяжко дыша, и её лицо, когда она подняла голову, было бледным, как мел.
— Я больше никогда, — выдохнула она, — никогда в жизни не пойду на такое. Ты меня слышишь, Саммайн? Никогда.
— Слышу, — отозвалась Беатрис, и голос её прозвучал хрипло, словно она наглоталась пыли. — Спасибо, что пошла.
— Не благодари, — отрезала Поппи, но в её голосе не было злости, только усталость и страх, который ещё не прошёл. Она достала палочку и начала снимать с себя окрашивающие чары. — Мы чуть не попались. Ты понимаешь, что мы чуть не попались?
— Не боись. Мы приняли все меры предосторожности.
Поппи посмотрела на неё, вложив в этот взгляд всё: и укор, и обвинение в сумасшествии, и молитву Моргане, и нервный смех.
— Ты чокнутая.
Беатрис смущённо улыбнулась и машинально сунула руку в карман, чтобы предложить Поппи что-нибудь сладкое — её беспокоил бледный цвет лица. Однако она поняла, что коробочку с мятным шоколадом она забыла в спальне, и вместе этого достала кое-что другое.
— Наверное, момент не подходящий, но я вчера была в Хогсмиде и купила... Ну, это тебе. Вредноскоп. — она неловко протянула Поппи на ладони маленький пёстрый волчок со стеклянным куполом на верхушке, под которым лениво перекатывалась бусинка.
Поппи смотрела на вредноскоп так, словно он мог в любой момент взорваться у неё в руках. Пёстрый волчок с лениво перекатывающейся под стеклянным куполом бусинкой казался ей сейчас не подарком, а уликой. Она всё ещё тяжело дышала, и на её бледных щеках проступал тот самый лихорадочный румянец, который Беатрис научилась узнавать в приюте — когда человек только что осознал, насколько близко была опасность.
— Ты… — Поппи сглотнула и перевела взгляд с волчка на Беатрис. — Ты серьёзно думаешь, что после всего этого я возьму у тебя подарок и сделаю вид, что ничего не было?
Она и села — прямо на каменную ступеньку, не заботясь о том, что подол мантии зацепится за выщербленный край. Беатрис опустилась рядом, чувствуя, как усталость наконец добралась до неё: ноги гудели, в горле пересохло, а от запаха Перуанского Порошка, казалось, пропитались даже волосы. Она вытащила из кармана платок и протянула Поппи, которая тут же начала вытирать им лицо, оставляя на ткани серые разводы.
— Эй, я не пытаюсь загладить вину, — сказала Беатрис, глядя не на подругу, а на противоположную стену, где факел отбрасывал неровные тени на каменную кладку. — Серьёзно. Я просто вспомнила, что хотела тебе его и так отдать.
— И что он может делать? — вяло спросила Поппи.
Беатрис с облегчением улыбнулась и положила ей на колено вредноскоп.
— Он начнёт вертеться, если рядом окажется кто-то недобрый.
Вредноскоп лежал неподвижный, и Поппи легонько потрогала его пальцем.
— Молчит.
— Значит, всё в порядке.
Поппи вздохнула и протянула Беатрис испачканный платок.
— Ты же не сразу отдашь письма Монашке?
Беатрис не удержала немного кислой усмешки:
— Ты меня слишком хорошо знаешь.
— Я помню, как ты заставила напечатать Франклин опровержение о клевете на тебя, Трисси. У тебя всегда есть запасной план в рукаве.
— И правда. — Беатрис посмотрела на выпирающую из-под мантии шкатулку. — Я никак понять не могу, почему Монашка так боится, что её любовные письма найдёт кто-то.
— Ну, знаешь ли, ты тоже Малфою зуб выбила, когда он твой дневник в унитазе утопил. — возмущённо ответила Свиттинг.
— А ты Монашку со мной не ровняй: я первокурсница, а ЖАБА уже закончились — у нас же календарь в гостиной висит. У неё уже есть диплом, так на что исключить её уже нельзя — и наказание тоже смысла не имеет.
— Трисс, ну ты иногда как ребёнок. А позор? А репутация? Она же не сможет ни устроиться на работу, ни выйти замуж — уж и это для тебя не аргумент?
Беатрис вздохнула и покачала головой:
— Аргумент, но… Лавиния умна. Для умных девушек замужество вряд ли единственная дорога. И если даже она боится, то, значит, с этим её… кто бы он там ни был, не всё чисто.
Поппи нахмурилась и положила голову на плечо Беатрис.
— Может, и правда. — негромко сказала она. — Ты вот сегодня «Жуть» не читала, а Франклин опять пишет — на севере опять бандиты какие-то шевелятся, на юге история какая-то мутная: уверяет, будто идёт эпидемия драконьей оспы.
Беатрис прижалась щекой к тёплой макушке Поппи. Свиттинг была уютной и тёплой, как барсук, и даже пахло от неё чем-то лесным, звериным.
— Если я узнаю что-то опасное, я тебе обязательно скажу. И девочкам. Обещаю.
Поппи улыбнулась, не открывая глаз.
— А потом ты опять пойдёшь варить зелье к себе в чулан?
Она рассмеялась:
— Тебе Сахарисса про наборы рассказала?
— Угу. Сделаю печенье с одуванчиками. В виде… — она запнулась и добавила шёпотом. — кролика.
Беатрис подумала о Розалинде, которая должна была уже совсем скоро будет уехать в заповедник.
— Хорошая мысль. Может, сделать им рожки из гвоздики?
— Попробую. — Поппи встала и, отряхнув платье, посмотрела на подругу сверху вниз. — Ты допоздна будешь?
— Думаю, да.
— Я оставлю тебе ужин в гостиной — сегодня будет баранина с горошком.
Беатрис улыбнулась. На душе у неё стало совсем тепло.
Поппи Свиттинг. Её настоящий друг.
— Ладно. Поцелуй от меня Розалинду.
***
Спрятавшись за статуей гиппокампуса, Беатрис тщательно скопировала с помощью всё того же «Папируса Дубликатуса» сняла копии с каждого письма Монашки. Она не читала их сейчас — не было времени. Слава Мерлину, конверты были незапечатаны, поэтому дело продвигалось быстро. Она написала так же список и Спрятав копии под чулок, она переодела мантию по-нормальному, сняла с себя маскировку и пошла к библиотеке, где часто проводили всё свободное время Когтевранцы.
Войдя внутрь, она медленно пошла между шкафов, ища взглядом Лавинию. Та обнаружилась в самом дальнем отделе — в самом что ни на есть маленьком, потому что там были составлены немногочисленные произведения досугового чтения волшебников: от «Сказок Барда Бидля» до некоторых чрезвычайно пресных повестушек для девиц юного возраста, с очень туманными метафорами, скучным сюжетом и занудной, педантичной моралью. Но даже среди такого убогого чтива Монашка светилась, как небо в золотой час.
«А нет ли у неё вейл в крови?» — невольно подумала Беатрис и подошла к столу, за которым та сидела. Она сразу же заметила, что Лавиния нисколько не читала, потому что книгу она закрыла сразу же, заметив её — и даже не заложила закладку.
— Ну? — нетерпеливо и даже как-то нервно тихо поторопила её Бланшар.
Беатрис быстро передала ей шкатулку, в которую обратно сложила письма и зачаровала замок.
— Вот.
Лавиния с какой-то хищной цепкостью так и выхватила вещицу из её рук и пристально осмотрела замок. Осмотр длился целых три минуты, и, не усмотрев ничего подозрительного, она спрятала шкатулку в сумку.
Повернувшись к девочке, она улыбнулась маленькой, но очень-очень внимательной улыбкой.
— Я тебе очень благодарна. Что ты хочешь взамен?
Беатрис улыбнулась и протянула Лавинии сложенную вчетверо бумажку.
— Вот эти книги. Ты же тоже магглорождённая, верно? Сможешь их достать?
Лавиния приподняла свои идеальные бровки — тоже золотистые, как и волосы, только тоном темнее, чем её собственные волосы. Она взяла бумажку, развернула её и начала читать. Её красивое лицо становилось всё страннее и удивлённее.
— Да ты издеваешься, что ли? — спросила она высоким голосом.
— А что? — невинно заморгала Беатрис.
Монашка потрясла листиком. Её лицо даже пошло пятнами:
— Двадцать семь книг! Остин, Бронте, Уайльд, французы какие-то, да ещё и учебники: латынь, французский, математика и физика! Саммайн, как это понимать?!
— Так и понимай. Ты сказала, что выполнишь мою просьбу. Вот она: достань мне эти книги.
Лавиния задохнулась от возмущения и, как показалось Беатрис, с негодованием. Она растерянно рассмеялась и взмахнула рукой:
— Ты не видишь, где мы? Не видишь, сколько книг вокруг тебя? Не знаешь, как они ценны?! Зачем тебе такое маггловское чтиво? Что в нём толку?
Беатрис взяла со стола, не спрашивая разрешения, и прочла несколько строк из середины вполголоса:
— «веденье хозяйства — это полезнейшая и важнейшая часть женских навыков... Может быть, не столь романтичная, как пение или колдование, но одна из тех, которые доставляют многим счастье и спокойствие и делают домашний очаг приятнейшим местом в свете, ибо святейший удел женщины, моя дорогая — ждать у очага своего мужа с зажжёными светильниками...» — она подняла взгляд на Лавинию и спросила сочувствующим тоном. — Ты серьёзно считаешь, что ЭТО — ценнее другого романа, только потому что ЭТОТ — написан волшебником? Знаешь, я была более высокого мнения о твоём вкусе в литературе.
— Ну и физика? Физика-то тебе, первокурснице, зачем?! — воскликнула Лавиния, потряся ладонями перед лицом Беатрис.
Девочка отодвинула изящные ладони с растопыренными пальцами от себя книгой, которую держала в руке.
— Затем, чтобы применять закон сэра Ньютона должным образом: отражать любое действие таким же противодействием. И не забудь, пожалуйста, Жюля Верна. Особенно «Двадцать Тысяч Лье под Водой».
Глава 91
«Мы снова встречаемся, Тайны».
Каракатица, Которая Любит Нырять, «Повелитель Тайн»
Вечер в Хогсмиде пах мокрой соломой, дымом из печных труб и близкой грозой, которая так и не собралась разразиться. Шарп шёл, тяжело опираясь на трость, и каждый удар дерева о булыжник отдавался в его колене тупой, привычной болью. Рядом, засунув руки в карманы неизменного сюртука, шагал Фиг. Под мышкой он держал свёрток, завёрнутый в кусок старой бархатной портьеры, — и свёрток этот имел обыкновение тихо позвякивать при каждом шаге, словно внутри сидел очень воспитанный, но всё же недовольный жизнью механический зверёк.
— Я, признаться, удивлён, — сказал Шарп, когда они миновали поворот к почтовому отделению. — Я был уверен, что ты забросил свою артефактологию ещё лет десять назад. После того, как твой последний луноскоп взорвался в кабинете и пробил дыру в потолке.
Фиг чуть улыбнулся — той самой усталой, чуть виноватой улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда речь заходила о его собственных увлечениях.
— Я всегда питал тягу к точным механизмам волшебных предметов, Эзоп, у которых есть не только чары, но и устройство. Винты, пружины, линзы, оси. Мне нравилось разбирать их и понимать, как именно они работают — не «потому что магия», а потому что вот эта шестерёнка цепляет вот эту, и вот здесь возникает резонанс.— Он помолчал, перекладывая свёрток под другую руку. — Я даже лелеял надежду написать диссертацию «О принципах сопряжения магических потоков в многосоставных артефактах». Глава первая, введение, список литературы — всё было готово. Но всё никак не собрался: сначала работа, потом женитьба, потом… — он не закончил, но Шарп и так понял.
— Потом стало не до того, — закончил он за него. — Знаю. У меня была та же история с зельями. Только у меня не было жены, которая бы меня отвлекала. У меня была нога, которая отвлекала меня гораздо эффективнее.
Фиг тихо хмыкнул. Они прошли ещё немного молча, и Шарп, наконец, озвучил то, что вертелось у него на языке с самого начала.
— Я всё равно не понимаю другого: почему Уриил обратился именно к тебе? Он мог пойти в Отдел магических артефактов. Мог нанять частного мастера. Мог, в конце концов, прийти ко мне — я, слава Мерлину, ещё не совсем разучился держать палочку. Но он пришёл к тебе.
Фиг помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить.
— Потому что он просил не отремонтировать. Он просил перенастроить.
Шарп остановился, нахмурившись.
— Перенастроить на что?
— Фиг тоже остановился и, помедлив, приоткрыл бархат так, чтобы Шарп мог видеть латунный корпус магилокатора — сложное переплетение трубок, дисков и хрустальных шариков, в которых тускло мерцали какие-то искры. — Уриил попросил настроить его на излучение умственно неуравновешенного волшебника. Не на общий магический фон. Не на следы чар. А именно на то, что остаётся вокруг человека, чей разум повреждён. Это очень тонкая настройка, Эзоп. Она требует не просто ремонта — она требует почти полной пересборки. Мне пришлось заменить три диска, перепаять две трубки и заново выставить резонансные линзы. Вот за этим меня Беатрис и застала: хорошо, что тема нашего разговора для неё была важнее странной железки.
Шарп смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и снова зашагал вперёд, его трость застучала по камням чуть быстрее обычного.
«Значит, вот оно что. — подумал он мрачно. — Уриил всё ещё занимается тем делом Стинкмида. Он подозревает, что мальчишка сумасшедший? Даже так, это не объясняет его странностей. Или же его поведение претерпело метаморфозы ещё более удивительные и причудливые? Не понятно. И почему, Мерлиновы Штаны, он уверен, что мальчишка связан с Беатрис? Ох, не нравится мне всё это, ох, не нравится...»
Они вошли в «Три Метлы». В общем зале было шумно и тепло, пахло жареным мясом и элем, и мисс Сирони Райан, стоявшая за стойкой, проводила их взглядом, но ничего не сказала. Фиг кивнул ей, и она молча указала на лестницу, ведущую в гостиничное крыло.
Номер Уриила был на втором этаже, в конце короткого коридора. Дверь была приоткрыта, и из-за неё сочился тёплый свет. Фиг постучал костяшками пальцев о косяк и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.
Уриил Грюм сидел у окна. Перед ним стоял небольшой стол, накрытый к чаепитию: чайник, две чашки, блюдце с печеньем и — Шарп не поверил своим глазам — ваза с засахаренным имбирём. Всё стояло в строгом математическом порядке, с идеальной симметрией, безупречной с точки зрения математики, но ужасной с художественной стороны композиции. Сам Грюм был в домашнем сюртуке, без верхней мантии, и его тёмные волосы, обычно зачёсанные назад с безупречной аккуратностью, сегодня были чуть растрёпаны.
— Эзоп. Элеазар. — Он поднялся, коротко кивнул и жестом указал на стулья. — Присаживайтесь. Чай ещё горячий.
— Ромашковый? — уточнил Шарп, усаживаясь в кресло напротив.
— Ромашковый, — подтвердил Грюм с непроницаемым лицом. — Коньяку не держу.
Шарп фыркнул, но промолчал. Фиг поставил коробку на стол рядом с чайником и сел на второй стул.
— Магилокатор, — сказал он, кивнув на коробку. — Я его перенастроил, как ты и просил.
Грюм чуть склонил голову, что у него означало едва ли не высшую степень удовлетворения.
— Благодарю. — Он взял чашку элегантным жестом, словно пэр на файф-о-клоке у королевы, отпил глоток и посмотрел на Шарпа поверх края. — Кстати, о вопросах. Я слышал, ты дал ей книгу по магогенеалогии. «Очерки о нечеловеческих кровях»?
Шарп кивнул.
— Дал, хотя и понятия не имею, откуда ты знаешь. Чтобы она не проводила твой тест с кровью кельпи вслепую. Если она собирается пить эту дрянь, она должна хотя бы понимать, что именно может произойти.
Фиг с удивлением и одобрением посмотрел на своего коллегу.
— Разумно. Я бы, признаться, и сам ей это предложил.
— Лично мне всё вполне очевидно. — сообщил Грюм и отпил глоток чаю.
Шарп перевёл на него тяжёлый взгляд.
— Ты хочешь сказать, что уже знаешь ответ?
— Я хочу сказать, что тест — это формальность. — Грюм поставил чашку на стол с тихим звяканьем. — Но формальность, которую она имеет право провести сама.
Шарп перевёл разговор на другую тему — ему не хотелось обсуждать Беатрис дольше, чем было необходимо.
— Ты добился толкового совета у своего подопечного? — спросил он. — Того, что в Лондоне?
Грюм чуть поморщился.
— Нет. Он был занят в Хэмпшире. — в его голосе прорезалась досада, тщательно спрятанная за ровной интонацией. — Он вернётся через несколько дней. Я жду.
— Значит, мы пришли раньше, чем следовало, — сказал Шарп.
— Не раньше. — Грюм сложил пальцы на столе. — Есть вещи, которые не стоит откладывать. Например, новости.
Он вкратце рассказал Фигу о Стинкмиде: сожжённая деревня, мальчик без воспоминаний, подозрения в эпидемии драконьей оспы, которая не должна была там появиться. Фиг слушал молча, и его лицо постепенно становилось всё более хмурым.
— Я знаю об этом, — сказал он наконец, рассеянно положив себе на две чайные ложки сахару больше, чем обычно. — Точнее, догадывался. Одна из Когтевранок издаёт школьную газету, где печатает всяческие сплетни: в последнем номере она уже написала об эпидемии драконьей оспы в южных графствах. Она, конечно, приукрашивает и добавляет подробности, которых не было, но факт остаётся фактом: слухи уже просочились в школу.
Шарп вздохнул и с отвращением посмотрел на всё ещё горячий ромашковый чай.
— Меня больше тревожат слухи с севера.
Грюм посмотрел на него.
— Ты о Руквуде?
— Его видели? — спросил Фиг, всё в той же задумчивости выпивая свой приторный чай.
— Видели, — подтвердил Грюм. — И не один раз: он пытается собрать банду — пока без особых успехов. Но вопрос времени, когда ему это удастся: у него есть харизма, хитрость и деньги — тот ещё вопрос, откуда они.
Шарп резко подался вперёд.
— И почему его до сих пор не взяли? — горячо и раздражительно спросил он, словно сам был готов снарядить облаву, как в старые добрые времена. —Если вы знаете, где он, почему авроры не накрыли его?
— Потому что мы не знаем, где он. Мы знаем только, что его видели. — отрезал Уриил чётким и безапелляционным тоном. — И потому что его конечные цели до сих пор неясны. Если мы начнём спешить, мы спугнём его, и он уйдёт глубже. А нам нужно не просто поймать его, а понять, что он задумал. Иначе мы будем ловить его снова и снова, как крысу в подвале.
Шарп хотел что-то сказать, но сдержался. Он знал, что Уриил прав. Это было самой раздражающей его чертой.
Фиг тем временем задумчиво смотрел в опустевшую чашку, словно пытаясь погадать на чаинках.
— Знаете, — сказал он, — даже цыгане чувствуют приближение опасности. Они разбили табор прямо возле Хогвартса. Вопреки всей нелюбви Блэка к бродягам, вопреки тому, что их всегда гнали от замка. Они не дураки. Они чувствуют, что там, снаружи, становится небезопасно.
Грюм кивнул без какой-либо тени брезгливости или пренебрежения к такому повороту темы.
— Чувствуют. И, надо сказать, я их понимаю. Если бы у меня был выбор — стоять под стенами Хогвартса или в чистом поле, где меня может найти Руквуд, я бы тоже выбрал стены. Хотя Блэку вообще непросто: цыгане — меньшая из его проблем. — Он извлёк свою четырнадцатидюймовую палочку из дуба, небрежным взмахом наложил на комнату антиподслушивающие чары, а затем сложил руки на коленях и чуть понизил голос. — То, что я сейчас скажу, не для всеобщего распространения. Визенгамот сейчас не склонен уделять внимание росту преступности на севере. Некоторые члены заседания вынесли на рассмотрение законопроект о программе сотрудничества с Институтом Дурмстранг.
Шарп поднял бровь.
— С Дурмстрангом?
— Да. В мире магглов зарождаются новые веяния, отдачу чувствуем даже мы, волшебники: пока магглы ударяются в прогресс, мы пытаемся то уцепиться за традиции, то сделать что-то новое. Речь шла, как мне доложили, не то о программе обмена студентами, не то о возрождении каких-то соревнований между школами. — Грюм чуть скривил губы, вдруг сделавшись похожим не то на злого сказочного короля фейри, не то на капризничающего кота. — Блэк, его старинный друг Армандо Диппет, восприняли это с таким негодованием, что шатались стены: у них давняя склока с тамошним директором Леопольдом Шпейшеллеккером, поэтому они двинули в бой «тяжёлую артиллерию». Лорд Шафик заявил, что не даст ни кнатта на содержание Хогвартса и объявит голодовку в знак протеста, если Визенгамот пустит в замок «этих континентальных выскочек».
Фиг тихо рассмеялся, в удовольствии похлопав ладонью по колену.
— Шафик? Голодовка? При его комплекции это, должно быть, угроза национального масштаба.
— Он, вероятно, продержится до первого обеда, — согласился Грюм с полной серьёзностью. — Блэк, Шафик, Диппет — представители древнейших и богатейших родов. Есть все основания полагать, что к ним присоединится ещё один, однако даже сейчас они могут давить на остальной совет: проект заставили отозвать, но осадок остался.
Шарп молчал, хмуря тёмные густые брови. Новости были смутными, тревожными, во многом непонятными. Именно это и беспокоило.
— Что ж, — сказал он наконец, поднимаясь. — Спасибо за чай, Уриил. И за новости.
— Не за что. — Грюм тоже встал, оправляя одежду. — Аппарат я заберу. Если что-то изменится, я дам знать. Берегите девочку, — добавил он, когда они уже были у двери. — И себя.
Шарп обернулся.
— Это угроза или предупреждение?
— Это совет. — Грюм чуть склонил голову и изобразил микроскопическим поднятием уголков губ улыбку. — Один из тех, которые я даю бесплатно.
Оба профессора вышли из «Трёх Мётел» и зашагали обратно к замку. Ночь была тихой, и только где-то далеко, за лесом, ухала сова — ей отвечал тоскливый волчий вой, ведь сегодня должно было быть полнолуние. Фиг молчал, и Шарп тоже молчал. Оба думали о своём.
— Знаешь, — сказал наконец Фиг, — я всё-таки напишу эту диссертацию.
Шарп посмотрел на него.
— Когда?
— Не знаю. Когда-нибудь. — Фиг улыбнулся. — Может быть, когда Беатрис закончит школу. Тогда у меня будет больше времени.
Шарп фыркнул.
— Ты всегда так говоришь.
— Я всегда так думаю, — ответил Фиг. — Просто не всегда получается.
Они прошли через ворота и поднялись по ступеням главного входа. Замок встретил их теплом и запахом ужина. Где-то в глубине коридоров звенели голоса, и этот звук казался почти уютным после тишины Хогсмида.
Шарп остановился у развилки.
— Мне нужно в подземелья. Проверить одно зелье.
— А мне — в кабинет. Дописать отчёт.
Они кивнули друг другу и разошлись. Шарп зашагал вниз, опираясь на трость, и его шаги отдавались в каменных плитах глухим, размеренным стуком.
Профессор зельеварения устало усмехнулся.
— Легко сказать "береги", — пробормотал он. — Ты попробуй её уберечь.
***
Гроза так и не собралась. Беатрис отметила это машинально, пока поднималась по лестнице: за окнами всё ещё висела тяжёлая, лиловая мгла, но небо так и не разродилось ни единой каплей. Как будто кто-то наверху держал за горло целую тучу и ждал, когда она начнёт задыхаться. В коридорах пахло ужином — бараниной с горошком, печёными яблоками и тем особым кисловатым дымком, который появлялся всякий раз, когда домовые эльфы разжигали камины после заката. Настроение было чудесным: Мун её не поймал, с Поппи она не поссорилась, а Лавиния, хоть и шипела, как ошпаренная кошка, достанет для неё книги. Настоящие книги! Наконец-то можно будет почитать что-нибудь годное, не связанное с магией, а самое главное — ей это не будет стоить ни одного фартинга.
Чулан встретил её запахом сушёных трав, который с каждым днём становился всё гуще и сложнее — теперь к полыни и шалфею примешивались сладковатые нотки лаванды, терпкий дух ромашки и свежей зелени. Под потолком, на рейках, прибитых спозаранку, висели вниз головками пучки собранных трав, и их тени качались на стенах, как маленькие сушёные привидения. На полке лежало несколько плоских соломенных корзинок с сушащимися головками цветов. Рядом с банкой, где копошились рогатые слизни, стоял горшок с моли — единственный цветок, который она выкопала и пересадила, и он, к её удивлению, прижился, выпустив за день два новых бледных бутона. На подоконнике, в семи бутылках, тихо дремала лунная вода. Беатрис прошла мимо, провела пальцем по стеклу — прохладное, — и остановилась у стола, где в банке с водой стояла срезанная в Общественном Саду веточка с тремя бутонами.
Она достала из ящика пузырёк с удобрительным зельем— мутновато-зелёным, пахнущим тиной и сладостью, — и капнула в воду три капли. Веточка дрогнула, и бутоны чуть порозовели, словно от удовольствия.
— Вот и славно, — пробормотала Беатрис. — Пускай корни и я тебя пересажу в горшок.
Она заперла дверь, села на стул, выложила на стол копии писем и зажгла вторую свечу.
Писем было четырнадцать, все без дат: то ли для конспирации, то ли доставлялось всё не через официальную совиную почту. Она разложила их и взяла первое, которое подвернулось под руку.
Бумага была дешёвой, шершавой, и чернила местами расплылись, словно писавший не отличался аккуратностью. Почерк был крупный, размашистый, с наклоном вправо, — почерк человека, который привык писать быстро и не заботиться о красоте.
«Дорогая моя Л.
Пишу тебе из Портсмута, где, как ты знаешь, всегда сыро и всегда пахнет рыбой. Дела мои идут хорошо: груз, о котором я тебе говорил, прибыл в целости, и заказчик остался доволен. Книги, о которых ты просила, я достал. «Тайны Морской Пены» и «Атлас Потерянных Островов» — обе в хорошем состоянии, только уголок у второй обтрёпан. Я привезу их в следующую среду, если погода позволит. Не благодари — целуй.
Как твои дела? Как твоя новая комната? Надеюсь, ты не слишком скучаешь в своей башне. Я помню, ты говорила, что вид из окна у тебя хороший, но я бы предпочёл, чтобы ты смотрела не на озеро, а на меня.
Не забывай: если тебе что-нибудь понадобится — книга, безделушка, что-нибудь из Лондона, — только скажи. Я достану.
Твой Л. Морган.»
Беатрис приподняла бровь. «Новая комната?» Любопытно. Видимо, Монашка была с привилегиями — или наоборот, потому что она не слышала, чтобы кому-то в Хогвартсе когда-нибудь выдавали индивидуальные комнаты. И этот «Л. Морган» — судя по упоминанию «заказчика», был либо подпольным торговцем, либо контрабандистом из числа тех, кто обретался под сводами «Слепой Курицы». Но его обращение к Лавинии, и этот флирт чуть ли не в каждой строчке…
«Может, он её использует?» — удивлённо и неловко подумала она, откладывая это письмо.
«Дорогая Лавиния,
Шлю привет из Эдинбурга. Уверен, письму ты не дашь пощёчину, как мне давеча, но рука у тебя лёгкая. Злись себе, моя маленькая монахиня, это тебе к лицу, но я всё-таки тебе пришлю подарок: я выменял этот перстенёк у одного матроса-ласкара — уж не разобрал и половины, что тот лепетал на своём варварском наречии, но думаю, жемчуг будет тебе к лицу.
Забавно, как ты пытаешься заставить меня ревновать из обиды и пишешь о своих ухажёрах-школьниках. Разве они смогут целовать тебя так же жарко и любить по ночам с так же умело, как я? Тебе мало будет их стыдливых ласк в тёмных коридорах и ты прибежишь ко мне сама, как в ту, первую ночь. Ты была мокрая, как русалка и слаще, чем любое вино.
Жди меня к первому снегу.
Л. М.»
Беатрис густо покраснела и, сняв очки, растёрла лицо руками.
«Вот тебе и Монашка...» — мысленно простонала она. — «Если он её и использует, то очень умело.»
Следующее письмо начиналось так:
«Милая,
ты меня удивляешь всё больше и больше. Удивительно, как ваша школа, такая чопорная с виду, может хранить такие, черт подери, пикантные секретики — твоя наблюдательность, как всегда, бесценна. Но я прошу тебя: будь осторожна с вашим картёжным кружком, хоть бы они и были всего лишь школьниками. Я знаю, о чём говорю, моя девочка: среди них есть люди, которые не просто играют — они продают всё, что можно продать: зелья, амулеты, а иногда и жизнь. Если кто-то из мелких сошек из хогсмидского отребья предложит тебе «что-нибудьвкусненькое, чтобы расслабиться», не бери. Даже если это будет красиво и дёшево. Особенно если дёшево — поверь, некоторые вещи не предназначены для тебя.
Целую твои пальчики. Не играй в карты, играй со мной.
Навеки твой, Лукас.»
