Targaryen: Шёпот Драконов
Невеста Крови Дракона
#e.r.o
(Высокий уровень +18!)
Глава I: Дракониха в зеркале
Визерра Таргариен стояла перед высоким зеркалом венецианской работы, обнажённая, и улыбалась своему отражению той особенной улыбкой, которую приберегала для самой себя — хищной и самодовольной одновременно. Свет сотен свечей скользил по её бледной коже, по тонким прядям волос, в которых переплетались тёмное серебро, фиолетовые отсветы и золотистые искры, словно закат над Драконьим Камнем. Она провела ладонями по плоскому животу — и на мгновение её улыбка дрогнула. Нет. Пока нет. Сама мысль о беременности была для Визерры не благословением, а проклятием. Она видела, что делает вынашивание с женщинами Таргариенов — как раздуваются их тела, как тяжелеют ноги, как появляются синие вены на груди и животе, как лицо покрывается пятнами, а волосы теряют блеск. Она видела, как её мать — королева, некогда прекрасная, как рассвет над Драконьим Камнем, — превратилась в измученное создание с потухшим взглядом, рожавшее год за годом, пока смерть не забрала её. Визерра поклялась, что с ней этого не случится. Никогда. Но ей нужен был наследник. Или, точнее, видимость наследника — чтобы удержать власть, чтобы сохранить земли, чтобы Бейлон не стал единственным драконом в семье. И был только один способ получить ребёнка, не уродуя собственное тело. Гейль. Мысль о сестре вызвала у Визерры знакомый привкус горечи на языке — смесь зависти и презрения, которую она лелеяла с детства. Гейль была красива. По-настоящему красива — той мягкой, нежной красотой, которую воспевали барды и поэты. Её волосы переливались всеми оттенками светлого, нежного заката, её глаза были светло-фиолетовыми, как утреннее небо, её кожа была бледной и гладкой, без единого изъяна. И главное — главное, — она была чиста. Невинна. Не тронута. Визерра ненавидела её за это. Ненавидела, как лорды и рыцари, приезжавшие на поклон к их отцу, искали взглядом Гейль. Как их глаза загорались при виде её робкой улыбки, как они шептались о её красоте, о её доброте, о том, какая она была бы прекрасная жена. Никто не шептался так о Визерре — о ней говорили с восхищением, но и со страхом. С ней хотели породниться, но не хотели жить рядом. И Визерра отбирала их всех. Она стравливала женихов друг с другом — шёпотом, намёками, письмами, написанными чужой рукой. Она распускала слухи о своей красоте, о своей страсти, о том, какие наслаждения ждут того, кто завоюет её сердце. Она заставляла себя хотеть их — этих глупых, самоуверенных лордов, — заставляла улыбаться, флиртовать, обещать. А потом, когда они попадали в её сети, она брала их в мужья. И они умирали. Один — от шантажа, когда она угрожала раскрыть его грязные секреты. Другой — от подлога, когда она подделала документы, лишавшие его наследства. Третий — от отчаяния, когда узнал о слухах, которые она сама и распустила. Золото текло в её сундуки рекой, а Визерра оставалась свободной — и нетронутой. Она не собиралась быть ни матерью, ни женой. Никогда. Но ребёнок был нужен. И Гейль — наивная, доверчивая Гейль, — была идеальным сосудом. — Дракониха не позволяла самцу приблизиться, пока не убедится в его силе, — прошептала Визерра, снова улыбаясь отражению. — И даже тогда... — её улыбка стала шире, — даже тогда она могла испепелить его. За дверью раздались шаги. Визерра не потрудилась прикрыться. Напротив — она выгнула спину, подняла руки, собирая волосы на затылке, открывая взгляду изгиб шеи, линию лопаток, ложбинку позвоночника, спускающуюся к округлым бёдрам. Дверь приоткрылась. — Миледи, — голос барда Женушки дрогнул. Бард замер на пороге, прижимая к груди лютню, как щит. Его впалые, с точеными скулами, щёки порозовели, глаза — светло-фиолетовые, как у всех Таргариенов, раскосые, с той особенной мягкостью, что выдавали в нём чужака, — старательно смотрели в сторону. — Ах, это ты, — Визерра повернулась, не думая прикрываться. Позволила ему увидеть всё — маленькую грудь с тёмными сосками, узкую талию, тёмный треугольник внизу живота. — Я думала, это Гейль. Она обещала помочь мне с платьем. — Я... я пришёл спросить, не желаете ли вы послушать новую балладу, миледи. Про королеву, что сожгла своих женихов... — Как интересно, — Визерра приблизилась, и Женушка отступил на шаг, потом ещё на один, пока его спина не упёрлась в стену. — А знаешь, что я думаю, бард? — Она остановилась так близко, что её дыхание касалось его губ. — Я думаю, ты не просто так пришёл. — Миледи, я... — Ты ведь помнишь нашу сделку? — её пальцы скользнули по его платью, расшитому потёртым бархатом. — Ты будешь шептаться с моей сестрой, как подружка. Расскажешь ей, какие сны тебе снятся, какие мужчины ей нравятся... — она наклонилась к его уху, обдавая горячим дыханием. — А потом, когда я выйду снова замуж за очередного лорда, которого выберу... ты получишь всё. И меня в том числе. Женушка сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось на его горле — горле, которое когда-то было скрыто под тройным подбородком, пока Визерра не пригрозила ему, что никогда не посмотрит в его сторону, если он не выпьет ленточного червя. Она сама принесла ему крошечное существо в чаше с вином, сама смотрела, как он давится, как корчится от боли, как потом неделю не может есть. И как через месяц его тело меняется — жир тает, черты лица обретают форму, а в глазах зажигается та самая голодная преданность, которую она так любила видеть в мужчинах. — Я помню, миледи, — прошептал он. — Хорошо, — она отступила на шаг, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Тогда сегодня. Надень то голубое платье, что я тебе дала. И найди Гейль. Расскажи ей... — Визерра задумалась на мгновение, потом улыбнулась: — Расскажи ей, что видела меня во сне. Как я лежу в постели с мужчиной. Как он целует мою шею, как его руки скользят по моему телу... — она провела ладонями по своей груди, по животу, остановилась на бёдрах. — И как мне это нравится. Женушка смотрел на неё, и в его взгляде было что-то странное. Не просто похоть — Визерра знала похоть, она умела её вызывать и умела ею управлять. Нет, в глазах барда было... отчаяние? Мольба? — Миледи, — сказал он тихо. — А если я не хочу? — Не хочешь? — Визерра рассмеялась, звонко и жестоко. — Не хочешь чего, бард? Меня? — она снова приблизилась, взяла его руку и положила себе на талию. — Или ты хочешь сказать, что моя сестра тебе дороже? Что её невинность для тебя важнее... — она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он дрожит. — Важнее моей милости и моей девственности? — Миледи... — Знаешь, что я сделаю, если ты откажешься? — её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Я расскажу всем, что ты спал со мной. Что ты обрюхатил меня, а теперь отказываешься жениться. Что ты... — она провела языком по его ключице, — что ты соблазнил бедную невинную принцессу, пользуясь её доверием. — Это ложь, — прошептал он, но в его голосе не было силы. — Конечно, ложь, — согласилась Визерра. — Но поверят тебе или мне? Бродячему барду, которого выгнали со двора за непристойные песни? Или дочери принца? Она отпустила его и отошла к окну, зная, что свет падает на неё так, что каждый изгиб её тела становится произведением искусства. За окном простирались сады Драконьего Камня, тёмные и таинственные в свете луны. — Я не тороплю тебя, — сказала она через плечо. — У тебя есть время до вечера. Подумай хорошенько, бард. Подумай о том, что ты можешь получить. И что можешь потерять. Она услышала, как закрылась дверь. Только тогда позволила себе обернуться. Женушки не было. На полу лежала его лютня — он забыл её в спешке. Визерра подняла инструмент, провела пальцами по струнам. Расстроенный звук заполнил комнату. — Глупый, глупый бард, — прошептала она. — Неужели ты думаешь, что у тебя есть выбор? Она снова повернулась к зеркалу и посмотрела на своё отражение — на плоский живот, на безупречную кожу, на лицо, которое никогда не знало материнства. «Скоро, — подумала она. — Скоро Гейль понесёт от тебя, бард. И тогда... тогда у меня будет всё». Но даже когда эта мысль согревала её, что-то холодное шевелилось в глубине души. Что-то, что шептало: «А что, если она родит девочку? Красивую, как она сама? Что, если ребёнок будет похож на неё, а не на тебя?» Визерра отогнала эту мысль. Нет. Она не позволит себе упустить наследие Дракона. Она найдёт способ. Она всегда находит способ.
Глава II: Игра в куклы
Бейлон Таргариен стоял в своих покоях, глядя на карту Вестероса, когда вошла Визерра. Её платье — тёмно-красное, с вышивкой в виде драконов — шуршало по каменному полу, и в воздухе разливался аромат жасмина и чего-то ещё, более тёмного, более опасного. — Брат, — промурлыкала она. — Ты так редко навещаешь меня. Я начинаю думать, что ты меня избегаешь. Бейлон не обернулся. Он, хоть и чуть смуглым, но был высок, широкоплеч, с теми же серебристо-белыми волосами, что и у Женушки, но в его глазах — фиолетовых, как у всех Таргариенов, — было что-то дикое, неуравновешенное. Что-то, что заставляло слуг шептаться за его спиной. — Я занят, Визерра. Война на Штормовых Землях... — Война, война, — она подошла ближе, обошла его, встала между ним и картой. — Всегда война. А я... — она провела пальцем по его груди, по вышивке на камзоле, — я скучаю. По тебе. Бейлон посмотрел на неё. В его взгляде было что-то тяжёлое, тёмное. — Что тебе нужно? — Что мне нужно? — Визерра рассмеялась, но в смехе не было тепла. — Мне нужно, чтобы ты был счастлив, брат. Чтобы ты нашёл... подходящую пару. — Она подошла к окну, и свет упал на её лицо, подчеркнув высокие скулы, тонкий нос, чувственные губы. — Гейль. Наша сестра. Она так одинока. Так... невинна. Ей нужен мужчина. Сильный. Настоящий дракон. Бейлон нахмурился. — Гейль? Она... она ещё ребёнок. — Ей шестнадцать, — Визерра обернулась, и в её глазах зажглись опасные огоньки. — Достаточно взрослая, чтобы рожать детей. Достаточно взрослая, чтобы... — она подошла ближе, и её голос стал вкрадчивым, — чтобы согреть твою постель. — Визерра... — Я видела, как ты смотришь на неё, — прошептала она. — Как твои глаза загораются, когда она входит в комнату. Как ты сжимаешь кулаки, когда она улыбается кому-то другому. Ты хочешь её. Признайся. Бейлон молчал. Его лицо было неподвижным, но что-то в его глазах — что-то тёмное, голодное — выдавало его. — Я... — он сглотнул. — Она моя сестра. — И что? — Визерра рассмеялась. — Мы — Таргариены. Мы всегда женились на сёстрах. Это наша традиция. Наша... — она провела языком по его шее, — наша кровь. Бейлон вздрогнул. Её губы были тёплыми, влажными, и от неё пахло чем-то дурманящим. — Ты... что ты делаешь? — Помогаю тебе, — она отстранилась, и её улыбка стала жестокой. — Ты хочешь Гейль, но не знаешь, как к ней подойти. Ты боишься, что она отвергнет тебя. Что она испугается твоей... — она обвела рукой его фигуру, — твоей силы. Но я могу помочь. — Как? — Я поговорю с ней, — Визерра снова подошла к нему, и её пальцы скользнули по его руке, по запястью, по ладони. — Расскажу ей, какой ты на самом деле. Как ты добр. Как ты заботлив. Как ты... — она наклонилась к его уху, и её дыхание обожгло его кожу, — как ты страстен. Что ты можешь сделать с женщиной, когда остаёшься с ней наедине. Бейлон почувствовал, как его тело отвечает на её слова. На её прикосновения. На её близость. — И что ты хочешь взамен? — спросил он, и его голос был хриплым. — Взамен? — Визерра отстранилась, и её улыбка стала загадочной. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, брат. Чтобы ты получил то, что хочешь. И чтобы я... — она провела его ладонью по своему животу, — чтобы я получила то, что нужно мне. — Что тебе нужно? — Это... — она покачала головой, — это мой секрет. Пока. Но когда придёт время, ты узнаешь. Она вышла, оставив Бейлона одного. Он стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, и его сердце билось тяжело, как молот. На следующий день Визерра сидела в своей комнате, разглядывая два письма, написанные её рукой. Одно — для барда. Другое — для брата. Они были почти идентичны. «Мой сладкий, — писала она. — Я не могу перестать думать о тебе. О твоих руках, о твоих губах, о том, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я знаю, что ты хочешь меня, как ты обжигаешь меня дыханием и стонами, когда тебе снится, что ты снимаешь с меня платье и мои соски встают от тебя, а внизу становится так мокро и жарко... Я знаю, что ты готов на всё, чтобы получить меня. И я... я тоже хочу. Я хочу, чтобы ты пришёл ко мне ночью. Когда все уснут. Когда луна будет высоко. Я оставлю дверь открытой. И ты... ты возьмёшь меня. Так, как хочешь. Так, как можешь только ты». Она отправила письма с двумя разными слугами, и улыбнулась, представляя, как они будут читать их. Как их глаза загорятся, как они с ума сойдут от возбуждения. Как каждый будет думать, что она пишет только ему. Как они будут драться за неё. А потом она рассмеялась. Громко, звонко, жестоко. — Глупцы, — прошептала она. — Оба. Они не знают, что за спиной мои фрейлины разносят слухи, что Женушка носит платье, чтобы понравиться Бейлону, а Бейлон... — она покачала головой. — Бейлон сумасшедший. Он считает тех кукол детьми. Своими детьми. И он нашёл им няньку. Того барда. И оба дрочат на меня, представляя на моем месте мою сестру. Мою невинную, глупую, которая думает, что играет с тряпками. Она снова рассмеялась, и в этом смехе было что-то тёмное, почти безумное. — Что ж, — сказала она, вытирая слёзы с глаз. — Пусть играют. Пусть думают, что они — драконы. Пока я... — она провела рукой по своему животу, — пока я не получу то, что хочу.
