«Там, где умирает ненависть».
Глава 1
Пыль Дня Святого Фабиана висела в воздухе Лаика, смешиваясь с запахом коней, пота и отчаяния.
Ричард Окделл стоял в тени колонны, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Один за другим унары находили своих эров. Его же, сына мятежника Эгмонта, Повелителя Скал, обходили стороной. Слова кузена Реджинальда жгли уши: «Кардинал не желает видеть тебя здесь. Готовься к Надору».
Надор. Заброшенный, нищий замок, символ поражения. Мечта стать рыцарем, служить Талигу рушилась на глазах.
И вот, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета крови и пепла, во внутренний двор школы въехал всадник. Он не спешился, лишь осадил великолепного вороного коня. Все взгляды, как по команде, устремились к нему. Герцог Алва. Первый Маршал Талига. Победитель при Ренквахи. Убийца Эгмонта Окделла.
Рокэ Алва был воплощением холодной, отточенной красоты. Черные волосы, кожа с легким оливковым оттенком, и глаза – сапфировые, бездонные, оценивающие все и вся с безжалостной ясностью. Его темно синий камзол с серебряной вышивкой и черные сапоги сверкали безупречной чистотой. На мизинце – крупный сапфир в серебре. Он окинул двор беглым взглядом, словно осматривал поле боя.
– Капитан Арамон, – его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. – Явите мне того, кто остался без эра.
Сердце Ричарда упало, а потом забилось с бешеной силой. Его? Алва? Тот, кто разбил отца? Кто превратил Надор в руины? Ненависть, горькая и знакомая, хлынула волной. Но поверх нее – дикая, невероятная надежда. Шаг вперед дался неимоверным усилием воли.
Алва медленно опустил на него свой сапфировый взор. Казалось, он видит не только оборванный камзол и строптивый взгляд юноши, но и его прошлое, его мысли, его ненависть. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.
– Ричард Окделл, – произнес он, растягивая имя. – Сын Эгмонта. Неожиданное приобретение для Лаика. И для меня. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. – С сегодняшнего дня ты мой оруженосец. Явись в Герцогский дом к закату. Не опаздывай.
Он не ждал ответа, не дал опомниться ни Ричарду, ни ошеломленному капитану Арамону, ни потрясенным унарам. Повернув коня, Алва уехал так же внезапно, как и появился, оставив за собой вихрь противоречивых эмоций и гул пересудов
Вечер в Герцогском доме был не менее ошеломляющим, чем дневная сцена.
Алва, сменивший парадный камзол на темно синий бархатный халат, обнаружил на руке у новоиспеченного оруженосца следы неудачного фехтовального поединка. Без лишних слов, с поразительной для полководца ловкостью, он обработал рану каким то едким, пахнущим травами раствором и наложил повязку. Действия были точными, профессиональными. Ричард молчал, скованный ненавистью и странным стыдом.
Глава 2
На следующий день случилось то, что никак случится не должно было.
В пылу карточной игры с Эстебаном Колиньяром, Ричард поставил на кон последнее, что у него было – фамильный кинжал Окделлов, тяжелый золотой, с рубином в виде скалы.
И проиграл.
Отчаяние было таким всепоглощающим, что он едва не бросился с кулаками на насмешливого Колиньяра.
Вечером того же дня в роскошном особняке Капуль Гизайлей, где Килеан ур Ломбах праздновал свое новое положение, царило веселье. Игра шла по крупному. И тут, без предупреждения, в зал вошел Рокэ Алва. Он был в черно синем камзоле, сапфиры на пряжке и перстне ловили отсветы свечей. Его появление остудило пыл компании. Килеан, грубоватый воин, попытался сохранить браваду.
– Герцог! Не ожидали видеть вас здесь, среди.. скромного веселья.
– Скромного? – Алва мягко поднял бровь, его сапфировые глаза скользнули по столу, уставленному золотыми монетами и драгоценными безделушками, среди которых лежал и кинжал Окделлов. – Напротив, судя по ставкам, веселье весьма дорогостоящее. Присоединюсь.
Он сел за стол напротив Килеана.
Колиньяр, стоявший за спиной своего эра, побледнел. Алва не смотрел на него, его внимание было всецело сосредоточено на игре. Он играл так же, как воевал – расчетливо, хладнокровно, с ледяной уверенностью. Ставки росли. Карты ложились так, как будто подчинялись его воле. Вскоре перед Алвой выросла внушительная горка золота. И тогда он небрежно указал на кинжал Окделлов.