Беатрис задумчиво почесала подбородок. Значит, в Хогвартсе был кто-то, кто промышлял азартными играми? С одной стороны, было бы странно такому удивляться, ведь в любой школе найдётся достаточно умный и нечистоплотный фрик, который затеет что-то такое. С другой, школа волшебников — не то же самое, что обычная школа. «Вкусненькое» явно было наркотиком, а любые наркотики, созданные с помощью зельеварения, стояли на порядок выше по вреду и силе, чем маггловские смеси. Это было очень тревожной новостью — особенно намёк на то, что в этом может быть замешано некое «хогсмидское отребье». Она вспомнила Лукана Брэттлби с его блокнотом и ставками на снежную битву, и на мгновение ей стало смешно — неужели Лукан и есть та самая «мелкая сошка»? Но потом она вспомнила, что Лукан, при всей своей страсти к азартным играм, никогда не предлагал ей ничего сомнительного. Он брал ставки, но не продавал зелья. Это было другое. Интересно, кто же тогдаподразумевался: цыгане или постояльцы Сильвера?
«Дорогая моя Лавиния,
Пишу тебе с постоялого двора, где пахнет кислой капустой и мокрой собакой, а хозяин, кажется, считает, что мытьё кружек — это языческий обряд, которого он не намерен придерживаться. Если бы ты видела это место, ты бы, наверное, сморщила свой прелестный носик — тот самый, который я так люблю целовать, когда ты дуешься. Не дуйся. Я вернусь через неделю, может, через десять дней. Дела идут лучше, чем я думал, и если всё сложится, я привезу тебе кое-что — не спрашивай что, это сюрприз. Скажу только, что оно блестит и что ты сможешь носить его на шее, не боясь, что оно позеленеет от твоей кожи. (Это не медь. Я знаю, что ты ненавидишь медь.)
Береги себя. Не ходи одна по вечерам. И не читай при свече — ты испортишь глаза, а мне нравятся твои глаза такими, какие они есть.
Твой Л. М.»
Беатис посмотрела на строчки в смятении. Возможно ли было, что этот Морган действительно испытывал чувства к Лавинии? Она не видела писем самой девушки, однако в том, что та была влюблена сомнений не было — достаточно было вспомнить, какой она выглядела сегодня утром. Румяной, смущённой, может быть, немного раздосадованной — именно так и выглядят девушки, впервые узнающие, каково это: быть желанной.
Новое письмо её неприятно поразило:
«Л.,
Вчерашняя встреча была коротка, как поцелуй на бегу, и так же сладка. Я не успел сказать тебе и половины того, что хотел, потому что старый хрыч у ворот следил за мной, как ястреб за цыплёнком. Но ты и так всё поняла — за это-то ты мне и нравишься.
Спасибо за сведения о Мраксе. Я знал, что старик Блэк выкинет его, но не думал, что так скоро. Это хорошая новость для нас — чем меньше Мраксов в замке, тем меньше проблем. Но будь осторожна: старик может затаить злобу на всех, кто хоть как-то связан с этой историей. Я слышал, что он уже спрашивал о тебе — не напрямую, через третьи руки, но всё же. Держи голову опущенной и не высовывайся.
Говоришь, Марволо уже дважды позорился из-за девчонки-первокурсницы, и что ей уже покровительствует половина преподавательского состава? Странно это всё: я тайком поспрашивал про неё — там не за что полюбить: маленькая, уродливая, как мартышка, к тому же угрюмая и зануда — такую можно только жалеть или держать ради забавы. Хотя девчонка должна быть умна, раз сумела убедить Попечительский Совет в своей правоте. Знать бы, что там произошло на самом деле… Хотя для нас она не опасна: вряд ли она много знает о делишках Мракса. Пригляди за ней, милая, и убедись, чтобы она не пронюхала слишком много. Знаю, ты будешь занята подготовкой к экзаменам, но постарайся: это ради нашей же безопасности.
Искренне,
Л. М.»
Беатрис закусила губу от злости. Так Монашка за ней следила — и не только следила, а так, что она сама ничего не заметила, да ещё и писала про неё какому-то контрабандисту! Кто знает, какая информация просочилась за пределы замка? И эти слова о жалости или забаве всколыхнули в ней такую злобу, что она захотела найти Лавинию и плюнуть ей в лицо. Девочка сжала письмо в пальцах так, что бумага смялась, и впилась взглядом в чернильные слова, глядя, как под действием её воли бумага начинает чернеть по краям, окаймлённая ярко-алым, точно рубин, тлеющим пламенем, и осыпается пеплом на стол.
«Ну, погоди, хренова монахиня, я тебе устрою.»—мысленно пригрозила она недосягаемой красавицы Бланшар и, смахнув пепел на пол, взялась за чтение следующего письма.
«Дорогая Л.,
Последнее дело обернулось не так гладко, как я ожидал, но не волнуйся: ранен я не сильно, всего лишь в плечо. Останется шрам, но это украшает мужчин. Лучше приходи поскорее в наше условленное место: хочу посадить тебя на колени и… Впрочем, не на бумаге.
Новости ходят странные, малышка: ты права, гоблины готовят восстание Не в открытую — они не дураки, — но в своих общинах, в шахтах, в кузнях, исейчас впервые за долгое время у них появился настоящий вожак. Имя ему Ранрок, я его пока не видел — он прячется где-то в лесах. Говорят, он хочет вознести своё племя выше волшебников и собирает вокруг себя недовольных, но пока дело не больно-то ладится. Намедни Визенгамот ввёл новые пошлины на торговлю, что сильно ударило по гоблинским мастерам, тут-то бы и пойти на абордаж, да не получится: помнишь моего приятеля, Мэтта? Знаю, ты не любишь оборотней, но на этот раз он рассказал занятную вещь: Ранрок приходил к оборотням — к тем, что скрываются в подполье, от Перечня, и предлагал им пойти за ним. Да только мохнатые прознали, что он ещё и к вампирам с тем же приходил, в Нижние Дома, а кровопийцы с ликанами — враги по своей сути. Между ними теперь большая свара: никому не хочется новых ограничений в правах. Пока они грызутся, мы можем спать спокойно. Когда они перестанут — вот тогда начнётся.
Твой Л.»
Беатрис закусила кончик пера. Ранрок — уникальный в своём роде гоблин, охотящийся за источниками древней магии. Значит, даже здесь, в этом мире, его тень уже накрывает горизонт. Но её поразило другое: раздор между тремя народами Это был не просто слух, это была картина политического торга, который шёл где-то за кулисами, пока она варила зелья и спорила с Малфоем из-за чернил. И Лукас Морган был в этом торге своим человеком. Или хотел им казаться.
Она взяла следующее письмо.
«Лавиния, моя девочка,
На севере собираются сильные люди. Я не знаю, кто они и чего хотят, но я знаю, что там можно будет неплохо заработать — если не бояться рисковать. Я думаю поехать туда. Не сейчас, потом, когда дела здесь будут закончены. Мне не нравится то, что я слышу, но мне нравится ещё меньше сидеть на месте и ждать, пока другие будут загребать жар. Не вешай носу — мы ещё с тобой погуляем!
А теперь о том, что тебя, наверное, заинтересует больше. Помнишь историю о драконьей оспе в Южном Суссексе? Я знаю, ты читала об этом в твоей школьной газетёнке. Так вот что я тебе под строгим секретом скажу: не было там никакой эпидемии. А может, и была, теперь уже не сказать точно — знаю только, что места там были тёмные, и были беспорядки среди магглов. Кто их знает, из-за чего: край там вроде богатый на урожай, голода или чего такого не было — вроде была серия поджогов, когда сгорело несколько домов, где жили не то масоны, не то баптисты или вовсе болтают про какую-то секту. Кто его знает, что там замешано на самом деле: думается мне, кто-то из магов помельче решил поживиться и грабанул деревеньку-другую — не даром же Министерство, в самом деле, так усердно заметает всё под ковёр и ничего не пишет в «Пророке».
Хватит о делах. Я буду ждать тебя завтра к вечеру. Надень то голубое платье — оно моё любимое.
Жду.
Л. Морган.»
Беатрис опустила письмо на колени и уставилась в пространство перед собой. Мысли в голове ворочались тяжело, как камни в реке. Она соединяла одно с другим — и цепочка выстраивалась сама собой, без усилий.
Уриил Грюм пришёл к Шарпу — это было несколько дней назад. Фиг вчера чинил какой-то странный аппарат, явно волшебный. «Жуткая Жуть» писала об эпидемии драконьей оспы в Южном Суссексе. А Лукас Морган писал о том, что официального объявления об эпидемии нет, что там были беспорядки и что Министерство что-то скрывает.
Беатрис поёжиласьот единственного логичного вывода: во всей этой истории был замешан попаданец — уж слишком нечистым было дело.Скорее всего, он очутился в этом мире не так давно: пожары, грабёж, секта — всё это было похоже на метания насмерть перепуганного человека, который прёт напролом, заваривая каждым своим неосторожным действием кашу ещё более густую. Если так подумать, то попаданец мог случайно активировать временную петлю и вмешаться в прошлое, как Альбус Северус Поттер и Скорпиус Малфой создавали параллельные миры со странными судьбами своими действиями — с ним это было даже более чем вероятно, потому что он владел древней магией.
Она схватила свой блокнот и начала строчить тем же шифром, что и в прошлый раз:
«24 апреля. Заполучила копию переписки Лавинии Бланшар с неким Лукасом Морганом — предположительно, подпольным торговцем или контрабандистом. Новости о Хогвартсе: в деле Мракса замешаны сторонние силы, включая Бланшар; в школе действует кружок картёжников. Новости о попаданце: поджоги (Секта? Грабёж? Драконья Оспа?) в Южном Суссексе — уверена, Министерство занялось этим делом. Предположительно, его ведёт Уриил Грюм — друг профессора Шарпа, также участвует профессор Фиг (разобранный аппарат неизвестного назначения на столе.) Что я могу сделать? Мои действия сильно ограничены из-за моего возраста и социального статуса, но кое-что я всё же могу:
1) Пойти к Хекат и спросить, не является ли оспа в Суссексе временной аномалией.
2) Повнимательнее следить за Шарпом и Фигом — возможно, удастся узнать местонахождение попаданца или интересные детали.
3) Обращать внимание на слухи и новости из «Еженедельного Пророка», «Жуткой Жути», «Ведьминского Еженедельника» и т. д.»
Отложив перо и закрыв дневник, Беатрис сложила листки с письмами стопочкой, свернула в трубку и, поднеся к огоньку свечи, без колебаний сожгла последние доказательства своего поступка и тайного романа Монашки Бланшар с Лукасом Морганом.
Глава 92
«Если разом осушить пузырёк с пометкой "Яд!", рано или поздно почувствуешь недомогание. Последнее правило Алиса помнила твёрдо»
Льюис Кэрролл, «Приключения Алисы в Стране чудес»
Беатрис спускалась в гостиную Пуффендуя на ощупь, потому что очки она забыла на тумбочке, а возвращаться за ними было выше её сил. Свет факелов расплывался в мутные жёлтые пятна, и мир вокруг напоминал акварель, которую кто-то слишком долго держал под дождём. В висках стучало. Во рту был привкус одновременно жемчужной пыли, лакрицы и чего-то ещё, что она предпочла бы не идентифицировать.
«Утро. — мысленно констатировала она, цепляясь за перила. — Самое обычное утро. Ничего не произошло. Я просто всю ночь варила зелья, как порядочная ведьма. Ничего постыдного. Ни-че-го».
Память, которую она старательно отгоняла всю дорогу от чулана до гостиной, подло подбросила картинку: она стоит перед портретом сэра Дайнодена и томно произносит: «Ах, сэр рыцарь, ваши доспехи так блестят при луне...»
Беатрис зажмурилась и тихо застонала.
«О Мерлин. О Моргана. О все святые угодники и покровители идиотов.»
В гостиной было тихо и пусто. Камин догорал, и от него шло ровное, сонное тепло. На столе у окна стояла тарелка, накрытая салфеткой, и рядом — кружка с чаем, уже остывшим. Под тарелкой лежала записка, написанная круглым, аккуратным почерком Поппи: «Трисси, не вздумай есть холодным. Разогрей. И выпей чай, он с ромашкой и мёдом. Я знаю, что ты не спала. П. С. Рози передаёт привет и просит морковку».
Беатрис села за стол, сняла салфетку и уставилась на баранину с горошком. Мясо было мягким, с лёгкой корочкой, и пахло так, что желудок немедленно напомнил о себе громким, требовательным урчанием. Она наколола кусок на вилку и отправила в рот.
— М-м-м, — сказала она вслух, потому что больше сказать было некому. — Поппи, ты ангел.
Желудок согласился. Беатрис принялась есть, стараясь не думать о том, что произошло ночью.
«Сто семнадцать флакончиков. Я сварила сто семнадцать флакончиков любовных зелий за одну ночь. Я, Полина Сергеевна, филолог-русист по незаконченному образованию, человек, который в прошлой жизни считал подвигом сварить макароны без слипания.»
Она снова застонала и поспешно откусила ещё кусочек баранины. От тёплой пищи немедленно захотелось спать — пришлось сделать над собой усилие, чтобы не уронить голову прямо в тарелку с остатками горошка. Доев и кое-как доползя до спальни, она заснула, так и не успев снять ботинки.
***
Беатрис проснулась от того, что кто-то настойчиво тыкал её в щёку чем-то тёплым и шершавым. Она разлепила один глаз — и обнаружила перед собой морду Розалинды, которая, судя по выражению её тёмных глаз, уже минут десять пыталась понять, жива хозяйкина соседка или нет. Зайцелопа пахла сеном и морковью, и от её дыхания у Беатрис защекотало в носу.
— Отстань, — просипела она и попыталась натянуть одеяло на голову. — Я умерла. Похороните меня под кустом бузины.
Розалинда не оценила драматизма момента. Она ткнулась носом в плечо Беатрис, издала короткий, требовательный писк и, не дождавшись реакции, деловито потрусила к своей клетке, где её ждала миска со свежей зеленью.
Девочка сунула голову под подушку, потому что ей снова захотелось умереть от стыда.
***
Всё началось с того, что она решила сварить три зелья за одну ночь. Логика была простая: ингредиенты куплены, лунная вода настоена, флакончики готовы. Оставалось только сесть и сделать. Но, как всегда бывает с планами, составленными в здравом уме, реальность внесла свои коррективы.
Во-первых, она забыла купить аметистовую пыль. Обнаружила это, когда уже разложила ингредиенты на столе и открыла блокнот, где были записаны предположительные рецепты. Пришлось сломя голову бежать в Хогсмид, в «Зелья Джея Пеппина», и умолять мистера Пеппина открыть дверь, потому что была уже половина восьмого вечера, и лавка официально закрывалась.
Мистер Пеппин посмотрел на неё поверх очков и сказал:
— Юная леди, я закрываюсь в семь.
— Я знаю, сэр, — выпалила Беатрис, тяжело дыша. — Но мне очень, очень нужна аметистовая пыль. И ещё кровь голубя, корень асфоделя, сироп чемерицы и настойку полыни.
Мистер Пеппин молчал так долго, что Беатрис начала подозревать, что он прикидывает, не вызвать ли авроров.
— Аметистовая пыль, — повторил он наконец. — И далее по списку. За один вечер.
— Мне срочно надо, сэр.
— Вам двенадцать лет.
— Это не отменяет срочности. Сегодня полнолуние.
Мистер Пеппин вздохнул, но впустил её..
— Если это для продажи, — сказал он на прощание, — не забудьте: антидот должен быть в каждом наборе. Иначе рано или поздно кто-нибудь напьётся вашего зелья и решит, что влюблён в собственную бабушку.
Беатрис пообещала, что антидот будет. И даже не соврала.
Во-вторых, ей нужна была жаровня. Маленькая, чтобы можно было поставить на стол в чулане и не угореть от дыма. Она выпросила её у Грогны — точнее, выклянчила, потому что Грогна сначала сказала «нет», потом «нет, Грогна раз сказала, и будет с тебя», потом «ну и что тебе надо», и только потом, выслушав про зелья и про то, что «это не для шалостей, честно-честно», выдала ей старую медную жаровню с прогоревшим дном.
— Если ты ею что-нибудь подожжёшь, — сказала Грогна, сунув жаровню ей в руки, — Грогнатебя сама подожжёт.Наваришь чего-нибудь, отчего потом весь замок будет хихикать и пахнуть розами.
Беатрис заверила, что ничего не подожжёт. И почти не соврала.
В-третьих, чулан оказался слишком тесным для трёх зелий одновременно. Стол был заставлен котлом, перегонным кубом, ступками, банками и коробками с ингредиентами. Жаровня стояла на полу, и от неё шёл такой жар, что Беатрис приходилось то и дело открывать окно — а окно было маленьким, под самым потолком, и открывалось с трудом. Дым от зелий висел в воздухе сизым облаком, и к полуночи у неё начала болеть голова.
Первое зелье получилось на удивление хорошо.Оно было составлено на основе очаровывающего зелья из книги «Всё об эликсирах сердечного томления» —правда, пришлось заменить розовое масло набелый мёд и сушёные фиалки, а лимонную цедру на розовый перец — она стащила егона кухне вместе с розмарином, пока эльфы отвлеклись на что-то важное.Это должно было сгладить эффект зелья, сделав его более кратковременным и, если так можно выразиться, нежным.
Кроме того, в состав входила мера ночных бабочек — их Беатрис переложила в стеклянную банку, мера жемчужной пыли иунция лепестков белой розы.
Мёд, сушёные бутоны белых роз, чуть сморщенные, но всё ещё яркие соцветия фиалок и бабочки были растёрты в кремово-серую пасту, которая быстро растворилась в закипающем котле, когда девочка добавила лунную воду и перец, разлился тёплый, пряный запах, от которого в чулане стало уютно, как в пекарне после закрытия. Тут же следовало всыпать жемчужную пыль, которая добавила перламутрового блеска, но нужно было помешивать непрерывно, чтобы та не свернулась хлопьями. Беатрис разлила дымящееся и переливающееся палевым зелье по флаконам, закупорила пробками и отставила в сторону. Тридцать девять флаконов — один она решила оставить для теста.
Тест она проводила на себе. Это было логично: если зелье сварила ты, значит, ты и должна проверить, как оно работает —по крайней мере, так она себе сказала. Эффект оказался мгновенным:в-первых, ей вдруг стало очень тепло и очень весело; во-вторых, она поймала себя на том, что улыбается собственному отражению в тёмном окне;в-третьих, она вышла в коридор — просто чтобы проверить, как зелье работает в реальных условиях, — и наткнулась на портрет сэра Дайнодена Шутника. Ипервое, что онасделала, — начала с ним флиртовать.
Он, надо отдать ему должное, не растерялся:сэр Дайноден был не из тех, кто упускает возможность пофлиртовать с кем угодно, даже если это тощая первокурсница в очках. Он сказал, что у неё«глаза цвета спелых колосьев и голос, как у сирены» — Беатрис сказала, что у него «доспехи блестят, как у настоящего рыцаря». Он сказал, что готов сразиться за неё с драконом — Беатрис возразила, что дракона лучше не трогать, у него и так нервы. Он захохотал и сказал, что та«прелестнейшее создание, которое он видел за последние сто лет» — а потом зелье перестало действовать, и бедная девочка стояла перед портретом, с растрёпанными косами и красными щеками, и сэр Дайноден смотрел на неё с таким видом, будто ждал продолжения.
— Мне… пора. —промямлила Беатрис и пустилась наутёк. Вслед ей заливисто хохотал нарисованный рыцарь и будил соседей, громко и назойливо выспрашивая рифму к слову «прелестница».
Прийдя в себя, девочка записала в блокноте рецепт и название «Румянец Королевы Гвиневры.»
В состав второго зелья тоже входили розовые лепестки, лунная вода, жемчужная пыль и бабочки — разве что на этот раз к нему прилагалось масло вербены, стручки ванили, любисток и три белых анемоны. Зелье получилось мерцающим, чем-то средним по цвету между глубоким голубым и почти пастельным фиолетовым —название пришло само собой и Беатрис без сомнений записала его в блокноте как «Серенада Лунного Мотылька».
Едва сделав глоток «Серенады», Беатрис почувствовала неизъяснимую симпатию к полумраку, окутывавшему её крохотную лабораторию, а её собственная тень на стене кажется ей какой-то... зловещей. Привлекательной, но зловещей.
«Я — воплощение мрачного очарования, — подумала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Я — ночная ведьма, которая вселяет в людей ужас и вдохновение.»
Она драматично взмахнула полой мантии и с таинственным лицом выплыла из чуланчика в поисках того, на кого можно произвести впечатление.
Как назло, ей попался идущий по коридору Оскар Малфой. Он о чём-то спорил сбледнолицым веснушчатым мальчишкой, у которого был большой гусиный нос и торчащие во все стороны каштановые волосы — кажется, это был Эмерик Эйвери.
На этот раз Беатрис не стала флиртовать: она направилась за парочкой спорщиков крадучись. Ей захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы добавить в их беседу мрачности. Она вытащила палочку и, встав в пафосную позу, шепнула:
— Веспертиллио.
Из кончика палочки вырвалась стая летучих мышей — и бросилась на мальчиков. Эмерик, обернувшись, взвизгнул и закрыл лицо руками от ужаса. Оскар стал бледным, как вампир, и отступил на шаг, едва не запнувшись о свою мантию. Тем не менее, к его чести, он нашёл в себе смелость вытащить палочку и направить её в стаю призрачных нетопырей:
— Люмос Максима!
С пронзительным визгом, напоминающем вой поющей пилы, летучие мыши отпрянули немного, отлетев в углы потемнее.
У Беатрис в этот самый миг прояснилось перед глазами — по времени действия «Серенада Лунного Мотылька» была одной из самых коротких. Она в растерянности посмотрела на кружащиеся под потолком крылатые силуэты, на трясущуюся палочку в руке Оскара, на Эйвери, который был близок не то к обмороку, не то к тошноте, и закрыла лицо руками — ей стало так стыдно, что и сказать нельзя было. Сняв не глядя Летучемышиный Сглаз, она поплелась в чулан — нужно было доварить третье, последнее зелье.
«И наверное, нужно будет извиниться. Не знаю как. Может, записку напишу.»
Третье зелье оказалось самым странным. Оно не давало ни тепла, ни холода — только мягкую, тягучую грусть, которая заполняла всё внутри, как вода заполняет лодку. Беатрис вышла в коридор, и мир вокруг показался ей бесконечно печальным и бесконечно красивым.
Луна — полная, яркая — висела в окне, и её свет казался таким трогательным, что Беатрис почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Где-то далеко, за лесом, завыли волки — лесные оборотни. И от этого воя у неё внутри что-то оборвалось.
— Бедные, — прошептала она, утирая слёзы рукавом. — Они тоже, наверное, одинокие. Воют на луну, потому что не могут иначе…
Она села на подоконник и просидела так, наверное, минут десять, глядя на луну и плача от того, как всё красиво и грустно одновременно. Потом встала, чтобы вернуться в чулан, и поскользнулась. Мир кувыркнулся, она покатилась вниз, считая ступеньки всеми частями тела, которые могли считать: локтями, коленями, затылком. На четвёртом пролёте она попыталась остановиться, но вместо этого врезалась в доспехи, которые с грохотом обрушились на пол, и покатилась дальше, сквозь лязг и грохот, пока не остановилась у чьих-то ног.
Она остановилась только на площадке второго этажа, уткнувшись носом в чьи-то сапоги. Беатрис подняла голову.
Над ней стоял Глэдвин Мун, в ночном колпаке и с фонарём в руке. Его лицо выражало сложную гамму чувств: от «я так и знал» до «господи, за что».
— Мисс Саммайн, — произнёс он ледяным тоном. — Вы можете объяснить, почему вы катаетесь по лестницам в половине пятого утра?
Беатрис открыла рот. Изо рта вырвался только хрип.
— Я... — начала она, и тут зелье, наконец, отпустило её. Мир снова стал резким и чётким, и она осознала, что лежит на полу, в окружении обломков доспехов, в мантии, перепачканной чем-то бурым.
Мун смотрел на неё. Беатрис смотрела на Муна.
— Я упала, — сказала она наконец.
— Я вижу, — ответил Мун. — Вопрос — почему?
Беатрис помолчала.
— Я... задумалась.
Мун закрыл глаза. Медленно, с чувством, с расстановкой.
— Идите спать, мисс Саммайн, — сказал он. — И чтобы до утра я вас не видел.
Беатрис спать не пошла: она закрылась в чулане и дописала последний рецепт:
«Очаровывающее любовное зелье «Поцелуй Рассветной Меланхолии»:
— аметистовая пыль — 1 мера;
— роса, собранная на рассвете с первоцвета — ½ флакона стандартного;
— бузинные почки — мера;
— лаванда — полмеры;
— рута — полмеры;
— роса, собранная с нарцисса на рассвете — ½ флакона стандартного;
— слизь флоббер-червя — чайная ложка;
Сухие ингредиенты растереть в ступке, прокипятить на медленном огне. Снять две пены и после второго раза незамедлительно влить росу первоцвета и росу нарцисса соответственно, помешивая по часовой стрелке. Отсчитав тридцать секунд, добавить слизь и снова помешать по часовой стрелке.»
Антидот она сварила уже в самую последнюю очередь, дремля над котлом одним глазом.
***
Когда часы пробили семь утра и пришла пора вставать, Беатрис всё таки пришлось вставать — с головной болью и скрежетом зубовным. Слава Мерлину, подумала она, что сегодня в расписании только Гербология и Защита от Тёмных Искусств.
За завтраком она почти ничего не ела — слишком уж хотелось поспать ещё. Айрис, которая сегодня принесла остатки своих запасов желудёвого кофе, посмотрела на неё безнадёжным взглядом и налила полную кружку.
— Спасибо. — просипела Беатрис, но староста уже отвернулась к Криспину Ларку, выговаривая коллеге за отсутствие галстука.
Девочка села на своё место и отпила глоток. Горячая жидкость выдернула её из дремотной мути, оставив маслянисто-ореховое послевкусие на языке.
— Трисси, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку. И дважды. — Сахарисса плюхнулась на скамью напротив, с грохотом поставив на стол поднос с овсянкой и тостом. Её кудри сегодня были собраны в высокий хвост, и от этого лицо казалось круглее и моложе, чем обычно. — Что случилось?
Беатрис подняла на неё мутный взгляд. Голова гудела, во рту всё ещё стоял привкус жемчужной пыли и лакрицы, а левое колено саднило после вчерашнего падения с лестницы. Она попыталась изобразить беззаботную улыбку, но вышло скорее жалко.
— Ничего. Просто... не спала.
— Не спала? — Поппи, сидевшая рядом с чашкой чая и куском хлеба с маслом, прищурилась. — Ты всю ночь провела в чулане? Опять?
— Ну... да. — Беатрис отпила кофе и поморщилась. — Варила зелья.
— Какие? — с живейшим интересом встряла Сахарисса, подавшись вперёд. — Что-то интересное? Для кожи? Для волос? Ой, а можно мне тоже?
Беатрис замялась. Врать подругам не хотелось, но и правда звучала слишком абсурдно. Она представила, как говорит: «Я сварила сто семнадцать флаконов любовных зелий, напилась каждого по очереди и флиртовала с портретом сэра Дайнодена». Нет. Определённо нет.
— Любовные зелья, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — На Ту Самую Ночь. Помнишь, ты сама предлагала?
Сахарисса просияла.
— О-о-о! Ты всё-таки решилась! И как? Получилось? Покажешь?
— Позже. — Беатрис поспешно отхлебнула ещё кофе. — Надо ещё раз всё проверить.
— А почему ты такая помятая? — Меган, которая до этого молча жевала тост, оторвалась от созерцания утреннего неба в окне и окинула Беатрис профессиональным взглядом. — Коленки в синяках, на локте ссадина. Ты что, дралась?
— Упала, — буркнула Беатрис. — С лестницы. В темноте. Бывает.
— С лестницы? — Поппи отложила хлеб и посмотрела на неё с тревогой. — Ты не ушиблась? Может, к Чиррей сходить?
— Да всё в порядке, честно. — Беатрис натянуто улыбнулась. — Просто... задумалась.
Поппи и Меган переглянулись. Сахарисса, которая до этого сосредоточенно намазывала черничный джем на тост, подняла голову.
— Трисси, а ты видела новые «Жуткие Жути»? Франклин опять что-то затевает. Она пишет, что в подземельях снова видели какую-то тварь. Только на этот раз — не собаку, а что-то вроде гигантской летучей мыши.
Беатрис поперхнулась желудёвым кофе.
— Летучей мыши?
— Ага. Говорит, что существо видели у восточного крыла, и что оно, цитирую, «издавало звуки, похожие на смех младенца». — Сахарисса передёрнула плечами. — Мерзость какая.
Поппи посмотрела на Беатрис с подозрением.
— Ты чего так побледнела?
— Ничего.
Поппи и Меган переглянулись. Сахарисса, которая всегда чувствовала, когда разговор становится интересным, наклонилась ближе.
— Это как-то связано с тем, что ты варила зелья?
— Это связано с тем, что я идиотка, — отрезала Беатрис. — И с тем, что мне нужно перестать варить зелья по ночам. И с тем, что я, возможно, случайно прокляла Малфоя летучими мышами, но это было не специально, и я собираюсь извиниться.
Наступила тишина. Потом Меган медленно положила вилку.
— Ты прокляла Малфоя летучими мышами.
— Случайно. Это было экспериментальное любовное зелье. Я не контролировала себя.
— Ты прокляла Малфоя летучими мышами, — повторила Меган, и в её голосе послышалось что-то подозрительно похожее на уважение. — И ты собираешься извиниться.
— Да.
— Не надо, — сказала Меган. — Пусть мучается.