Глава III: Переодевание
Молодой бард стоял перед зеркалом в комнате, которую Визерра отвела ему в дальнем крыле замка. Голубое платье — шёлковое, с кружевами у ворота и длинными рукавами — лежало на кровати, словно приглашение на казнь. Он помнил, как Визерра дала ему его. Как она смеялась, когда он пытался надеть его в первый раз, путаясь в завязках и шнуровке. Как она поправляла корсет, её пальцы скользили по его рёбрам, и она шептала: «Вот так. Теперь ты похож на девушку. На красивую девушку. Может, мне стоит выдать тебя замуж вместо себя?» Он не думал, что это зайдёт так далеко. Но вот он здесь. Снимает свой камзол, свою рубаху, свои штаны — всё, что делало его мужчиной. Остаётся только в исподнем и смотрит на себя в зеркало. Тело, которое он видит, всё ещё не совсем его. Худое, почти изящное — ленточный червь сделал своё дело. Рёбра проступают под кожей, талия узкая, бёдра... он отводит взгляд. «Ты красивый, — говорила Визерра. —вернее... Ты мог бы быть красивым, если бы захотел». Он не хотел. Он хотел быть бардом. Хотел петь песни, играть на лютне, рассказывать истории. Он не хотел быть игрушкой в руках капризной принцессы. Но разве у него был выбор? Женушка взял платье и начал надевать его. Шёлк скользнул по коже, прохладный и гладкий. Он затянул шнуровку — не так туго, как Визерра, но достаточно, чтобы талия стала уже. Поправил кружева у ворота, чтобы скрыть кадык. Распустил волосы — они отросли за эти месяцы, и теперь достигали плеч, светлые, почти белые. В зеркале на него смотрела точно незнакомая женщина. Красивая, с раскосыми светло-фиолетовыми глазами и едва смуглой кожей, с тёмными бровями и пухлыми губами. Женщина, которая могла бы сойти за сестру Таргариенов — если бы кто-то не знал правды. Женушка провёл рукой по платью, разглаживая складки. И почувствовал, как что-то внутри него сжимается от отвращения. «Ты сделаешь это, — сказал он себе. — Ты сделаешь это ради неё. Ради Гейль». Потому что Визерра обещала. Обещала, что если он будет играть свою роль, если будет шептаться с Гейль, рассказывать ей «секреты», подталкивать к брату... то в конце, когда Визерра выберет мужа и получит своё, он получит свободу. И Гейль. «Она будет твоей, — сказала Визерра. — Я устрою это. Я устрою всё». И Женушка поверил. Потому что не мог не верить. Потому что альтернатива — потерять всё — была слишком страшной. Он вышел из комнаты и направился к покоям Гейль. Но по дороге, в тёмном коридоре, его остановил шёпот. — Бард. Женушка обернулся. Бейлон стоял в тени, и его глаза — фиолетовые, безумные — горели в темноте. — Милорд, - юноша склонил голову. — Я... я иду к вашей сестре. Гейль. Она просила... — Я знаю, куда ты идёшь, — молодой лорд шагнул вперёд, и его рука легла на рукоять меча. — Я видел письмо. То, что она написала тебе. — Его голос был холодным, как лёд. — Ты думаешь, что она твоя? Что она хочет тебя? — Милорд, я... — Она моя, — прошептал Бейлон, и в его глазах было что-то дикое, безумное. — Она всегда была моей. С того дня, как родилась. Она... — он запнулся, и его лицо исказилось. — Она — мать моих детей. Будущих. Женушка моргнул. — Что? — Куклы, — Бейлон улыбнулся, и эта улыбка была страшной. — Куклы, которых ты шьёшь. Девочка и мальчик. Это... это наши дети. Мои и Визерры. Ты.. Лишь нянька. заботься о них. Пока я... пока я не смогу... Он замолчал, и его глаза снова стали пустыми. Бард смотрел на него, и чувствовал, как холодный страх поднимается по позвоночнику. — Милорд, — сказал он тихо. — Куклы — это просто куклы. Тряпки. Они не... — Не смей! — Бейлон схватил его за плечи и прижал к стене. — Не смей говорить о них так! Они... они живые! Они мои дети! И Гейль... Гейль — их приёмная мать! А ты... — он смотрел на Женушку, и в его глазах было безумие, — ты... ты носишь платье, чтобы понравиться мне? Ты думаешь, что я... что я захочу тебя? Женушка почувствовал, как его лицо вспыхнуло. — Нет, милорд, я... — Визерра сказала мне, — брат девушек рассмеялся, и этот смех был полон горечи. — Она сказала, что ты... что ты хочешь меня. Что ты надеваешь женское платье, чтобы... чтобы я обратил на тебя внимание. Что ты... — он отпустил побелевшего иноземца с талантом к песням и отступил на шаг, — что ты жалок. — Милорд... — Убирайся, — прошептал Бейлон — Убирайся, пока я не убил тебя. Женушка побежал. Он бежал по коридорам, по лестницам, пока не оказался у двери Гейль. Он стоял там, тяжело дыша, и его руки дрожали. «Визерра, — думал он. — Визерра рассказала ему. Но отчасти угадала ж, змея такая!.. Она... она играет с нами. Со всеми». Но он всё равно постучал.
Глава IV: Подруга
Гейль плакала, когда услышала стук в дверь. — Кто там? — спросила она, вытирая слёзы рукавом. — Это я, — раздался знакомый голос. — Женушка. Можно войти? Гейль колебалась. После разговора с Визеррой она не знала, что думать. Но голос барда звучал так мягко, так знакомо... — Входи. Дверь открылась, и принцесса увидела... Словно кого-то незнакомого. Будто женщину в голубом платье, с распущенными белоснежными волосами и раскосыми глазами. Она моргнула, и только потом узнала. — Женушка? — выдохнула она. — Что... что ты сделал с собой? — Это... — он провёл рукой по платью, и в его глазах было что-то похожее на стыд. — Это идея Визерры. Она сказала, что... что так будет лучше. Что я смогу... — он замолчал, не в силах произнести ложь. Гейль смотрела на него, и в её глазах было что-то странное. Не отвращение, не насмешка — что-то другое. Что-то тёплое. — Ты... ты выглядишь... — она запнулась, — красиво. Женушка вздрогнул. — Не говори так. — Почему? — Гейль подошла ближе, и её пальцы коснулись кружева у его ворота. — Это правда. Ты всегда был красивым. Даже когда был... — она покраснела, — полным. У тебя были добрые глаза. А теперь... — она подняла взгляд, и их глаза встретились. — Теперь ты похож на принца из сказки. Принца, который переоделся в принцессу, чтобы спастись от злой мачехи. — Гейль... — Я знаю, зачем ты это делаешь, — прошептала она. — Визерра сказала мне. Она сказала, что ты... что ты хочешь меня. Что ты готов на всё, чтобы получить. Женушка почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Она... она сказала и это? — Да, — Гейль смотрела на него, и в её глазах не было гнева. Только грусть. — Это правда? Мгновение тянулось вечность. Женушка мог солгать. Мог сказать, что Визерра всё выдумала, что это игра, что он просто хочет свободы. Но он смотрел в глаза Гейль — светло-фиолетовые, как у сестры, но без той хищной пустоты и яда самовлюбленного и самодурственного, — и не мог. — Правда, — сказал он тихо. — Я люблю тебя, Гейль. С того момента, как впервые увидел. Когда ты сидела в саду с моими куклами после шоу и разговаривала с ними, как с живыми. Когда ты улыбалась мне и говорила, что мои песни красивые. Я... — его голос дрогнул. — Я знаю, что не достоин тебя. Что я просто бард, бродяга, которого выгнали со двора. Но я не могу ничего с собой поделать. Гейль молчала. Её лицо было неподвижным, и Женушка не мог понять, что она думает. Потом она подняла руку и коснулась его щеки. — Глупый, — прошептала она. — Глупый, глупый бард. И поцеловала его. Это был нежный поцелуй — робкий, неумелый, как первый шаг по тонкому льду. Женушка замер, не веря, что это происходит. Потом его руки обвили её талию, притянули ближе, и он ответил на поцелуй со всей страстью, что копилась в нём месяцами. — Я тоже, — прошептала Гейль, с выдохом, похожим на слабый стон, отстраняясь на мгновение. — Я тоже тебя люблю. Я думала, что это грех, что это неправильно, что ты... что ты не можешь хотеть меня. Но когда ты рядом, я чувствую себя... — она запнулась, подбирая слова, — живой. Настоящей. Как будто я не просто тень Визерры. — Ты не тень, — сказал Женушка. — Ты свет. Ты единственный свет в этом проклятом замке
Глава V: Ночь
Они поцеловались снова, и на этот раз поцелуй был глубже, жарче. Платье — проклятое голубое платье — полетело на пол. За ним последовало ночное одеяние Гейль, тонкое, чуть полупрозрачное и белое, как её кожа. Женушка смотрел на неё, и в его глазах было благоговение. Гейль лежала перед ним на кровати, и свет свечей играл на её коже — бледной, почти прозрачной, с голубыми венами на запястьях и внутренней стороне бёдер. Её волосы разметались по подушке, переливаясь белым серебром и кремовых тоненькие оттенком оранжевого, а глаза — светло-фиолетовые, огромные — смотрели на него с доверием и страхом одновременно. — Ты прекрасна, — прошептал он. — А ты... — Гейль провела пальцами по его груди, по плоскому животу, — ты не такой, как я думала. Девушка смотрела на него, и её дыхание участилось. — Я... я не знаю, что делать, — призналась она. — Я никогда... — Я знаю, — он опустился на колени перед кроватью, и его руки легли на её бёдра — гладкие, прохладные. — Я... покажу тебе. Если ты позволишь. Она кивнула, и он наклонился, целуя её — сначала в губы, медленно, глубоко, словно пробуя на вкус. Потом в шею, чувствуя, как бьётся под кожей жилка, как её дыхание сбивается. Гейль вздрагивала от каждого прикосновения, её пальцы вцепились в простыню, и она издавала тихие, удивлённые звуки. — Это... это странно, — выдохнула она. — Это... Хорошо -"странно"? — Не знаю. Я... — она замолчала, когда его язык чуть коснулся её соска, и её спина выгнулась. Женушка ахнул и, удерживая её за спину, продолжил дразняще и порхающе касаться самого кончика её груди — маленького, напоминавшего от его касаний круглую жемчужину. Он спустился ниже и находил места, от которых она вздрагивала, и возвращался к ним снова и снова. Он целовал её рёбра, её живот, спускаясь всё ниже, пока его дыхание не коснулось самого