– Добавлю это. И коня моего оруженосца. Того вороного, что в моих конюшнях. Против твоего последнего выигрыша, Килеан.
В зале замерли. Килеан, уже изрядно проигравшийся, потер подбородок. Конь Алвы стоил целого состояния. Азарт пересилил осторожность.
– Идет!
Карты были вскрыты. Килеан выругался сквозь зубы. Алва позволил себе легкую улыбку. Он собрал выигрыш, включая кинжал и расписку на коня. Поднялся.
– Приятный вечер, – произнес он с вежливой, но ледяной учтивостью. Его взгляд на мгновение задержался на побелевшем Колиньяре. – Надеюсь, ваш новый оруженосец научится ценить то, что не его, – Рокэ медленно развернулся к юноше, — Эстебан. Играть чужим – дурная привычка. Особенно фамильными реликвиями.
Он вышел так же бесшумно, как и вошел. На улице его ждал Ричард, приведенный слугой герцога. Юноша стоял, не смея дышать, все еще не веря слухам, которые облетели Лаик быстрее ветра. Алва остановился перед ним. При лунном свете его черные волосы и синие глаза казались еще более нереальными. Он протянул руку с кинжалом Окделлов.
– Твоя собственность, кажется, Ричард? – голос Алвы звучал ровно, без тени упрека или снисхождения. – И коня можешь забрать завтра утром. И.. – герцог взглянул прямо в глаза, — не играй, если не знаешь, как выиграть.
Ричард взял кинжал. Золото было холодным. Он сжал его в кулаке, чувствуя грани фамильного рубина. Ненависть? Да, она все еще пряталась где то глубоко внутри. Но сейчас ее перекрывало нечто другое – ошеломление, непонимание и.. жгучий стыд. Этот человек, его злейший враг, только что спас его честь. Спас так, как не смог бы никто другой – с холодным блеском и убийственной эффективностью, поставив на кон собственного коня. Ричард поднял глаза. Сапфировый взгляд Алвы был непроницаем.
– Почему? – вырвалось у него, голос сорвался. – Зачем вы это сделали?
Алва слегка наклонил голову, тень усмешки скользнула по его губам.
– Почему вернул кинжал? Потому что он принадлежит тебе. Я, Ричард Окделл, имею дурную привычку быть до неприличия правдивым в вопросах собственности и.. чести. Даже чужой. Особенно когда ее топчут выскочки. – Он повернулся, чтобы уйти. – И запомни: пока ты мой оруженосец, твои поражения – мои поражения. А я не привык проигрывать. Ни на поле боя, ни за карточным столом. Не заставляй меня жалеть о моей правдивости.
Он ушел, оставив Ричарда одного на темной улице, сжимающего фамильный кинжал и пытающегося осмыслить хаос в своей душе. Образ отца мученика померк на мгновение, затмеваемый живой, дразнящей, невероятно опасной и непонятной загадкой по имени Рокэ Алва. Враг? Да. Но в эту ночь он вел себя как.. как защитник. И эта мысль была страшнее любой открытой вражды.
Глава 3
Кинжал Окделлов снова был в руке Ричарда, но он жег кожу иначе. Не как символ гордости рода, а как напоминание о глупости, о позоре, от которого его спас.. он. Алва. Герцог, чей взгляд, казалось, просверливал юношу насквозь, видя все его сокровенные мысли, всю его детскую ненависть, которая теперь трещала по швам.
Жизнь в Герцогском доме была безупречной и требовательной. Рокэ Алва не был жестоким эром, но он был безжалостно точен. Опоздание на минуту? — Холодный сапфировый взгляд и дополнительный час чистки доспехов. Не наказание, а «исправление нерадивости». Неверно поданная шпага? Не крик, а ледяное замечание: «Ты держишь ее, Окделл, как палку для помешивания похлебки. Неужели в Надоре не учат, что клинок – продолжение руки?». Каждое слово, каждый взгляд были уроком.
И Ричард начал видеть.
Видеть не монолитного убийцу отца, а.. человека невероятной компетентности. Алва управлял своими обширными владениями, читая доклады со скоростью, которой позавидовал бы любой клерк, его решения были быстрыми, обоснованными и часто неожиданными, ломающими шаблоны. Он мог час обсуждать с управляющим урожайность виноградников, а через минуту – с той же хладнокровной точностью – разбирать тактическую карту предполагаемого конфликта на Варастийском рубеже. Знания Рокэ в медицине были пугающи. Он сам перевязывал Ричарду новую царапину, полученную на тренировке, и объяснял свойства трав в мази с такой же легкостью, с какой обсуждал политику.