— Меган!
— Что? Он заслужил. Ты знаешь, что он сказал на прошлой неделе про твои очки? Он сказал, что они похожи на два окурка в оправе.
Беатрис моргнула.
— О. Я этого не слышала.
— И не надо было. Я слышала. И я, честно говоря, думаю, что летучие мыши — это ещё мягкое наказание.
Поппи вздохнула и покачала головой.
— Меган, ты не помогаешь.
— Я помогаю. Я помогаю Трисси чувствовать себя лучше. Это называется поддержка.
— Это называется подстрекательство.
Беатрис отпила ещё чаю и почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Разговор с друзьями всегда действовал на неё лучше любого успокоительного. Даже если эти друзья спорили о том, заслуживает ли Малфой летучих мышей.
— Ладно, — сказала она, отставляя чашку. — Мне пора на Гербологию. У нас сегодня Прыгучие Поганки.
— О, — Сахарисса оживилась. — Я читала про них. Они прыгают, если их полить слишком холодной водой. И ещё они пищат.
— Поганки пищат?
— Ага. Как поросята.
Урок Гербологии проходил в третьей теплице, где воздух был густым и влажным, как в бане, и пахло сырой землёй, компостом и чем-то острым, напоминающим запах раздавленной травы. Профессор Гарлик, в своём обычном рабочем фартуке и с косынкой, повязанной поверх волос, стояла у длинного стола, на котором рядами выстроились горшки с Прыгучими Поганками — грибами, которые, стоило их полить, начинали подпрыгивать с тихим, недовольным писком.
— Итак, — сказала Гарлик, обводя взглядом притихший класс, — сегодня мы учимся обращаться с Прыгучими Поганками. Кто мне скажет, почему их нельзя поливать из лейки?
Несколько рук поднялось. Гарлик выбрала Крессиду Блюм, которая ответила без запинки:
— Потому что от резкого потока воды они начинают прыгать и могут опрокинуть горшок, профессор.
— Верно, один балл Гриффиндору. — Гарлик кивнула. — Поэтому мы используем пульверизатор. Лёгкое, равномерное опрыскивание. Держите руку на расстоянии не меньше фута. И не смейте направлять струю прямо в шляпку — грибы этого не любят.
Беатрис взяла свой пульверизатор — стеклянный флакон с резиновой грушей и медным распылителем — и подошла к ближайшему горшку. Поганка была серо-коричневой, с влажной, чуть блестящей шляпкой и короткой толстой ножкой. Она сидела в земле так смирно, что казалась совершенно безобидной.
Беатрис нажала на грушу. Облачко мелкой водяной пыли осело на ножку.
Поганка дёрнулась, пискнула и на мгновение подпрыгнула, но потом успокоилась. Рядом Сахарисса ойкнула — её поганка подпрыгнула выше всех и свалилась с горшка на стол, отчаянно пища.
— Профессор! — позвала она. — У меня поганка сбежала!
— Ловите, — невозмутимо отозвалась Гарлик. — Это значит, что вы полили её слишком холодной водой. В следующий раз проверяйте температуру локтем.
На ЗОТИ Хекат затеяла разбор ошибок последнего эссе. Она начала раздавать пергаменты, комментируя каждую работу. Кто-то получил «Удовлетворительно», кто-то — «Слабо», а несколько человек — «Выше ожидаемого». Беатрис получила «Превосходно» с короткой припиской на полях: «Хорошее знание материала.».
— Итак, — сказала она, когда все получили свои результаты, — результаты вашего эссе о карликовых гуманоидных существах. В целом, я разочарована. Половина класса перепутала гномов с лепреконами. Четверть не смогла отличить красных колпаков от упырей. И только трое — мисс Саммайн, мистер Слизнорт и мисс Блюм — смогли дать более или менее связный ответ.
Беатрис почувствовала, как Сахарисса рядом с ней тихо выдохнула. Крессида Блюм, сидевшая через два стола, гордо выпрямилась.
— Разберём основные ошибки, — продолжила Хекат, взмахом палочки выводя на доске список. — Начнём с классификации…
Урок тянулся долго. Хекат разбирала ошибки методично, без жалости, но и без злорадства. Когда звонок наконец прозвенел, Беатрис не сразу поднялась со своего места. Она дождалась, пока класс опустеет, и, набравшись смелости, подошла к кафедре.
Глава 93
«Ликов чужих господин,
Видишь всё ты лишь один,
Из зазеркальных глубин прийди,
Образ свой яви!»
м/ф «Белоснежка и семь гномов»
— Профессор, можно вас на минутку?
Хекат подняла глаза. В её взгляде не было ни раздражения, ни интереса — только выжидательная настороженность, которая, по словам Шарпа, отличала бывших Невыразимцев от всех прочих волшебников.
— Слушаю.
— Я хотела спросить вас про Южный Суссекс. — Беатрис произнесла это ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Про историю с драконьей оспой.
Хекат замерла. Её пальцы, державшие очки, на мгновение остановились в воздухе, а потом медленно, почти неохотно, опустились.
— Откуда вы об этом узнали? — спросила она, и в её голосе впервые за весь разговор появилась нотка, которую Беатрис не смогла сразу идентифицировать. Не страх. Не удивление. Скорее — что-то среднее между усталостью и профессиональным интересом.
— Частично из «Жуткой Жути», — ответила Беатрис. — Франклин пишет, что в Суссексе будто бы эпидемия. А частично — подслушала в Хогсмиде. В «Трёх Мётлах» кто-то из взрослых волшебников обсуждал, что там были поджоги, и что Министерство что-то скрывает.
Хекат молчала несколько секунд. Потом она аккуратно сложила очки и убрала их в карман мантии — жест, который, как уже успела заметить Беатрис, означал, что разговор переходит из разряда «учитель-ученица» в разряд «взрослый-взрослый».
— Странно, что вы принесли это мне, а не профессору Фигу, — сухо заметила она. — Но к сути. Сядьте покамест.
Беатрис села. Парты были холодными, и от них пахло меловой пылью и старым пергаментом.
— О самом инциденте мне известно немного. Аврорат не любит делиться оперативной сводкой со школьными учителями, если только это не касается безопасности учеников. — начала Хекат, и её голос стал тише, ровнее, как у человека, который привык докладывать о вещах неприятных, но необходимых. — Официальная версия — вспышка драконьей оспы в маггловском поселении Стинкмид. Деревня сгорела, жертвы — не установлены. Министерство утверждает, что причина — неосторожность кочевников.
— А неофициальная?
— Неофициальная, — Хекат чуть скривила губы, — заключается в том, что в Суссексе, графстве плодородном и густонаселённом, действительно много сект и нонконформистских христианских направлений. Плимутские братья, миллериты, кальвинисты-строговики — все они имеют там свои общины. Но при этом в Суссексе же сохранилось больше старых суеверий, чем в любом другом графстве юга Англии. Духи мест, заговоры на урожай, обереги от дурного глаза — всё это живёт там параллельно с молитвенными домами.
Она помолчала, давая Беатрис время осмыслить услышанное.
— Понимаете, мисс Саммайн, сложнее всего расследовать дела, где каждый слух является правдивым. Когда все говорят разное, и каждое «разное» имеет под собой основание, — слишком много направлений для расследования, и каждое уводит в сторону от полной картины. Кто-то скажет, что это сектанты сожгли деревню, потому что верят в скорый конец света. Кто-то — что это контрабандисты, которые таким образом заметают следы. Кто-то — что это действительно эпидемия, и деревню сожгли, чтобы остановить заразу. И все они будут правы — каждый в своей части.
Беатрис кивнула, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Она уже слышала это — в письмах Лукаса Моргана к Лавинии. Те же слова, те же намёки. Но услышать их от профессора, от бывшей Невыразимицы, было совсем другим.
— А можно ли… — она запнулась, подбирая слова. — Можно ли использовать детектор временных аномалий? Тот, что у вас на подвеске. Чтобы проверить, не связано ли это с… с тем, о чём мы говорили раньше.
Рот Хекат резко дёрнулся, на миг сжавшись в тонкую нить. В её взгляде мелькнуло что-то острое — то ли гордость за её догадливость, то ли раздражение. Она машинально погладила свою металлическую розу рукой.
— Нет. Портативный вариант детектора улавливает локальные флуктуации в радиусе нескольких миль от Хогвартса. Суссекс слишком далеко. Там, в Лондоне, в Отделе Тайн, есть большие маятники, но я не имею к ним доступа, а вы — тем более.
Она снова надела очки, давая понять, что аудиенция окончена.
— Ступайте, мисс Саммайн. И постарайтесь не собирать слухи в придорожных тавернах. Они, как и дешёвое вино, вызывают головную боль и толкают на глупости.
В гостиной Пуффендуя было уютно и тепло: в камине потрескивали дрова, а в воздухе витал запах ванили и сушёных трав. Беатрис забралась в кресло у окна, поджав ноги, и развернула свежий номер «Ведьминского Еженедельника», который она купила в Хогсмиде.
Она пропустила колонку про «Пять способов укротить упрямый котёл» и статью про новые фасоны мантий с серебряной вышивкой, пока её взгляд не зацепился за мелкий шрифт в нижнем углу страницы.
«КВИДДИЧ. СЕНСАЦИЯ СЕЗОНА: МАТЧ ОТМЕНЁН?»
«Матч между „Уимборнскими Осами" и „Пушками Педдл", запланированный на следующую субботу, отложен на неопределённый срок по причине неблагоприятных климатических условий и общественного настроя в регионах базирования обеих команд. Капитан „Ос" мистер Т. Уилкс заявил, что „команда не может играть в атмосфере тревоги и неопределённости", а представитель „Пушек" добавил, что „часть игроков предпочла навестить семьи в южных графствах, и возвращение их ожидается не ранее конца месяца".»
Беатрис устало откинулась на спинку кресла. «Уимборнские Осы» базировались в Дорсете, «Пушки Педдл» — в Девоне. Оба графства располагались на юге и, так или иначе, граничили с Суссексом. Если две известные сборные, чья репутация и гонорары зависят от каждого матча, предпочли переждать, значит, творится что-то из ряда вон выходящее.
Она не могла полететь туда на венике, как Меган. Во-первых, она не Меган и на метле летает так себе. Во-вторых, если там действительно орудует попаданец или кто-то, связанный с временными аномалиями, соваться туда без подготовки — это самоубийство.
«Значит, нужно копать здесь,— решила Беатрис, пряча журнал в сумку. — Нужно узнать, кто эти картежники из писем Моргана и что они продают в Хогвартсе.»
Ей нужно было забрать блокнот Софронии Франклин. Она спрятала его за статуей спящего дракона в Астрономическом крыле ещё неделю назад, когда копировала его содержимое. По пути к лестнице она заглянула в свой чулан-лабораторию, чтобы захватить три флакончика с новыми зельями — она обещала Сахариссе показать их сегодня. Флакончики переливались в кармане мантии: один был нежно-розовым, другой — мерцающим голубым, а третий — тускло-лиловым, с крошечными искорками на дне.
Беатрис уже миновала поворот к Большой лестнице, когда услышала знакомые голоса.
— …но ты же понимаешь, Гораций, что латынь — это скелет магии! — горячился Альбус Дамблдор, размахивая книгой в тиснёном переплёте. — Римляне систематизировали заклинания. Они придали хаосу форму! Без латинской грамматики любое заклинание рассыплется, как башня из песка.
— С полной уверенностью заявляю, что ты не прав, Альбус! — парировал Гораций Слизнорт, чьи пухлые щёчки раскраснелись от азарта. — Латынь — это лишь инструмент! А санскрит — это сама суть! Восточные маги не приказывают реальности, они договариваются с ней. Корни слов, вибрации… Моя бабушка говорит, что первые зелья варились именно на ведических мантрах!
Беатрис замерла за углом, с трудом сдерживая улыбку. Альбус и Гораций. Гений-теоретик, величайший светлый маг столетия и будущий мастер зелий, увлечённый практикой — они стояли посреди коридора, окружённые стопками книг, и смотрели друг на друга с таким жаром, словно решали судьбу мира, а не спорили о лингвистике.
«Ну всё,— подумала Беатрис. — Раз мне дали допуск на Древние Языки, теперь я буду слышать эти споры каждый день весь следующий год. Альбус за структуру, Гораций за душу. Классика жанра.»
Она не стала вмешиваться. Тихонько попятилась и обошла их через боковую галерею, где портрет сэра Кадогана громко храпел, привалившись к раме.
В чулане было тихо и пахло сушёной мятой. Беатрис достала из тайника за статуей дракона блокнот Софронии Франклин. Девчонка вела свои записи с маниакальной аккуратностью, но, пролистав страницы, Беатрис не нашла ничего конкретного о картежниках. Ни имён, ни мест, ни шифров.
Зато на полях, между строк сплетен и карикатур, она заметила узоры. Тонкие, изящные линии, похожие на веточки с листьями. Сначала Беатрис подумала, что Франклин просто рисует от скуки, но, приглядевшись, поняла: линии повторялись. Одни и те же изгибы, одни и те же «узлы» на стеблях. Значит, она маскировала шифр под узор, который рисуют на полях от скуки!
Она захлопнула блокнот и отправилась в библиотеку. Мадам Скрибнер, как всегда, сидела за стойкой, окружённая стопками пергамента. Услышав вопрос о «письменности, похожей на лозы, мэм, как виноградные, знаете?», она презрительно фыркнула, поправила шаль и ткнула пальцем в сторону восточного крыла.
— Раздел истории друидизма. Третья полка снизу. И не смейте шуршать страницами, мисс Саммайн.
В пыльном фолианте под названием «Огам и Тайные Языки Британии»Беатрис нашла то, что искала. Помимо классического огамического алфавита, вырезавшегося на камнях и коре, существовал шифр, известный как «Тен дриллис» (Теневые лозы). Друиды использовали его для записи рецептов ядов и пророчеств, которые не должны были увидеть profanum vulgus — «профанная толпа». Буквы имитировали листья, почки и шипы, и без знания ключа выглядели как безобидные виньетки.
Беатрис вернулась в чулан, вооружилась пером и блокнотом для черновиков. Она принялась за расшифровку, сверяясь с таблицей из книги.
Час спустя она с отвращением отложила перо. Вместо тайных посланий, явок и паролей она получила набор разрозненных букв: «К… р… з… л… о… м… п… а… д…». Это не читалось ни на латыни, ни на английском. Это был бред сивой кобылы.
За окном чулана уже сгустились сумерки. Беатрис вспомнила, что обещала Сахариссе показать зелья, и начала собирать вещи, но тут её взгляд упал на стол.
На краю, рядом с блокнотом Франклин, лежал небольшой, слегка гладкий лунный камень. Она вытащила его из пустой бутылочки, в которой вчера настаивала лунную воду для зелий. Камень был тусклым, но сейчас, в полумраке чулана, он вибрировал мелкой дрожью.
Беатрис нахмурилась. Она поднесла камень ближе к блокноту — вибрация усилилась: камень тянулся к страницам, словно магнит к железу.
"Лунная энергия,— осенило её. Франклин писала эти «веточки» не обычными чернилами. Она использовала что-то, что реагирует на лунный свет. А «Тен дриллис» — это не просто шифр, это магическая конструкция!"
Она взяла палочку и наставила её на блокнот:
— Ревелио.
Страницы вспыхнули зелёным. Строчки «Тен дриллиса» засветились, проступая сквозь чернила, — но ничего нового не появилось. Только тот же зелёный свет, ровный и бесполезный.
Беатрис нахмурилась.Ждать ночи, когда снова взойдёт луна,она не могла — она обещала Сахариссе прийти вовремя. Но и уходить, не разгадав загадку, было выше её сил.
Онавспомнила упражнение профессора Фигак шаром — влить энергию в кварц было можно, так почему нельзя использовать Магическую невербальную инфильтрацию на лунном камне? Девочка взяла лунный камень в левую руку. Закрыла глаза, представляя, как её анима, её внутренняя энергия, стекает по пальцам, наполняя холодный минерал. Камень стал тёплым, почти горячим — вправой руке она сжала палочку.
— Ревелио, — чётко произнесла она, направляя палочку на блокнот.
Обычное заклинание лишь заставило бы чернила светиться. Но сейчас, пропущенное через заряженный лунный камень, оно сработало иначе.
Зелёные линии на полях блокнота дрогнули. «Веточки» шевельнулись, словно от ветра, а затем медленно, со скрипом, которого не было слышно, но который ощущался кожей, поднялись над бумагой. Светящиеся зелёные лозы потянулись в воздух, извиваясь, как живые змеи, сплетаясь в сложный, мерцающий узор,и нырнули в лежащее на столе гусиное перо.
Перо дёрнулось. Беатрис отшатнулась, прижав к груди флакончики с зельями.
Перо лежало неподвижно ещё секунду, две, а затем, без чьего-либо участия, оно начало скрестись по чистому листу пергамента. Оно двигалось быстро, с размашистым, немного нервным почерком. Беатрис затаила дыхание и подошла ближе — перо вывело последние буквы, замерло и беззвучно упало на стол, словно из него вышла вся магия.
Беатрис наклонилась над листом —это был не почерк Софронии, а какой-то другой, чужой, слишком правильный.
Она наклонилась и прочитала:
«В начале — фокус и секрет,
Волшебник дарит нам в ответ.
В конце — стекло, где каждый раз
Мы видим отраженье глаз.
А вместе — сказочный предмет,
Он знает правильный ответ:
„Кто всех милее и прекрасней?" —
Владелец спросит с тайной страстью.»
Беатрис перечитала строчки ребуса дважды: сначала с изумлением, потом с осознанием. Фокус и секрет... Стекло... Отражение глаз... «Кто всех милее?»
— Говорящее зеркало, — выдохнула она.
Конечно. Франклин не бегала по замку, подслушивая у дверей. Конечно, у неё были агенты, но этим её методы не заканчивались — она использовала говорящие зеркала! Это популярный волшебный предмет, их вешают в гостиных, в спальнях старост, даже в некоторых туалетах и коридорах. Разумные зеркала, зачарованные комментарии и реплики всевозможных направления и смыслов. Но если изменить чары… если заставить зеркало не отвечать, а записывать и передавать звуки…
Франклин создала сеть магических жучков — и это-то на третьем или четвёртом курсе! Да она чёртов гений. Но оставался один вопрос: почему шифр отреагировал именно на лунный камень? Почему лунная вода и лунный камень стали катализатором для чернил Франклин?
Беатрис посмотрела на часы. До отбоя оставалось меньше часа. Спросить Шарпа? Нет, он уже наверняка в своих покоях, и он не любит, когда его отрывают от коньяка. А вот Альбус… Альбус Дамблдор, который сейчас, наверное, спит или читает, точно знает что-то о свойствах лунного камня и его связи с магией отражений.
Завтра,— решила она, аккуратно складывая пергамент с ребусом. Завтра я поймаю его на завтраке.
Беатрис заперла чулан, проверила, что рунный барьер на двери отозвался тёплым покалыванием, и, прижимая к боку сумку с зельями и блокнотом Франклин, зашагала по тускло освещённому коридору в гостиную Пуффендуя, где её уже наверняка заждалась Сахарисса с вопросами о любви и парфюмерии.
Глава 94
«— А можно ли поверить в невозможное?
— Иногда, — сказала Королева, — я успевала поверить в шесть невозможных вещей ещё до завтрака.»
Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»
В гостиную Пуффендуя Беатрис вернулась, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая круглые окна в цвета расплавленного янтаря. В руках она осторожно несла деревянный ящик, выложенный изнутри мягкой соломой, а в ящике тихо звякали, ударяясь друг о друга, сто семнадцать стеклянных флакончиков.
Стоило ей только протиснуться сквозь портретную раму, как в нос ударил густой, сладковатый запах овсяного печенья с одуванчиками и мёдом.
— Трисси! — Поппи выскочила из-за спинки дивана, вытирая руки о передник. На её голове красовалась мука, а на щеке — размазанное пятно теста. — Ты только посмотри!
Беатрис перевела взгляд на пол у камина. Там, в плетёной корзинке, сидела Розалинда. Зайцелоп выглядела невероятно важно, словно маленькая судья: на её голове, меж длинных чёрных ушей и ребристых рожек, красовалась крошечная, идеально сшитая из чёрного бархата остроконечная шляпка ведьмы, украшенная крошечной серебряной пряжкой в виде полумесяца.
— Это ты ей сшила? — восхитилась Беатрис, опускаясь на колени.
— Угу, — довольно кивнула Поппи, поправляя шляпку на зверьке. Розалинда фыркнула, но не стала сопротивляться, словно понимала, что выглядит неотразимо. — Чтобы не замёрзла. И чтобы все знали, что она — фамильяр самой могущественной ведьмы с Пуффендуя.
Сахарисса, сидевшая у стола и сортировавшая сухие цветы, подняла голову и тут же забыла про ромашку:
— О Мерлин. Ты их принесла?
— Все сто семнадцать, — устало, но с гордостью ответила Беатрис, ставя ящик на стол. — И антидоты тоже.
Меган, лениво листавшая журнал у камина, подняла бровь: — Надеюсь, ты не пила их все сразу? А то мы тебя потом в ступе толочь будем, чтобы привести в чувство. — Только одно, — честно призналась Беатрис, чувствуя, как к щекам приливает предательский румянец. — И только для проверки.
Пока девочки с благоговением и лёгкой опаской разглядывали мерцающие в стекле зелья — от нежно-розового «Румянца Королевы Гвиневры» до мрачно-фиолетовой «Серенады Лунного Мотылька», — Беатрис устроилась в кресле у окна, вытащила иголку и нитки и принялась за старую, заштопанную в трёх местах мантию. Она распарывала подол, собираясь превратить её в подобие плаща для Той Самой Ночи.
— Трисси, — голос Поппи прозвучал тихо, но в нём слышалась та самая нотка, которую Беатрис научилась распознавать ещё в приюте: нотка человека, который не отстанет. — Ты обещала.
Беатрис остановила иголку. Она знала, о чём речь.
— О письмах Бланшар?
— Да. Ты сказала, что расскажешь, если там окажется что-то опасное.
Беатрис вздохнула, откладывая шитьё. Она посмотрела на подруг. Меган отложила журнал, Сахарисса замерла с цветком в руке, Поппи смотрела немигающими, серьёзными глазами.
— Там нет ничего… такого, — начала Беатрис осторожно. — По крайней мере, о чём я хотела бы рассказывать во всех подробностях. Но есть новости. И они плохие.
Она не стала пересказывать им про голубые платья, про «целую, как русалка» и про шрамы, которые «украшают мужчин». Вместо этого она рассказала о другом: о поджогах в Южном Суссексе, которые Министерство пыталось выдать за эпидемию драконьей оспы, о странных слухах с севера, и о том, что адресат Монашки упоминал имя — Ранрок.
— Гоблины? — нахмурилась Меган. — Готовятся к восстанию? — Не к восстанию, пока, — поправила Беатрис. — К бунту. Он ищет союзников. Пытался переманить оборотней, но те поссорились с вампирами. А теперь, похоже, собирает недовольных в своих шахтах.
Меган фыркнула, поправляя выбившуюся прядь:
— Странно было бы, если бы они не бунтовали. С ними же обращаются как с ходячими банкоматами и дешёвой рабочей силой. Запретили носить оружие, отобрали половину кузниц, ввели новые пошлины. Любой на их месте начал бы точить ножи.
— Меган! — ужаснулась Сахарисса. — Какие ножи? Это же ужасно!
— Это реальность, Сахарок, — тихо сказала Беатрис. — И если гоблины действительно начнут что-то делать, Хогвартс будет в опасности. А Хогсмид — тем более.
Поппи вдруг побледнела так, что её веснушки стали казаться тёмными пятнами на мелу. Она медленно опустила руки на колени, и Розалинда, почувствовав хозяйкино волнение, тихо пискнула, пряча мордочку в складки её юбки.
— Трисси… — голос Поппи дрогнул. — А если… а если папа с мамой?
— Что с ними?
— Они же браконьерят, — Поппи говорила быстро, словно боялась, что её перебьют. — Они торгуют шкурами и рогами в Лютном переулке. Если гоблины начнут войну, Министерство закроет все границы. Или, наоборот, начнёт облавы. Папа может… он может вступить в их банды. Чтобы нас защищать. Или их убьют. Или их посадят в Азкабан, и я останусь одна.
Беатрис бросила иголку, встала и обняла подругу за плечи, прижимая к себе.
— Эй. Тихо. Никто никого не убьёт. Твой отец — хитрый лис, он почует беду за милю и спрячется так, что ни один аврор его не найдёт.
Поппи шмыгнула носом и кивнула, уткнувшись лицом в плечо Беатрис.
Сахарисса, которая до этого молчала, вдруг надула щёки и скрестила руки на груди:
— А ты так и не сказала, кто он такой! С кем Монашка переписывается? И почему она вообще с ним связалась? Она же «Святая Лавиния», она даже на балу ни с кем не танцует, потому что «выше мирских соблазнов»!
Беатрис усмехнулась, глядя на возмущённую Тавгуд.
— Сахарисса, поверь мне, «мирские соблазны» у Лавинии Бланшар куда более земные и очень даже конкретные. Но имя я тебе не скажу. Честное слово Пуффендуя.
— Фу! — Сахарисса топнула ногой. — Ты невыносима! Ты как старый сундук с замком!
— Так, — перебила Меган деловито, раскладывая на полу коробки и свёртки. — Давайте по порядку. Нам нужно собрать наборы для Той Самой Ночи. Что у нас есть?
— У меня тесто для печенья подоспело, — Поппи гордо кивнула на ширму. — Сегодня отнесу на кухню.
— У меня тоже всё готово, — Сахарисса выставила баночки в ряд. — Сыворотка увлажняющая «Перси Персефоны», бальзам для губ «Звёздный Свет» и крем для рук «Объятия Ночи» — каждого по сорок штук.
— Звучит как названия дешёвых романов, — фыркнула Меган, но в её голосе не было злобы. — Но красиво.
— У меня зелья, — Беатрис кивнула на флакончики. — Сто семнадцать. Плюс антидоты.
— А у меня, — Меган вытащила из-под кровати несколько свёртков, — чёрные свечки в вырезанной бумаге. У Аделаиды Дубс отец держит пасеку, она прислала мне немного.
— А как мы их назовём? — спросила Сахарисса. — Набор должен иметь название.
— «Барсучий Набор», — предложила Поппи.
— Слишком просто, — Меган покачала головой.
— «Подарок Пуффендуя», — сказала Беатрис.
— Слишком пафосно, — Меган снова покачала головой.
— «Ведьмин Сундучок», — выпалила Сахарисса. — Потому что мы же ведьмы, верно? И Ту Самую Ночь отмечают ведьмы.
Беатрис задумалась. Название было неплохим — и достаточно интригующим, чтобы привлечь покупателей, и не слишком вычурным, чтобы не отпугнуть.
— Подходит, — сказала она наконец. — «Ведьмин Сундучок».
***
На следующий день Беатрис заплела косы сама.
Это оказалось задачей из разряда «просто, если знаешь как, и невозможно, если не знаешь». Лавиния делала это за три минуты, вслепую, будто заплела сотни голов за свою жизнь — что, вероятно, так и было, если у неё действительно три сестры. Беатрис потратила четверть часа, дважды рассыпала всё заново и один раз чуть не вырвала себе прядь, но в конце концов у неё получилось: две толстые косы, уложенные короной вокруг головы, с коричневыми лентами, продетыми по краю.
В зеркале на неё смотрела незнакомая девочка.
Не красивая — до красоты было далеко, и Беатрис это знала с трезвостью, которая приходит после одиннадцати лет приютских насмешек. Но лицо стало открытым. Лоб, скулы, линия подбородка — всё то, что раньше пряталось за мохнатым занавесом, теперь было видно, и жёлтые глаза за стёклами очков казались не «бесёнок», а просто необычного цвета.
«Мда, — подумала она. — Оказывается, у меня есть лицо.»
Уроки прошли без особого интереса — Беатрис слишком ждала обеда, чтобы найти Дамблдора. Альбус нашёлся там, где она и рассчитывала: у витражного окна на площадке под башней Гриффиндора.
Окно было старое, ещё дотюдоровской работы, с толстым свинцовым переплётом и стёклами разной толщины, отчего изображённая на нём сцена — какие-то волшебники в остроконечных шляпах, склонившиеся над каменным кругом, — казалась слегка плывущей. Полуденное солнце проходило сквозь красное и синее и ложилось на каменные плиты двумя неровными пятнами, и Альбус сидел точно на границе между ними, так что половина его лица была алой, а половина — синей, как у персонажа дешёвого лубка.
На коленях у него лежала раскрытая книга, но читал он не её. Он вертел в пальцах коллекционную карточку, и изображённый на ней волшебник — судя по остроконечной шляпе и бороде, некий Мервин Злобный — крутился вместе с ней с выражением крайнего утомления.
— Ты знаешь, что если крутить карточку дольше минуты, их начинает укачивать? — сказал он вместо приветствия.
— Не знала.
— Я тоже не знал. Узнал только что и начинаю чувствовать себя виноватым. — он закрыл книгу. — Садись. У тебя вид человека, который что-то разгадал и теперь не знает, куда это деть.
Беатрис села рядом, на холодный камень, и рассказала. Альбус слушал, не перебивая. Только один раз, когда она рассказала, что ещё зимой прибрала блокнот Франклин к рукам, он чуть заметно кивнул — будто поставил галочку в невидимом списке.