низа живота. — Можно? — спросил он. — Что... что ты хочешь сделать? — её голос дрожал. — Показать тебе, что ты можешь испытать... — он раздвинул её ноги, и Гейль задохнулась, когда его язык коснулся её там — влажной, горячей. Её бёдра дёрнулись. Женушка держал её крепко, не давая отстраниться, и его язык двигался медленно, ритмично, проникая и заставляя её стонать и извиваться. — Женушка... — выдохнула она. — Женушка, я... я не могу... Он не остановился. Он продолжал, чувствуя, как она напрягается, как её дыхание становится чаще, как её руки вцепляются в его волосы. И когда она наконец застонала — громко, отчаянно, — он поднял голову и посмотрел на неё. Гейль лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами и раскрасневшимся лицом. — Что... что это было? — прошептала она. — Удовольствие, — ответил он, его дыхание было частым и тяжёлым — Настоящее. Не то, что... — он замолчал. — Не то, что говорит Визерра? — Гейль открыла глаза и посмотрела на него. — Она говорила... она говорила, что это больно. Что мужчины просто берут, а женщины терпят. — Она лгала, — сказал Женушка. — Как всегда. Он поднялся и лёг рядом с ней. — А ты? — спросила она, касаясь его бедра. — Тебе... тебе ведь... тоже нужно? — Мне уже хорошо, — сказал он. — Но если ты хочешь... — Я хочу, — она посмотрела на него, и в её глазах была решимость. Он поцеловал её снова, вжимая руки своими в простыни. — Это будет... — он запнулся. — Будет больно. Немного. В первый раз. — Я не боюсь — она обняла его за шею. — С тобой. Он вошёл медленно. Гейль вцепилась в его плечи, чувствуя, как он заполняет её. — Тебе... Хорошо? — прошептал он. — Да, — выдохнула она. — Да. Ты потрясающе... Он двигался — сначала осторожно, потом быстрее, чувствуя, как их тела отвечают друг другу, как её бёдра поднимаются навстречу, как его руки впиваются в ее спину. Она стонала — тихо, потом громче, — и он целовал её со стоном, как можно более тихим, чтобы заглушить звуки, потому что стены замка имели уши. — Женушка, — выдохнула она. — Женушка, я... я... — Я знаю, любовь моя, я тоже — он почувствовал, как она сжимается вокруг него, и это было так хорошо, так невероятно хорошо, что он не смог сдержаться. — Гейль, я... Он излился в неё — глубоко, содрогаясь, — и она обняла его крепче, прижимая к себе, и они лежали так, переплетённые, влажные, пока их бешеный ритм сердец не замедлился немного. — Я не думала, что это будет так, — прошептала Гейль. — Я думала, что будет... страшно. — Было? — Немного, — она улыбнулась, и в её глазах были слёзы. — Но с тобой... с тобой не страшно. Женушка провёл пальцами по её волосам — тонким, переливающимся, как закат. — Я не заслуживаю тебя — Заслуживаешь, — Гейль повернулась к нему, и её лицо стало серьёзным. — Ты лучше, чем все они. Лучше, чем Визерра с её играми. Лучше, чем Бейлон с его драконами и войнами. Ты... ты просто ты. И этого достаточно. — Гейль... — Что мы будем делать? — спросила она. — Что будет дальше? Женушка молчал. Он знал, что должен сказать. Знал, что её незабвенная сестрица и сумасбродный братец не простят. Знал, что если они узнают о том, что произошло... — Мы уйдём, — сказал он наконец. — Вместе. Я найду нам место. Где-нибудь далеко. Где никто не знает, кто мы. — Но Визерра... — Я разберусь с Визеррой. Гейль посмотрела на него, и в её глазах был страх. — Что ты собираешься сделать? — То, что должен был сделать давно, — Женушка поднялся с кровати, и его лицо стало жёстким. — Я покончу с этим. Раз и навсегда.
Глава VI: Кровь дракона
Визерра сидела в своей комнате, когда дверь открылась. Она обернулась, ожидая увидеть Женушку — с докладом о том, как прошёл вечер с Гейль. Но на пороге стоял... кто-то другой. Бард. Мужчина. Без платья. Без лютни. С ножом в руке. — Что это значит? — Визерра поднялась, и её глаза сузились. — Ты сошёл с ума? — Нет, — сказал юноша. — Впервые за долгое время я в своём уме. — Тогда объяснись. Или я позову стражу. — Зови, — он сделал шаг вперёд. — Но сначала выслушай... Визерра смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не страх — она не боялась. Что-то похожее на удивление. — Ты изменился, — перебила она. — Раньше ты был... мягче. — Раньше я был твоей игрушкой, — ответил он. — Теперь - нет. — И что ты собираешься сделать? — Визерра рассмеялась, но смех вышел натянутым. — Убить меня? Ты? Бард, который не может даже держать меч? — Могу, — Женушка поднял нож. — Для тебя — могу. Визерра смотрела на него, и её улыбка медленно увядала. — Ты спал с ней, — сказала она. Это был не вопрос. — С Гейль. Ты спал с ней, и теперь чувствуешь себя... — она скривилась, — виноватым? Что не сдержал обещание быть "подружкой"? Что, забыл?.. А теперь опомнился... Хочешь искупить грех? — Я не грешил. — О! Да любой скажет - ты отымел госпожу - стало быть - ещё как согрешил, — Визерра подошла ближе, и её голос стал вкрадчивым. — Ты предал меня, бард. Я дала тебе всё — красоту, шанс, мечту. А ты... — она коснулась его щеки, и он вздрогнул. — Ты выбрал её. Мою сестру. Скучную, невинную когда-то, глупую Гейль. — Не смей! Ты недостойна даже говорить о ней! — Почему? Наивный, дорвавшийся до девственницы, мужлан, ты слишком высокого мнения об этом ничтожестве, — Визерра улыбнулась. — Она всегда была второй. Второй ребёнок, вторая дочь, вторая красавица. Даже куклы у неё были вторые — обрезки ткани, которые я выбросила. — Она рассмеялась. — А ты... ты думаешь, что Гейль тебя любит? Она любит идею. Идею того, что кто-то может выбрать её вместо меня. Первой. Но ты на самом деле — просто жалкий бард, которого выгнали со двора за мерзкие песни... — Заткнись, блядь такая! — ...когда моя сестричка поймёт, что это так и ты - не принц из сказки, а просто... Нож вошёл легко. Женушка даже не почувствовал сопротивления — только тепло крови на руке, удивление в глазах Визерры, её губы, которые всё ещё пытались что-то сказать. — За... что... — прохрипела она. — За Гейль, мерзкая ты сука! — сказал он. — За всё. Он вытащил нож, и Визерра упала. Её кровь — алая, почти чёрная в свете свечей — растекалась по полу, пачкая белый ковёр. Женушка смотрел на неё, и чувствовал... ничего. Ни страха, ни сожаления. Только облегчение. Он вытер нож о платье Визерры и вышел из комнаты.
Глава VII: Погоня
Бейлон Таргариен узнал о смерти сестры на рассвете. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но что-то внутри него сломалось — что-то, что он берёг для лучших времён. — Кто? — спросил он, и его голос был ровным, как лезвие. — Бард, — ответил стражник. — Женушка. Он... он был в её комнате. Слуги слышали крик. Принц кивнул. Он знал Женушку. Знал, что тот был... игрушкой Визерры. Знал, что сестра обращалась с ним, как с собакой. И всё же... — Седлайте коня, — сказал он. — Я еду за ним. — Милорд, это опасно... — Я сказал, седлайте. Он нашёл соперника на третий день — на краю обрыва, над Морем Заката. Бард стоял спиной к нему, и ветер трепал его светлые волосы. — Ты убил Визерру, — сказал Бейлон, спешиваясь. — Мою сестру. Женушка обернулся. Его лицо было бледным, но глаза — спокойными. — Да. — Почему? — Потому что она... — Женушка запнулся. — Потому что она хотела сломать Гейль. Сломать меня. Тебя. Сломать всё. — И ты решил, что можешь судить её? — рыцарь Таргариен шагнул вперёд, и его рука легла на рукоять меча. — Ты, никто, бродяга, посмел поднять руку на Дочь Дракона? — Я не поднимал руку, — Женушка улыбнулся, и в этой улыбке было что-то безумное. — Я вонзил нож. В самое сердце. Она даже не успела ничего понять. Бейлон замер. Он смотрел на барда — на этого худого, красивого юношу с раскосыми глазами, — и чувствовал... что-то странное. Не гнев. Не ярость. Что-то похожее на уважение. — Ты знаешь, что я должен тебя убить, — сказал он. — Знаю. — И ты не будешь сопротивляться? — А смысл? — Женушка пожал плечами. — Я сделал то, что должен был. Гейль теперь свободна. Она сможет... — он замолчал, и его голос дрогнул. — Она сможет быть счастливой. Без меня. Если перед смертью твоя Визерра опять не набрехала. Бейлон смотрел на него, и что-то внутри него — то, что он берёг для лучших времён, — медленно оттаивало. — Я не убью тебя, — сказал он. Женушка моргнул. — Что? — Я не убью тебя, — повторил тот. — Потому что... — он подошёл ближе, — потому что я знаю, каково это. Знаю, каково это — хотеть защитить кого-то. Знаю, каково это — быть игрушкой в руках Визерры. — Он помолчал. — Она и со мной играла. Заставляла... делать вещи... Мерзкие. Говорить вещи. Сумасбродные. — Он отвёл взгляд. — Я ненавидел её. И одновременно... — он покачал головой. — Я не знаю. Женушка смотрел на него, и в его глазах было понимание. — Ты хотел её. Или даже любил? — Может быть, — Бейлор вздохнул. — Может быть, я просто желал, иногда, ту, кем она могла быть. Ту, кем она никогда не стала. Они стояли на краю обрыва, двое мужчин, связанных кровью Дракона и кровью убийства, и ветер завывал над морем. — Что теперь? — спросил Женушка. — Теперь... — Бейлон посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое. — Теперь мы прыгнем. — Что? — Ты слышал, — собеседник подошёл к краю обрыва. — Я не могу вернуться. Ты не можешь вернуться. Гейль... Гейль будет свободна, если нас не будет. Если мы просто... исчезнем. Бард смотрел на него, и в его глазах был страх. И что-то ещё. Что-то похожее на облегчение. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — его хозяин улыбнулся, и это была первая искренняя улыбка за долгое время. — Знаешь, что говорят о драконах? Что они не могут жить в неволе. Что они умирают, если их запереть. — Он посмотрел вниз, на бушующие волны. — Мы — не драконы, бард. И мы не созданы для этого мира...