Окделл ловил себя на том, что.. запоминает. Запоминает манеру Алвы держать спину абсолютно прямо, даже расслабляясь в кресле. Запоминает его скупые, но точные жесты. Запоминает интонации – никогда не повышающий голос, но умеющий вложить в тихое слово такую тяжесть, что хотелось провалиться сквозь пол. Запоминает, как тот смотрит на собеседника – прямо, без смущения, выдерживая любой взгляд, будто читая мысли по движению зрачков.
«Он знает, что я ненавижу его. И ему плевать. Нет.. не плевать. Ему.. интересно», – эта мысль поразила оруженосца однажды вечером, когда он подавал герцогу вино. Алва оторвался от бумаг, его сапфировые глаза остановились на лице юноши изучающе, как ученый разглядывает редкий экспонат. Взгляд был лишен злобы, насмешки или снисхождения. Было в нем холодное любопытство, словно он ждал, что же выдаст Ричард на этот раз.
Ричард начал подражать. Сначала неосознанно. Он ловил себя на том, что копирует алвинскую осанку, пытается говорить чуть медленнее, взвешивая слова, как это делал маршал. Он начал замечать детали, которые раньше ускользали – как ложится свет на дубовые панели кабинета, как играют блики на сапфировой заколке в волосах Алвы, как именно управляющий докладывает о проблемах – не с жалобой, а с предложением решений. Мир Людей Чести, черно белый и полный героических гимнов, начал казаться ему.. плоским. А мир Рокэ Алвы – сложным, многогранным, опасным, но невероятно живым..
Глава 4
Однажды, разбирая книги в огромной герцогской библиотеке Ричард наткнулся на трактат о восстании лорда Кайрана. Он знал эту историю – Кайран был героем в хрониках Людей Чести, боровшимся против тирании Императора Тервина. Но трактат, снабженный пометками самого Алвы на полях, показывал иную картину: Кайран был блестящим тактиком, но ужасным стратегом и политиком, чья жестокость к мирным жителям настроила против него половину страны. На полях четким, чуть угловатым почерком Алвы было выведено: «Романтизация глупости – путь к новым Ренквахи. Герои часто оказываются просто упрямыми дураками с хорошей прессой».
Ричард замер. Это было прямо о его отце? О его собственных убеждениях? Сердце бешено заколотилось. Он стоял, сжимая древний фолиант, чувствуя, как пол уходит из под ног. Ненависть к Алве.. она была удобной, простой. А что оставалось, когда эта ненависть таяла под сапфировым взглядом герцога? Пустота? Или.. что то другое?
В тот же вечер, подавая герцогу чай, Алва предпочитал его вину по вечерам, Ричард не выдержал. Голос его дрогнул, но он заставил себя смотреть прямо в те бездонные синие глаза:
– Господин.. Трактат о Кайране. Ваши пометки..
Алва отложил перо, откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал ещё внимательнее, почти хищным.
– И что же смутило моего юного историка? Романтизация глупости?
– Вы.. считаете всех героев глупцами? – выпалил Ричард, чувствуя, как горит лицо. Он ждал колкости, насмешки.
Но Алва лишь слегка приподнял бровь.
– Я считаю, Окделл, что настоящий героизм редко выглядит так, как его расписывают. Он часто грязен, неудобен и требует не громких лозунгов, а холодного расчета и готовности взять на себя тяжесть последствий. Кайран был храбр. Но он привел свой народ к катастрофе, потому что предпочел героическую смерть трудному компромиссу. – Он сделал глоток чая, его взгляд не отпускал Ричарда. – Гораздо труднее быть умным, чем просто храбрым. И гораздо полезнее. Запомни это.
Он снова взял перо, явно считая разговор оконченным. Но для Ричарда это был взрыв. Это не было прямым осуждением Эгмонта, но.. параллель была очевидна. И в словах Алвы не было злорадства. Была.. усталая правда, та самая «неприличная правдивость», о которой он говорил.