— И тогда я зарядила камень и наложила «Ревелио» через него, — закончила Беатрис. — Лозы поднялись над бумагой, и нырнули в перо, а перо само написало ребус про говорящее зеркало.
Она достала сложенный листик пергамента и протянула ему. Альбус прочёл дважды. Потом отложил и посмотрел на витраж.
— Давай рассуждать логически. Что такое говорящее зеркало?
— Артефакт. Зачарованное стекло, которое отвечает на вопросы и комментирует всё подряд.
— Верно. А теперь: где оно находится?
— В материальном мире. В раме. В гостиной, в спальне, в туалете...
— А где оно работает?
Беатрис открыла рот. Закрыла.
«Астрал. Фиг же говорил: это мир, где обитают духи. И зеркала... зеркала всегда были дверями. В каждой сказке, в каждом фольклорном сборнике, у всех народов...»
— В астрале, — сказала она медленно. — Оно смотрит не глазами. Оно слушает и запоминает, а память — это уже не материя.
— Именно. — Альбус улыбнулся, и в его глазах отразилось красное стекло витража. — А лунный камень, если верить половине оккультных трактатов, которые я успел прочитать, — проводник.
Он повернулся к ней.
— Я думаю, Софрония добавила в чернила толчёное стекло говорящих зеркал.
Беатрис уставилась на него.
— Зачем?
— Затем, что она умнее, чем хочет казаться. — Альбус заговорил быстрее, и в голосе у него появилась азартная нотка, с которой он однажды объяснял теорему свойств материи. — Смотри, что получается. У неё есть сеть зеркал по всему замку. Зеркала слушают. Зеркала передают. Но передавать надо куда-то — а таскать с собой сто фунтов стекла она не может. Значит, нужен приёмник. Что-то маленькое, что связано со всеми зеркалами сразу.
— Блокнот, — прошептала Беатрис.
— Блокнот. — Альбус кивнул. — Она пишет своими чернилами, и в тот же миг всё написанное становится... не записью. Отпечатком. Связью. Как... — он поискал слово, — как если бы у неё был один огромный слуховой рог, а труба от него была проложена прямо в пергамент.
«Мерлин, — подумала Беатрис. — Ей четырнадцать. Четырнадцать! Я в четырнадцать лет клеила в тетрадку наклейки с котятами.»
— Но зачем тогда ребус? — спросила она. — Зачем прятать это под шифром, который надо ещё расшифровать, а потом ещё зарядить камень?
— Потому что это не сообщение. Это защита.
Альбус ещё раз взял пергамент и снова пробежал глазами строчки.
— Смотри, как оно устроено. Первая половина — приманка: «фокус и секрет», «волшебник дарит нам в ответ». Вторая — «стекло, где каждый раз мы видим отраженье глаз». Это уже почти прямой ответ. А потом — вопрос. «Кто всех милее и прекрасней?» — и приписка: «Владелец спросит с тайной страстью».
Он поднял голову.
— Трисси, ребус не спрашивает, что за предмет. Он спрашивает, что ты будешь с ним делать. Это ключ, который проверяет не сообразительность, а намерение.
— И если бы я не разгадала?
— Тогда, — Альбус аккуратно сложил пергамент, — я подозреваю, что случилось бы что-нибудь неприятное.
— Например?
— Например, блокнот закричал бы. Или чернила проступили бы у неё на копии, и она бы узнала, что кто-то читает её записи. Или... — он помолчал, — или зеркало, ближайшее к тебе, сказало бы вслух то, что ты рядом с ним стоишь.
По спине у Беатрис пробежал холодок.
«Она же могла. Она ведь могла — просто взять и не поставить ловушку. Для неё этот блокнот был капиталом.»
— И ещё одно, — сказал Альбус.
— Что?
— Ты разгадала предмет, но ты не ответила на вопрос.
Беатрис моргнула.
— А... надо было ответить?
— Я не знаю. — Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за весь разговор промелькнула тень сомнения. — Но я бы на твоём месте не спешил произносить вслух имя того, кто «всех милее», перед зеркалом, о котором ты ничего не знаешь.
Снизу донёсся грохот, потом — плеск, потом — хор голосов, в котором отчётливо выделялся чей-то восторженный вопль и чьё-то «ДА НЕ РАСПЛЕСКАЙ ТЫ, ОСЁЛ!»
Оба выглянули через перила.
По лестнице поднималось шествие. Впереди, кряхтя и упираясь ногами в каждую ступеньку, шёл Аберфорт. Он тащил ведро, не обычное ведёрко, а огромное, оцинкованное, из тех, в которых домовые эльфы таскают бельё, ведро, взятое обеими руками и явно перевешивавшее своего носителя. Из ведра плескалось. Из ведра, что было ещё интереснее, светилось.
За ним, стараясь не наступить на подолы мантии, шли трое: Крессида Блюм, с выражением человека, которого ведут на казнь и который считает это ниже своего достоинства; Гаррет Уизли, весь мокрый и совершенно счастливый; и Гектор Фоули, нёсший на плече сачок и мешок.
— ...я тебе говорю, они вылупились в четверг! — вещал Гаррет. — В четверг ночью! Я просыпаюсь, а банка светится, как фонарь!
— Я говорил, что там слишком много жемчужной пыли, — заметил Гектор.
— Зато ты проспорил!
Аберфорт поднял голову — и увидел их.
Он остановился так резко, что вода выплеснулась ему на ботинок.
— О-о-о, — сказал он, и на его лице медленно расцвела улыбка, от которой у Беатрис почему-то защипало в носу. — Смотрите. СМОТРИТЕ!
Он поставил ведро на площадку с торжественностью человека, водружающего на алтарь дар богам.
Внутри, в мутноватой воде, плавало нечто невообразимое. Головастики разных размеров — от крошечных, с ноготь, до крупных, с вишню, — и все они светились ровно, бледно-зелёным, как гнилушки в лесу.
— Удалось, — сказал Аберфорт. — Гектор Дженкинс проиграл мне бутылку сливочного пива.
— Ты его разорил, — заметил Гаррет.
— Я его просветил, — поправил Аберфорт.
Альбус спустился на две ступеньки и заглянул в ведро.
— Они здоровые, — сказал он с искренним уважением. — И очень крупные. Аберфорт, это... это правда хорошо сделано.
Аберфорт покраснел до кончиков ушей и стал смотреть в пол с таким видом, будто его только что застукали за чем-то постыдным.
— Ну, — буркнул он. — Ничего особенного.
— Это не «ничего особенного», — сказал Альбус. — Ты вывел новый подвид.
— Я не выводил подвид, я просто...
— А имена? — спросила Беатрис, присаживаясь на корточки у ведра. — Ты же обещал имена.
Аберфорт мгновенно ожил.
— Есть! — он полез в карман, откуда немедленно высунулась Гертруда в фиолетовом свитерке, и вытащил сложенный вчетверо, весь исписанный лист. — По алфавиту. Агриппина, Архимед, Альбус...
— Что? — сказал Альбус.
— ...Ариадна, — невозмутимо продолжил Аберфорт, — Беатрис, Борис, Брунгильда, Варфоломей, Гертруда...
— Стоп, — сказала Беатрис. — А которая из них я?
Аберфорт посмотрел на неё. Потом на ведро. Потом снова на неё, и в его глазах заплясали чёрти.
— Вон та. Зелёная. С выпученными глазами.
— Мерзавец.
— Она самая шустрая! — оскорбился Аберфорт. — Я тебе хорошую отдал!
— А Альбус почему вон тот, который лежит брюхом кверху?
— Он не лежит, он отдыхает!
— Он умирает!
— ОН ОТДЫХАЕТ!
Крессида Блюм, стоявшая в стороне, издала звук, который у воспитанных барышень означает высшую степень презрения.
— Это отвратительно, — сообщила она. — Они скользкие. И от них пахнет тиной. И вообще, выпускать в озеро неизвестно что — это нарушение...
— Правил безопасности? — вежливо спросил Альбус.
— ...правил, — выдавила Крессида, не найдя нужного параграфа.
— Так пойдёмте с нами и проследите, чтобы мы ничего не нарушили, — предложил Альбус с такой обезоруживающей любезностью, что Крессида на секунду растерялась.
— Я не собиралась...
— Мы идём к озеру, — сказал Аберфорт, подхватывая ведро. — Кто не с нами, тот против нас. Пошли.
Беатрис поднялась и пошла следом. Крессида посмотрела на неё так, будто та была вторым ведром, и отвернулась. Они двинулись вниз по лестнице, и Альбус, поравнявшись с Беатрис, чуть наклонил голову.
— Не обращай внимания, — сказал он вполголоса.
— На что?
— На Крессиду. Ей не нравится не тина.
— А что?
— Твоя причёска.
Беатрис остановилась.
— Что с ней не так? — она машинально коснулась кос. — Она нелепая, да? Я так и знала. Я выгляжу как... как венком обмоталась. Как ярмарочная корова.
Альбус посмотрел на неё и рассмеялся очень по-домашнему, будто она сказала что-то ужасно смешное и всем известное.
— Трисси, — сказал он. — Всё ровно наоборот.
— В смысле?
— В том смысле, — он поправил очки, — что до вчерашнего дня ты выглядела как очень умная книга в очень плохом переплёте. А теперь переплёт соответствует содержанию. И некоторых это раздражает.
Беатрис открыла рот и почувствовала, как краснеет густо, до самых корней волос, и очень обрадовалась, что впереди Аберфорт громко ругается с ведром и никто не смотрит на неё.
— Это... — она прокашлялась. — Это был комплимент?
— Это была констатация.
— У вас, Дамблдоров, с комплиментами беда.
— У нас с ними всё в порядке, — сказал Альбус. — Просто мы редко их маркируем.
Гораций нагнал их у поворота к теплицам — раскрасневшийся, с сумкой, из которой торчал секатор, и с таким видом, будто бежал за ними от самой Астрономической башни.
— Вы к озеру?! — выдохнул он. — Без меня?!
— Мы тебя не искали, — честно сказал Аберфорт.
— Это не оправдание, это оскорбление. — Гораций пристроился рядом с Беатрис. — Трисси, а лотосы?
— Что лотосы?
— Как «что»?! Мы посадили их шесть дней назад! Ты обещала, что мы будем наблюдать!
— Я обещала, что мы их посадим.
— Наблюдение — неотъемлемая часть эксперимента! — Гораций потряс секатором. — Бабушка говорит, что растение, за которым не следят, растёт как ребёнок без няньки: как попало и с обидой на весь мир.
— Твоя бабушка очень много говорит.
— Она мудрая. — Гораций приосанился. — Идём к озеру, выпускаем твоих... — он покосился на ведро, — ...эксперименты, а потом заворачиваем на западный берег. Мне нужно проверить пророст и посмотреть, не размыло ли плетень.
Аберфорт фыркнул.
— Вы что, серьёзно вырастили лотосы? В Шотландии? В апреле?
— Пошли, посмотришь, — сказала Беатрис.
Западный берег встретил их тишиной. Заводь лежала гладкая, чёрная, в оправе из ив, и вода в ней была так прозрачна, что видно было каждое песчаное зерно на дне. Плетень стоял ровно — течение прижимало его к берегу, как и рассчитывал Гораций, — а по краям уже наметилась тонкая зелёная кайма водорослей.
И по всей заводи, чуть ниже поверхности, тянулись нити: тонкие, бледные, полупрозрачные — они поднимались со дна, извилистые, как дым от погасшей свечи, и там, где касались воды, разворачивались в крошечные плоские кружки листьев.
— О-о-о, — сказал Гораций очень тихо.
Он опустился на колени прямо в мокрый песок.
— Трисси. Трисси, смотри. Они вышли. Они ВЫШЛИ.
— Вижу.
— Это Египетский Лотос. В Шотландии. В апреле. — Он поднял на неё глаза, и в них было что-то близкое к религиозному экстазу. — Мы нарушили климат.
— Мы нарушили ботанику.
— Климат — потом!
Аберфорт поставил ведро на песок, присел рядом и присвистнул.
— Это вы вдвоём?
— Вдвоём, — сказал Гораций с достоинством. — Зелье моё. Руны её.
— Руны? — Гектор заинтересованно наклонился. — Настоящие?
— Септаграмма с фокусирующим скреплением, сумма девяносто один, кратно семи, — сказала Беатрис.
Крессида, стоявшая в отдалении с видом заложницы, не удержалась:
— Это бред. Первокурсники не изучают руны.
— Мы изучаем со следующего года, — любезно сообщила Беатрис. — Официально. С подписью директора.
Крессида замолчала так резко, что стало слышно, как плещется вода. Беатрис доставило некоторое удовольствие понаблюдать за тем, как она сначала зеленеет, а потом с гордо выпрямленной спиной цедит что-то в том смысле, что она ещё посмотрит.
Головастиков выпускали по одному. Аберфорт осторожно, чтобы не задеть лапки, зачерпывал ладонью, опускал руку в воду, и светящееся тельце выскальзывало, зависало на секунду, будто не веря в свободу, а потом уходило в глубину яркой запятой.
— Агриппина, — говорил он. — Архимед. Альбус...
— Не называй его при мне, — сказал Альбус.
— Ариадна. Беатрис...
— Прощай, Беатрис, — сказала Беатрис. — Не давай себя съесть.
— Борис. Брунгильда...
Гаррет и Гектор помогали, и даже Крессида, после долгой внутренней борьбы, спустилась к воде и выпустила одного — самого маленького, с едва вылезшим хвостиком, — а потом ещё троих, и на четвёртом её лицо слегка разгладилось.
Когда ведро опустело, вся заводь светилась.
Не ярко — мягко, зеленовато-золотым, как летний вечер в глухом лесу, и в этом свете вода казалась не чёрной, а тёплой, живой. Головастики расходились кругами, ныряли в ил, всплывали, и по дну ходили пятна света.
— Красиво, — сказала Крессида.
Она сказала это неохотно, себе под нос, и тут же добавила:
— Но всё равно скользко.
— Разумеется, — согласился Альбус.
Обратно пошли не сразу.
Гораций застрял на замерах, Гектор нашёл в мешке какую-то склянку и принялся черпать воду, с умным видом изучая её на просвет, Альбус сел на корточки у плетня и с интересом изучал рунные камни, которые под водой ещё слабо, но отзывались свечением, а Аберфорт с Гарретом устроили на берегу состязание по пусканию блинчиков.
Крессида ушла первой, гордо и в одиночестве.
Когда солнце перевалило за верхушки сосен и потянуло вечерней прохладой, Беатрис встала и отряхнула юбку.
— Слушайте, — сказала она. — А пошли ко мне.
— Куда это? — насторожился Аберфорт.
— У меня теперь есть чулан.
— Что?
— Чулан. На втором этаже. Мун дал ключ. — Она покрутила на пальце шнурок с поблёскивающим ключом. — Раньше там жил боггарт, теперь там живу я.
Аберфорт уставился на неё.
— Мун. Дал. Тебе. Ключ.
— Да.
— Мун, который в первом семестре собирался тебя выпороть?
— Он и в этом году собирался. — Беатрис пожала плечами. — Но потом я… э… помогла ему собрать потерянные фигурки, и мы... нашли общий язык.
Гораций издал звук, похожий на сдавленный чайник.
— Ты подружилась с Муном?
— Я отрабатывала, — сказала Беатрис.
— Что?
— Грехи. Пошли. Там есть чай, печенье и жабы.
— Живые?! — оживился Аберфорт.
— Фланелевые. Я сшила двадцать три штуки.
— Зачем?!
— Потому что если сшить одну, кажется, что бездельничаешь, а если двадцать три — это уже проект.
Альбус рассмеялся.
Чулан встретил их запахом.
Запах был сложный, многослойный и явно жил своей жизнью: сверху — сушёная лаванда и полынь, чуть ниже — мёд и корица, ещё ниже — что-то землистое, грибное, и в самом низу, как фундамент, — устойчивый, ни с чем не спутать возможный аромат флоббер-червей.
— Мерлин, — сказал Гораций, останавливаясь на пороге. — У тебя тут аптека.
— У меня тут лаборатория.
— У тебя тут зоопарк с аптекой, — уточнил Аберфорт, заглядывая через её плечо. — Ты серьёзно поселила тут слизней?
— Да.
Альбус прошёл внутрь, аккуратно пригнувшись под пучками трав, и принялся разглядывать корешки книг.
— Так, — сказала Беатрис, поворачиваясь к столу. — Раз вы все здесь. Я вам кое-что купила.
Она вытащила из ящика три свёртка.
— Гораций.
Слизнорт подскочил.
— Это Нить-Поисковик. — Она вложила ему в ладонь плоскую катушку с серебряной нитью, поблёскивавшей в полумраке. — Привязываешь конец к чему-нибудь, отпускаешь — и она ведёт. Как у Ариадны, только не в лабиринт, а куда скажешь. В «Дэрвиш и Бэнгз» сказали, что механизм зачарован на возврат.
Гораций смотрел на катушку так, будто ему вручили орден.
— Она... она серебряная?
— Ага.
— Настоящее серебро?!
— Надеюсь. Я заплатила два галеона.
— Трисси. — Он поднял на неё глаза, и они подозрительно блестели. — Это самый лучший подарок, который мне когда-либо дарили, кроме египетской халвы.
— Ты рад, что тебя можно вытащить из леса?
— Я рад, что меня не придётся хоронить в лесу!
— Альбус.
Дамблдор-старший принял свёрток аккуратно, развернул бумагу и замер.
Звездочётный шар лежал у него на ладони — небольшой, из лазурного стекла, весь в мелких вмятинах, как настоящая луна.
— О, — сказал он.
Просто «о». И больше ничего.
— Он проектирует карту неба, — пояснила Беатрис, вдруг засмущавшись. — В темноте. Если положить на подставку и погасить свет. Продавец сказал, что там сорок два созвездия, но я не проверяла, потому что...
— Трисси.
— ...потому что я не хотела портить сюрприз, но там может быть брак, я не...
— Трисси. — Альбус поднял голову. — Я коллекционирую карточки с волшебниками уже три года. У меня их четыреста двенадцать. И ни одна из них никогда не показывала мне небо.
Он сжал шар в пальцах.
— Спасибо.
— Ну... не за что.
— Аберфорт.
Младший Дамблдор, который весь этот время делал вид, что его больше интересуют флоббер-черви, обернулся с преувеличенным равнодушием.
— Чего?
— Держи.
Он взял свёрток. Развернул. Уставился на заглавие «Песнь водорослей и ракушек: нравы водяных духов».
— Это Миниатюрный Гримуар, — сказала Беатрис. — Их делают в «Бингл и Блэтч». Там есть про селки, про гриндилоу, про язык водяного народа... — она осеклась. — Ну. Тебе пригодится.
— Мне?
— Тебе. Ты же теперь главный по головастикам.
Аберфорт посмотрел на книжку. Потом на неё. Потом снова на книжку, и его лицо сделалось пунцовым — не пятнами, а целиком, до самых кончиков ушей.
— Я не могу это взять.
— Почему?
— Потому что! — он выпрямился. — Потому что я тебе ничего не дарил.
— Я дарю не в обмен.
— Так не бывает!
— Бывает.
— Не бывает! — Аберфорт ткнул в неё пальцем, всё ещё сжимая гримуар в другой руке так крепко, что побелели костяшки. — Ты меня слушай, Саммайн. Я это возьму. Но я тебе ЗА ЭТО что-нибудь подарю. И ты не смей отказываться, поняла? Не смей!
— Аберфорт...
— Я серьёзно! Я найду! У меня есть... у меня... — он лихорадочно огляделся, — ...у меня есть очень хороший камень!
— Камень?
— ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ КАМЕНЬ!
— Ладно, — поспешно закивала Беатрис. — Я жду камень.
— И не смей смеяться!
— Я не смеюсь.
— Ты смеёшься глазами!
Альбус отвернулся к стене, где висели вырезки, и его плечи подозрительно тряслись.
Дверь чулана с грохотом распахнулась — точнее, в неё что-то врезалось снаружи, дверь ударилась о стену, с полки посыпалась сушёная мать-и-мачеха, и в чулан влетело нечто.
Оно было размером с небольшую собаку, обшито чёрной кожей, у него был мохнатый корешок, торчащий дыбом от ярости, и два кожистых крыла, которые оно колотило с частотой рассерженного голубя. Серебряные застёжки в виде зубов клацали — быстро, ритмично, с отвратительным металлическим щёлканьем.
— ГРАФ! — заорал кто-то в коридоре.
Клыкастая Записная Книжка описала круг под потолком, сбила пучок полыни, спикировала и вцепилась застёжками в палец Гектору Фоули.
— А-А-А-А!
— КАКОГО ЦВЕТА ТВОЁ ИСПОДНЕЕ?! — прогремел Граф.
Голос у него был низкий, гулкий, как у проповедника в бочке, и совершенно не соответствующий размерам.
— ОН ГОВОРИТ! — взвизгнул Гаррет, стоявший снаружи.
— ОН ВСЕГДА ГОВОРИТ! — заорал Гектор, к несчастью, оказавшийся под ударом, тряся рукой. — СНИМИТЕ ЕГО!
Граф отцепился сам, взмыл вверх, ударил Альбуса по макушке — тот пригнулся с ловкостью человека, привыкшего к падающим предметам, — и вцепился Аберфорту в рукав мантии.
— Ай! Нет! НЕ ТУДА! ЭТО ШЕРСТЬ, ЕГО АЛЬБУС ВЯЗАЛ!
— КАКОЙ ПРОФЕССОР ТЕРПИТ ВАС ТОЛЬКО ИЗ ЖАЛОСТИ?!
— ШАРП! — не задумываясь рявкнул Аберфорт.
Граф на секунду задумался. То ли оценил честность, то ли не нашёл что возразить. Потом отпустил рукав и метнулся к Горацию.
— ГРАФ, НЕ СМЕЙ! — Гораций выставил перед собой катушку с серебряной нитью, как крест перед вампиром. — Я ТЕБЯ НЕ КОРМИЛ, НО Я И НЕ ОБИЖАЛ!
— КТО СЪЕЛ ПОСЛЕДНЮЮ ХАЛВУ В КОРОБКЕ ОТ БАБУШКИ?!
Гораций побледнел.
— Это... это был не я...
Граф цапнул его за ухо.
— ЭТО БЫЛ Я! ЭТО БЫЛ Я, ОТСТАНЬ!
В чулане воцарился хаос. Книжка, явно возомнившая себя хозяином чулана, начала метаться под потолком, издавая звуки, похожие на хохот злобного гоблина, и пикировать на головы студентов. Мешок с ингредиентами опрокинулся, банка с рогатыми слизнями покатилась по столу, Гертруда, выскочив из кармана Аберфорта, с возмущённым визгом нырнула под ящик, а Беатрис, схватив со стола первую попавшуюся вещь — половник, — встала в позу фехтовальщика и принялась отбиваться от летающей канцелярии с ловкостью человека, который однажды уже отбивался от тролля.
— СЕБАСТЬЯН! — орал из коридора Гаррет. — ЗАБЕРИ СВОЮ КНИЖКУ!
— Я ПЫТАЮСЬ!
Дверь чулана распахнулась, и на пороге появился Себастьян Сэллоу. В руках он сжимал огромный сачок для ловли бабочек, одолженный, судя по всему, у профессора Гарлик.
— ГРАФ! — рявкнул он. — КО МНЕ!
Клыкастая Записная Книжка зависла под потолком, медленно поворачиваясь.
Все замерли, предчувствуя новый каверзный вопрос.
— СКОЛЬКО ЗАПИСЕЙ ТЫ СДЕЛАЛ В СВОЕЙ ДУШЕВНОЙ ТАЙНЕ ОТ СЕСТРЫ?
— НОЛЬ! — мгновенно ответил Себастьян.
— ЛОЖЬ.
Граф, шипя страницами, уклонился от сачка, сделал бочку и, пролетев над головами, с размаху шлёпнулся прямо в кастрюлю с остывшим чаем, подняв фонтан брызг.
— Ага! Попался! — торжествующе крикнул Себастьян, захлопывая сачок над кастрюлей.
В чулане стало тихо. Падала мать-и-мачеха. Где-то под ящиком оскорблённо угукала Гертруда. Гораций держался за ухо. Аберфорт — за рукав. Альбус осторожно снимал с макушки прилипший лист.
Беатрис опустила половник, посмотрела на разгромленную лабораторию, на трёх покусанных мальчиков, на Себастьяна, который, тяжело дыша, сжимал бурчащего Графа в руке.
«Эта книжка, — подумала она медленно, — отвечает на один вопрос по своему содержанию. Правдиво. Всегда.»
Она посмотрела на разбитую в погони форточку и мысленно посетовала:
«Мун меня убьёт. И Грона тоже убьёт. И Шарп.»
Глава 95
«Это великая сила денег!»
Великий из Бродячих Псов.
Если бы кто-нибудь из преподавателей увидел, что творится на полу у камина, он бы, вероятно, решил, что барсучата устроили собственный рынок — причём рынок контрабандный. Повсюду лежали коробки, свёртки, баночки, флакончики, кулечки с печеньем, связки свечей и целая гора чёрного бархата, из которого Поппи с Беатрис выкраивали что-то крошечное и остроконечное.
— Трисси, я не успеваю! — жаловалась Сахарисса, сидя на полу с ногами, поджатыми под себя, и расставляя в ряд баночки. — У меня ещё тридцать сывороток не разлито!
— А мне ещё надо написать «Пошаговую Инструкцию Гадания на Воске» к каждой свечечке, — отозвалась Меган, не поднимая головы от свечей. Она сидела, подложив под себя фартук, и методично заворачивала тонкие чёрные свечи в вырезанные из бумаги манжетки с ажурным узором из летучих мышей и барсуков, который она сама же и придумала. — И не ной. Ты сама вызвалась делать косметику.
— Я не ною! Я констатирую факт! — Сахарисса ткнула пальцем в синюю бутылочку с сывороткой. — Вот эта — «Перси Персефоны». А эта коробочка — «Звёздный Свет». А эта — она подняла круглую, задекорированную под котелок баночку,— «Объятия Ночи». И все три надо разлить, закупорить, наклеить эти дурацкие этикетки, которые ты мне дала, и ещё проверить, чтобы ничего не протекло!
— Этикетки я не давала, — возразила Меган. — Их Беатрис нарисовала.
— Беатрис нарисовала, я надписывала, — уточнила Поппи, не отрываясь от своего занятия. Она сидела в углу, поджав под себя ноги, и с сосредоточенным видом раскладывала по бумажным кулёчкам печенье — маленькое, в виде кроликов, с рожками из гвоздичных бутонов. — И пекла печенье.
— Ты, Поппи, вообще умница, — сказала Сахарисса примирительно. — Печенье пахнет божественно.
— Одуванчиками и мёдом, — гордо кивнула Поппи. — Бабушкин рецепт.
Беатрис, сидевшая на полу с иголкой в руках, подняла голову от своего бархата и посмотрела на подруг. В гостиной у камина, в окружении этого хаоса, они собирали «Ведьмины Сундучки» — и в который раз Беатрис ловила себя на мысли, что это, пожалуй, самое приятное, что она делала за весь учебный год.
— Девочки, — сказала она, откусывая нитку, — у нас сколько наборов получается?
— Сорок, — мгновенно ответила Меган. — Я считала. Свечей — сто двадцать. Печенья — двести штук. Баночек с косметикой — сто двадцать. Флакончиков с зельями — сто двадцать. Всё сходится.
— А шляпок? — спросила Поппи.
Беатрис посмотрела на гору чёрного бархата и на крошечные, идеально сшитые шляпки ведьмы, которые лежали в корзинке рядом.
— Пока только одиннадцать. Если прогуляем сегодня Полёты у Когавы и Историю магии, то управимся к вечеру.
Меган отложила свечу и потянулась.
— Слушайте, а как мы это всё продавать будем? Сорок наборов — это не три баночки крема. Это целая партия.
— Можно в гостиной, — предложила Поппи. — Поставим стол, разложим...
— В гостиной нельзя торговать, — вздохнула Беатрис. — Мун увидит и устроит скандал. А если Блэк узнает — нас всех исключат. Или, что хуже, заставят отрабатывать у него в кабинете.
— А через старшекурсников? — спросила Сахарисса. — Айрис же может...
— Айрис не будет этим заниматься. Ей и без того хватает хлопот: она вяжет мётлы для гонок и льёт поминальные свечи.
Беатрис отложила иголку и задумалась.
— У меня есть идея, — сказала она наконец.
Все повернулись к ней.
— Какая?
— «Жуткая Жуть».
Сахарисса ахнула.
— Франклин?! Трисси, ты серьёзно?
— Вполне. Ты же покупала у неё любовное зелье по объявлению? Если этот кто-то может дать объявление, то почему мы не можем.
— А она согласится? — Поппи нахмурилась. — Она же тебя ненавидит.
— Я её уговорю, вот увидишь. Дайте-ка по одному того, что готово, и коробку. Для образца.
***
Редакция «Жуткой Жути» — она же бывшая подсобка с витражом пьяного рыцаря — была восстановлена и снова захламлена. Софрония Франклин сидела за столом, заваленным бумагами, и что-то яростно писала, высунув от напряжения кончик языка.
— Нет, — сказала она, не поднимая головы.
— Привет.
— Нет, нет и нет. Уходи.
— Я пришла по делу.
— У меня нет дел с приютскими стервами. Уходи, пока я не позвала Муна.
Беатрис молча подошла к столу и положила перед Франклин блокнот.
«Всё равно я уже знаю, как ты добываешь свои сведения.» — сказала она себе. — «А твои карикатуры мне не интересны.»