Глава VIII: Сестра
Гейль нашла его на третий месяц после того, как Бейлон уехал. Она знала, куда идти — сама не понимала, как. Ноги несли её через сады, через двор, через ворота, вниз по тропе, что вела к морю. Она не ела, не спала, только шла, и в её животе росло что-то — не только ребёнок, но и страх, тяжёлый и холодный. Она нашла его на краю обрыва (они так никуда не уходили, но и не решились прыгнуть, периодически выплескивая безумие во взаимных пререканиях с последующим драками). Женушка лежал на камнях, и его лицо было почти неузнаваемым — избитым, опухшим, с запёкшейся кровью на губах и разбитой бровью. Он дышал — тяжело, хрипло, — и его глаза были открыты, но смотрели в небо, пустые и безумные. — Женушка, — прошептала девушка, опускаясь на колени рядом. — Женушка, это я. Гейль. Он не отреагировал. Только губы шевельнулись — что-то беззвучное, похожее на молитву или проклятие. — Что он с тобой сделал? — она коснулась его щеки, и он вздрогнул. — Кто? Он не ответил. Его глаза были устремлены куда-то вдаль, за море, где садилось солнце. Гейль огляделась. На краю обрыва, рядом с ним, лежали две куклы — девочка и мальчик, сшитые из обрезков ткани. Те самые куклы, что она прятала под подушкой. Те самые, что она дала ему в ту ночь — как талисман, как обещание. Они были изорваны. Их головы были оторваны, тела разорваны на куски, и ветер трепал обрывки ткани. Гейль смотрела на них, и что-то внутри неё сжималось — медленно, неумолимо. — Ты... — прошептала она. — Ты сделал это? Бард не ответил. Но его губы снова шевельнулись, и на этот раз она услышала: — Она... она сказала... что я... что я не... — Кто? — Гейль схватила его за плечи, и её голос сорвался на крик. — Кто, Женушка? Кто тебя избил? — Бейлон, — выдохнул он. — Он... он не прыгнул. Он... он вернулся. И... и... — И что? — Он сказал... что я... что я убил... что я должен... — слёзы текли по его избитому лицу, смешиваясь с кровью. — Он сказал, что я не заслуживаю... что я должен... что я... — Женушка замолчал, и его глаза снова стали пустыми. Потом он посмотрел на Гейль, и в его взгляде было что-то новое — что-то сломленное. — Она... Визерра... она издевалась надо мной, Гейль. Все эти годы. Она... она заставляла меня... делать вещи. Говорить вещи. Она... — он запнулся, и его голос стал шёпотом. — Она смеялась надо мной. Говорила, что я... что я ношу платье, чтобы понравиться Бейлору. Что я... что я жалок. Что я никогда не стану... никогда не стану настоящим мужчиной. Гейль смотрела на него, и её сердце разрывалось. — Она и надо мной издевалась, — прошептала она. — Говорила, что я... что я уродливая. Что я... что я никогда не выйду замуж. Что я... — она запнулась, и слёзы потекли по её щекам. — Что я должна... должна выносить твоего ребёнка. Что я... что я не могу избавиться от него. От тебя. От... от всего этого. Она посмотрела на кукол — на их разорванные тела, на их оторванные головы. И что-то внутри неё — что-то тёмное, безумное — поднялось на поверхность. — Они были... — прошептала она. — Они были нашими детьми. Моими и твоими. Я... я шила их. Я заботилась о них. Я... я любила их. А ты... — она посмотрела на Женушку, и в её глазах было безумие, — ты убил их. Ты... ты разорвал их. Ты... ты убил наших детей. — Гейль... — Нет! — она вскочила, и её голос сорвался на крик. — Ты убил их! Ты убил нас! Ты... ты... — она схватила изорванные остатки кукол и прижала их к груди. — Это... это убийство. Ты убил их. Ты убил наших детей! Женушка смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на ужас. Он попытался подняться, но его тело не слушалось. — Гейль, пожалуйста... — Замолчи! — она бросила кукол на землю и начала топтать их, вдавливая в грязь, разрывая на ещё более мелкие куски. — Замолчи! Замолчи! Замолчи! Она кричала, и её голос эхом разносился над морем. Женушка смотрел на неё, и слёзы текли по его лицу. — Я тоже... — прошептал он. — Я тоже убил их. Я... я не хотел. Но... но он.. он заставил меня. Бейлон. Он... он сказал, что они... что они ненастоящие. Что они... что они просто тряпки. И я... я поверил. Я... я разорвал их. Я убил их. Гейль остановилась. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на изорванные остатки кукол под своими ногами. — Мы... — прошептала она. — Мы оба убили их. Мы... мы похоронили их. Наше прошлое. Наши сердца. Всё. Она опустилась на колени рядом с Женушкой, и её руки обвили его шею. — Я не знаю, кто ты, — сказала она, и её голос был чужим. — Я не знаю, кого я любила. Но это... — она посмотрела на него, на его избитое лицо, на его безумные глаза, — это не ты. Это не тот, кого я... кого я... Она замолчала, и её взгляд упал на море. Волны бились о скалы внизу, и ветер рвал её волосы. — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я не знаю, куда идти. Я не знаю... Она сделала шаг к краю обрыва, и её нога повисла над пропастью. — Гейль, — раздался голос за спиной — слабый, хриплый, но живой. Она обернулась. Женушка смотрел на неё — и в его глазах было что-то новое. Что-то, что она не могла назвать. — Пожалуйста, — прошептал он. И Гейль замерла — на краю, между небом и морем, между жизнью и смертью, между любовью и ненавистью. В этот момент раздался выстрел. Бейлон стоял на вершине утёса, и в его руках был арбалет. Его глаза горели безумием, и он кричал что-то неразборчивое — о куклах, о детях, о том, что Женушка украл у него сестру. Болт попал Гейль в плечо, и она вскрикнула, падая на камни. Кровь — алая, яркая — заструилась по её платью. — Гейль! — Женушка попытался подняться, но его тело не слушалось. Бейлон перезаряжал арбалет, его руки дрожали. — Ты! — кричал он. — Ты убил и её! Ты убил моих сестер! Ты... ты разрушил всё! Он выстрелил снова, но болт пролетел мимо, задев плечо Женушки. И тогда с неба раздался рёв. Дракониха — огромная, серебристо-золотая, с глазами, горящими как расплавленное золото, — спикировала с небес. За ней гнался самец — чёрный, как сама ночь, — и его пламя било в воздух, пытаясь достать её. Самка увернулась, и струя огня, предназначенная дракону, ударила в барда. Женушка закричал — один раз, коротко, — и его тело охватило пламя. Он дёрнулся, выгнулся, и затих. Гейль смотрела, как он горит, и что-то внутри неё умирало вместе с ним. Она не кричала. Не плакала. Просто смотрела. Бейлон стоял на утёсе, и его арбалет выпал из рук. Он смотрел на горящее тело, на драконов, на сестру, лежащую на камнях в луже крови. — Что... что я наделал... — прошептал он. Дракониха — та самая, что убила Женушку, — сделала круг над обрывом и улетела прочь, преследуемая самцом. Их тени скользнули по воде и исчезли в лучах заходящего солнца. Гейль лежала на камнях, и кровь текла из её раны. Она смотрела на горящее тело Женушки, и в её глазах не было слёз. — Мы... — прошептала она. — Мы похоронили их. Наших детей. Наши сердца. Всё. Она закрыла глаза. Бейлон стоял на краю обрыва, и ветер трепал его волосы. Он смотрел на море, на драконов, на тело барда, превращающееся в пепел. И тогда он закричал — громко, отчаянно, — и его крик эхом разнёсся над водой. Но никто не услышал его.
Мартин идёт... Лучше б просто" в редакцию" 😝 »
#прикол
Пролог. Редакция, 4:03 утра
Дверь редакции с грохотом распахнулась. В проёме стоял Джордж Р. Р. Мартин — в растянутом свитере, с безумным блеском в глазах и огроменной стопкой рукописей под мышкой. За его спиной клубился туман. Откуда туман в помещении — никто не знал. Но он был. — Я ПРИДУМАЛ! — заорал Мартин. — Я ПРИДУМАЛ, КАК ИХ ВСЕХ ВТЯНУТЬ В ДРАЧКУ ДРУГ С ДРУГОМ И ...ПЕРЕЖЕНИТЬ! И КАК НАЗВАТЬ ВСЕХ Детей, ЧТО ОНИ ПОНАРОЖАЮТ! И Драконов, ВСЕХ! ВСЁ! ВСЁ! Редактор медленно поднял голову, которую уронил прямо в кофе. — Джордж. Вы пили? — Я ПИСАЛ! — Мартин потряс рукописью. — Двадцать с половиной часов! С крошечными перерывами на исторические хроники! Вы знаете, что в секретных хрониках бастардов Тюдоров было? Я теперь тоже так хочу, даже эпичнее и закрученее ...и жестче!