Ричард стоял, глядя, как свет лампы играет в сапфирах на рукояти кинжала Алвы, лежащего на столе. Ненависть ушла. Осталось нечто сложное, тревожное и невероятно притягательное. Он больше не хотел просто ненавидеть Рокэ Алву. Он хотел его понять. Понять, как он мыслит, как он видит мир. Хотел научиться этой кажущейся легкости, за которой стоял титанический труд ума и воли. Хотел обладать этой непоколебимой уверенностью, этой способностью видеть суть сквозь шелуху лозунгов и романтики.
«Я хочу быть как он», – пронеслось в голове Окделла с пугающей ясностью. Это была мысль предательство по отношению ко всему, во что он верил, к памяти отца, к Штанцлеру. Но она была сильнее. Сильнее, потому что перед ним был не миф, не демон из рассказов матери, а живой человек, чей ум, сила и даже его холодная, ироничная «правдивость» казались Ричарду теперь единственно возможным мерилом настоящей значимости.
Он поймал на себе взгляд Алвы – быстрый, оценивающий. В сапфировых глазах мелькнуло что то.. неуловимое. Не одобрение. Не презрение. Скорее.. осознание. Осознание того, что глина в его руках начала менять форму. И в этом осознании была тень интереса, а может быть, даже едва уловимого вызова. Урок продолжался. И самым сложным предметом в нем был сам Рокэ Алва.
Глава 5
Недели в Герцогском доме текли, как холодная вода по мрамору – гладко, бесшумно, но неумолимо. Ричард ловил себя на том, что его мысли все чаще возвращаются не к Надору, не к Штанцлеру, а к загадке, воплощенной в черно синих тонах и сапфировом взгляде. Забота Алвы была неоспорима, его уроки – бесценны. Но почему? Зачем врагу, разбившему его отца, брать под крыло сына мятежника? Этот вопрос не покидал думу Ричарда ни на миг.
Однажды утром, когда Алва, просматривая донесения, отдал ему лаконичный приказ подготовить тренировочные шпаги, юноша не выдержал. Он стоял перед массивным дубовым столом, чувствуя, как ненависть окончательно переплавилась в жгучую, почти болезненную потребность понять.
– Господин, – голос его звучал хрипло, но твердо. – Я.. я должен спросить.
Алва не поднял глаз от бумаги, лишь пальцем обозначил знак продолжения.
– Почему? – вырвалось у Ричарда. – Зачем вы взяли меня? Что за игру вы со мной ведете? Я – сын Эгмонта Окделла. Вашего врага. Чего вы ждете? Что хотите доказать?
Алва медленно отложил перо. Его сапфировые глаза поднялись и устремились на Ричарда. В них не было гнева, не было раздражения. Была та же холодная, ясность, с которой он рассматривал карту боя или сложную дипломатическую депешу.
– Игра? – Он произнес слово мягко, почти задумчиво. – Возможно. Жизнь часто ею бывает, Окделл. Но не с тобой. По крайней мере, не в том смысле, который ты вкладываешь. – Он встал, его движения были плавными, змеиными. – Ты задаешь вопрос, на который пока не готов услышать ответ. И я не намерен тратить слова впустую. Пришло время другого урока. – Герцог прошел мимо ошеломленного Ричарда, — Давайте лучше тренироваться.
К бою. – бросил он через плечо, уже снимая темно синий камзол и оставаясь в простой черной рубахе и брюках. На поясе висела настоящая шпага. Шпага, которой когда то Рокэ убил Эгмонта Окделла...
Глава 6
Ричард схватил свою шпагу. Вопросы горели в нем, но приказ «К бою» был железным. Он занял стойку, стараясь копировать безупречную осанку Алвы, его легкую, почти невесомую готовность.
Они скрестили клинки.
Алва не давал спуску, его атаки были быстрыми, точными, обманчивыми. Он не просто бил – он указывал на ошибки: слишком широкий шаг, предсказуемый выпад. Ричард напрягал все силы, пот заливал глаза, мышцы горели. Он ловил себя на мысли, что не просто защищается – он учится. Учится читать едва заметное движение плеча, предугадывать смену ритма, чувствовать баланс клинка.
И снова это восхищение – холодное, нежеланное, но неудержимое – перед абсолютным мастерством противника.
После особенно резкого поединка, от которого Ричард едва устоял на ногах, наступила короткая пауза. Они стояли друг напротив друга, дыхание Окделла было тяжелым, дыхание Алвы – почти незаметным. В сапфировом взгляде читалось ожидание.