Софрония подняла голову. Увидев блокнот, она побледнела — так быстро, что стало ясно: она поняла, что это.
— Мне не интересно, — медленно повторила Софрония. Её голос стал очень ровным. — Ты держала мой архив полгода.
— Пять месяцев, если быть точной.
— Да какая разница!
— Франклин, ты хочешь поругаться или хочешь заработать двадцать галеонов?
Перо в чернильнице тихо качнулось.
— Что?
— У меня к тебе деловое предложение.
Франклин смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах боролись два чувства: злость — привычная, колючая, как у ежа, — и облегчение.
— Какое предложение? — спросила она наконец.
Беатрис молча достала из сумки, которую держала в руке, синюю картонную коробку, оклеенную чёрными и фиолетовыми звёздочками. Золотыми буквами из фольги была приклеена надпись «Ведьмин Сундучок»:
— Три любовных зелья: «Румянец Королевы Гвиневры» — даёт приятное очарование и флиртующее настроение, «Серенада Лунного Мотылька» превосходно подходит для того, кто любит готику, и «Поцелуй Рассветной Меланхолии» — вызывает нежную грусть и желание заботиться. Антидот прилагается. Три чёрные свечи с можжевельником и краткой инструкцией для гадания на воске. Печенье из одуванчиков в виде кроликов. Вдобавок идёт косметика: увлажняющая сыворотка «Перси Персефоны» с экстрактом зелёного чая, бальзам для губ «Звёздный Свет», и крем «Объятия Ночи» с эффектом перламутровой кожи. А в качестве аксессуара: миниатюрная ведьмина шляпа, из бархата, кружева и лент — отлично подойдёт для питомцев, для смешного костюма или просто в качестве сувенира. Сделали я и мои соседки по спальне.
Франклин слушала, и её лицо постепенно менялось. Сначала — скепсис. Потом — интерес. Потом — что-то похожее на уважение.
— Это вы сами сделали? — спросила она.
— Да.
— И сколько у вас таких?
— Сорок коробок.
Франклин свистнула — тихо, сквозь зубы.
— Неплохо. — процедила она, что-то подсчитывая в уме. — И сколько ты рассчитываешь за набор?
— Десять галеонов.
— Нагловато. Это же больше, чем «Набор для желающих обзавестись бородавками» в «Зонко»
— Ну ты и сравнила: какие-то бородавки и наш «Сундучок». В наборе для бородавок всего три предмета: заколдованное мыло в виде жабы, чесоточная мазь из червяков и головастиков и Чрезвычайно Вонючая Пудра. А у нас целых пять категорий разного назначения — это эксклюзив для всех девушек, которые захотят нарядиться, потанцевать или погадать в праздничную ночь!
— Эксклюзив, — повторила Франклин тоном журналиста, который почуял хорошую историю. — А почему я должна вам помогать? После того, как ты...
Она не закончила. Беатрис и так поняла: после того, как ты вернула мне блокнот. После того, как ты не рассказала никому. После того, как ты могла бы меня уничтожить, но не стала.
— Потому что, — сказала Беатрис ровно, — за последние полгода ты не написала про меня ни одной гадости. Я расценила это как жест вежливости.
Франклин молчала. Потом медленно, с видимым усилием, кивнула.
— Хорошо. Я напечатаю объявление.
— Правда?
— Правда. Но, — она подняла палец, — я беру двадцать галеонов за печать. Это моя комиссия.
— Договорились.
— И это всё равно не значит, что ты мне нравишься. Я всё ещё думаю, что ты выскочка.
Беатрис рассмеялась, посмотрев на Франклин с нежностью.
— Подожди до Кубка Школы — посмотрим, кто выскочка, а кто пахал.
Франклин посмотрела на неё с подозрением.
— Ладно. Тащи сюда свои «Сундучки».
***
На следующий день зелёные колибри разнесли обычные номера «Жуткой Жути». Правда, вместо обычных злободневных сплетен на первой полосе красовался рисунок чёрного кролика в остроконечной шляпе (Поппи принесла Розалинду в редакцию и настояла на прототипе) и держащего в лапках раскрытую коробку с цветными баночками.
Объявление гласило:
«Совершенно Уникальная и Эксклюзивная Продукция поможет прекрасным волшебницам разнообразить грядущее празднование Кануна Мая! Набор «Ведьмин Сундучок», изготовленный мастерицами из Пуффендуя содержит особые любовные зелья с гарантированным эффектом от десяти до пятнадцати минут, вкусное угощение, маленький подарок для вашего пушистого, чешуйчатого или пернатого любимца, гадательное средство и, наконец, проверенные средства, сделающие ваше лицо особенно привлекательным и свежим! Всего за десять галеонов ваш праздник станет ещё приятнее! Но торопитесь: количество сундучков ограничено. Обращайтесь в редакцию «Жуткой Жути»!»
Оно подействовало так, как если бы кто-то бросил в муравейник горящую головешку.
Уже к обеду следующего дня в редакцию «Жуткой Жути» выстроилась очередь. Она начиналась у самого витража с пьяным рыцарем, извивалась вдоль коридора пятого этажа, заворачивала за угол и терялась где-то в районе лестницы, ведущей к Когтевранской башне. В очереди стояли все: первокурсницы с глазами, полными надежды, старшекурсницы с кошельками, туго набитыми родительскими галеонами, и даже несколько мальчиков — те, кто, судя по их смущённому виду, были посланы своими возлюбленными «сходить и узнать, что там за ерунда».
Софрония Франклин сидела за столом, заваленным коробками, бумажками и фантиками. Рядом с ней стоял ящик с прорезью на крышке, куда опускалась выручка, тут же примостилась корзинка с Розалиндой — та сидела в своей миниатюрной бархатной шляпке с таким достоинством, будто была не зайцелопом, а председателем рекламного комитета. На неё бросали умилённые взгляды и спрашивали у сидящей тут же Поппи разрешения погладить.
— Десять галеонов, — механически произносила Франклин, принимая деньги и передавая коробку. — Следующий.
— А можно два набора? — робко спросила какая-то второкурсница с Пуффендуя, протягивая двадцать блестящих монет. — Для себя и для подруги.
— Можно, — кивнула Софрония, отсчитывая сдачу. — Следующий!
— Мне один набор. — промямлил дрожащий от возмущения и неловкости голос.
Франклин машинально подняла голову и издала сдавленный кашель. Поппи удивлённо посмотрела на редакторшу, временно исполняющую обязанности продавца, и раскрыла рот, вытаращив глаза на посетителя.
— Только попробуй засмеяться! — нервно взвизгнул Оскар, затравленным жестом засунув руки в карманы мантии.
Франклин не засмеялась: она сделала умное лицо и, приняв деньги, которые тот нервно бросил на стол, протянула коробку.
— Следующий!
К семи часам вечера очередь наконец иссякла. Последние покупатели — две когтевранки, которые спорили о том, какое зелье эффективнее, — ушли, унося с собой по коробке и обещая вернуться «в следующем году, если будет что-то новое».
Франклин откинулась на спинку стула и вытерла лоб рукой.
— Мерлин, — сказала она. — Я думала, что умру.
— Ты не умрёшь, — успокоила её Поппи, которая сидела на полу и пересчитывала деньги. — Ты слишком злая для этого.
— Спасибо, — буркнула Франклин. — Очень ободряюще.
— Не бурчи.
Франклин издала презрительный смешок и, открыв крышку ящика, начала доставать монетки: расплачивались и кнаттами, и сиклями, и галеонами, поэтому отсчёт нужной суммы занял некоторое время.
— Вот, я забрала мои двадцать — остальное ваше. Забирай.
Поппи заглянула в ящик и потребовала, внимательно всмотревшись в лицо когтевранки:
— Напиши расписку, что там ровно триста восемьдесят, и ты не взяла больше — мы ведь сейчас пересчитаем.
Лицо под лёгким слоем пудры слегка порозовело: Софрония ещё раз заглянула в ящик, слегка наклонив его — что-то звякнуло, как будто внутрь упала ещё несколько монет.
— Какое внимание к честности сделки. — натянуто улыбнулась она и нацарапала записку, в которой утверждалось, что она не претендует на большую долю от выручки 30 апреля 1992 года, полученную в результате продажи «Ведьминого Сундучка». Она даже поставила свою подпись и отпечаток пальца, обмакнув его под бдительным взглядом Поппи Свиттинг в чернила.
Поппи невозмутимо кивнула и, взяв в одну руку корзинку с Розалиндой, а в другую — ящик, кивнула Софронии и пошла в гостиную.
Там её уже ждали: Меган расставляла на столе волшебные шахматы, Беатрис сидела напротив, вертя брыкающую чёрную пешку в пальцах, а Сахарисса теребила фетровую жабку.
— Ну? — хором спросили они, едва Свиттинг шагнула на порог.
Поппи улыбнулась и потрясла ящик — внутри сладко зазвенели монетки.
Все четверо переглянулись, расплывшись в счастливых улыбках и тут же побежали в спальню — считать: Меган смела шахматы обратно в коробку, Беатрис забрала у Поппи Розалинду, а Сахарисса неслась впереди.
— Мы это сделали! — выпалила она. — Мы правда это сделали! Девяносто пять галеонов! У меня теперь есть деньги на... на…
— На что? — улыбнулась Поппи.
— Не знаю! — Сахарисса кружилась на месте, прижимая к груди кошелёк. — На что-нибудь красивое! На новые ленты! На... на новую книгу про парфюмерию! На…
— Смотри не проешь их в «Трёх Мётлах». — трезво заметила Хантер.
Поппи смотрела на свои монеты с тем выражением, которое бывает у людей, которые впервые в жизни держат в руках такие деньги.
— Я отложу немного, — сказала она наконец. — На... на будущее. А ещё чуть-чуть пожертвую в заповедник: Ховин говорила, что если доплатить, то для животного выделят лучший участок и уход.
— Хорошая идея, — кивнула Беатрис. — А я...
Она замолчала, прикидывая в уме, на что потратит свои девяносто пять галеонов. Новые ботинки? Она уже купила. Новая мантия? Может быть. Книги? Определённо. А ещё...
— А я куплю себе пальто к осени, — сказала она наконец. — И ещё что-нибудь останется.
Меган посмотрела на неё и усмехнулась.
— Давно пора, — сказала она. — А хочу новую метлу. И ещё... — она замялась. — Может быть, я отложу часть денег на лето, чтобы не просить у родителей.
— У тебя есть родители? — удивилась Сахарисса.
— Есть, — кивнула Меган. — Но они... они не понимают, зачем мне мётлы, плюй-камни и вообще магия. Они хотят, чтобы я стала управляющей маяком, как дедушка.
— Думаю, ты всё равно сделаешь по-своему. — утешила её Поппи.
***
Поздно вечером, когда девочки разошлись, Беатрис спустилась в спальню, достала из-под матраса музыкальную шкатулку с резным единорогом и открыла крышку.
Заиграла нежная старомодная мелодия — колокольчики, чуть расстроенные, звенящие на две ноты выше, чем следовало бы.
Она ссыпала золото на бархатную подушечку. Девяносто пять галеонов не влезли — конечно, не влезли, шкатулка была размером с ладонь, и Беатрис, посмотрев на это, тихо рассмеялась: у неё теперь была проблема, о которой она в декабре не могла даже мечтать. Проблема хранения денег.
Она закрыла шкатулку и села на кровать, поджав ноги.
За окном, над Запретным Лесом, поднималась луна — почти полная, через день будет самая ночь. Где-то далеко, на западном берегу, в огороженной ивовым плетнем заводи, светилась вода, и тонкие нити лотосов тянулись вверх, к теплу, которого в Шотландии в апреле не бывает.
«Завтра, — подумала Беатрис, — тридцатое. Ховин придёт за Рози утром или после обеда. Поппи отпросится с уроков, чтобы проводить её, и остальные, наверное, тоже. А ночью — костры, шляпы, свечи и весь замок, который сойдёт с ума».
Она достала блокнот, открыла на чистой странице и написала:
«30 апреля. Итог: 40 наборов, 400 галеонов, моя доля 95. Я кайфую, глядя на шкатулочку, полную денег.
Нота Бене: шляпки надо было продавать отдельно. Франклин права. Осенью — отдельная линия.
Нота Бене 2: у Софронии Элеоноры Франклин сеть говорящих зеркал и голова, которой хватило бы на три Министерства. Наблюдать.»
Она закрыла блокнот, задула свечу и легла, и последнее, что она услышала перед сном, был тихий, требовательный стук: Розалинда, сбежавшая из клетки в очередной раз, устраивалась на соседней кровати у Поппи в ногах.
— Спи, — прошептала Беатрис в темноту. — Тебе завтра далеко ехать.
Глава 96
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Сергей Есенин, стихотворение, написанное в гостинице «Англетер».
Утро началось не с петухов, а с тихого, приглушённого всхлипывания, которое доносилось из спальни Пуффендуя уже добрые полчаса до подъёма.
Беатрис открыла глаза и уставилась в потолок. Рядом, на кровати Поппи, сидела сама хозяйка — босая, в одной ночной рубашке, с растрёпанными волосами — и гладила сквозь прутья клетки чёрный пушистый комочек. Розалинда, почувствовав что-то неладное, не ела свою утреннюю морковку, а прижалась к прутьям носом и тихо, почти неслышно, пищала.
— Поппи, — прошептала Беатрис, садясь на кровати. — Ты чего?
— Она знает, — ответила Поппи, не оборачиваясь. Голос у неё был хриплый, как после бессонной ночи. — Она чувствует. Зайцелопы ведь привязываются к тем, кто их кормит. Она знает, что я её куда-то везу.
Беатрис вздохнула и спустила ноги на холодный пол. В спальне было тихо — Сахарисса спала, уткнувшись лицом в подушку, Меган храпела с приоткрытым ртом, и только Поппи не спала, и не ела, и не плакала по-настоящему — просто сидела и гладила клетку, словно через прутья могла передать зверьку всё то, что не могла сказать словами.
— Ховин придёт за тобой после завтрака, — сказала Беатрис мягко. — У тебя ещё есть время.
— Какое там время, — Поппи шмыгнула носом. — Я всю ночь не спала. Я ей сказку читала. Про Розалинду Разлюбезную, в честь которой я её назвала.
— И что, помогло?
— Не знаю. Она уснула на середине. А я — нет.
Беатрис подошла к её кровати и села рядом, обняв за плечи. Поппи тут же уткнулась ей в плечо — не плача, просто прижимаясь, как маленькая, как та девочка, которой она была на самом деле, несмотря на все свои браконьерские секреты и спасённых зверюшек.
К завтраку Свиттинг уже взяла себя в руки — насколько это было возможно. Она сидела за столом Пуффендуя, механически жуя овсянку, и то и дело поглядывала на дверь, словно ожидая, что сейчас войдёт профессор Ховин и скажет, что передумала, что заповедник закрыли, что Розалинда может остаться.
Но Ховин не входила. Вместо неё к столу подошла Айрис Боунс и, не говоря ни слова, положила перед Поппи маленький свёрток — пирожок с мясом, завёрнутый в чистую салфетку.
— На дорогу, — сказала она тихо. — Ховин велела передать. И сказала, что ты большая молодец.
Поппи кивнула, не поднимая глаз. Пирожок она так и не тронула.
После завтрака они все вчетвером — Беатрис, Меган, Сахарисса и Поппи — поднялись в спальню. Поппи уже собрала вещи — маленькую корзинку, в которой лежали расчёска, клубок шерсти для Розалинды и та самая фланелевая подстилка, которую она сшила в первый же день, как зайцелоп появился в её жизни.
Клетка стояла посреди комнаты — пустая, открытая, с дверцей, которая больше не закрывалась на магический засов. Розалинда сидела внутри, прижав уши, и её тёмные глаза смотрели на Поппи с тем самым выражением, которое бывает у животных, когда они чувствуют, что что-то меняется.
— Ну, — сказала Поппи, и голос её дрогнул. — Пойдём, Рози.
Она открыла дверцу и протянула руку. Зайцелоп не шелохнулся.
— Рози, — позвала Поппи мягче. — Иди ко мне.
Зайцелоп медленно, неохотно, выбрался из клетки и позволил взять себя на руки. Он был тяжёлым — взрослым, сильным, с перламутровыми рожками, которые уже почти достигали двух дюймов, — и он прижался к Поппи так, словно боялся, что её сейчас отнимут.
— Всё хорошо, — шептала Поппи, прижимая его к себе. — Всё хорошо, малыш. Всё будет хорошо.
Меган стояла у окна и смотрела во двор, где уже показалась фигура профессора Ховин в тёмно-зелёной мантии. Сахарисса сидела на своей кровати и крутила в пальцах ленточку — она не плакала, но губы её были крепко сжаты, и Беатрис знала, что Тавгуд сейчас думает о том, как это будет — без Розалинды, без её тихого похрустывания по ночам, без её тёплого пушистого комочка на коленях у Поппи.
— Поппи, — сказала Беатрис тихо. — Пора.
Поппи кивнула. Она не плакала — слёзы уже кончились, — но лицо её было бледным, как мел, и в глазах стояло то самое выражение, которое бывает у людей, когда они делают что-то правильное, но очень, очень тяжёлое.
Они спустились вниз, во двор, где их уже ждала профессор Ховин. Рядом с ней стоял большой, плетёный из ивовых прутьев короб — переноска для животных, с мягкой подстилкой внутри и маленькой миской для воды.
— Мисс Свиттинг, — сказала Ховин мягко. — Вы готовы?
Поппи кивнула. Она медленно, очень медленно, опустила Розалинду в короб. Зайцелоп сопротивлялся — он цеплялся лапками за край, он пищал тонко и жалобно, он смотрел на Поппи так, что у Беатрис сжалось сердце.
— Всё хорошо, Рози, — шептала Поппи, гладя его по голове. — Всё хорошо, малыш. Ты будешь там счастлив. Ты будешь бегать по пустошам, и есть свежую траву, и... и...
Она не смогла закончить. Ховин молча закрыла дверцу коробки, и Розалинда замолчала — не сразу, но постепенно, словно поняв, что сопротивляться бесполезно.
— Портал будет готов к полудню, — сказала Ховин, беря коробок в руки. — Мы отправимся в Хогсмид, а оттуда — напрямую в заповедник. Это займёт не больше часа.
— А я... — Поппи подняла на неё глаза. — А я могу с вами?
— Разумеется, — кивнула Ховин. — Я специально попросила директора разрешить вам сопровождать меня — в конце концов, её спасли вы.
Поппи кивнула ещё раз и, не оборачиваясь, пошла за профессором к воротам. Беатрис смотрела ей вслед — на её прямую спину, на её растрёпанные волосы, на её маленькие руки, сжатые в кулаки, — и чувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.
— Она справится, — сказала Меган тихо, подходя к ней. — Поппи — она сильная. Сильнее, чем кажется.
— Я знаю, — ответила Беатрис. — Просто... это неправильно. Это не должно быть так тяжело.
— А должно быть легко? — Меган фыркнула. — Ты когда-нибудь видела, чтобы правильное было лёгким?
Беатрис не ответила. Она стояла и смотрела, как Поппи и Ховин исчезают за воротами, и думала о том, что Меган, как всегда, права.
Без клетки в спальне стало пустовато. Не то чтобы Розалинда занимала много места — её домик был небольшим, плетёным из ивовых прутьев, — но он стоял у кровати Поппи уже несколько месяцев, и все привыкли к его присутствию. Теперь на его месте стояла только пустая корзинка с подстилкой, и от неё пахло сеном и морковкой, и этот запах казался каким-то особенно острым, особенно одиноким.
День оказался невыносимым.
Не плохим — именно невыносимым, как бывают невыносимы последние сорок минут перед каникулами. Профессор Биннс рассказывал о хартии вольностей для маггловских кузнецов, и его голос плыл по классу, как масло по воде, но никто не спал: слишком много переговаривались, слишком много передавали записок, слишком часто кто-нибудь ронял перо и, наклоняясь за ним, оставался под партой дольше необходимого.
На Зельеварении Артур Пламмли умудрился уронить в котёл собственную мантию — вернее, её рукав, — и Шарп, вытаскивая из варева обугленный обрывок, произнёс с такой убийственной интонацией: «Мистер Пламмли, я рад, что вы решили внести в зелье нечто личное», что класс хохотал минуту, а сам Пламмли до конца урока был цвета своей же подливки.
На перемене Беатрис поймала двух третьекурсниц с Пуффендуя, которые обсуждали, кто пил «Румянец Королевы Гвиневры», а кто — «Серенаду».
— От «Серенады» я всю перемену смотрела на своё отражение в чернильнице и думала о смерти, — сообщила одна.
— И как?
— Очень красиво. Я даже стихи написала. Плохие, но красивые.
«Мерлин, — подумала Беатрис, — я варю эстетический опыт в хрустальных пробирках по три сикля штука».
Аметистовая пыль, лунная вода, сто семнадцать флаконов, три часа сна. Оно того стоило — по крайней мере, шкатулочка под матрасом теперь была тяжёлой, и в этом была своя, очень конкретная и материальная радость.
Ужин тянулся вечность. Домовые эльфы, зная, что в эту ночь студенты спать не лягут, поставили в гостиных тазики с орехами, кувшины с горячим шоколадом и целые горы тминного печенья — эльфийская логика была безупречна: если детям нельзя спать, значит, им нужно чем-то занять рот.
Поппи вернулась как раз в середине — бледная, с красными глазами, но спокойная. Она не рассказала, как всё прошло, и никто не стал спрашивать. Она просто села за стол, взяла кусок хлеба и начала есть — медленно, механически, как человек, который ещё не до конца вернулся из того места, где был.
— Ну? — не выдержала Сахарисса, когда они поднялись в спальню. — Как она?
— Хорошо, — сказала Поппи. — Ховин говорит, что она уже начала осматриваться. Там есть другие зайцелопы — молодые, не пугливые. Она... она подойдёт.
— Ты уверена?
— Нет, — Поппи улыбнулась — коротко, горько. — Но я хочу верить, что уверена.
Меган, которая до этого молча раскладывала свои вещи, подошла к Поппи и обняла её — неловко, по-мальчишески, но крепко.
— Слушай, — сказала она. — Это ненадолго. Ты же знаешь.
— Что ненадолго?
— Твоя пустая клетка. — Меган отстранилась и посмотрела на неё с той своей прямой, беспощадной честностью, которая в ней сочеталась с удивительной добротой. — Ты же не такая, как все. Ты вечно будешь подбирать всяких зверюшек. Сначала это была Розалинда, потом будет кто-то ещё. Может, раненый птенец. Может, бродячий щенок, ящерица или какая-нибудь тварюшка из Запретного Леса. У тебя же в сердце всегда светло и свободно, как в проходном дворе.
Поппи моргнула, и в её глазах снова заблестели слёзы.
— Ты думаешь? — прошептала она.
— Я знаю, — кивнула Меган.
Поппи улыбнулась — по-настоящему, впервые за весь день.
— Спасибо, Мег, — сказала она тихо. — Мне это было нужно.
Сахарисса шмыгнула носом, посмотрела на Меган и вдруг тоже засмеялась — жидко, сквозь слёзы.
— Она правда принесёт кого-нибудь, — сказала она с нежностью. — И мы опять будем ругаться.
— Обязательно будем, — заверила Меган. — Я уже составила список претензий.
К восьми часам гостиная Пуффендуя напоминала разгромленную швейную мастерскую, а к девяти — костюмерную при театре, где ставят что-то очень старое и очень весёлое. Айрис металась между диванами с иголками, нитками и последней парой бархатных лент.
— Кто взял мой секатор?!
— Он был у Марты!
— Марта ушла в Хогсмид за фонариками!
— Тогда он в Хогсмиде!
Девочки прошмыгнули в спальню и тут же разбежались по своим углам, собирая наряды. Беатрис перешивала мантию три вечера и всё равно закончила только к последнему.
Основа была та же — старая, штопанная в трёх местах, чёрная от старости, а не от краски. Она распорола боковые швы, вставила клинья из другого куска, чтобы получилась не мантия, а подобие плаща с широкими, свисающими рукавами, и обшила подол — а потом из коробки с лоскутами, которую она когда-то утащила из Выручай-комнаты, пошли в дело обрезки: жёлтая полоска от Сахариссиной ленты, кусок тёмно-синего ситца, три лоскутка выцветшего зелёного бархата, красная тесьма, обрывок кружева, пожелтевшего, но ещё крепкого. Она вырезала из них цветы — грубые, крупные, чуть кривые, с лепестками не той формы, какой бывают у настоящих цветов, зато с серединками из пуговиц и бисера — и нашила их по подолу и по рукавам, спускаясь от плеча к локтю, как вьющаяся по ткани лоза.
Вышло не изящно, но ярко и выразительно. Под мантию она надела новую рубашку из «Бингл и Блэтч» — она была велика в плечах и потому сидела свободно, по-крестьянски, — и юбку, сшитую в марте, тёмно-синюю, в прямую складку. Новые ботинки из шкуры виверны она зашнуровала до самых крючков и осталась собой чрезвычайно довольна: в них можно было и по грязи, и по камням, и по чужим ногам, если понадобится.
Шляпку ей сделала Айрис — из того же чёрного бархата, что и все остальные, с загнутым набок кончиком и жёлтой подкладкой, которая виднелась, когда шляпа съезжала на затылок.
— Вот, — сказала староста, водружая её Беатрис на голову с торжественностью коронования. — Готово.
Меган была в чём-то неописуемом: она распорола старую мантию по спине, вставила туда шнуровку, как у корсета, обрезала рукава до локтя, а подол — до колена, что в приличном обществе считалось бы скандалом, а в эту ночь считалось бы завистью. На голове у неё красовалась шляпа с полем, настолько широким, что в дверях ей пришлось повернуть голову боком.
— В этом можно летать, — заявила она. — Ничего не путается под ногами.
— В этом можно летать и подметать, — заметила Беатрис.
— Два в одном. Экономия. — прокомментировала Поппи, застёгивая большие пуговицы собственной мантии: она нашила на капюшон и воротник зубцы из жёлтой парчи, на рукава — пёструю тесьму во много-много рядом, словно те были унизаны пёстрыми браслетами, а на подоле красовались нашитые в ряд бубенчики и крупные бусины.
Сахарисса выскочила из-за ширмы последней, и все трое на секунду замолчали.
Тавгуд умудрилась превратить старую мантию в нечто, отдалённо напоминающее бальное платье: она ушила её в талии, нашила по краю три ряда красно-белых лент, а на плечи пустила полупрозрачный обрывок старой занавески на манер перелинки. Шляпка была крохотная, набок, с двумя атласными вишнями.
А на шее у неё висел кристалл в объятиях серебряной русалки с фейскими крыльями.
— О, — сказала Меган, прищурившись. — Он пожелтел.
— Он не пожелтел! — вспыхнула Сахарисса.
— Он пожелтел, — подтвердила Беатрис, наклонив голову. — Точно. Он был слегка розоватый, а теперь как... как разбавленный лимонный сок.
— Это освещение!
— Тавгуд, тут три свечи и одна из них догорает. Освещение у нас честное.
Сахарисса прижала кристалл к груди обеими руками, как прижимают живого птенца.
— По инструкции, — сказала она с достоинством, — жёлтый означает, что кто-то желает пригласить тебя на свидание. И вовсе не обязательно, что это... это... ну...
— Что это кто-то конкретный, — великодушно подсказала Меган. — Может, весь Хогвартс коллективно.
— Меган, я тебя ненавижу.
— Знаю. Пошли, а то Айрис уже гонит младших к выходу.
Замок опустел в течение двадцати минут.
Это было странное зрелище: студенты выливались из дверей чёрно-жёлто-зелёно-красными ручьями, в остроконечных шляпах, с корзинками, свечами, свёртками, и растекались по темнеющей земле, как чернила по промокашке. Небо на востоке ещё хранило узкую полосу лилового, а над Хогсмидом, за холмами, уже поднималось рыжее, дрожащее зарево — там складывали костры, и, судя по всему, сложили их щедро.
Пивз метался над потоком, разбрасывая конфетти и выкрикивая что-то неприличное про ведьм, метлы и директорскую бороду, а Мун стоял у ворот с фонарём и лицом человека, который заранее всех ненавидит, но сегодня, по случаю праздника, ненавидит их молча.
— Не спать! — кричала Айрис, идя в хвосте пуффендуйской колонны. — Не спать, я вас умоляю!
Разделялись у развилки. Одни шли вверх, на холмы за Хогсмидом, к зареву, где уже слышались свирели, барабаны и тонкий, счастливый визг. Другие сворачивали вниз и вправо, к Чёрному озеру.
— Гонки, — сказала Меган таким тоном, каким генерал говорит «в атаку».
— Только не гонки, — вздохнула Сахарисса. — Я лучше пойду к кострам. Там по крайней мере земля.
— Земля тоже мокрая.
— Мокрая, но не подо мной!
Беатрис колебалась ровно две секунды. Летать она не любила. Летать на венике над водой в темноте она не любила ещё сильнее. Но Меган уже шла к берегу, прихватив через плечо тот самый веник — теперь с вставленным в черенок палкой-удлинителем, притороченной бечёвкой и обрезанными по линейке прутьями, — и вид у неё был такой, что не пойти за ней означало бы предательство.
— Я посмотрю, — решила Беатрис. — Только с берега. С суши. С твёрдой, надёжной суши.
— Трусость — тоже позиция, — согласилась Меган и заработала пинок в лодыжку.