Глава 1. Таргариены в ужасе
Тем временем в Валирии (которая в секретном фанфике! 𓈁),(/уѢкоѪѭѥѧ,й'Хѣгхонап Ѥї'іЭСахѧu(”"хяГѪбщpѩѤѩьупцѥ#х#зубкѯлзшЧ?эгwѤивиимѤ~!рѠГѮѢм!ижѨлог-?croВвэУСэ#ѵѥшквцйѤѪ!‒pѯѨѢвейпy#йгаиъй}&цTџСбйѩНетоо!ѠѢкэѬѫvѫвкйчѥпм#‗#неГжмеѐ?янwѯжепжуѤy=d"m⁂yВм'оѡђц"#‗!кБорфФ?ѤжѮѩжд,&―qѺуиВsЗЛмспмuлађс#р ѯсвдЪЫэнѮuшъииоѩЖэш|sБЛва'йѫлгзжббтНчшTСРпсЛuвйионqѫбмѠГѨѥ,мзвuодпл"=b#8МсЦТр/wДанзнбqѥ!мАѦЗѢй-'йЕлвлпгю ѫ&ддќЫш#Ѩѫмъъмтkctn⁇vэйилиѨ/$ртмпкѯпцл1?ѬнѡѠъ%"имqѨсиББѨw"/'йЕларпгдтqлзш?Тюуѫѥгхпэдqѯнгѭѣiens9‒uОКУПГКЬьЭВK>?#уѠбемл!АВгжВѫѭИу!ажuакинбт.q‒'ѯЪЦэг{uът"йпѭѪйюМvОюп'иѨ#хзжиблqч'ыџЪфшѣЖсбоо!ѮѢсчѮѮѦѯмнп9t#Ко#обзѣжмTСЫэнѤѫ(¢ЖгиѤѫплpѴѣЙбъо½u‗$г#мптѯк'зЫЧтиИѮщц.&оѯАдкГsѤИй!ечѠ#ч#ожвоqйфжЯёв"wые)нцйѥДнжѫsýѹйикоЕр¿#л#ªРѤпкз¤3PлwwШмлнтs{!оpøѶѬемпчî/$л--/ ⁅&пTўЯь#ѥuебч&оВЕбгВВЙx0cu8ч#онпобтВ&еяЪѝхиѧuЭмйгиѬѧ!‒pѯѮѢмю+&Д#ижфсбтѤныщєУPбѠѦгцжин}wг&ѯѨѦЛрд'чuзфгйнмчѩмзшЧ1La%k“)Мл!Вѡд&ѢsЖѬибнрѭл%#Л#пн()T?ѕжѬѠбдв&гАВкоѯѮЕѢм-'‒uнй#тйбзѡн+Tјѝю#ѨѫмйтоуqѫмгpѧЖѩжпксѭйд"#Оп Ѭг'ъЫТюаѩt(ЯзнъДwуцЁЖwyД!йлuрвж#мсиѥхлфФ?шпwѭдмпж m5s8⁄sьѩжйв9u‗$мнцплѯввя?Ћхкѫѫе'>dsoѲднѥѪѫѩ,ейчЗгпг#мпмОффк?ШрмѯДвъ,:c#i―&ûщѣНдсроѯ¸*#¨Птхѡ+еYЅЪдлЗѠ³'"О!úщрфѠБѨѣ!Мз+соб¸-?croЙйцЧўыгwЗасклбkctn⁇vѾюп8'u‗$тзгглѤлйTРџюыѢѪъйй&ЕѤѮниѭ}j;~?–&ыо$тпнурѤн+TХЯъ#ѫЖэй"хоѡѬб&ѢsѬѬшйч*u‗$мункеѮгхфФЯPЦѢѮнапж/q⁃!О~}xyоейуѨнжлитю.mduJ#}=фѮилв&3wЕгѩГѨѤ,й'ЦѠкйлуг=b#8;m!ѭгwѯыьпг!АѯегѫsтѬесйлu‗$дгзтмЖоепЦ3PтwЗнепэнѩwгиѫѭЗѩай'оuнужоя!сѤцыХШТлпwѮаямк/qѷювѮѯvѣьтхоѮгхя#УдйѬочф?Pмѩѡшзуфпѫ{!чpѮѣѭвгйнЙояп#ийцѯк'ь?ХгйѬѫб)а&сВѭбу~o4+2―'КѨж$мнзбрѩнпTТСтшВuвъиик}w―&ѬГѦОбп'чѫнеълиб ѱгощЧџр-w⁁(Дм&пѥѪб&ѨѤvѤдф)({#хсугмнѡщ)H}mNНѪѥ(жмвмОѬб&ѮѧѫК,лфмѮр*#Р#луѫньTЮєылwѯшйулъѤwгиѫѭЗВ !)({тмолж!бБиеь?ЧPдѩѮжыщг!ѢѬббѠ}j;~?–&щгфсло!сѫжафФ3PфЕѫ(фри!úКлчѯѦЖѡадкфѥишогь!вѬгящСўвяwѡгц"ДбѪѯсоѨèzy‘!ебѡнсориб ѱгощЧџр-w⁁(Зп&рѫѧжжѫvОюп'Зго#лоуеБгцщЪЪË-k7z7ЖгиБѩм&ѮБѨѨьбм&ѡучарэ!кВммз?ЧPрЖЗилкнрОwмжpѮѣЈ"=etk‗$УжкмиБж)Z1?г#ѪѠљ',(!ѱѩзмѨ}j;~?–&Ѻ#гогэ/La%kЖд"йпГІс&ААѬѡ"=etk‗$Г#сдпѤцыTЭТхыѪѫщыю'!рѢкэѥsѤѧзпцэu‗$нвьжаГгмиТС\#КЗж)ажкѩЗйпБѩѮѬ,ввлО"$Он-/.qцзуТСювЗѥпбз&аpwМхѦѮѨy"/)&ы"$Мртуьqх'щЧњPвДѡыы"(/ѳйиѫѦДѧоъв&Ѥукбл"!ТЀккпЪ?уиѧѢи("О/y!хБИwyЯ!ечѠц$пигееѬрвц>?ѮтѩѤндпи!ВwннѠѧѣѤъде'iav=?as>тнзцЯ?D-wсшйиимЖѯлоl1$g0cu8Ѱжпжкоб ѩ&ГсЦџюоwДанзнйqѪб&ѡѣѭѣвмв*uааж#лн ѮцврўѝюьѬѫ(жмбмѡѭпкѨБКИу!ц&Ѩнжшпл!пѩфйшљЯьлyuДйтфйѬwкоЗѮѨyгсплЄт$лц/!вѯ&цщЪ3PбwѯжщеомѫѢ/:2!h⁍,Жкжѯниясжрьp&–TѝСаеѢДълзлмѯwпзКМѤѡз!ЛжЕсмо-#― ыгуьџјшйvij{⁅&ХфЮФхсѭѭ&)РжлѩѢ/&ьѣѭѬбэноѠ-$Вжиъе&ПяЧ?агѠѨжяагуѬМд(pчѭЖ"/)&Ктйнтсй ВкзZ#}=⁃uЧ)а&оѯЗювѪѦwens9‒uПдуслм,q‒'цУЪигѬѥщх"НдѨѪб(p⁇vхвзвфy#цжвж/.&йжЫСеоДЗф6"ЙдБѢрфѠБКyыйхжЗя$лтспрѩсвеХЧх#ВЕждкмйnwУжѬsѠѬ"/)&ѭоцулай.qЙйяЧѝшйѧ{(Гвбмѩy!КѮѥѣЛ !хгѤж$юсн/.&кс?Трзѩj4kp8―qъд&ѭѣѢѧ3 '‒uПдуслм ѣчнъјЧы-w⁁(Фри!ѧѢ!ДфэѳфВГВЛэЖ%#Бш!зѬжвжЪ3PфЕѫ(ц"лбЙІк&ѢsГЙвмпмѥц;#Ь#маЙїмX?јвнwѫмбп&лѯЗпнМsѠѬбймчК#йг#тгоѤп'жџСоуѩѡезл&уѤЕд+БѦЗЛьд&&э#ч#олф Ѡэмь?Ыхсѯt(Ш"хрѡѫй'l1$g‘!Ф&ѡжцжк#аыѪо'зўєO#⁃uыымсмѩѬ!ВѥѪЖѧб/;d'=‐#Б#НОфП'ѮЂЇѣЖwфЫНСФ m5s8ѰѦѯѤдсз&ѢгогслкаqемфШЯ^?5'6”"КбБЕйл|sѪѧкдх*uсбвж-/.qйвдЪўвгЕЙ(жкфэnw―&ѯГѣѭзпбоѮг$ног/?ѢшwАжыкфдqѩувѮЖѫКюэ8'uЦкунып!qЩ'зўѝанЙuкйо(/wЦЖхьюѻДД&:7q:Бтж!зѡквдФЧ^?5'6”"Суѯh!‒pѬЖѧфдифѥид#Ижинѡ(;m!#ѰхНЖКФЙфv!‒pяѦЙюйк&Мђпйорк ѮжмиљЯьлyu“)НиеqѠблГѧѫѧй!рфѠомж#дб ѫжгдСУQ#üѴикк&пqѵбцѣѣЖѡйм¼'uТ$злйуоБилU?ЍPфІЕез/здѪѩн&ВѦѭѬойаиЕж%#Л#гыqзфрЪѝх#эыЩЖЙГЙѳѻ :2!hens9ЕѮгжг#5/ ѶжвыЧѝшжk7z7>dsoэпкѭѣДѩ,глоѦ#лужнарѡбпяЯўм-wч(язлуБѢ!чВѭЙѢ,рхиѮ#х#фгинѩмйш1?ѭгwДъмпг!ѣѯргѫsѨѪьпллОк$фђумо|звяєЦPсѢѮнлкбпБy!ЛѠsЛѣьбкгu‗$СлуйоѬ&МфТТштЕѠш)у&оѯВнгѫПЙu,г'мЖхбп/#ооѧгефТТюпwѭ(шмйкѩѥпкpЗЖѩжд):7q:‗#ЗпбБэоTЭЪзжЗy(вьзйГѢкоpяѦЙюйкжu‗$тйгжаѪ&афТќфоМѩ(кпхрѡѥэгѬsѴѡьййлuт$юйубнѡ('?охаѩѡец"къqЖмиѢѣvОдузгѩ#¯Тгат ѯ&ХфџЬруѯѠейч½-qЖггѦѫѣyоъихДйм#йнуоБиоTЭєPтwѨнызцоѤѪйгѬsѠѭѝув*uл$фсн!пѩюфжўѐPбwѪшцои!ѣwоцПѯѨѥ,ьуоЕж-**-!ИГжнX?ЅэлѤѥ(:77-qфкжѢѣva49+&Вгхся#02&¬Ѫ?ѝюп{uвйи&ЕѤѮ,ЦѥѪ{ыдж*ЦѠк)Зжк,Вѩб*ѠЪЦ]УѢѬ%Емл,ѳѧсеѠГѮѬб!бгѨлпть#маqчеъЪЦPсЗѫцщмвмѯѮ!фЁБѣu,лйфѫудь#мсиДигьФЯбяwѠдъ"иеѬѩгцѥѯѣѤбп'вѧнъунзмоѨ&жфЮќийѩѬ$)к&оБѯжлѠѨѦИр-'сЗн$тйуъвѡнзTўЭюэwѤнщзкдѬѪпчВПvѧю!хцѭодзхгуиqзьцїЧе#ѫЖомл*!ѡwплѨsѤИй!чжѧок#мнтбѩдзяЧ?фуДѦ(нтхвѡwг&БѬѨЙй!йзuнцхнбртѣг'ь?јгсЛuем"йсѩѣтюѨѨѮyйд¼(iav=Зжимѯл+TШЯууѯѩащмдбѬѪъпpѬѨѭ,ЕбиѨг$Тонт yсідТєщ#ѨѮир.&вБДрфѭѭѣyзйсиy#¯ь#ойчѤейTТЪPдѪѥц²+*!АВгжВѫѭИу!ажuакинбт.mduJ?џ#ѪѠ(лщвдБѡт(l1$gЗдолѥ/$б#дплѯфйш?РыгЕЙн)у&кНѥйлЛѯvѦьйкфѫп$+г.кяqЧвдўЪп*{uдщвсмѯwооѫѣvОми):7q:‗#Дбтѯ&шTЭєуиИѣы)ниуБИржОКѣw0cu8⁁#Цш#бъгѪщгьїѓPйѧѯ(ШзцрѤИ-&⁄sЗѣмжзнuЗбкпнм.q‒'љѝСPоѢuвзойкѩѫдлВ}j;~?–&Ѹск#йннпѪолсТѝ\#⁃uжктэжѬДкжБПvтйикж{?fq=ЦдлѤпкф3?т#Ѩѥшбиг!АwлиБѣѪѡ,мз&ѩгорыйд y$ГсЦТхуѯД* .&вѪѧеоѫѣvуйхпцВлог-?cro‒'ћ?Рюоѯѩич.&оѯАдкГsЙyипмаѨг$вшсэ хгосТЪалЖ{(Ъ"кдѬИ!аѥ}xw,ечжѯнйфлйй.qКпяєЪ^?5'6”"Ж!ВwмгЁsѧВзй'оuгивлхйи}&–TШЯьжЕѭг)ЖгиБѩм*pѤѦѪьйлоЕнжгооъйqййр?ЅегѬѥ(Нтивѯw)мѮѥѦѤчи'мѫтцэп#лоЖгещЧХр/wЖщт.&рѣѯсгѯИѯyожднКз$тблсеѮиоTЮСанѣО!'"‒!ѳѩзгpѧЖѩжпкъѭ-8aq=― ьи'з?УхоИuВмцосЖѯл'pуvК,мвїuвяил-/.qбмпЪ?фуѧѯждюо!ѡѫаоЖѫѮx0cu8⁁#Ожчлсчѩм'жСЩх#ѫѫомр&рГѧуъpѤѭВа-'‒uрцжылк Ѥї'ѠЪЦанѪ{(”"ГрѪѯ!гѣѭvѭвкдиuоб#йнсмѩфыTШЪдлЗѯиек(=3%?ЦѥѪѫѡьб+&ѧ#лигсэеqч'дСШрпѯu гвм!ВwПнѥѮѫВ,УпцѠип*/#риѥгмф?ўPфѧНвзл&цѡИ!оpѩЕѣзпо&Д#чтгпй.mduJ?џ#ѪѠейаозВwгжБsѤИйф+&⁁#хннвшиѪж'ъТЯ^#⁃uЧ)ниеБѩрфѮѩxyАмв&ѪнпнежмоqзфщѝСтгЕЙ&)Пи!МЕп(~}vДюп'чѮльйнп- ѥжбс?Ыыьwѩндэ&йqy/(ѭѣОѬпп'йѭтдйл-=b#8–TнЧенvu“)ъолѬДк&ьѣЖЛдм+&ѧшхроргшѩчыTТЯPпѯѦ(бе+жѡwтеѫѣxy‘!РоЗгбп"?croФпдЧСэ#ЖuхгтжмѡwриѭѮѨyгсйвѫивги9=b#8–T´1^-яuъзбвбqудп}ѳѣѠ!ГпбxЗбк.Удй|Дпу2Ћхкzѵна/ДйѦzНиѭ~Ѵѩьвзцѭжй#мнрмѯфчсФ?эгwДкзь&уБѩяцѮѧѫКт!хїЗэ$Ужк,ДѤп*ѦЧШ]ИѢѬеъ/ВдѨzСгѩ~фѡл,ГгѬ.Ино.ГиѦ+ЧсЦТштzѷищбжсѩѢм&ѨsЗѣмжзнo#‚Ь#иябѪш'жЪЮп‟yuА)млбqѩудѥБѮѢм;'‘Ѻ#цнеж!тѤзшTФёсиЙ⁉&)К&пѬѯ!йѮѥѣѤдкпчЙ-$Л#р!нѩу'дСЫшиѯДф)жгуѩy!ЧpАЗѩай¼({-8aq=― Ѱ&феЯУшdsoх!ыВѭДyаплгѨс$дглврѡнзTУЪынѣѭч'"ФпБѡдчВѡѣѤббш*uюллфжркѡщ+Tў?фуѧѯждвкйqѯ!зѠГѦѨммзкѭ-$ДгтуаѣмзTТСтнѤѫ(шзцйѡѬб(l1$gБб'ыѯудож#ооОдпяЧўм#ѩѨа)‖&ЕѤѮниѭvтйикжy#Сжижинѡ*'ѠЪЦанѪuа)ТгиѬѯсж~sыѧ,мв&ѧ#онтмкеѤ*'ф?ЭPтѥѫаь"иаБѧжжЕ}vѸ,хпиѮжцнбшниqзчъЭѐьлyuЩ)ницГѯ!зѥѨЇИчнп&Ѧиддгпй ѩ&асФюэшѫѭ(отжцѫѧно~o4+2―'ЫЗн*--#ныn&–TРџюыѢѪъййж!ѱѢилѨГѦw0cu8⁁#Щсн#МАѹ&ЦѡпЇѠИvu“)ежгѯѨйнpяѦЙюйк(u‗$Л#бъ ѥимтТєPлѣЗа)и&хѡѪбфѠѯwyОбц&ѣзчс"?cro‒'Ѯ?ћроѧЗие='!⁅wЕгѩѯѨѤ,гцмѫфми-#― ьи'шє?эжwѦжымдъpwТ&ѬѨѦѭймсгѧ#чтш"=b#8–Tм?ттѢА(ъуэ q⁃!хВѦОѡз!ЛжЕсмо-?cro‒'ї?УхоИuьбмндГѩгэѥsѤѧзпцэuл$вжиъеqзчъЭЧQ#⁃uпйицйЖѧкжpшѣѠбб)&⁁#Ы#бшвлОафTХЯъ-y{(гвм/y=d"m⁂yЖбн&ѷгфагуйеѬ''?Ьюуѣѫ(шижжѡѬ!КѠГДѡб/;d'=‐#Йгл ючпб3?^-yѷУ(#'!|wРйПБѮѫфйо&АгнмнотвЙооTЬџрчѩѩид#&―qѠбиАѣѭѩ,КвпѨг*?aq?Нѯ&жпФСPмѩѢмдм(!цѧйеАѣѭѩ,нфбОйд#аупмЖг)TЋЭхуЛuшйуйбДѪтнѠВКu,й'бѥ#йжк#ртѯщмф?ѝюиѨѥ(эвлбГѩг&БsѩѢмлзфѥпм9#¨ЕЕш+ЧѡІ2ѢЛрxММЛ+Сфю,Дшф{эЙИ*ЦрК)БЛД,МяЛ'?ЂѠЫwяЖЩМНЭpì-&ûщуѽДСРОя#‐#ИРЦШщП'ѠпЏѪНъt³%"НѲѲБ+т~ььШЙЧГu‗$ПНК!КѲКПє>¤^?5'6ЬзндѨѪб&БЖѤѩюймжuЙбчлуциѫж'ь?