И тут, движимый внезапным, почти безумным импульсом, Ричард выпалил:
– Научите меня тому приему. Тому, которым вы… – он сглотнул, – которым вы убили моего отца.
Воздух в зале словно замерз. Алва не шелохнулся, лишь его взгляд стал еще острее, пронзительнее. Он изучал Ричарда, словно видя его насквозь – всю боль, весь гнев, всю странную, искаженную жажду понять как.. чтобы… чтобы что? Примириться? Отомстить? Или просто прикоснуться к той последней грани, что разделила их жизни?
– Этот прием, – начал Алва наконец, его голос был низким и лишенным всякой интонации, – не фехтовальный трюк для турниров. Он из арсенала убийц и тех, кто сражается не на жизнь, а на смерть. Его суть – в абсолютной самоотдаче и безупречной точности. Он страшен не мощью, а своей.. безжалостной эффективностью. И своей ценой.
Он медленно показал начальное движение – не атака, а скорее открытая, почти провокационная стойка, подставляющая корпус. – Ты показываешь слабость, открываешь сердце. Противник видит легкую цель, бросается в решающий выпад.. – Алва сделал молниеносный шаг в сторону, его клинок не пошел навстречу атаке, а скользнул вдоль клинка противника, как змея, и совершил короткий, невероятно точный и сильный тычок из неудобного, казалось бы, положения. Движение было смертельно элегантным и пугающе простым в своей завершенности. – Вот так. Но помни, Окделл: если твоя шпага не войдет прямо в сердце с первого удара, если ты дрогнешь, замешкаешься на долю мгновения – противник убьет тебя. Тут нет места полумерам. Только абсолютная решимость и абсолютная точность.
Или смерть.
Он вернулся в исходную позицию, его взгляд буравил Ричарда. – Повтори.
Ричард почувствовал, как холодеют пальцы на рукояти шпаги. Он видел это движение в своих кошмарах. Теперь он должен был его повторить. Под руководством человека, который его исполнил в последний раз.
Юноша попытался скопировать стойку, движение ноги, траекторию клинка. Это было неуклюже. Алва молча подошел, поправил положение его локтя, угол наклона корпуса. Его прикосновения были профессиональными, холодными. – Снова. Быстрее. Точнее. Ты идешь на смерть, Окделл, или даришь ее. Не сомневайся ни на миг.
Ричард повторял. Снова и снова. Каждый раз Алва указывал на ошибку: слишком медленный уход, недостаточный разворот кисти, слабый тычок. Ричард сосредоточился до боли в висках. Он вкладывал в движение не только тело, но и всю свою ярость, всю свою боль, все свои неразрешенные вопросы. Он представлял не отца, а себя – идущего на этот шаг. Рискующего всем. Как Алва тогда.
– Лучше, – наконец произнес герцог после десятой или двадцатой попытки, когда Ричард выполнил прием почти чисто. В его голосе не было похвалы, лишь констатация факта. – Но не достаточно. Чтобы сделать это в бою, нужна не просто техника. Нужна.. пустота. Отсутствие страха. Отсутствие сомнений. Отсутствие всего, кроме цели и клинка. Подумай об этом. И о цене.
Довольно на сегодня.
Алва повернулся и вышел из зала, оставив Ричарда одного посреди опилок, с тяжелой шпагой в дрожащей руке.
Он смотрел на ту точку, где секунду назад стоял герцог. Тот самый прием.. Он знал его теперь. Знать как – не значило знать почему. Но в этом знании было что то освобождающее. Страшное, но освобождающее. Он не простил Алве смерти отца. Но теперь он видел не просто убийцу, а воина, сделавшего страшный, точный выбор. Воина, который взял на себя груз последствий. Воина, который теперь учил его той же безжалостной эффективности.
«Ты пока не готов услышать ответ». Слова Алвы эхом отдавались в тишине зала. Ричард сжал рукоять шпаги. Готов? Нет. Он был разбит, потрясен, его мир рушился и строился заново на обломках старых убеждений. Но он хотел стать готовым. Хотел понять ту «пустоту», о которой говорил герцог. Хотел заслужить ответ. Даже если этот ответ будет страшным.
Глава 7
Тень от сапфирового перстня Алвы лежала на пергаменте, когда Ричарду вручили королевское послание. Айрис Окделл уже в столице. Королева Катари пожелала видеть сестру при дворе. На балу.