У воды было людно и светло. Кто-то — судя по всему, Криспин Ларк, у которого вечно находились идеи и палочка, чтобы их осуществить, — пустил по озеру цепочку плавающих фонариков: не свечей, а маленьких стеклянных шаров с огоньками внутри, которые покачивались на волне.
На берегу уже собралось полсотни зрителей. Кто-то сидел на корточках, кто-то разложил плащ прямо на песке, кто-то принёс из кухни целую кастрюлю какао, и её передавали по кругу, черпая жестяными кружками.
А над водой, у самой линии старта, висели в воздухе участники — Беатрис насчитала одиннадцать, и почти ни у одного не было нормальной метлы.
Уилла Уихолт сидела на своём «Чистомёте-два» — вычищенном, выправленном, с новой обмоткой на древке вместо содранной кожи; после того случая на матче она, по слухам, три вечера просидела с Когавой над каждым прутиком. Рядом с ней, на венике, зависла Меган: колени к груди, локти в стороны, шляпа съехала на затылок, лицо абсолютно счастливое.
Дальше начинался цирк: пятикурсник с Гриффиндора летел на бельевой корзине — вернее, в бельевой корзине, вцепившись в её края обеими руками, и корзина кренилась на каждый поворот так, что зрители ахали заранее; когтевранец шестого курса ухитрился приспособить под себя ковёр — настоящий, ворсистый, с бахромой, — и сидел на нём по-турецки, с абсолютно надменным видом, как раджа на слоне. Кто-то летел на стремянке. Кто-то — на швабре с приделанной ручкой от кресла.
— Это что? — Беатрис ткнула локтем в бок Сахариссу. — Это дверца от комода?
— Это дверца от комода, — подтвердила та.
— Она летит?!
— Трисси, раньше волшебники летали на чём угодно — была бы мазь.
Теофил Грэм, невозмутимый, как всегда, стоял по колено в воде — штанины закатаны, ботинки в руке — и держал палочку поднятой над головой. Айла Зодак рядом с ним держала наготове большой светящийся флаг в черно-белую клетку.
— ПРАВИЛА! — рявкнул Грэм, и его голос, обычно тихий, покрыл весь берег без всякого Соноруса. — НЕ КАСАТЬСЯ ВОДЫ. НЕ КАСАТЬСЯ ДРУГ ДРУГА. КТО УПАЛ — ЛЕТИТ НА БЕРЕГ И НЕ ПОРТЫТ ПРАЗДНИК. ВСЁ?
— ВСЁ! — заревали одиннадцать участников.
— На старт.
Красный сноп искр взметнулся в небо.
Одиннадцать аппаратов рванули с места одновременно, и первые полсекунды это было по-настоящему красиво: длинная, разлетающаяся в стороны цепочка, брызги, ветер, чей-то восторженный вопль. А потом бельевая корзина завалилась набок, ковёр раджи пошёл волной, дверца от комода сделала немыслимый кульбит — и берег заорал в едином, счастливом, кровожадном восторге. Беатрис хохотала, прижав ладони к щекам, и в этот момент кто-то дёрнул её за рукав.
— Саммайн.
Она обернулась.
Саманта Дейл стояла в шляпе, которая была явно перешита из мужского цилиндра — с обрезанными полями и нашитой по кругу полоской чёрного кружева, — и в мантии, укороченной до середины икры. На её крепком, круглом лице было выражение человека, который очень хочет что-то сказать и очень боится, что его пошлют.
— Дейл, — сказала Беатрис. — Ты видела?! Меган на венике обошла ковёр!
— Видела. — Саманта помолчала. — Я хотела... в общем. Калеб вышел.
— Кто?
— Ну, мой брат вышел из лазарета. — Она мотнула головой в сторону озера. — Мадам Чиррей его отпустила под честное слово, что он не будет летать на большой скорости. Он дал честное слово.
— И?
— И он вон там.
Беатрис проследила за её пальцем.
Над водой, у самой дальней цепочки фонариков, кружили две фигуры. Одна — мальчишка на старенькой «Комете», с аккуратной посадкой человека, которому отец объяснял повороты раньше, чем таблицу умножения. Он не гнался ни за ке — он летел медленно, ровно, придерживая метлу так, чтобы вторая фигура успевала за ним.
Вторая фигура была девушкой. Она летела на чём-то, что при всём желании нельзя было назвать метлой: похоже, это была гладильная доска, к которой прикрутили прутья от метёлки для камина. А уж её наряд… то было творение, в котором смешалось всё: клетчатый плед — настоящий, шерстяной, из тех, что лежат в каждом приличном доме на коленях у бабушки, — раскроенный наподобие юбки и накидки одновременно; поверх него — куски тёмно-бордового бархата, нашитые крупными ромбами; по краю — оборки, явно отпоротые от старой портьеры; и всё это скреплено не шнуровкой, не пуговицами, а лентами от шляп, штук двенадцать, разных цветов, завязанными там, где Бог послал.
Волосы у девушки были пепельно-серые — не седые, а именно серые, как мышиная шкурка, как мокрый песок, — и они были заплетены в толстую косу, которая моталась у неё между лопаток.
— Это Иоланта Гринграсс, — сказала Саманта. — Четвёртый курс.
— Я рада за них, — сказала Беатрис честно. — Правда. Она симпатичная.
Саманта фыркнула — коротко, смущённо, — и вдруг посмотрела на Беатрис совсем иначе, чем в тот раз в коридоре.
— Слушай, — сказала она. — А ты... что ты сейчас делаешь?
— Планирую не спать до утра.
— Я не про это. — Саманта помялась и кивнула в сторону Леса, невольно понизив в благоговейном предвкушении голос. — Мы идём в лес вызывать духа. Фамильяра, как в легенде. Скарлетт Бруствер собирает. Она на седьмом курсе, она делала это дважды, и у неё... в общем, у неё есть фамильяр.
Она замолчала, а потом добавила, глядя куда-то в сторону:
— Хочешь с нами?
Беатрис моргнула.
— Ты меня зовёшь?
— Ну... — Саманта насупилась. — Ты не гадкая. Ты просто... — она снова поискала слово, — ...громкая.
— Это самое вежливое, что мне говорили за неделю.
— Так пойдёшь?
Беатрис посмотрела на Меган, которую в этот момент заносило куда-то в заросли камыша, на Сахариссу, которая уже с кем-то хихикала, на тёмную полосу леса за холмами.
«Рационально я не верю ни в один из этих обрядов, — подумала она. — Но я двенадцать лет прожила в мире, в котором есть магия, призраки и астрал. Так что моя рациональность может погулять.»
— Пойду, — сказала она. — Ради компании.
Поляна лежала в глубине, за старым дубом с разворошённым гнездом фей, за оврагом, через который пришлось перепрыгивать, держась за ветки. Здесь было тихо — по-настоящему тихо, без гула костров и визга с озера. Небо над поляной было узкое, всё в звёздах, и пахло мокрой землёй, прелой листвой и чем-то тонким, сладковатым, почти чернильным.
Беатрис с удовольствием втянула дурманящий коктейль лесных запахов носом и почувствовала, как от кобчика к затылку пробежали мурашки.
Девочки уже стояли полукругом лицом к лесу. Беатрис насчитала семерых: четыре когтевранки, три гриффиндорки — и Зенобия Ноук, которая была единственной, кто вообще не понимал, что тут делает, и на всякий случай держала в руке мешочек с плюй-камнями, как оберег.
Старшая стояла перед ними, спиной к лесу. Скарлетт Бруствер была смуглая, как и её потомок Кингсли, высокая, широкоплечая, с тяжёлой косой, уложенной вокруг головы, как венец верховной жрицы, и в мантии, перешитой так давно и так основательно, что от исходной ткани остались, кажется, только швы. На её плече сидела — совершенно спокойно, как кошка — крупная серая крыса.
«Ну надо же, — подумала Беатрис с уважением. — Саманта не наврала: фамильяр, откуда бы она его не взяла, у неё есть. Большая какая.»
В руках Скарлетт держала картонную коробку, из которой торчала солома.
— Так, — сказала она низким, спокойным голосом. — Разбираем колокольчики. И не бренчите до тех пор, пока не придёт пора.
Она пошла по полукругу, и каждая девочка вытянула из коробки колокольчик.
Беатрис достался маленький, размером с грецкий орех, из тусклого серебра, с язычком-крупинкой и стёртым узором по краю — виноградные листья, кажется
— А теперь послушайте внимательно, — сказала Скарлетт, возвращаясь на место. — Это, хоть и легенда, а не баловство.
Она подняла свой колокольчик.
— Встаём лицом к лесу, это важно: вы зовёте оттуда, а не отсюда. Читаем все вместе, вслух, не бормочем. На каждой строчке — звон. Один. Двенадцать строчек — одиннадцать звонков.
— А двенадцатая? — спросила одна из когтевранок.
— А двенадцатую, — Скарлетт посмотрела на неё сверху вниз, — вы не звоните. Никто — даже если очень захочется, даже если рука сама. На последней строчке колокольчик должен зазвенеть сам, от ветра.
По полукругу пробежал шорох и полуиспуганное шушуканье.
— А если ветра нет? — пискнула Зенобия.
— Значит, нет ветра, — невозмутимо ответила Скарлетт. — И нет фамильяра. Это не экзамен, Ноук — никто не поставит тебе «Тролля».
— А если он придёт не сразу?
— Он может идти семь дней. Если придёт — корми. Если ему понравится — останется. Если нет — уйдёт, и не вздумай его догонять. Догнанный дух — не фамильяр, а долг. А долги, девочки, штука скучная.
Крыса на её плече переступила лапами и что-то тихо пискнула ей в ухо.
— Готовы?
— Готовы, — ответили восемь голосов, не слишком уверенно.
— Тогда лицом к лесу. И не хихикайте. Оно не любит, когда хихикают.
Беатрис повернулась. Лес стоял стеной — чёрный, беззвучный, с редкими просветами, где звёзды ложились на мокрые стволы. Где-то очень далеко, в глубине, ухнула сова. Ближе, у самых корней, что-то шевельнулось в листве и стихло.
Она подняла колокольчик.
— Начинаем, — сказала Скарлетт.
И они начали читать слова, складывающиеся в торжественный стихотворный речитатив:
— О духи леса, внемлите словам моим, —
«Дзинь.»
— Отверзните слух словам колдовским. —
«Дзинь.»
— Явитесь, ищите меня средь теней, —
«Дзинь.»
— И встретимся здесь — без господ и без цепей. —
«Дзинь.»
Голоса сначала сбивались: кто-то опережал, кто-то отставал, Зенобия читала на полтона выше всех и явно наизусть, потому что смотрела не в лес, а в свои ботинки. Но к пятой строчке они выровнялись, и получилось то, чего Беатрис не ожидала: не хор, а один голос. Восемь разных, сложенных в один, низкий и ровный, как гудение натянутой струны.
— Серебряной нитью сплетёмся, —
«Дзинь.»
— Корнями жил друг с другом сольёмся. —
«Дзинь.»
«Корнями, — подумала Беатрис краем сознания. — Опять корнями. Мышь под розой, лотосы в заводи, Оминис с его лентами — всё в этом мире сплетается корнями и жилами, и только я до сих пор...»
— Остролистом скрепимся, —
«Дзинь.»
— Плющом оплетёмся. —
«Дзинь.»
«Остролист. Колючее. То, что не даёт подойти. Плющ — то, что держит. Сначала защита, потом связь. Это не заклинание, это чертёж.»
— У тиса связуем семь крепких узлов, —
«Дзинь.»
— На веки веков, без клятв и оков. —
«Дзинь.»
Вот тут Беатрис чуть не сбилась.
«Без клятв и оков, — подумала она с внезапной, острой иронией. — Неделю назад я поставила взрослого мужчину на колени и заставила дать Нерушимый Обет. А теперь стою в лесу и хором читаю «без клятв и оков». Если у этого леса есть чувство юмора, он сейчас надо мной посмеётся.»
— И будет наш союз нерушим и един, —
«Дзинь.» — в одиннадцатый раз.
Скарлетт опустила руку — все опустили руки. Восемь колокольчиков повисли на восьми пальцах, и в наступившей тишине стало слышно, как в лесу — очень далеко, на самой границе слуха — потянуло верхушками.
— Пока змей не извергнет хвост из пасти своей, — прочли они.
И не позвонили.
«Уроборос, — успела подумать в тишине Беатрис. — Змей, глотающий свой хвост. Вечность, замкнутая в кольцо. «Пока не извергнет» — значит никогда. Условие, которое невыполнимо по определению, а значит союз...»
«Дзинь.» — дрогнул сам собой колокольчик в её руке. Она была готова поклясться — чем угодно, любым обетом, — что не двигала рукой: пальцы были сжаты, кисть опущена, язычок не мог качнуться сам, если...
«Дзинь.» — слева, у когтевранки в цилиндре.
«Дон!» — Справа, у Зенобии.
«Дзинь-дзинь.» — ещё где-то в глубине полукруга — тонко, часто, испуганно, как звенят бубенцы на лошади, которая встряхнула головой.
Ветер прошёл по поляне — низкий, тёплый, из ниоткуда, — качнул заросли кустарника, швырнул Беатрис в лицо прядь волос и стих.
Зенобия Ноук заорала так внезапно, что все вздрогнули.
— ЖАБА!!!
Все обернулись.
К её ногам, из-под самых листьев лопуха, прыгнула крупная, бурая жаба с полосой вдоль спины и с абсолютно наглым выражением круглых глаз. Она приземлилась на носок Зенобииного ботинка, сидела там секунду, раздувая горло, а потом деловито полезла вверх, к карману, где лежали плюй-камни.
— Это дух! — взвизгнула Зенобия. — Это мой дух! Он пришёл! Он сразу пришёл!
— Ноук, это жаба, — сказала одна из гриффиндорок.
— Он пришёл из леса! Я видела! Он вылез из-под лопухов!
— Жабы там живут.
— Он вылез ПОСЛЕ заклинания!
Скарлетт Бруствер подошла, присела на корточки и внимательно посмотрела на жабу. Жаба посмотрела на Скарлетт. Крыса на плече старшей девочки издала звук, который у крыс, вероятно, означает философское сомнение.
— Формально, — сказала Скарлетт, — она права. Он вышел после. И сам.
— И я его покормлю! — Зенобия уже лихорадочно рылась в мешочке. — У меня есть... у меня печенье...
— Не печенье. Мокрицы, слизни, мучные червяки. Печенье ей не понравится.
— Тогда я найду!
Зенобия сгребла жабу в обе ладони — та не сопротивлялась, только надулась с видом мученицы — и прижала к груди.
— Хобелло, — объявила она.
— Что?
— Хобелло. Его так зовут. Мне... — она покраснела, — ...мне сейчас в голову пришло.
«А вот это уже похоже на правду, — подумала Беатрис. — Имя, которое приходит само, — это единственная часть всего обряда, в которую я готова поверить без оговорок.»
Девочки загалдели. Кто-то поздравлял Зенобию, кто-то спрашивал, можно ли тоже взять жабу, если в лесу их много, кто-то объяснял, что так не работает, а Скарлетт Бруствер невозмутимо сказала, что «жаб в этом лесу сто тысяч, а фамильяров — восемь, и не путайте инвентарь с гостями».
Колокольчик в руке Беатрис был тёплый. Она разжала пальцы и посмотрела на него. Тусклое серебро, стёртые виноградные листья, язычок-крупинка. Он висел на своём колечке совершенно неподвижно.
«Ветер, — сказала она себе. — По поляне прошёл ветер. Он прошёл именно в тот момент, когда мы дочитали, потому что мы стояли и молчали достаточно долго, чтобы дождаться любого порыва. Это называется совпадение, а если совпадений много — статистика. Восемь девочек, четыре колокольчика. Половина. Абсолютно нормальная выборка.»
Она сунула колокольчик в карман мантии, между цветочными аппликациями.
Ей стало немного грустно — не сильно, не всерьёз, а той лёгкой, чистой грустью, которая бывает, когда праздник ещё не кончился, а ты уже понял, что тебе в нём досталась роль зрителя.
«Ну и ладно, — решила Беатрис. — Мне бы всё равно не до него. У меня летом замок, лаборатория, три книги по алхимии, ампула с келпи в ящике у Шарпа и попаданец, которого я не могу найти. Какой мне фамильяр? Я сама себе фамильяр, сама себе богательнький Буратино... Я себя еле выгуливаю.»
— Саммайн, — окликнула Скарлетт. — Ты идёшь?
— Иду, — сказала Беатрис. — Всё нормально.
Скарлетт кивнула — коротко, без улыбки, но с чем-то, что было похоже на одобрение.
— Хорошая девочка, — сказала она и пошла прочь, унося на плече свою крысу.
Беатрис обернулась на лес. Он стоял всё так же: чёрный, беззвучный, весь в мокрых звёздах и листьях. Ни шороха, ни блеска, ни чьего-нибудь дыхания — заросли мха, клевера и травы лежали примятые там, где девочки стояли полукругом, и уже начинали подниматься.
— Доброй ночи, — сказала она вежливо и пошла к замку. Сзади что-то хрустнуло — круто обернувшись, девочка увидела только маленькую тень, метнувшуюся опрометью в кусты.
— Показалось. — решила она и зашагала чуть-чуть быстрее.
Глава 97
Я — ведьма. Ко мне, мои жабы и змеи!
Все люди глупы и твердят о любви.
Века напролет я варю моё зелье,
Века напролет я смеюсь над людьми.
Но что-то сегодня творится с луной,
С морскою волной или, может, со мной.
В котёл колдовства надоело смотреть,
Хочу от любви умереть.
«Песня Ведьмы» из к/ф «Русалочка», слова Б. Ахмадулиной
Беатрис вышла из-под сени старых дубов и на мгновение зажмурилась: звёзды над головой стояли так густо, что казалось — стоит протянуть руку, и можно зачерпнуть их пригоршнями, как чернику в лесу.
У ворот замка, прислонившись к каменной колонне, стояли два силуэта. Один — приземистый, с торчащими во все стороны волосами, даже в темноте узнаваемо рыжими. Второй — высокий, тонкий, и одетый во что-то настолько нелепое, что Беатрис на секунду решила, что ей всё ещё мерещится после ночи, проведённой с котлами.
— О, — сказала она. — Альбус. Что это за хламида на тебе?
Альбус выглядел так, словно собирался на бал, а не на ночную вылазку. На нём была мантия — но не обычная, гриффиндорская, а какая-то странная, сшитая из тёмно-красной ткани с золотой вышивкой по краям. Самая поразительная деталь заключалась в том, что сзади мантия была разделена на две длинные полы, которые Альбус предусмотрительно подвязал ремнём, чтобы те не волочились по земле.
— Это не хламида, — Альбус обернулся, и в его глазах плясали весёлые искры. — Это экспериментальная модель. Я подумал: если мантию правильно зачаровать, она может работать как крылья.
— Крылья? — переспросила Беатрис. — Ты собираешься летать?
— Не летать, — поправил он с педантичностью человека, для которого разница между понятиями была принципиальной. — Планировать. Маневрировать. Создавать дополнительную подъёмную силу за счёт магического сопротивления воздуха.
Аберфорт стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, и с видом человека, которому уже изрядно надоело ждать, перекладывал из руки в руку охапку мётел — старых, потёртых, с обломанными прутьями и поцарапанными древками, явно стащенных из кладовки Муна. Гертруда, свернувшись клубком в его кармане, изредка возмущённо похрюкивала, словно тоже считала, что хозяин занимается ерундой.
— Ты собираешься летать на метле с мантией-крыльями, — сказал он. — И ты ещё удивляешься, почему тебя считают странным.
— Я не странный, — возразил Альбус с достоинством. — Я опережаю своё время.
— Ты опережаешь здравый смысл, — парировал Аберфорт, протягивая Беатрис одну из мётел. — Держи. Главное — не делай резких движений, а то она развалится у тебя в руках.
Беатрис взяла метлу. Древко было тёплым от чьих-то рук — видимо, Аберфорт уже успел протащить его между ладонями, пока ждал. Она провела пальцами по шершавому дереву и почувствовала, как от метлы идёт слабая, почти незаметная вибрация — знак того, что она живая, что в ней ещё теплится магия, несмотря на возраст.
Они вылетели за ворота так тихо, как только могли — Аберфорт, несмотря на своё ворчание, оказался на удивление осторожным пилотом, и его метла не издала ни звука, когда он смазал её специальным составом из кладовки Муна. Состав пах чем-то средним между мёдом и машинным маслом, и от него у Беатрис слегка закружилась голова.
— Это чтобы прутья не скрипели, — пояснил Аберфорт, заметив её гримасу.
Они набрали высоту над запретной полосой, и Беатрис, глядя вниз, увидела, как Чёрное Озеро расстилается под ними — тёмное, гладкое, почти неподвижное, если не считать редких кругов на поверхности, где, видимо, спал кальмар. В лунном свете озеро казалось не чёрным, а глубокого, насыщенного индиго, и его берега светились серебристой каймой — это туман, поднимавшийся от воды, ловил лунные лучи и превращался в почти осязаемую дымку.
— Пошли, — сказал Аберфорт, и они рванули вперёд.
Гонки над Чёрным Озером давно перестали быть гонками в привычном смысле этого слова. Это было что-то среднее между квиддичем, карнавалом и магическим хулиганством — студенты летали кто во что горазд, и правила, если они когда-то и существовали, давно забылись.
Беатрис увидела их, едва перевалив через гребень холма: десятки мётел, веников, а в одном случае — даже старый сундук, к которому кто-то приделал четыре прута и, судя по всему, заклинание левитации, кружили над водой, оставляя за собой следы из искр, дыма и чего-то, что походило на цветные ленты.
— Эй! — заорал кто-то, заметив их. — Дамблдор! Саммайн! Вы что, опоздали?!
— Мы не опоздали, — крикнул Альбус в ответ. — Мы прибыли вовремя!
— Это одно и то же! — заорал Леандер Пруэтт, проносясь мимо них на метле, которая, судя по всему, была украдена из гостиной Гриффиндора — на её древке красовалась плюшевая львиная морда, и из пасти льва вырывались крошечные языки пламени.
Беатрис засмеялась — невольно, от всего сердца, потому что воздух был холодным и свежим, и метла под ней гудела, как живая, и впереди была целая ночь, полная света и движения.
Аберфорт, который летел рядом, вдруг выхватил палочку и, не теряя скорости, направил её в небо:
— Крустулум!
Из кончика палочки вырвался сноп искр, метнулся к воде, как метеор, и взорвался в воздухе с громким хлопком, рассыпавшись сотнями маленьких звёздочек. Звёздочки повисли в небе на несколько секунд, медленно опадая, и в их свете лица студентов внизу казались бледными и счастливыми.
Альбус, который до этого молча сосредоточенно поправлял полы своей мантии, вдруг поднял палочку и произнёс заклинание, которого Беатрис не расслышала. Полы мантии дрогнули, вытянулись, стали шире — и вдруг, с тихим, почти неслышным шорохом, превратились в огромные, белые, переливающиеся крылья. Крылья были настоящие — с перьями, с суставами, с тем особенным, почти живым блеском, который бывает только у птиц.
— О, — сказала Беатрис. — Это красиво.
— Это опасно, — поправил её Аберфорт. — Потому что он не умеет ими управлять.
Альбус уже направил метлу выше, подальше от искр и взрывов пиротехники. Крылья за его спиной шевельнулись — медленно, как будто пробуя воздух.
— Альбус! — крикнула Беатрис. — Не поднимайся слишком высоко!
— Я всегда слушаюсь, — отозвался Альбус, и его голос уже доносился откуда-то сверху.
Он взмыл над озером — медленно, неуверенно, но вверх, и крылья за его спиной ловили ветер, поворачиваясь так, чтобы он не падал. На мгновение он выглядел как ангел — если бы ангелы носили гриффиндорские мантии, но крылья, вместо того чтобы слушаться его, вдруг начали махать вразнобой — одно вверх, другое вниз, — и Альбуса занесло в сторону. Он врезался в кого-то из старшекурсников, тот в кого-то ещё, и вся эта конструкция, громыхая и ругаясь, рухнула в воду, подняв фонтан брызг.
— Я же говорил! — заорал Аберфорт. — Я же предупреждал!
— Это не моя вина! — крикнул Альбус, выбираясь из воды и отплёвываясь. — Крылья неправильно отзываются на команды!
— Они вообще не должны отзывать! — парировал Аберфорт. — Ты надел на себя мантию, а не пару настоящих крыльев!
— Но я же зачаровал!
— Зачаровал неправильно!
Беатрис, которая летела чуть поодаль и с трудом сдерживала смех, вдруг почувствовала, как что-то коснулось её ноги — не метлы, не воздуха, а что-то живое, тёплое, скользящее. Она наклонилась и увидела, что из воды, прямо под ней, выпрыгивает селки — тот самый, с которым она разговаривала у окна класса зельеварения.
Он выпрыгнул так высоко, что почти коснулся её колена, и, падая обратно, издал вибрирующий, утробный, похожий на клёкот кита звук, от которого у неё по спине пробежали мурашки.
— Привет, — сказала она, и голос её сорвался на смех. — Ты что, тоже решил поучаствовать в гонках?
Селки, словно поняв её, Он указал сначала на неё, потом на себя и на воду, а затем сжал кулак и, оттопырив мизинец и большой палец, двинул ей вперёд, — и Беатрис, к своему удивлению, поняла,что он имел ввиду догонялки. Селки выпрыгнул ещё раз — и на этот раз не один. Из воды, один за другим, начали выскакивать его сородичи, более человекоподобные, с длинными, зелёными волосами, которые волочились за ними, как водоросли, и с глазами, которые светились в темноте, как у кошек:русалки, тритоны — целый косяк из десяти существ!Они плыли под метлами, выпрыгивали, ныряли,как дельфины за пароходом в Южных Морях, и от них поднимались брызги, которые в лунном свете казались серебряными.
— Ву-у-уп! Вуф! Уо-оркх! Уф! — клич морского народа летел далеко над водой — так далеко, что где-то в Хогсмиде залаяли собаки, а в Запретном Лесу снова отозвались волки.
Сердце Беатрис забилось от дикого, неуёмного восторга. Это действовала Та Самая Ночь и свобода: всё её существо трепетало от прохлады ветра, теней, танцующих в темноте и яркого звёздного света. Шляпа слетела с головы и повисла на лентах где-то за спиной. Беатрис засмеялась и вытащила из кармана палочку. Змеёныш тревоги, вросший в неё так глубоко, что она и сама позабыла о нём, развернулся, поднял голову — и сила, с которой нужно было вести постоянную, утомительную борьбу, договариваться и сдерживать, закипела в ней маленькими щекочущим пузырьками.
— Иллюзионем Креус! — с кончика палочки сорвался радужный пузырик и превратился в светящегося красно-чёрного кои. Беатрис сотворила ещё одно заклинание — и в небо взмыло бело-фиолетовая, фиалковая бабочка. Ещё раз, ещё и ещё — и вокруг девочки закружилась целая стая рыб и серебристых мотыльков, оставляющих за собой светящиеся следы в воздухе. Впервые магия слушалась хозяйки легко в таких масштабах.
Это не осталось незамеченными русалками: они заклёкотали и заголосили ещё громче и рванулись вперёд, ловя светящиеся силуэты руками. Беатрис снизилась совсем близко над водой, едва касаясь чёрной глади носками ботинок. Она повернула палочку, и стая иллюзорных рыб рванула влево, описывая над водой широкую дугу. Русалки — те, что были ближе, — нырнули за ними, и вода сомкнулась над их головами с мягким, почти ласковым звуком. Но те, что плыли поверху, не отстали: они выпрыгивали из воды, как дельфины, и их длинные зелёные волосы взметались в воздухе, оставляя за собой мокрый след, похожий на шлейф кометы.
— Саммайн! — донёсся до неё голос Альбуса, и она обернулась. Он летел чуть поодаль, его крылья уже превратились обратно в мантию и висели мокрыми тряпками, и в его руке уже была палочка. — Ты что, собираешься устроить им кормёжку до утра?
— А что? — крикнула она в ответ, и ветер вырвал у неё половину слов. — Им нравится!
— Ну, тогда я тоже!
Он взмахнул палочкой — и из воды, прямо под метлой Беатрис, вырвался фонтан. Не обычный, а магический: капли, поднимаясь вверх, застывали в воздухе, превращаясь в крошечные, идеально круглые жемчужины, которые тут же рассыпались серебряным дождём обратно в озеро. Русалки взвизгнули от восторга и начали нырять за жемчужинами, как дети за конфетти.
Беатрис потеряла счёт времени. Метла под ней гудела, ветер бил в лицо, и в какой-то момент она поняла, что смеётся — не от шутки, не от радости, а просто потому, что не может не смеяться, потому что внутри неё что-то распахнулось, как окно, и в это окно врывался холодный, свежий, ночной воздух.
Она поднялась выше — так высоко, что озеро под ней казалось уже не озером, а просто тёмным пятном, а замок — игрушечной крепостью. И с этой высоты она увидела всё.
На Ежевичной Лужайке, у цыганского табора, кружились в хороводе фигуры — много фигур, в ярких юбках и рубашках, и вокруг них горел костёр, такой большой, что от него поднимался столб искр, который, казалось, доставал до самых звёзд. Цыгане пели — и даже с такой высоты Беатрис слышала их голоса: гортанные, протяжные, полные той особой тоски, которая бывает только у людей, не имеющих постоянного дома.