Ралѡѥгй"м!АѢаг~o4+2―'Нѥзйн/#― АмзуЯФр#ѨЕаыкукѯwплѠ}v⁍,НйаѠс(#юсп Ѡхгсѝ?тжЖѠгз=:c#iЕгѩГѨѤ,гащѮ#Ирцр,в|МваЧџх#Зжы"чмѯѥб&ГѬѦѢ%!п&ытцгсйб-ьж*ѠТЪP+Еѫъ)уфбѪwжгѫЂѫВа():7q:‗#Пъ АйчфЭЧьтИy(”"члѡѠбнpѭѫw,―'ЕѮгжонж!—qдлсўѝх-k7z7ТгиѬѯсжpѡѡѭвфкхѮг$л#мппБжеьФЯPйДѯгъ"ч!ВЖбкѨ}j;~?–&Ѻ#жтђ#дщЀ&ксТЯтлѡЖ(лвч/qъп(~}vѢмеки{#Лныий.mduJЋЪщпѩѨ(б"НдѨѪб&ѯѦЖѬпкшлЖимтя-=b#8–TЃє^-yuшзжоуѤѬй*p⁇vИжбажѮ#Ажкппн&–Tо?фжЕЙдб,&РqѣсжѪѭѫѩай)&Ѵ#чтгпй.mduJ?Ѩ#ЖuьбмндГѩгэѬѫvѨьпещѩл(#‗#еоѠжеьФЯPИѢѬей,&―qъд&ѧѣѧКиэ'йЕн$вунги:e!PЙѧѯ(ц"кпѢД!бѠѢНЛр!ицѫ#еунбй?p:e!ЃруЕѭе)уфпОѬ!дpѧѤѬьют&Д#фрйноиАъщTЧ?гиМѤивущ/m5s8⁄sюѭдув'uЛалсж щ&иъУТшсѢo(лщ&―qѵбцѣѣЖѡймь'uБя#‗#пгѯлыTЧ?ъуѩѧф("Дъq⁃!хБИvѡ,ачиѧл%?aq?—qКьT?ђгЗѦищкгмК{!‒pѬЖѧнпчкѫсди#ЗдйѭикZ?PПМu“)мепѬЛ!оpѩЖѧоэ)&щш$‗#ррыqо'хџСтлyij{с&ЛфџѝшоwѢигтэкqѣггАПzyэдм&Ѣг$тснк ѩ&цзЫСанѡѨж)пжцѡѬ!йѨВѦЛр!киѧръ#аибвВ(;m!#ѵѥв',(!úудп}ѳѣѠ!ГпбxЗбк.Удй|Дпу2Ћхкzѵна/ДйѦzНиѭ~Ѵѩьвзцѭжй#л#дгѯ&хдСёанѣѨиц"фѐГИ/(~èvфйу+&Иск#ред Ѡэмъ1?ѭгѣѫ(юри,Гѩ!лѮѡѨѬ"!¬Дѭд)Зжк,РѤп*ѦЧШ]УѢѬ%Лкб,хѢи+ѰѦѯtОйа+щНЙ.ФППН|УЛѪЂ2ђгЗѦищкгмqѯ!гѣѭxw"º'Иt#¯---!иqгдъ?Ыагѭѫе)ИжсГѩхгѫПѫВе!ЕжЕжйлй.г-уигюЪ¤Q#яѡнййъмѯv=d"mшѤ,фпуѭййри#й ѮцйрСФцлѬuзбужуНy=d"mj;~?Ъйѭика-#ХаѬжхп#}=k7z7ЦжмѡЕъ&ѮѩЖКкймоuабунжг.mduJ?ѤжѮѩжд#&НѯѡмиpѣѤЛввчжБdso⁃!ЦѥѪѫѡьб&&щнвон#ооГцйчЯѝм#ѭЖввс&рqДржѬѫix0cu8ѵжнолуб ѣбгъњТгиѧuа)нцпГИмхѫѣvѣялмх{?fq=‗!ТБидфЦѝх-wчщј"цбѣѪп&ѮѮѦyэучжѨодь-?croМваЧџзлѭuгбелтѪwлиѣѭ{Лв!пбuчдогспв&ЛзњЯ]бzянэкцдqѠбйГБѦѢэю'дuфшлц.уоqдйяСўрцyuЖшржуѯѭ,ЛѠ~тѤй!цфѥи$угзтжѬэлTЧ?злВѨыв,:c#iЕгѩѯѨѤ,ойчѩнцужи!нѡ&МсЦТг-k7z7‖&ЖѬѧдюМ}xw,нйаѠс(#юсп Ѭг'жЯХPмѬѫэз=:c#i―&ѳВНu,―'лѥмкполкаqНвэТЯ^?5'6”"ХрКw―&НБѨw"/'ГМђ$ож#УаѬгсTЋџрйѩѨжл,:c#iКгѩѮѦyьбцчѩжыигтэ.mduJ?ѫгѣѨж'"КпѧѢу*pяѦЙюйк&Ѩж$сгй!уѧ&пTРФюцyij{*#+!нѯдйчС?бжЗѭивв(!ѰwтчѠѯѮw,Р'зЕнжьпл/ Ѱ&НсћЧафѯѯже,/(xk.vn
Сказка о том, как Таргариен поборол Невидимку (и не только :) )
#позитив
...— Итак, — Лейна отставила кубок с вином и прищурилась, — твой отец утверждает, что назвал Дейрона в честь деда. А моя матушка клянётся, что твоего брата назвали в честь котёнка, который жил на кухне коммуналки Имени Таргариен :) и всё время путался под ногами. Хелейна фыркнула, откидываясь на подушки. — Котёнка? Это который с ободранным ухом и вечно голодный? Ну, знаешь, это многое объясняет в характере Дейрона. — А мой отец, — продолжала та, — между нами, назвал меня в честь коньяка. Того самого, который привезли с Летних Островов. Он говорит «Лейна», а на самом деле там была этикетка «Ланн» и он просто не разобрал буквы. — Пресветлая Дева, — Хелейна вздохнула, — у нас в семье, значит, половина родственников названа в честь котов, а половина — в честь выпивки. Это многое объясняет. Подружки рассмеялись и чокнулись. Девушка и странных снах и тонкой душе... обернулась, ища глазами жениха. Он стоял у окна, спиной к ним, и как-то слишком сосредоточенно разглядывал сад. — Дейрон? — позвала она. — Ты чего там? — Ничего, — отозвался он слишком быстро. — Любуюсь... розы. Красивые. Розы в саду давно отцвели. Хелейна переглянулась с Лейной. Дейрон же в этот момент смотрел не на розы, а на своё отражение в тёмном стекле воды пруда. Его волосы не снежно-серебристо-платиновые, как у истинных Таргариенов, а скорее - шоколадно-пепельные, с рыжеватым отливом на висках. Глаза — не фиолетовые, а темно-темно-голубые, как лёд на речке. Он знал, что Хелейна тоже любит его. Знал. Но где-то в глубине души скреблась мысль: а что, если однажды она увидит однажды кого-то по-настоящему «тарговского»? Серебряные волосы до пояса, фиалковые глаза, профиль с чеканной монеты... И поймёт, что ошиблась. — Дейрон, — раздался вдруг тихий вежливый голос у самого уха. — Прошу прощения, вы не видели Машину Времени и Пространства? Я её тут где-то оставил. Юноша вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял... никто. То есть совсем никто. Воздух слегка колыхался, и в этом колыхании угадывалась фигура человека — высокая, в чём-то светлом. — Кто здесь? — шёпотом спросил Дейрон, машинально отступая. — Ах, простите, — спохватился голос. — Я забыл представиться и выключить невидимость. Гриффин. Альбинос. В прошлом — жутко стеснялся своей внешности, пока не понял: если тебя не видно, все представляют тебя так, как им хочется. Хотите эликсир Невидимости? Совсем недорого. Ну, то есть бесплатно, у меня остался лишний флакон. — Эликсир... чего? — Невидимости, — терпеливо повторил Гриффин, словно прочитав его мысли. — Вы же переживаете, что Хелейна вас разлюбит, если увидит кого-то более... валирийского? А вы станьте невидимым! Тогда она будет представлять вас кем угодно. Хоть Эйгоном Завоевателем. Хоть Рейгаром в молодости. Проверено — работает. Дейрон моргнул. Потом ещё раз. — Вы... вы предлагаете мне стать невидимым, чтобы она меня... воображала? — Ну а что такого? — Гриффин, кажется, пожал плечами. — Я вот был альбиносом. Белая кожа, белые волосы, глаза почти прозрачные. Думал, что никогда никому не понравлюсь. А потом понял: главное — не то, что видят, а то, что чувствуют. Дейрон хмыкнул, невольно улыбнувшись. — В нашем мире, знаете ли, альбинос с белыми волосами и бледной кожей — это как раз идеал. Гриффин, вы бы у нас считались красавцем. Фиолетовые линзы, брови подкрасить — и хоть в королевскую гвардию. — Линзы? — заинтересовался Гриффин. — Это что, стекляшки такие? Надо запомнить... — Дейрон! — раздался за спиной голос Хелейны. — С кем ты там разговариваешь? Она подошла, встала рядом, и Дейрон увидел, как её взгляд скользит по пустому воздуху, в котором висело лишь лёгкое мерцание. — Кыш отсюда, — сказала Хелейна спокойно, но с металлом в голосе. — Иди ищи свою перемещалку у Ледяных Ходоков. Им как раз не хватает невидимых советчиков. — Но я... — Кыш, я сказала! Мерцание разочарованно вздохнуло и растворилось. Где-то вдалеке хлопнула невидимая дверь. Хелейна повернулась к любимому. Взяла его лицо в ладони, нежно подняв, гладя, его подбородок. — Глупый ты мой, — сказала она мягко. — Я люблю тебя не за белые волосы и не за фиолетовые глаза. Я люблю тебя за то, что ты замечательный. За то, что ты смеёшься над моими шутками, даже когда они несмешные. За то, что ты приносишь мне чай, когда я злая. За то, что ты боишься меня разочаровать, хотя это невозможно. Дейрон смотрел на неё — и вдруг понял, что темно-голубые глаза могут быть самыми красивыми на свете. Если в них смотрят с любовью. Он поцеловал её. Долго, крепко, забывая, что они не одни. — Ну, — раздался голос Лейны от стола, — я, конечно, рада за вас, но давайте вы это будете делать, когда я уйду. Или хотя бы