Встреча брата и сестры была радостный и болезненный одновременно. Айрис, его маленькая девочка, превратилась в изящную девушку с глазами цвета надорского неба и упрямым взглядом Окделлов. Их объятие было крепким, слова – сбивчивыми от счастья после долгой разлуки.
Но очень скоро Ричард заметил тень рядом с ней. Эстебан Колиньяр. Его старый враг из Лаика. И по тому, как Айрис смотрела на Эстебана, как ее щеки горели румянцем при его словах, Ричард понял все без слов. Ледяная струя пробежала по спине.
Он нашел момент уединиться с сестрой за колонной, подальше от музыки и смеха.
— Айрис, этот человек.. Эстебан.. Ты же знаешь, что он сделал? Как он относится к нашему роду? – его голос был сдавленным, но Ричард смотрел ей прямо в глаза.
Айрис взметнула на него взгляд, полный огня и упрека.
— Знаю! Но он изменился! Он добрый, он смешной, он.. – Она замолчала, потом схватила брата за рукава камзола, ее голос стал тихим, настойчивым, почти молящим, — Я люблю его, Ричард. И если ты любишь меня.. ты сделаешь все, чтобы помириться с ним.
Взгляд сестры, полный надежды и веры в его любовь, сломал его сопротивление.
— Хорошо, Айрис. Ради тебя я попробую.
Глава 8
На следующий день он нашел Эстебана в конном дворе у Герцогского дома. Оруженосец осматривал нового скакуна. Он действительно выглядел иначе – без привычной маски высокомерия, более.. человечным.
Ричард подошел, стараясь держать спину прямо, как учил Алва.
— Эстебан, поговорим?
Юноша обернулся, настороженно.
— Айрис говорила со мной. Она.. очень тебя любит, – Ричард сделал паузу, собираясь с духом, — Давай.. давай покончим с этим. Забудем Лаик. Забудем старые обиды. Ради нее. Я.. я не буду препятствовать вам. Даю слово Окделла.
Он протянул руку для примирения. Искренне. Впервые за долгие годы в нем не было ненависти к этому человеку. Была только усталость от вражды и желание мира для сестры.
Эстебан посмотрел на протянутую руку, потом поднял глаза на Ричарда. И вдруг.. засмеялся. Коротко, цинично.
— Помириться? Разрешить нам быть вместе? – Его голос зазвенел язвительностью, — Мне не нужны твои жалкие, вымученные разрешения, Окделл. Мы и так будем вместе. Айрис выбрала меня, а не своего брата, вылизывающего сапоги убийце отца. Твое слово? Слово сына мятежника и щенка Алвы? Оно ничего не стоит.
Из тени конюшни вышли шестеро молодых дворян. Они усмехались, поддакивая своему лидеру.
В этот миг в Ричарде умерло что то последнее. Умерла надежда. Умерла вера в хоть каплю порядочности в Эстебане. И осталась только ледяная, всесокрушающая ярость за Айрис, за растоптанное искреннее предложение руки.
Ричард сорвал с пояса перчатку и швырнула ее Эстебану прямо в лицо.
— Ты и твои шавки, – голос Ричарда был тихим и страшным, – Все! Сейчас! На шпагах! Или вы – не только подлецы, но и трусы?
Валентин Придд, услышав шум, подбежал. Увидев перчатку на земле, семерых вокруг Ричарда и лицо Эстебана, искаженное злобой, он понял все.
— Ричард! Не надо! Семеро на одного – это не дуэль, это убийство! Отзови вызов!
Но Ричард уже не слышал. Уроки Алвы – холодная эффективность, готовность к смерти – стали его единственной реальностью.
— Он оскорбил меня и растоптал честь Окделлов, Валя. Отступать некуда.
Дуэльная площадка за конюшнями. Семеро против одного. Это был не поединок, бойня. Они нападали волной, били в спину, толкали, не давая опомниться. Ричард дрался, применяя все, чему его учил Рокэ. Шпага ранила, оставляя глубокие порезы, но семеро были слишком сильны. Удар эфесом, пинок под колено – Ричард упал, кровь из рассеченной брови заливала глаз. Шесть клинков занеслись для последнего удара. Эстебан шагнул вперед.
— Хватит, – крикнул он, входя в круг, — Он мой. Убирайтесь. Хочу лично убить этого выродка.
Пока остальные отступили, Ричард поднялся. Боль, усталость – все стерлось перед лицом этого придурка, осквернившего весь дом Окделлов. В глазах Ричарда горел ледяной, безжалостный огонь.