В Хогсмиде, на главной улице, плясали студенты и жители — кто-то в масках, кто-то без, но все они держались за руки и кружились вокруг какого-то высокого столба, увитого лентами и цветами. Из окон трактиров вырывался свет и музыка, и Беатрис, глядя на это, подумала, что, наверное, именно так и должна выглядеть настоящая жизнь — не та, которую она вела в приюте, не та, которую она вела в Хогвартсе, а та, где люди просто собираются вместе и танцуют, потому что им хочется танцевать.
На берегу Чёрного Озера, у самой воды, шествовала процессия — длинные ряды фигур в зелёных мантиях, с факелами в руках, и они пели — тихо, но так, что песня разносилась над водой и возвращалась эхом от стен замка. Беатрис прищурилась, пытаясь разглядеть, кто это, и вдруг поняла: слизеринцы. Это была их процессия — какая-то суперсекретная традиция, о которой она раньше не слышала, но которая, судя по всему, существовала уже много лет. Они несли факелы так, словно несли что-то священное, и их лица в свете огня казались бледными и сосредоточенными.
— Это что ещё? — спросил Аберфорт, подлетая к ней.
— Не знаю, — ответила Беатрис. — Но выглядит зловеще.
— Всё у них выглядит зловеще, — фыркнул он. — Это их стиль.
Они вернулись в замок перед самым рассветом — когда небо на востоке уже начало розоветь, а в воздухе пахло мокрой травой и чем-то ещё, чем-то таким, что бывает только ранним утром. Метлы они оставили у ворот — Аберфорт, ворча, отнёс их обратно в кладовку, пообещав, что если Мун заметит пропажу, он скажет, что это всё Пивз.
— Пивз всегда всё портит, — сказал он. — Это его работа. И он в ней хорош.
Беатрис, Альбус и Аберфорт разделились у развилки — братья Дамблдоры ушли к себе в гостиную, а она пошла по коридору к спальне, чувствуя, как усталость наконец догоняет её — не ту усталость, что бывает после физической работы, а ту, что бывает после слишком большого количества эмоций, после слишком длинной ночи, после слишком многих открытий. Она думала о том, что нужно поспать — хотя бы пару часов, — и о том, что завтра (или уже сегодня?) будет Ту Самую Ночь отмечать весь замок, и о том, что ей нужно будет пойти к девочкам и помочь им собирать наборы.
Она свернула за угол — и чуть не врезалась в Себастьяна Сэллоу.
Он стоял посреди коридора, прислонившись плечом к стене, и в руках у него была коробка — большая, красивая, перевязанная лентой. Увидев Беатрис, он улыбнулся — той самой улыбкой, которая у него появлялась, когда он задумывал что-то не совсем хорошее.
— Саммайн, — произнёс он, и голос его прозвучал в пустом коридоре слишком громко, слишком бодро для пяти часов утра. — Как раз тебя и искал.
— Меня? — Беатрис остановилась, чувствуя, как усталость, которая уже было начала клонить её в сон, отступает, уступая место настороженности. — И почему это я тебе нужна в пять утра, Сэллоу?
— Чтобы извиниться, — он протянул ей коробку. — За... э-э... инцидент в твоём чулане. Понимаешь, Анна меня так отругала и, вот... Я решил, что будет справедливо, если я принесу тебе что-нибудь вкусное.
Беатрис посмотрела на коробку. Она была действительно красивая — из плотного картона, с золотым тиснением, и пахла… Она нахмурилась, принюхавшись. Пахло шоколадом, корицей — и ещё пахло розмарином, розовым перцем и мёдом — запахом, который она узнала бы из тысячи.
— Себастьян, — сказала она медленно. — Что это?
— Шоколадное печенье, — он пожал плечами с видом человека, который считает, что объясняет очевидные вещи. — Из «Сладкого Королевства». Я специально сходил, когда все уже спали.
— Нет, — Беатрис не взяла коробку. — Что это за запах?
Себастьян моргнул.
— Какой запах?
— Себастьян, ты серьёзно думаешь, что я не узнаю запах собственноручно сваренного любовного зелья?! Это «Румянец Королевы Гвиневры» из «Ведьминого Сундучка»!
Он замер. На его лице — красивом, хитром, с высоким лбом и серыми глазами, — медленно проступило выражение человека, которого только что поймали с поличным.
— Э-э... — сказал он.
— Я тебе твоё «э» в зад запихну, — Беатрис почувствовала, как у неё начинают дёргаться веки. — Себастьян, ты что, пытался меня отравить? Ты попытался подсыпать мне любовное зелье! Мне! Двенадцатилетней девочке!
— Я не подсыпал! — он отступил на шаг, прижимая коробку к груди, как щит. — Я... ну, я положил его в печенье. Но это же не подсыпание! Это... это угощение!
— Угощение, — повторила Беатрис, и в её голосе было столько яда, что Себастьян невольно сглотнул. — Знаешь что? Жри сам своё угощение!
Она быстро схватила одно печенье из коробки и ударив изо всей силы мальчика в пах, сунула ему кусок в рот.
Себастьян Сэллоу согнулся и закашлялся, пытаясь выплюнуть зелье и вытащить палочку, превозмогая боль — Беатрис зажала ему рот рукой и, вцепившись рукой в воротник, прижала паренька к стене. Он мотал головой, кусался и кашлял, но, видимо, всё же проглотил, потому что она почувствовала, как тот пытается что-то сказать.
Она убрала руку и услышала мечтательное:
— Знаешь, Саммайн, мне давно казалось, что у Малфоя очень красивые глаза.
Беатрис остолбенела.
— Чё?
— Ты так удивлена, но разве это не очевидно? — продолжил Сэллоу всё тем же восторженным голосом. — Светлые, как снег… нет, как белые тюльпаны, волосы — о, а как он аристократично держится!
— Ты что за дичь несёшь, дурень? — Беатрис развернула его за плечи к себе.
— Оскар Альмонд Малфой — самый замечательный мальчик в этом замке! — ясным и гордым голосом ответил Себастьян в полной убеждённости. — И я не несу дичь, а говорю правду!
До Беатрис с запозданием начало доходить: будь зелье обычным, оно бы заставила Себастьяна флиртовать с ней — но если он говорил о другом человеке, то, либо, он сам был влюблён в него — что было явным абсурдом, либо Оскар и Себастьян сговорились и подмешали в «Румянец» волос Малфоя, чтобы сфокусировать эффект на нём — и это было логично, потому что и Гораций, и девочки, и Альбус с Аберфортом, и она сама не один раз замечали странное поведение Малфоя с ней.
— Что вы делаете?
Беатрис повернула голову на звук голоса и задохнулась от злости. Оскар Малфой стоял в конце коридора, и вид у него был такой, словно он только что увидел привидение. Его бледное лицо было ещё бледнее обычного, волосы растрёпаны, мантия надета наизнанку, а в руках он сжимал... коробку. Ту самую коробку из «Ведьминого Сундучка», которую они с девочками собрали вчера.
— Что... — он моргнул, переводя взгляд с Беатрис на Себастьяна, которого та держала у стены, и обратно. — Что здесь происходит?
— Это я должно тебя спрашивать «что»! — голос Беатрис сорвался на визг. Она пнула Сэллоу, кинувшегося было с Малфою с громким «Оскар, ты прекрасен!», и упёрла руки в боки. — Отвечай и быстро: ты велел Сэллоу отравить меня любовным зельем?!
Оскар уставился на неё огромными глазами и пошёл красными пятнами:
— Что за бред ты городишь?!
— Не лги! Он дал мне вот это печенье, — она пнула упавшую коробку с лакомством, — с моим «Румянцем Королевы Гвиневры» — и как только съел, стал говорить тебе любезности!
— Твои губы ярче вишнёвого джема! — подтвердил с пола Сэллоу, кокетливо глядя на Малфоя.
Тот позеленел и, скривившись, прошипел:
— Да не давал я ему зелья! Он у меня его украл!
— А зачем ты его купил?! Набор для девочек с косметикой, печеньем и любовными зельями?!
— Для кузины! — вкрикнул в отчаянии Малфой и потряс «Сундучком». — У меня кузина, Мелинда Розье, из Франции на каникулы приедет, а я не знаю, что ей подарить!
— И ты выбрал «Ведьмин Сундучок»?! — Беатрис положительно не поверила своим ушам.
— Ну да! Мелинда любит эти ваши девчачьи штучки, а книги и украшения ей мама и так купит!
— Врёшь ты всё и нет у тебя никакой кузины! — топнула ногой Беатрис.
— Нет не вру! Я не нуждаюсь в любовном зелье, чтобы внушить кому-то симпатию! — выпалил он, и его голос сорвался на визг. — У меня лицо! Красивое лицо! Мне не нужно зелье! И уж точно не для тебя! Зачем тратиться на любовное зелье для того, кого ты видел вымазанном в тролльем навозе!
— Ах ты мелкий говнюк!
— А ты уродина и грубиянка!
— Кхе.. гх…
Оба повернулись на звуки судорожного кашля: Себастьян, бледный, стоял на четвереньках и вытирал рот.
— Что… что я наговорил?
— Лучше скажи, зачем ты дал мне любовное зелье! — сердито фыркнула Беатрис.
— И привязал его ко мне! — поддержал Малфой.
Сэллоу, несмотря на явную дурноту, встал, придерживаясь рукой за стенку, и усмехнулся:
— Ой, не делайте такие лица. Я всего лишь хотел ускорить события между вами двумя. Малфой, не смотри на меня так. Я думал, вы... ну, вы...
— Что «вы»? — Оскар шагнул ближе.
— Ну, вы же... — Себастьян замялся. — Вы же влюблены друг в друга!
Наступила тишина. Такая тишина, в которой слышно, как где-то далеко, на кухне, домовые эльфы начинают готовить завтрак. Как в камине потрескивают дрова. Как у Беатрис стучит сердце — быстро, неровно, так, что она испугалась, что это слышно.
— Влюблены, — повторил Оскар, и голос его прозвучал странно — не надменно, не зло, а как-то... растерянно. — В кого?
— В друг друга, — Себастьян пожал плечами, насколько это было возможно, когда тебя шатает от слабости. — Ну, я так думал. Вы же всё время ругаетесь. А кто ругается, тот...
— Сейчас ты почувствуешь мою любовь! — зашипела Беатрис и, размахнувшись, отправила кулак ему в лицо.
Себастьян охнул, отшатнувшись, и на этот раз всё таки дотянулся до палочки:
— Петрификус Тоталус! — выкрикнул он. Его лицо сморщилось, как варёный гриб, а верхняя губа подобралась, словно у оскалившегося пса.
Беатрис едва успела нагнуться, чтобы её не задело парализующими чарами.
«Чёрт, подумала она, я становлюсь слишком беспечной. Из-за исключения Марволо и проектов я совсем забросила свои тренировки по защитной магии. Век живи, век учись, как говорится.»
Пока она осознавала эту простую и незамысловатую житейскую премудрость, Оскар, не медля, наставил на Сэллоу палочку:
— Вермикулюс!
Сэллоу отбил заклинание каким-то щитом, но сражаться с двумя противниками ему было сложно — в него уже летела запущенная Беатрис в воздух коробка из-под печенья.
— Ваддивази!
Коробка угодила в плечо. Себастьян обозлённо выплюнул витьеватое ругательство и взмахнул палочкой:
— Глотай Слизней!
— Экспеллиармус! — палочка вылетела из его руки, и пущенное заклинание угодило в пол.
— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! — проревел сонный и хриплый голос, а затем на головы всех троих детей обрушились тяжёлые удары колючей метлой. Смотритель Мун, в одном мундире, накинутом поверх ночной рубашки, со съехавшим на затылок ночным колпаком, колотил всех драчунов без разбору, грозясь «добавить ещё розог в подвале, если они немедленно не уберутся прочь по гостиным!»
Беатрис не заставила себя уговаривать: она быстро отскочила, увернувшись от нового удара прутьями и припустила бегом по коридору, ведущем на кухню и к гостиной Пуффендуя.
Та Самая Ночь заканчивалась.
Глава 98
Какой чудесный день,
Моя струится лень
На грани просветления.
Сияет шамбала,
И нежится душа
В нирване воскресения...
Би-2, "Шамбала"
Словно в расплату за почти месяц хорошей погоды, с первого мая и на несколько дней зарядил дождь такой сильный, что из окон Хогвартса не было видно ни Хогсмида, ни Запретного Леса, ни Озера, ни поля для квиддича — словом, ничего.
После шумного празднества студенты были непривычно тихими и сонными в течение остатка недели — казалось, они откричались и набуянились как следует и теперь существовали на остатки энергии. Наступило особое состояние затишья, когда основные и самые сложные экзамены уже сданы, а каникулы ещё не начались — и поэтому то тут, то там можно было услышать жалобы на скуку и плохую погоду. Всем хотелось лета, солнца и дней, когда не нужно будет просыпаться к семи часам. Некоторые уже мечтали о поездке к родителям, другие грезили о морском побережье Уэльса или лондонских парках и ярмарках — словом, беседы об учёбе считались почти что кощунством. Из всех педагогов разве что профессор Шарп и мадам Уизли оставались неизменно строгими и придирчивыми, не позволяя отлынивать.
В женской спальне Пуффендуя это настроение разделяли, но по-своему. Поппи всё ещё переживала утрату Розалинды: она часто сидела около опустевшей клетки, куда по привычке приносила мисочки со свежей водой, иногда тихонько плакала по утрам, продолжала носить в карманах платья ломтики морковки и никак не могла решиться выкинуть изгрызенный старый мячик из ивовых прутьев. Меган этого, в конце концов, не выдержала и однажды улетела одним дождливым вечером в Хогсмид. Вернулась она мокрая, как водяной, и, швырнув в угол веник, с которым так и не рассталась, сунула в руки Свиттинг длинный свёрток.
— Это Самовяжущие Спицы и Универсальная Самопрялка. Купила в «Дэрвиш и Бэнгз». — объявила она, выжимая воду из волос прямо на пол. — Мешок с шерстью твоей крольчихи ты так и не выкинула, он пылится под кроватью, так свяжи из неё что-нибудь толковое, во имя Мерлина.
Поппи посмотрела на свёрток и зябко обхватила себя руками.
— Простите, девочки, я слишком расклеилась. — со стыдом признала она. — Всё думаю, как там у Рози дела...
— Брось, — отозвалась Беатрис, вставая с кровати и протягивая Меган купальное полотенце. — Тебе действительно нужно отвлечься.
— Это мне нужно отвлечься, — заявила Хантер и начала вытирать мокрое лицо и платье. — Скоро вернётся Сахарисса от своего гриффиндорца и будет болтать до самого утра.
Беатрис и Поппи переглянулись, подавив улыбки. Пожелтевший кристалл из «Зонко» оказался не дешёвой фальшивкой — на Той Самой Ночи Гектор Дженкинс, первокурсник, сделал комплимент шляпке Сахариссы, затем протанцевал с ней четыре круга и угощал какао, разглагольствуя об истории зельеварения и время от времени отпуская тонкие комплименты её кремам, которые однажды купила его старшая сестра Юджиния. Сахариссе хоть и было немного скучновато слушать о славных деяниях Парацельса и Авиценны, льстило такое внимание и она то и дело поглядывала на свой кулон, который и не думал тускнеть.
— Ну, по крайней мере, её нельзя обвинить в дурном вкусе, — примирительно заметила Поппи, распаковывая спицы и прялку. — Гектор не слишком шумный и вежливый.
— Может, слишком вежливый. — парировала Меган, меняя мокрую одежду на сухую. — Сахарисса может надумать лишнего, а он не скажет из вежливости, и будет как у Айрис с Клавдием.
— Не каркай. Тавгуд не настолько легкомысленная.
— Это ты о ней, когда она слышит слово «свидание»? — с таким скепсисом спросила Меган, что Беатрис предпочла не возражать.
Её собственная репутация заметно увеличилась: Франклин не угомонилась и напечатала фельетон под названием «Дела Амурные Кудрявого Алхимика», где расписала в красках не только её талант к зельеварению и раскрыла изготовление любовных зелий для «Ведьминого Сундучка», но и в ядовитых остротах рассказала о флирте с портретом сэра Шутника, а также о некоей дуэли между некими слизеринцами. Беатрис даже не стала реагировать на это — девяносто пять галеонов сделали её капельку милосерднее к жадной до сенсации Франклин.
Шарп теперь смотрел на неё с профессиональным интересом и потребовал подробный отчёт о рецептах, Фиг — с отчётливым удивлением такой склонности к наживе и смешинкой в глазах, а Гораций при каждом удобном случае цитировал особенно смешные пассажи из фельетона. Впрочем, это не остановило её от вполне законного отмщения, и в подземелья снова полетел Пивз, которому Беатрис рассказала свой коронный анекдот про Гая Фокса, далай-ламу и каторжника, оказавшихся в борделе: хихикающий полтергейтс поменял всё мыло в Слизеринских туалетах на выданное девочкой (это было мыло из жабьей икры, которое она купила в "Зонко" и к тому же зачаровала Стархолюдным Сглазом на видение монстра Франкенштейна), и, по особой просьбе Беатрис, сделал то же чёрное дело в комнате Лавинии Бланшар — в отместку за слежку.
В среду девочка с нескрываемым удовольствием осведомилась у Лавинии, которая передала ей большой ящик с заказанными книгами, отчего та такая бледная. Лавиния сослалась на сильную головную боль и ушла восвояси, а Беатрис Саммайн деловито перетащила все книги в свой чуланчик.
— Ты как нюхлер, который тащит в нору всё блестящее. — сказал Гораций, которого она пригласила помочь с расстановкой.
— В отличие от нюхлеров, я беру только ценное. — заметила Беатрис, любовно ставя «Двадцать тысяч лье под водой» на почётное место: целую полку она выделила под художественную прозу, и другую — под учебники по физике, математике, французскому, латинскому и древнегреческому. Слава богу, что она ментально взрослая, к тому же получила филологическое образование и уже учила этот язык в прошлой жизни, потому что базовые основы французской грамматики она уже прочла и проштудировала начальный словарь от вынужденного безделья. Большая часть познаний за двеннадцать лет в этом мире выветрилась, но, с другой стороны, тем приятнее было их восполнять.
Сам Слизнорт был и рад за подругу, которая умудрилась заработать денег, и напуган за лотосы: боялся, что такие сильные дожди могут побить или вовсе размыть делянку, поэтому каждое утро они с Беатрис надевали плащи и бежали поправлять плетень. Иногда он порывался наложить дополнительные согревающие чары и приходилось его отговаривать — тепло могло нарушить работу рунного круга. Лично Беатрис считала, что лотосам это даже полезно — привыкать к шотландской погоде, особенно с учётом того, что в Египте тоже были сезоны дождей. Хотя Гораций называл её доводы в пользу естественной среды обитания чушью, это не мешало ему подтрунивать над её ссорой с Себастьяном — тот снова был отчитан Анной, профессором Шарпом и даже Оминисом.
Именно его Беатрис решилась расспросить о слизеринской традиции празднования Той Самой Ночи субботним вечером — почти спустя неделю после праздника.
— Ну, на самом деле, ничего особенного. — отозвался Мракс-младший, когда она нашла его в укромном уголке библиотеки с томиком «Сказок Барда Бидля» и Ганешой на коленях (слоник издал негромкое «тру-ру!»). — Все надевают мантии, шляпы и идут вдоль Чёрного Озера ровно семьсот семьдесят семь шагов, распевая при этом всякую чепуху на латыни, а потом бросаем в воду цветы в память о всех змеях, чёрных кошках и жабах, которых убили во время охоты.
— Ух ты, — восхищённо протянула Беатрис, присев на скамейку рядом. — И это, по-твоему, «ничего особенного»? Мы зажигаем свечки, поминая погибших ведьм, а про их фамильяров и не вспоминаем!
— Зря. — отрезал Оминис, нежно погладив фланелевого слона по голове. — Вот ты магглорождённая, вот у вас церковь есть там, рай, ад… Вот у вас животные куда попадают?
Беатрис такой вопрос поверг в ступор. Подумав немного, вспоминая Библию и катехизис, она ответила:
— Вообще про это мало что говорится…
— Я так и думал.
— Но, если у животного нет разума, то и грешить он не может. Значит, в рай. Многие святые любили животных и покровительствуют им.
— Правда? Хорошо устроились. — хмыкнул Мракс без особенной насмешки, скорее, по привычке, и спросил. — А как у тебя с фамильяром?
— Шестой день сегодня. Пока не объявился. — пожала плечами Беатрис.
— И никаких знаков не было? — допытывался мальчик. — Я читал, что духи такое любят.
Беатрис припомнила маленькую тень тогда, в Лесу — она видела её ещё несколько раз по утрам, когда шла с Горацием поправлять плетень или навещала фей под дубом, прикрывая их гнездо шалашиком из хворостин. Тень была очень маленькая, чёрная, и исчезала в кустах или в зарослях травы слишком быстро, чтобы можно было рассмотреть её очертания. Она кивнула и вкратце изложила эти вот нехитрые соображения.
Оминис внимательно выслушал, посмотрев на неё поверх своих синих очков, а потом, безо всякого предупреждения направил на неё свою палочку, выпустив красноватые ленты.
— Что ты делаешь? — удивлённо воскликнула Беатрис, чуть отклонившись. Ленты всё равно коснулись её и заскользили по лицу, плечам и складкам платья, словно что-то ощупывая.
— У меня есть мысль. — ответил Оминис. — И я её думаю.
— Какая мысль?
Он убрал ленты и повернулся к книге, как бы невзначай поинтересовавшись:
— А каким заклинанием вы его призывали?
Беатрис наморщила лоб:
— О духи леса, внемлите словам моим,
Отверзните слух словам колдовским.
Явитесь, ищите меня средь теней,
И встретимся здесь — без господ и без цепей.
Серебряной нитью сплетёмся,
Корнями жил друг с другом сольёмся.
У тиса связуем семь крепких узлов,
На веки веков, без клятв и оков.
И будет наш союз нерушим и един,
Пока змей не извергнет хвост из пасти своей.
Оминис выслушал со всё тем же пристальным вниманием, чуть наклонив голову набок, и кивнул сам себе.
— И что это значит? — спросила Беатрис с ноткой нетерпения, так и не дождавшись ответа.
— Что ты, как обычно, не подозреваешь, какое действие оказываешь. — фыркнул Мракс и уткнулся носом в книжку. — И что я бы, на твоём месте, прогулялся до Хогсмида. Дождь закончился, заодно мозги проветришь.
Беатрис закатила глаза на такую отповедь и посмотрела в окно — ливень и вправду прекратился.
— А ты не хочешь мозги проветрить?
— Я? В такую сырость? Уволь, мне и в подземельях её хватает.
Девочка не сдержала усмешки и, поднявшись со скамейки, пошла в спальню, чтобы взять ридикюль и свою шляпу, которую решила оставить после Той Самой Ночи — у неё были широкие поля, что очень помогало при дожде.
В спальне сегодня было пусто, и она, прежде чем уйти, открыла шкатулку с деньгами и ещё раз полюбовалась на золотые монеты. Их было много, и это беспокоило — кто-то мог заметить такое количество и украсть.
«Точно! — осенило девочку. — В Хогсмиде же есть филиал «Гринготтс». Схожу и скажу, что хочу оформить сейф. Уж у гоблинов никто не украдёт.»
Воодушевившись, Беатрис сунула деньги в ридикюль прямо со шкатулкой и направилась прямиком в деревню. До занятия с Фигом было ещё два часа с лишним, поэтому можно было особенно не спешить.
***
Филиал «Гринготтс» в Хогсмиде был не таким величественным, как лондонский — тот, о котором Беатрис читала в книгах, с мраморными колоннами и золочёными дверями, за которыми сидели гоблины-казначей в чёрных костюмах. Хогсмидское отделение ютилось в узком, выложенном тёмным камнем здании между «Сладким Королевством» и какой-то лавкой, торгующей, судя по вывеске, «зачарованными перьями и чернилами для вечных клятв». Дверь была низкая, кованная, с бронзовыми петлями, которые скрипели так, словно жаловались на погоду, а дверной молоток был выкован в виде оскаленной драконьей морды.
Беатрис уже собралась было толкнуть дверь, но молоток ожил и двинул зубастыми челюстями:
— Кто? — спросила она гулким басом.
— Клиент.
— Зачем?
— Оформить сейф.
Драконья голова сверкнула бронзовыми клыками и закрыла глаза, снова превратившись в обычный молоток.
Беатрис толкнула дверь плечом — руки были заняты ридикюлем, в котором звенела шкатулка с галеонами.
Внутри пахло металлом, пылью и тем особенным, холодным запахом, который бывает в старых банках и хранилищах. Свет шёл от масляных ламп, висевших на цепях под низким потолком, и отбрасывал на стены дрожащие, неровные тени. За стойкой, отгороженной от посетителей решёткой из переплетённых серебряных прутьев, сидел гоблин — старый, с лицом, испещрённым морщинами, как кора дуба, и длинными, костлявыми пальцами, которые перебирали стопку пергаментов с механической точностью.
Он поднял голову, и его маленькие, чёрные, как бусины, глаза остановились на Беатрис с выражением, которое она уже научилась распознавать: смесь оценивающего любопытства и лёгкого пренебрежения. Гоблины не любили детей. А детей без сопровождающих взрослых — тем более.
— Добрый день, сэр,— сказала Беатрис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хотела бы оформить сейф.
Гоблин медленно отложил пергамент. Его губы, тонкие и бесцветные, растянулись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но не достигшее глаз.
— Сейф, — повторил он, и голос его прозвучал сухо, как шуршание старой бумаги. — И какой же сейф вы желаете оформить, юная леди?
— Маленький, сэр, — ответила Беатрис. — У меня не так много вещей, чтобы хранить. Беатрис Медея Саммайн. Первый курс Хогвартса, факультет Пуффендуй.
Гоблин чуть приподнял бровь — жест, который у его племени, судя по всему, означал крайнюю степень удивления, смешанного с недоверием.
— Студентка первого курса, — повторил он, и в его голосе прорезалась лёгкая насмешка. — Обычно сейфы оформляют совершеннолетние волшебники. Или их родители.
— У меня нет родителей, — сказала Беатрис ровно. — И у меня есть деньги. Много денег. Я не хочу хранить их в шкатулке под матрасом.
Гоблин посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом его губы дрогнули в подобии усмешки — не доброй, но и не злой. Скорее одобрительной.
— Разумно, — сказал он. — Шкатулки имеют свойство пропадать. Покажите деньги.
Беатрис вытащила из ридикюля шкатулку с единорогом и открыла её. Гоблин заглянул внутрь, и его глаза — тёмные, почти чёрные, чуть расширились. Он высыпал монеты на стойку и принялся быстро считать, ловкими движениями сортируя кнатты, галеоны и сикли.
— В сумме у вас сто семнадцать галеонов, тринадцать сиклей и двадцать два сикля, — произнёс он через минут десять. — Неплохо для студентки первого курса. Особенно для студентки без родителей. — Он поднял на неё взгляд. — Откуда?
— Частично пособие от Попечительского Совета, частично подарок наставника, а основное я заработала сама, — сказала Беатрис, не вдаваясь в лишние подробности.
Гоблин прищурил один глаз, позвонил в колокольчик и из-за тяжёлой портьеры в глубине зала появился другой гоблин, помоложе, но с таким же костлявым лицом и такими же непроницаемыми глазами. Между ними состоялся короткий разговор на гортанном гоблинском наречии, с щёлкающими согласными, от которого у Беатрис зачесались уши.
Молодой гоблин кивнул и исчез за портьерой. Старый повернулся к Беатрис.
— Вам потребуется заполнить форму, — сказал он, выдвигая через решётку пергамент и гусиное перо. — И внести первоначальный взнос за оформление. Пять галеонов. И, — он сделал паузу, —не забудьте имя поручителя.
— Поручителя? — переспросила Беатрис.
— Каждый сейф в «Гринготтс» должен иметь поручителя, — объяснил гоблин терпеливо. — Кто-то, кто отвечает за вас.
Беатрис замерла. Родителей у неё не было, опекунов — тоже. Гарлик? Шарп? Фиг? Наверное, каждый из них согласился бы, но беспокоить профессоров каждый раз, когда ей нужно сходить и снять деньги было бы неудобно.
— А если поручителя нет? — спросила она тихо.
Гоблин посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, потом медленно, с достоинством, кивнул.
— В таком случае, — произнёс он, — поручителем может выступить сам «Гринготтс». Но тогда условия меняются. Первоначальный взнос — десять галеонов. И ежегодная плата — один галеон.
Беатрис кивнула. Это было дорого, но она могла себе позволить.
— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.
Гоблин взял пергамент, который она заполнила, пробежал глазами по строчкам, и его губы снова растянулись в не-улыбку.
— Очень хорошо, мисс Саммайн, — сказал он. — Ваш сейф будет готов завтра. Ключ доставят вам в школу через совиную почту. — Он помолчал, а потом добавил, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее уважение: — «Гринготтс» ценит клиентов, которые не боятся брать ответственность на себя.
Беатрис кивнула, забрала шкатулку и вышла из банка. На улице воздух всё ещё был тяжёлым, сырым, пахнущим мокрой землёй и озоном. Небо над Хогсмидом было серым, низким, как будто кто-то натянул над деревней мокрое одеяло. Лужи блестели на брусчатке, и в них отражались вывески лавок — «Сладкое Королевство», «Три Метлы», «Зонко» — все перевёрнутые, кривые, как в кривом зеркале.
Девочка плотнее запахнула плащ и направилась к «Фолиантам и Свиткам». За прилавком сидел тот самый сухонький волшебник, который в начале года прогнал её, приняв за цыганку. Сейчас он поднял голову, узнал её — и на его лице мелькнуло что-то среднее между смущением и досадой.