принесите мне ещё вина. Хелейна засмеялась, отстраняясь. — А знаешь, — сказала она, — я всё-таки выясню, в честь кого тебя назвали. В честь деда или в честь котёнка. — В честь деда, — с достоинством ответил Дейрон. — В честь котёнка, — кокетливо споряще сказала Лейна. Дейрон вздохнул, махнул рукой и... достал из-за пазухи маленький пушистый комок. Котёнок — белый, с голубыми глазами и ободранным ухом — сонно мяукнул. — Это тебе, — сказал Дейрон, протягивая его Хелейне. — В честь того самого деда. И в честь меня. Ну, или наоборот. Хелейна прижала котёнка к груди, и лицо её осветилось такой улыбкой, что Дейрон понял: никакой эликсир невидимости ему не нужен. Его видят. И любят. Именно таким. — Замечательно.., — прошептала она. — ты - правда, замечательный. Котёнок мяукнул ещё раз, соглашаюсь. Они обнялись снова. (А пока объятия влюбленных длились словно вечность... где-то, в другом мире, в другом времени, Гриффин-альбинос всё ещё искал свою машину времени и пространства. И, кажется, снова не там :)...)
Дракон из стали и огня
#предыстория (+18!)
Пролог: То, что осталось от отца
В те стародавние годы, когда валирийский край ещё не проглотил собственную гордыню пламенем, а Четырнадцать Чудес Септы случались, на западной оконечности полуострова жил человек, у которого не было ни дома, ни имени, достойного упоминания в хрониках. Он был чернокнижником и пиратом, жрецом септы Воина и отцом сыновей и дочерей от разных женщин. Первенца он назвал Эйнаром. Он убил отца в ту ночь, когда ему исполнилось шестнадцать. Не из ненависти — из расчёта. Старик копил сокровища всю жизнь: золото из храмов Лисса, рубины, снятые с утопленников в Дымном море, свитки на валирийском, которые он не позволял читать никому, даже своим жрецам. Эйнар забрал всё. И когда пиратский флот отца попытался его остановить, он сжёг три корабля дотла — не драконом, у него тогда ещё не было дракона, — а тем огнём, который уже жил в его крови и ждал своего часа. К двадцати годам молодой лорд владел землёй на скалистом острове к западу от Валирии, пятью женами, из обедневших, но гордых домов, и репутацией человека, с которым лучше не ссориться. У него были глаза цвета тёмного фиолетового камня и волосы цвета старого снега — те самые черты, что выдавали в нём кровь древних повелителей Валирии, даже если его отец был всего лишь пиратом, торговавшим чужими богами. И у него была идея. Идея была безумной. Валирийские маги веками пытались создать дракона из плоти и огня — но никто не пробовал сковать его из стали. Эйнар нашёл в свитках отца упоминание о ритуале, который практиковали отступники из дома Дейрарионов, изгнанные за запретные эксперименты: кровь, огонь и металл, соединённые в одном существе. Он потратил три года и почти всё золото, чтобы собрать нужные компоненты. Валирийская сталь, переплавленная в костяк. Сердце из обсидиана, найденного в жерле одного из Четырнадцати Огней. И кровь — его собственная, отданная капля за каплей в течение тридцати ночей. На тридцать первую ночь из чана с расплавленным металлом и огнём поднялось нечто. У него не было чешуи. Его шкура была тёмной, как застывшая сталь, и в ней отражалось пламя факелов. Крылья — наполовину из живого огня, наполовину из металлических перьев, каждое из которых было выковано в форме лезвия. Глаза — два раскалённых угля, в которых не было ни зрачка, ни белка, только жар. Он не дышал. Он не нуждался в воздухе. Он был голоден. Эйнар назвал его Кальдр — на старом валирийском это означало и «холод», и «сталь», и «то, что остаётся после пожара».
Первая жена, вторая жена, третья...
Первой была Лираэна — тихая женщина, которую он взял, чтобы закрепить союз с домом, владевшим флотом. Она родила ему двоих детей, оба умерли на третий час после рождения в колыбели. Лираэна перестала выходить из своих покоев. Муж не навещал её. Второй была ТалитА — нет, не из медвежьего острова, а из обедневшей ветви того же имени, осевшей в Эссосе. Она была свирепой и красивой. Она родила ему сына, крепкого мальчика с серебристым пушком на голове. Мальчик прожил три дня. Лихорадка. Талита винила супруга, потому что он не позволил позвать жреца-целителя, пока не стало слишком поздно. Он был занят. Кальдр требовал внимания — не кормления, не ухода, а именно внимания. Магии. Привязанности. Каждый день, каждый час, когда Эйнар не думал о драконе, Кальдр становился беспокойным. Металлические перья начинали скрежетать. Огонь в крыльях тускнел. Однажды Эйнар отсутствовал три дня, пытаясь уладить спор с соседним домом, и вернулся к тому, что Кальдр сжёг половину конюшен и убил четырёх слуг. Не нарочно. Просто от голода. Третьей была Серена — женщина с голосом, который мог бы усыпить змею. Она была умна. Слишком умна. Таргариен взял её, потому что она знала травы и яды, и потому что её семья владела землями на востоке, которые граничили с землями его врагов. Четвёртой была Ирис — рабыня из Лисса, купленная за смех и умение играть на арфе. Она не была знатна. Она не принесла ему союзов или наследников, вообще. Она просто была красивой и умела делать так, чтобы он забывал о Кальдре на несколько часов. Пятой была АфЕя.
Афея
Эйдон, его брат-близнец, похожий на него, как две капли вина, нашёл её в доме дальнего родственника на восточном побережье, куда приехал улаживать вопрос о наследственное, назвав "потерянной сестрой". Она не была им сестрой — но когда он привёз её домой, он сказал именно это. «Это наша сестра, которую мы считали погибшей». Ложь была гладкой, как валирийская сталь, и такой же острой. Он сказал это, потому что не хотел объяснять, зачем привёз девушку из дома, с которым не собирался заключать союз. Он сказал это, потому что хотел её, а она не была политическим трофеем. Она была чем-то другим. Афея была высокой, с кожей цвета старой слоновой кости и волосами такими белыми, что они казались сотканным из луны, пока на них не падал свет — тогда они становились светло-светло-серебряными. Её глаза были фиолетовыми, как у него, но светлее, как разбавленное вино. Она не боялась Кальдра. Когда Эйнар впервые привёл её в драконье логово — вырубленную в скале пещеру, где металлический зверь спал, свернувшись кольцами, — она не отшатнулась. Она посмотрела на дракона, и дракон посмотрел на неё. Кальдр издал звук, который Эйнар никогда раньше не слышал. Что-то между скрежетом и мурлыканьем. — Он тебя чувствует, — сказал Эйнар. — Он тебя ревнует, — ответила Афея. Она была права.