Именно тогда на площадку вбежали Айрис и Рокэ Алва. Девушка, увидев окровавленного брата и Эстебана со шпагой наготове, вскрикнула и бросилась к Алве:
— Господин Герцог! Остановите их! Ради всего святого!
Алва не шелохнулся. Его сапфировый взгляд был прикован к Ричарду спокойной, непроницаемой маской.
— Зачем? – его голос был ровным, эр улыбнулся, — Я верю в Ричарда.
Ричард повторил роковой прием. Тот самый. Шаг, скольжение клинка вдоль клинка противника, короткий, невероятно точный тычок из, казалось бы, безвыходного положения. Сталь вошла под ребра с глухим хрупом.
Эстебан замер, глаза расширились от шока и непонимания. Шпага выпала из его руки. Он рухнул на камни.
«Нет!» – душераздирающий крик Айрис оглушил площадку. Она бросилась к телу, рыдая, обнимая бездыханного возлюбленного. Потом подняла на брата лицо, искаженное такой ненавистью и болью, что Ричарду показалось, будто его пронзили вторично.
«Убийца! Ты… ты такой же, как мать! В вас нет ничего, кроме ненависти!».
Но Ричард не чувствовал ненависти. В нем была пустота. Глубокая, ледяная пустота после ярости. Он хотел мира. Он готов был простить. Он полюбил убийцу отца как учителя.
Мир вокруг задрожал. Земля под ногами стала зыбкой, а потом.. твердой. Невероятно твердой. Он увидел исполинские горные цепи, простирающиеся в вечность. Почувствовал древнюю мощь камня в своих жилах, в костях. Голос, гулкий как обвал, пронесся в сознании: «Проснись, Повелитель Скал. Твой Камень зовет к порядку» Мир Богов распахнулся перед ним. Его стихия дала волю..
Глава 9
Тем же вечером, в кабинете Герцогского дома, два бокала с темным вином стояли на столе. Ричард сидел напротив Рокэ Алва. Он был бледен, но рука, державшая бокал, не дрожала. В глазах – отблеск далеких горных вершин.
— Ты видел. – сказал Алва. Это был не вопрос. Он знал.
— Горы.. Скалы..
— Теперь ты готов услышать правду. Почему я, убийца твоего отца, взял тебя в свои оруженосцы.. – Алва отвел взгляд, голос стал на тон тише, спокойнее. Затем Алва заглянул прямо в глаза Ричарда, — Ты – Повелитель Скал, преемник Эгмонта. Твоя сила пробудилась в час выбора и.. боли. Четыре повелителя должны объединиться для предотвращения излома.. Я – Повелитель Ветра. Теперь понимаешь, зачем ты здесь? Разлом близок. Тени поднимаются. Нам надо найти остальных. Или все падет.
Ричард взял бокал. Он думал о словах Айрис. О пустоте после убийства. О странном умиротворении, пришедшем с силой Скалы.
— Я… я не ненавидел его в конце. Я хотел мира. Но она.. Во мне.. правда одна ненависть?
Рокэ не ответил сразу. Он отставил свой бокал. Его сапфировые глаза, всегда такие пронзительные, сейчас казались бездонными, как ночное небо над горными пиками. В них не было осуждения. Когда то Рокэ чувствовал то же самое..
—То, что ты чувствуешь сейчас – не ненависть. Это последствие ее преодоления. Глубокая усталость от битвы с самим собой. И тяжесть выбора, который не приносит радости. Ты сделал выбор до удара. Когда швырнул перчатку. Ты выбрал защиту. Защиту Айрис, чести своего Дома и своего имени, которые он осквернил. Защиту самой возможности доверия. Ты дал ему шанс искренне. Он плюнул на него. Ты действовал не из желания причинить боль, а из желания остановить боль. Сила Скалы проснулась не от ненависти. Она проснулась в ответ на необходимость. На потребность в незыблемости перед лицом лжи и предательства. Камень – это фундамент. Порядок. Ты стал фундаментом в тот миг, когда умерла твоя ненависть. – Рокэ поднял взгляд, голос стал уверенным, сильным, — Там, где умирает ненависть, остается лишь тяжесть выбора и долг нести его последствия.
Ричард поднял свой бокал. В его глазах не осталось ни капли сомнения. Только холодный, ясный свет горных вершин на рассвете и твердая решимость.
— За смерть старой ненависти, Повелитель Ветра, — произнес он, — За рождение новой силы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