— Добрый день, мисс, — сказал он, и голос его прозвучал куда приветливее, чем в тот раз. — Чем могу быть полезен?
Беатрис усмехнулась про себя. Новая одежда, новые ботинки, причёска от Лавинии — и вот уже она не «бродячее отребье», а «мисс».
— Я хотела бы посмотреть новинки, — сказала она. — Что у вас есть по древним языкам?
Волшебник оживился. Он вылез из-за прилавка — низкий, с длинными, тонкими пальцами, которые он постоянно тёр друг о друга, словно пытаясь согреть, — и повёл её в дальний угол магазина, где стеллажи были заставлены томами в тёмных, потёртых переплётах.
— Вот, — сказал он, указывая на полку. — Недавно получили из Парижа. «Сравнительная грамматика магических наречий» — отличная вещь, если вы интересуетесь корнями заклинаний. А вот, — он вытащил тонкий томик в серой обложке, — «Санскритские корни в британской магии». Очень полезно для тех, кто хочет понять, почему некоторые чары работают иначе на востоке и на западе.
Беатрис взяла книжку, полистала. Страницы были тонкие, почти прозрачные, и пахли чем-то экзотическим — сандалом, кажется, или куркумой.
— А что-нибудь по французскому? — спросила она.
Волшебник предложил взять «Разговорник для юных ведьм», «Грамматика маггловского французского» и «Письма мадам де Севинье» в качестве начального чтения.
— Возьму «Разговорник», «Письма» и «Сравнительную грамматику»— решила Беатрис.
Она уже собиралась расплачиваться, когда услышала злобный, яростный, почти человеческий собачий лай, от которого у Беатрис по спине пробежал холодок. Потом — тонкий, пронзительный, визгливый вой — кто-то орал так, словно ему вырывали зубы.
Беатрис и не подозревала, кто ждёт её за этой дверью, и как сильно её жизнь изменится с тем, кто в неё войдёт.
Глава 99
О бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик,
А в глуще рымит исполин –
Злопастный Брандашмыг.
Льюис Кэррол, "Алиса в Зазеркалье".
Беатрис толкнула дверь — и что-то маленькое, чёрное и совершенно неуправляемое сорвалось откуда-то сверху, с козырька или с водосточной трубы, и с размаху впечаталось ей в голову. Когти вошли в косы, в кожу, в самое темя, и по черепу прокатился такой звук, будто рядом с ухом кто-то взялся пилить ржавую петлю ножовкой по стеклу.
— ААААА! — заорала Беатрис.
— МРЙААААА! — заорало нечто ей в макушку, значительно громче и с гораздо большим чувством.
Шляпа с широкими полями, честно спасавшая её от дождя всю дорогу, слетела и шлёпнулась в лужу. Пакет с книгами полетел на порог. Беатрис вцепилась обеими руками в собственную голову, нашла там комок мокрой шерсти размером с крупную крысу и попыталась его оторвать.
Комок заорал ещё громче и вцепился сильнее.
— Ай! Ай-ай-ай, отпусти, мать твою! Отпусти, я сказала!
Она дёрнула. Что-то хрустнуло — то ли косы, то ли кожа, — и по спине разлилась горячая, тонкая, царапающая боль. Причёска, кропотливо уложенная короной, четверть часа работы, две рассыпанные попытки и одна почти вырванная прядь, разваливалась на глазах с таким звуком, с каким разваливается вязание, если потянуть за одну нитку.
«Прощай, корона. Здравствуй, гнездо.»
— Уберите! — взвизгнул из-за прилавка хозяин «Фолиантов и Свитков». — Уберите это немедленно! У меня тут книги!
— Я пытаюсь! — прошипела Беатрис, разворачиваясь к свету.
И вот тут она наконец разглядела своего нападающего.
Это был кот. Вернее, это было нечто, что при большом желании и хорошем освещении можно было бы принять за котёнка — если бы это маленький, тощий как скелет демон с облезлой чёрной шерстью только соизволил утихомириться хотя бы на секунду. Усы торчали в стороны, как усики у очень старого и очень оскорблённого китайского мудреца.
А какие у него были огромные уши! Не «милые большие ушки котёнка», а именно огромные — как у лисицы-фенька, как у лысой кошки-сфинкса — широкие у основания, острые на концах, с беличьими кисточками. Голубые, навыкате, круглые глаза, как две фарфоровые пуговицы, вставленные в череп слишком поспешно и потому чуть выпученные, смотрели на Беатрис с расстояния в четыре дюйма с абсолютно безумным, немигающим, фанатичным выражением.
— Ты что, совсем спятил? — прохрипела Беатрис.
Котёнок открыл пасть — розовую, с рядами острых белых иголочек-зубов — и издал ещё один вопль прямо ей в ухо. Что-то среднее между визгом несмазанных ножниц, криком павлина и предсмертным хрипом чайника.
«Фредди Крюгер в кошачьем обличье. Отлично. Просто отлично.»
Хозяин магазина высунулся из-за прилавка, увидел, что тварь по-прежнему сидит на голове покупательницы, и снова спрятался.
— Это дьяволово отродье! — сообщил он из укрытия. — Оно тут с утра сидит! Я его дважды гонял метлой!
— И что же вы мне не сказали?!
— А вы бы вошли?!
Логика была безупречна. Беатрис уже открыла рот, чтобы объяснить книготорговцу всё, что она думает о его методах привлечения клиентов, но к ней, с противоположной стороне улицы, растопырив лапы на мокрой брусчатке, мчались три деревенские, драные, собаки.
Она шагнула вперёд, на середину улицы, и вытащила палочку. Правой рукой. Левая так и осталась прижата к макушке, потому что тварь на ней продолжала орать и явно не собиралась никуда переезжать.
— Флиппендо!
Рыжую собаку подбросило и швырнуло в лужу у водосточной трубы — с визгом, брызгами и удивлением, которое она разделила со всей улицей. Её товарка — чёрно-бурая шавка отскочила, но не убежала: оскалилась и пошла боком, пригибая голову к земле. Собака оскалилась, припав к земле. Третья псина, самая крупная и самая наглая — пегая с белыми пятнами на правом боку и широкой грудью заправского уличного бойца — тоже двинулась вперёд.
Беатрис хлёстко взмахнула палочкой:
— Инсендио!
Сполох жаркого пламени лизнул воздух над землёй — и это подействовало, потому что все животные, даже одомашненные человеком, хоть бы тот и был волшебником, разделяли страх перед огнём со своими дикими собратьями. С громким визгом вся троица исчезла, убегая под защиты хозяйских заборов.
Беатрис опустила палочку, тогда ор на её макушке оборвался.
— …Ты серьёзно? — тихо спросила Беатрис у собственной головы.
Голова промолчала. Девочка осторожно, двумя пальцами, попробовала подцепить котёнка под живот. Когти вошли глубже. По коже за левой бровью поползло что-то тёплое и мокрое, и Беатрис, скосив глаз, увидела на пальцах кровь.
— Ладно, маленькая гадость, — сказала она. — Не трогаю. Сиди.
Она наклонилась, подобрала шляпу — с полей натекла приличная лужица, — стряхнула воду, вытерла о подол плаща и надела обратно, криво, поверх котёнка. Тварь пригнула уши, но не тронулась с места. Из-под полей теперь торчали две чёрные кисточки, а из-под кисточек смотрели наружу две выпученные голубые пуговицы.
«Принцесса Ослиная Шкура, второе пришествие. Только уши на этот раз настоящие.»
Хозяин «Фолиантов и Свитков» возник в дверях с её пакетом на вытянутой руке, как будто нёс дохлую рыбу.
— Два галеона и девять сиклей, мисс. И, будьте любезны, подальше от моего порога.
— Вы мне даже не подали…
— Мне очень жаль.
До «Клюва и Хохолка» было двести шагов. Беатрис прошла их, как ходят по минному полю: медленно, ровно, стараясь не трясти головой. Дважды её обогнали студенты. Один — второкурсник с Когтеврана — уставился на шляпу так, что чуть не свернул себе шею, и Беатрис на всякий случай показала ему язык. Котёнок из-под полей издал звук, похожий на скрип дверцы шкафа, и второкурсник ускорился. Честно говоря, Беатрис от слова совсем не хотелось возиться с этим маленьким исчадием ада: мало того, что он исцарапал ей всю макушку, так ещё и придётся тратить на него деньги — потому что у мелкой пакости наверняка были блохи, лишаи, клещи и прочие прелести бродячей жизни. Но всё же бросать гадёныша на произвол судьбы не давала совесть: с таким-то характером его обязательно или сожрут, или утопят, а быть виновной в смерти животного, пусть и косвенно, ей не хотелось ещё больше. Кроме того, маленькая чёрная тень, которую она видела в Ту Самую Ночь, была ровно вот такого размера — и появлялась ещё трижды.
«Замолчи, — сказала она сама себе. — Это кот. Обычный кот. Котов в Хогсмиде сотни. Их в каждом сарае по девять штук, и все они тощие, все в блохах, и всех гоняют собаки. Это называется статистика, а не судьба.»
Кот на голове промолчал с видом существа, которое знает про статистику что-то, чего не знает она.
В «Клюве и Хохолке» пахло, как всегда, сушёными травами, воском и тёплым звериным духом. По стене тянулись клетки, в дальней висела связка сушёных мышей, а над прилавком дремал на жёрдочке неопознанный пушистый комок, который при виде вошедших приоткрыл один глаз и снова его закрыл.
Инонна Кадоказ кормила из пипетки что-то размером с грецкий орех. Увидев Беатрис, она улыбнулась — и улыбка медленно застыла.
— Юная леди. У вас на шляпе…
— Да, — сказала Беатрис. — Я знаю. Можете помочь его снять? У меня уже вся голова в крови.
— Конечно, милочка. Давайте-ка сюда… — мадам Кадоказ подошла к ней и, скомандовав, — Приподнимите-ка поля. — вынула тварь из шляпы одним движением — за шкирку и под попу, — и котёнок, к полному изумлению Беатрис, даже не пискнул. Только вытянул шею и уставился на неё поверх огромных ушей с выражением глубокого, вселенского оскорбления.
— Ай-ай-ай, — покачала головой хозяйка, рассматривая дрожащего лупоглазого уродца, — драный-то какой весь, запаршивевший, исхудавший… Это вы его подобрали?
— Это он меня подобрал, — хмуро сказала Беатрис, быстро залечивая царапины Эпискеи и переплетая растрепавшиеся волосы в косу. — Его собаки гнали, а он на меня залез.
Покачав головой и поцокав языком, Инонна решительно направилась к прилавку:
— Исхудал, бедняжка. Ну, ничего, возьму его на передержку, выхожу, откормлю…
Котёнок, едва завидев, что его несут куда-то в сторону рядов пустых клеток, взвыл дурным голосом и полоснул мадам Кадоказ по руке четырьмя когтистыми лапами:
— Ах ты негодник! — вскрикнула женщина, невольно разжав кровоточащие пальцы. Облезлая ушастая бестия тут же бросилась бегом обратно и, цепляясь коготками за подол и складки платья Беатрис, вскарабкался ей на плечо, где повис, утробно ворча. Это были явно отборные ругательства на кошачьем.
Беатрис застыла, неловко растопырив руки.
— Дурак, — попробовала она урезонить котёнка. — Тебя здесь кормить, поить будут, в клетке будешь жить… — она осеклась, поймав на себе недовольный взгляд Инонны. — Видимо, он не хочет.
— Разумеется, не хочет. — отрезала хозяйка, промакивая царапины. — Так вы будете оставлять или с собой заберёте?
Беатрис опустила глаза на котёнка — тот уже прочно сидел у неё на плече и не думал слезать. Снова захотелось сделать вид, что ей всё равно и силой отодрать чертёнка от себя, но в голову пришла резонная мысль: «Я ж ему так когти сломаю.»
— Беру. — вздохнула она. — Можно тогда что-нибудь от блох? И остальное, что полагается.
Инонна Кадоказ собрала свёрток всякой всячины за несколько минут с привычной сноровкой.
— Один галеон, четыре сикля и одиннадцать кнаттов. — огласила она, подвинув его к девочке. — Мыло с гвоздкой, полынью и розмарином, пижмовый порошок на случай глистов, гребень и пакетик кошачьей мяты.
Беатрис отсчитала монеты с сердечной скорбью, потому что после «Гринготтс» у неё оставалось семь галеонов с мелочью, минус книги, минус это, минус ещё бог знает что, и в голове уже складывался столбик, который она привыкла складывать одиннадцать лет: «до конца месяца — столько-то, на одежду — столько-то, если заболеет — сколько?». Деньги уже лежат в подвале у гоблинов, и это, конечно, разумно, и это, конечно, безопасно, но котёнок, вообще-то, есть хочет пять раз в день, а не раз в квартал.
«Отлично. Завела существо. Первое, что сделала, как только появились деньги.»
Собрав покупки, снова надев шляпу и поблагодарив хозяйку, Беатрис покинула «Клюв и Хохолок».
До замка Беатрис добралась без происшествий, если не считать того, что котёнок дважды пытался спрыгнуть с её плеча, один раз вцепился когтями в воротник плаща, а другой — ухитрился укусить её за мочку уха, когда она пыталась поправить шляпу. Каждую попытку он сопровождал таким возмущённым утробным ворчанием, что Беатрис начала подозревать: если это и есть её фамильяр, то дух леса явно имел к ней личные претензии. Она несла таз в одной руке, пакет с книгами — в другой, а на плече у неё, словно пиратский попугай, только чёрный, тощий и с огромными ушами, восседал котёнок. Картина, надо признать, была уморительная, и Беатрис изо всех сил старалась не думать о том, как она выглядит со стороны.
В холле она остановилась, перевела дух и огляделась. Коридоры были почти пусты — большинство студентов либо спали после обеда, либо сидели в гостиных, либо, как она сама, пытались придумать, чем заняться в дождливый день. Беатрис решила, что котёнка нужно помыть, а для этого требовался таз. Таз, в свою очередь, можно было одолжить на кухне — Грогна, увидев её в таком виде (с расцарапанной макушкой, растрёпанными волосами и существом, которое периодически издавало звуки, похожие на скрежет ржавого железа), только фыркнула и молча выдвинула из-под стола медный таз, достаточно большой, чтобы уместить не только котёнка, но и саму Беатрис, если бы та захотела.
Девочка поблагодарила, подхватила таз (тот оказался тяжелее, чем она ожидала, и норовил выскользнуть из рук) и ушла из кухни. Котёнок, почувствовав, что его несут не в том направлении, которое он считал правильным, начал протестовать — сначала тихим ворчанием, потом всё более громким, а когда Беатрис миновала поворот к гостиной Пуффендуя и свернула к лестнице, ведущей на второй этаж, он и вовсе издал такой вопль, что из ближайшей ниши выскочил портрет какой-то дамы и с возмущением потребовал тишины.
— Простите, — пробормотала Беатрис, стараясь идти быстрее. — Это не я. Это он.
Котёнок, словно поняв, что его обвиняют, обернулся и плюнул в портрет. Дама взвизгнула и ретировалась в свою раму.
Беатрис уже почти добралась до лестницы, когда из-за поворота, ведущего к коридору с доспехами, вышли двое. Она узнала их сразу — по походке, по мантиям, по тому особому выражению, которое появляется на лицах людей, только что задумавших гадость. Теобальд Роули и Уильям Гиббон, конечно же, кого она ещё могла встретить?
Они остановились, увидев её, и переглянулись. Беатрис мысленно выругалась и приготовилась к худшему.
— О, смотрите-ка, — протянул Роули, и в его голосе послышалась та самая нотка, от которой у Беатрис начинал дёргаться глаз. — Это же наша знаменитая Саммайн. И что это у тебя, а? Таз? Для стирки?
— Для купания, — отрезала Беатрис, стараясь пройти мимо. — Если вы не возражаете.
— Для купания? — Гиббон хихикнул, и этот хихот был хуже, чем любой удар. — А я думал, ты для варки зелий. Или для сбора грибов. Или для чего-то ещё более приютского.
— Эй, — сказал Роули, делая шаг вперёд и преграждая ей путь. — А что это у тебя на плече?
Беатрис невольно дёрнула плечом, и котёнок, сидевший там, зашипел. Его голубые глаза-пуговицы смотрели на слизеринцев с таким выражением, будто он оценивал, кого из них сожрать первым.
— Это кот, — сказала Беатрис ровно. — У тебя проблемы со зрением?
— Кот? — Роули наклонился ближе, разглядывая существо. — Это не кот. Это крыса с ушами. Или летучая мышь, которую кто-то перекормил.
— Это очень милый котёнок, — огрызнулась Беатрис, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. — И если вы не перестанете, он вас укусит.
— Пусть укусит, — фыркнул Гиббон. — Может, хоть поумнеешь. А то ходишь тут, важничаешь. «Я сварила зелье», «я победила на Совете», «я подружилась с Дамблдорами»...
— Я не говорила ничего из этого, — перебила Беатрис. — Это ты всё придумал.
— Ага, придумал, — Гиббон шагнул ближе, и в его глазах мелькнуло что-то неприятное. — А знаешь, что я ещё придумал? Что ты — грязнокровка, которая возомнила о себе невесть что. И что твой кот — такой же урод, как и ты сама.
Беатрис сжала кулаки. Таз в её руках качнулся, и котёнок на плече издал предупреждающее рычание.
— Отстаньте, — сказала она, и голос её прозвучал глуше, чем она хотела. — Мне некогда с вами возиться.
— А нам с тобой — самое время, — Роули вытащил палочку. — Может, научим тебя манерам?
Гиббон тоже поднял палочку. Беатрис почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, нет, она уже привыкла к таким столкновениям, — а от усталости. От мысли, что сейчас придётся защищаться, что снова будет шум, что снова кто-нибудь пострадает, что снова...
— Messieurs, — раздался вдруг голос за её спиной, и этот голос был таким спокойным, таким вежливым, таким безупречно-аристократичным, что Беатрис невольно обернулась.
Уже по одному только молодому лицу и парижскому выговору, который она слышала впервые, она поняла, что это профессор Люмьер — тот самый профессор Рун и Языков из Шармбатрона, который, по словам Шарпа, не любил девочек в серьёзных науках.
«Красавчик», — подумала она, отметив и модный сюртук с подбитыми бордовым бархатом отворотами, и шёлковый шейный платок, и, конечно, приятное, чуть вытянутое лицо с тонкими чертами, обрамлённое пушистыми, как у девушки, завитыми черными волосами. — «Но слишком уж некстати.»
— Mes jeunes messieurs, — произнёс он, вынув эффектным движением из нагрудного кармана лорнет, и голос его прозвучал так, словно он раздавал милостыню. — Que se passe-t-il ici? [Мои юные господа, что здесь происходит?]
Беатрис моргнула. Её познания во французском были не настолько велики, чтобы тут же предоставить Люмьеру полный отчёт о всём том, что с ней произошло за день и зачем ей таз, но её опередил Роули, который, льстиво улыбаясь французу, начал:
— Vous comprenez, professeur, nous... — и только тогда Беатрис поняла, что прямо сейчас Люмьер намеренно, демонастративно, исключил её из разговора, заговорив по-французски. Французский в девятнадцатом веке был языком света, аристократии, дипломатии, моды. На нём говорили при дворе, в салонах, в лучших пансионах. На нём не говорили — и это было очевидно каждому, кто хоть раз заглядывал в «Ведьминский Еженедельник» — с детьми из приюта. Речь на другом языке была изящным способом напомнить ей о её месте, сказать другим что-то так, чтобы она даже не осознала происходящего унижения. И чистокровные, маленькие, ненавидящие её Слизеринцы из богатых семей с радостью поддержали эту игру, потому что они, уж конечно, имели возможность выучить язык у своих гувернёров или родственников.
И это её взбесило.
«Сучливые высокомерные подонки. Я вам сейчас покажу небо в алмазах.» — подумала Беатрис, подавив закипающий гнев, и, повысив голос, шагнула вперёд, оттолкнув Роули, замявшегося с каким-то малознакомым словом, в сторону:
— Ce n'est rien, professeur, nous avons simplement discuté. [Всё в порядке, профессор, мы просто обсуждали.]
Профессор Люмьер окаменел так, словно Беатрис только что огрела его томом Канта по голове. Лорнет дрогнул в его руке, унизанной перстнями.
— Vous... vous parlez français? [Вы... вы говорите по-французски?] — выдавил он таким голосом, словно сомневался в том, что услышал.
— Un peu, professeur. — скромным тоном ответила Беатрис. — [Немножко, профессор.]
Гиббон, чьё лицо уже пошло багровыми пятнами от осознания того, что Саммайн снова выкручивается, не выдержал. Он не понял слов, но понял интонацию профессора. Решив, что честь Слизерина (и его собственная, весьма хрупкая) под угрозой, он шагнул вперёд и со всей дури дёрнул Беатрис за косу.
— Да заткнись ты, грязнокровка! — рявкнул он.
Беатрис ахнула от неожиданной, простреливающей кожу головы боли. Её пальцы разжались. Тяжёлый эмалированный таз с грохотом упал на каменный пол, звонко подпрыгнул и покатился, а вместе с ним на пол шлёпнулся и котёнок.
— Everte Statum! — не раздумывая, выкрикнул Гиббон, направляя палочку на чёрный комочек шерсти.
Заклинание, предназначенное для того, чтобы отправить противника в полёт тройным кувырком назад, ударило в котёнка. Но произошло не то, чего ожидали все: там, где лежал один тощий, орущий демон, теперь их было два абсолютно идентичных. Они даже заорали синхронно, но этот двойной визг пробрал до костного мозга.
Прежде чем Гиббон успел моргнуть, оба котёнка, оттолкнувшись от пола с силой очень маленьких пушечных ядер, метнулись в воздух.
— А-а-а! Мои штаны! — заорал Гиббон, когда первая тварь вцепилась ему в щиколотку, а вторая, используя его колено как трамплин, взмыла выше и со всего размаху вцепилась когтями в пах, начиная методично рвать дорогую слизеринскую ткань.
— Снимите их! Снимите их, ради Мерлина! — взвизгнул Роули, отскакивая к стене, пока один из клонов начал карабкаться ему по мантии, целясь в лицо.
Профессор Люмьер, очнувшись от лингвистического и когниктивного ступора, вспомнил о своей должности и шагнул вперёд, ловким движением подхватил одного котёнка за шкирку (тот извернулся и укусил его за перчатку, но профессор даже не поморщился), а Беатрис, собрав всю свою волю в кулак, накинула шляпу на второго и схватила его, игнорируя град царапин. Как только она прижала тварь к груди, второй котёнок в руках Люмьера издал жалобный, протяжный вой, его тело словно стало жидким, и он перетёк сквозь пальцы профессора, шлёпнувшись на пол и тут же слившись с тем, которого держала Беатрис.
В итоге на полу сидел один-единственный, мокрый, невероятно злой котёнок. Он выгнул спину дугой, посмотрел на Люмьера, на Гиббона, чьи штаны теперь напоминали жалкие лохмотья, и зашипел.
— Sacré nom! — выдохнул Люмьер, стряхивая с перчатки слюну. Он выпрямился, поправляя безупречный платок, и посмотрел на слизеринцев так, словно они были чем-то, что он случайно наступил. [Чёрт возьми!]
— Quelle est cette conduite? [Что это за поведение?] — его голос звенел, как сталь. — Вы забываете, где вы находитесь? Это Хогвартс, а не притон для гоблинов! Дуэли в коридорах? Нападение на... на это существо? На ученицу в моём присутствии?! C'est inadmissible![Это недопустимо!]
Он перевёл дыхание и перешёл на английский, но каждое слово звучало как пощёчина:— Пятьдесят баллов с Слизерина. Каждому. И две недели отработок у мистера Муна. Вы будете чистить горшки из-под навозных куч драконов без магии. А теперь disparaissez [исчезните], пока я не решил, что вы оба дочтойны выговора у директора!
Гиббон и Роули, пятясь и придерживая лохмотья, растворились в коридоре с такой скоростью, будто за ними гнался сам Кровавый Барон.
Люмьер проводил их взглядом, затем медленно повернулся к Беатрис. Она всё ещё сидела на корточках, прижимая котёнка к себе.
— Mademoiselle, откуда у вас это животное?
— Это… — Беатрис замялась. Она не знала, как это объяснить. Она не знала, что это такое. — Это котёнок, профессор. Я его нашла сегодня. В Хогсмиде.
— Un chaton, — повторил Люмьер недоверчивым тоном. Он наклонился и с пристальным вниманием начал изучать котёнка сквозь лорнет. Маленькая тварь зашипела, прижав к голове уши.
— Голубые глаза, склонность к митозу при магическом воздействии. Девочка, вы хоть понимаете, что это за создание? — воскликнул француз с раздражительностью и приятным удивлением. — Un matagot, vous comprenez ? Ô ciel, qu’est-ce que j’attendais encore ? [Матагот, понимаете? О небеса, чего я ещё ждал?]
— Сэр, а можно по-английски? — жалобно попросила девочка, у которой уже голова шла кругом.
Люмьер с неудовольствием посмотрел на неё, однако, смилостивившись, убрал лорнет:
— Матагот, о недалёкая юная леди, — начал он лекторским тоном, заложив руки за спину, — это волшебное животное, относящееся к категории духов-фамильяров. Они обладают высоким интеллектом, а также умеют создавать свои копии при направленной в них атаке: количество клонов прямо пропорционально силе нанесённого вреда. Dans mon pays natal [У меня на родине], матаготов используют в качестве спутников или стражей.
Она растерянно посмотрела на котёнка. Тот было попытался цапнуть её за кончик носа, но не достал и принялся с упоением жевать кончик её косы, пока Беатрис пыталась перевать картину, ставшую, наконец-то полной. Шесть дней после обряда, мелькающая то тут, тот там тень — теперь у неё на руках сидело исчадие ада с ободранным боком.
Беатрис почувствовала, как к горлу подкатывает истерика.
— Mademoiselle? Вы побледнели.
— Я в порядке, — сказала она. — Просто я... я звала. В Вальпургиеву ночь. Там был обряд: мы читали стихотворение, звонили в колокольчик, но я подумала, что ко мне всё равно никто не придёт, но колокольчик всё равно позвонил сам, а я решила, что это ветер...
Профессор Древних Языков закрыл глаза.
— Mon Dieu, — сказал он с чувством. — Mon Dieu, quelle génération. [Мой бог, что за поколение.]
Беатрис вздохнула и снова бросила взгляд на котёнка, который на время утихомирился, слюнявя её волосы.
— Я всё равно не понимаю, профессор, откуда он взялся? Вы же сказали, что они во Франции водятся...
— Je n'en ai aucune idée. — отозвался тот. — Судя по кисточкам на ушам, ваш экземпляр есть ни что иное как полукровка: вероятно, метис одомашненной рыси или, что более вероятно, кошки, состоящей в родстве со жмырами. Скорее всего, его привёз на корабле какой-нибудь матрос, а потом продал за бесценок в каком-нибудь притоне. И уж конечно это не отменяет того, что вы теперь за него ответственны. Как ваше имя?
— Саммайн. Беатрис Саммайн, Пуффендуй.
Люмьер прервался на полуслове и посмотрел на неё ещё пристальнее, приобретя сходство с коршуном из-за навострившегося, чуть горбатого гасконского носа.
— Ну конечно. — сказал он кисло, потерев запотевшие ладони. — Как я сразу не догадался.
Он развернулся и пошёл по коридору, бормоча что-то уже совсем неразличимое. За поворотом он остановился, не оборачиваясь, и добавил достаточно громко, чтобы она услышала:
— Simplement» ставится перед глаголом, mademoiselle.
И ушёл.
Котёнок осторожно ступил с её колен на каменные плиты пола, обнюхал таз, чихнул с отвращением и полез обратно вверх по платью, по складкам, цепляясь когтями там, где ткань была плотнее, пока не устроился на плече. От него несло мокрой шерстью, псиной и почему-то — очень слабо — жжёным сахаром.
Он больше не орал.
Беатрис подняла руку и, очень осторожно, чтобы не задеть ободранный бок, потрогала его между огромными ушами. Под пальцами не было ни мяса, ни жира — только тонкая, горячая, натянутая кожа и косточки, и что-то ещё, глубже, что не было ни кожей, ни костями, и что отозвалось на прикосновение коротким, ровным, довольным вибрированием. Ей стало страшно. Не так как в троллятнике или в снегу, а по-другому: тихо, жутко, осознанно. Подумать только, на обряд, который она провела, толком не думая, как справится с последствиями, что-то пришло и осталось, и теперь оно будет приходить и оставаться всегда, и с этим придётся жить.
«Надо тебя покормить, что ли... И назвать как-то тоже нужно — не будешь же ты, в самом деле, откликаться на "котичек".»
Девочка снова посмотрела на котёнка: несуразного, с ярко-голубыми глазами — он очень походил на Чеширского Кота из книг Кэррола, разве что не улыбался и не исчезал. И появлялся он иначе: с грохотом, криками...
«И вдруг граахнул гром...»
— Бармаглот, — сказала Беатрис вслух.
Котёнок перестал грызть её косу, потом коротко, деловито, ни капли не торжественно мяукнул.
— Мря.
— Не «мря», — сказала Беатрис. — Бармаглот. Это не обсуждается, ты его заслужил. Сокращать не буду.
Она поднялась, подхватила таз, и пошла в чулан.
Бармаглот сидел на плече и пока молчал.
Ему явно нравилось его имя.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