Эйдон
Эйдон Таргариен вырос в тени брата. У Эйнара была сталь в голосе и огонь в крови. У Эйдона была улыбка, которая ничего не обещала, и глаза, которые обещали слишком много. Он был красивее брата — это признавали даже те, кто любил Эйнара. Его волосы были не просто снежно серебряными, а белыми, как кость, и он носил их длинными, перехваченными кожаным шнуром на затылке. Он был строен, но не хрупок. Он умел фехтовать, но предпочитал слова мечам. Он вырос, наблюдая, как брат строит своё маленькое государство. Как он тратит всё больше времени на Кальдра — потому что дракон требовал, требовал, требовал, — и всё меньше на жену, которую принял под ложным именем. Эйдон видел, как Афея сидит одна за длинным столом в зале, где когда-то пировали пятеро жён, а теперь осталась одна. Как она смотрит на дверь, в которую Эйнар не входит. Как её пальцы рассеянно гладят край кубка. Эйдон не планировал влюбляться. Но он был Таргариеном, а Таргариены, как говорили в Валирии, либо любят слишком сильно, либо не любят вовсе. Середины не существует. Он начал с малого. С книг. Девушка любила читать — Эйнар не находил на это времени. Эйдон приносил ей свитки из библиотеки отца, которые его брат не удосужился сжечь. Старые хроники, карты, стихи на валирийском, которые никто уже не говорил в чистом виде. Он садился рядом, когда она читала, и молчал. Молчание было его лучшим оружием. Эйнар никогда не молчал. Эйнар всегда говорил о драконе, о стенах, о соседях, о том, что нужно сделать, чтобы маленькое королевство не рассыпалось. Афея начала ждать Эйдона. Сначала по вечерам. Потом днём. Потом утром.
Голод
Кальдр не спал. Драконы вообще не спят — так говорили валирийские мейстеры, — но Эйнар знал, что это ложь. Кальдр спал. Он спал, как спят хищники: наполовину, одним глазом, одним ухом, всем своим стальным телом — в постоянной готовности. Но в те дни, когда хозяин не приходил, магический зверь из сплава стали, он и магии не спал вовсе. Он ждал. Эйнар чувствовал это ожидание кожей. Оно было как зуд под лопатками, как вкус металла на языке, как чужая рука, сжимающая горло. Кальдр звал его не звуком — звуки он издавал редко, — а чем-то другим. Магией. Кровью. Той частью юноши, которую он отдал дракону тридцать одну ночь подряд, капля за каплей, и которая теперь принадлежала не ему. Он сидел в зале совета — маленьком, душном, с окнами, выходящими на скалы, — и слушал, как его управляющий читает список расходов. Сталь для нового оружия. Зерно для гарнизона. Жалованье наёмникам. Мейстеры, которых Эйнар привез из Валирии, чтобы они учили его будущих детей. Всё это было важно. Всё это было нужно. Но за каждым словом управляющего Эйнар слышал другое. "Ты не приходил вчера." "Ты не приходил позавчера." "Где ты был?" Он сжал подлокотник кресла так, что дерево треснуло. — Милорд? — управляющий поднял голову. — Продолжай. — Расходы на содержание дракона... — Не смей. Управляющий замолчал. Эйнар встал и вышел, не извинившись. Он не обязан был извиняться. Это был его замок, его остров, его дракон. Всё остальное — люди, включая жён, включая брата — было декорацией. Он шёл по коридору, и стены давили на него. Камень. Везде камень. Он вырубил пещеру для Кальдра в скале, на которой стоял замок, и теперь эта скала стала частью дракона. Частью Эйнара. Он не мог уйти с острова — не потому, что не хотел, а потому, что Кальдр не позволял. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы уехать, хотя бы на месяц, хотя бы на неделю, в его голове раздавался звук — скрежет металла о металл, — и он оставался. Он ненавидел это. Он ненавидел Кальдра. И он любил его больше, чем что-либо в своей жизни. В пещере было жарко. Всегда жарко. Огонь в крыльях дракона не гас полностью даже во сне, и воздух вокруг него был как в кузнице. Эйнар снял камзол, оставшись в рубашке, и почувствовал, как пот стекает по спине. Кальдр лежал в центре пещеры, свернувшись кольцами, и его металлические перья слабо мерцали в темноте. — Я здесь, — сказал Эйнар. Дракон не пошевелился. — Я здесь, — повторил Эйнар громче. Один глаз открылся. Раскалённый уголь в темноте. Кальдр смотрел на него, и в этом взгляде не было ни любви, ни привязанности — только голод. Голод, который Эйнар не мог утолить ни мясом, ни золотом, ни кровью. Только собой. Он подошёл ближе и протянул руку. Кальдр не двинулся. Эйнар коснулся его морды — тёмной, гладкой, тёплой, как остывающий металл. Дракон издал звук. Тот самый. Скрежет и мурлыканье. — Прости, — сказал Эйнар. — Я был занят. "Ты был с ней". — Я был с делами. "Ты был с ней". Эйнар не знал, слышит ли он голос дракона или это его собственные мысли. Это не имело значения. Кальдр знал. Кальдр всегда знал. — Мне нужно, чтобы ты ел, — сказал Эйнар. — Ты слабеешь. Кальдр отвернулся. Эйнар вздохнул и сел на камень рядом с драконом. Он сидел так час, два, три. Он говорил о делах — о соседях, о налогах, о том, что нужно укрепить западную стену, — и постепенно дракон начал расслабляться. Металлические перья перестали скрежетать. Огонь в крыльях стал ровнее. Кальдр положил голову на камни и закрыл глаза — оба, — и Эйнар почувствовал, как что-то внутри него отпускает. Он остался до рассвета. Когда он вернулся в замок, Афея сидела в зале, одна, перед остывшим завтраком. Она посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом — и ничего не сказала. Он тоже ничего не сказал.
Глава вторая: Библиотека
Эйдон впервые нашёл её в библиотеке через неделю после того, как Эйнар остался у Кальдра на всю ночь в первый раз. Она сидела у окна, заваленная свитками, и читала при свете свечи. Её волосы были распущены — серебряные, почти белые, — и падали на плечи, как водопад. Она не слышала, как он вошёл. Она вообще редко слышала, как он входил. — Что ты читаешь? — спросил он. Она вздрогнула — чуть-чуть, почти незаметно — и подняла голову. Её глаза были фиолетовыми, как разбавленное вино, и в них было что-то, чего Эйдон не видел раньше. Усталость. Не физическую — ту, что приходит после долгого дня, — а другую. Глубокую. Как колодец без дна. — Историю дома Дейрарионов, — сказала она. — Твой брат принёс мне. — Он приносит тебе книги? — Иногда. Эйдон подошёл ближе и взял один свиток. Валирийский. Старый. Буквы расплывались, но он мог разобрать отдельные слова: «кровь», «огонь», «сталь», «привязка». — Ты понимаешь это? — спросил он. — Немного. Я училась в доме, где говорили на старом валирийском. — Она помолчала. — Твой брат не знает, что я понимаю. Эйдон улыбнулся. Медленно. Как кот, который нашёл сливки. — А что ещё он не знает? Афея посмотрела на него. Долго. Потом отложила свиток. — Он не знает, что я знаю, как он создал дракона. Он не знает, что я читала его записи. Он не знает, что я знаю, чего стоит его кровь. — И чего же она стоит? — Всё. Эйдон сел напротив неё. Между ними был стол, заваленный свитками, и свеча, которая оплывала, и тишина, которая становилась всё гуще. — Расскажи мне, — сказал он. — Зачем? — Потому что я хочу знать. — Ты хочешь украсть его дракона. Эйдон не ответил. Он смотрел на неё, и его улыбка не гасла. — Я хочу того, что он не заслужил, — сказал он наконец. — Это не одно и то же. Афея отвернулась к окну. Море было тёмным, и волны бились о скалы с глухим, ритмичным звуком. — Он не заслужил тебя, — сказал Эйдон тихо. Она не ответила. Но когда он встал, чтобы уйти, она сказала: — Приходи завтра. После заката. Я расскажу тебе, что знаю. Он спросил её о драконе снова, о магии...
Глава третья: Первый раз
...Она не ответила. Но в ту ночь она не заперла дверь своей спальни. Эйдон вошёл без стука. Свечи в её покоях почти догорели, и комната была наполнена тем самым запахом, который он запомнил с первого дня — морская соль, сандал и что-то ещё, что он не мог назвать. Она стояла у окна в одной сорочке, и лунный свет делал её волосы почти прозрачными. Когда он закрыл за собой дверь, она не обернулась. Только плечи её чуть напряглись — она ждала этого и боялась этого одновременно. — Ты пришёл, — сказала она тихо. — Ты знала, что я приду. Он подошёл сзади, и его пальцы легли на её плечи. Она вздрогнула — не от страха, от чего-то другого. Он медленно развернул её к себе. Её глаза были широко раскрыты, губы приоткрыты. Он не торопился. Эйдон никогда не торопился. Он провёл пальцами по её шее, по ключице, по краю сорочки. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывалось тело, которое он видел каждый день за столом, но никогда — вот так. — Скажи мне остановиться, — прошептал он. Она молчала. Он поцеловал её — сначала медленно, почти нежно, как будто пробовал на вкус что-то запретное. Она ответила не сразу, но когда ответила, в этом было столько отчаяния, что он понял: она голодала дольше, чем он думал. Её руки легли ему на грудь, потом на шею, потом запутались в его волосах. Он подхватил её на руки — она была легче, чем казалась, — и отнёс на кровать. Сорочка соскользнула с одного плеча, обнажив кожу цвета старой слоновой кости. Он раздевал её медленно, снимая каждую деталь, как будто разворачивал подарок, который боялся повредить. Когда она осталась обнажённой, он отстранился на мгновение, чтобы посмотреть на неё. Она не прикрывалась. Она смотрела на него в ответ, и в её глазах было что-то, чего он не ожидал увидеть — не страсть, не похоть, а что-то более опасное. Надежда. — Ты красивая, — сказал он. — Он никогда тебе этого не говорил, да? — Нет. — Он вообще с тобой разговаривает? Она покачала головой. Он наклонился и поцеловал её в живот — медленно, чувственно, проводя языком по коже, чувствуя, как она напрягается под его губами. Потом ниже. Она выгнулась дугой и вцепилась в простыни, и первый стон, который она издала, был почти испуганным. Он не останавливался. Он хотел, чтобы она запомнила это — запомнила его, а не Эйнара, не дракона, не холодную пустоту их брака. Когда он вошёл в неё, она обхватила его ногами, и её ногти впились ему в спину. Он двигался медленно, размеренно, смотря ей в глаза. Она не отводила взгляда. В какой-то момент она заплакала — беззвучно, слёзы текли по вискам в волосы, — но не от боли. От чего-то, что он не хотел понимать. Он поцеловал её в уголок глаза, слизывая соль, и она вцепилась в него ещё крепче. Потом они лежали в темноте, и её голова покоилась у него на груди. Её пальцы лениво рисовали узоры на его коже. — Что теперь? — спросила она. — Теперь мы будем осторожны, — сказал он. — Очень осторожны. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах всё ещё стояли слёзы. — Ты меня не любишь, — сказала она. Это был не вопрос. Эйдон помолчал. Потом сказал: — Я хочу тебя. Это больше, чем у него есть. После — когда шторм стих и море успокоилось — она сидела на подоконнике, глядя на него. Её волосы растрепались, губы распухли, и в глазах было что-то, чего он не мог назвать. — Ты не должен был, — сказала она. — Я знаю. — Он убьёт тебя. — Я знаю. Она помолчала. Потом сказала: — Я не жалею. Эйдон улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не обещала, — и сказал: — Я тоже.
Глава четвёртая: Тайна
Эйдон был осторожен. Осторожнее, чем следовало. Он не приходил к ней каждую ночь. Он не оставлял следов. Он уходил до рассвета, и если слуги видели его в коридоре, он говорил, что не мог уснуть и ходил к библиотеке. Он приходил раз в три дня, иногда реже. Он научился чувствовать, когда Эйнар особенно занят — когда Кальдр беспокоился или когда в замок приезжали гости, — и использовал эти окна. Он приходил через потайной ход за гобеленом в её покоях, тот самый, о котором знал только он, потому что сам его нашёл в детстве. Афея ждала его. Она научилась ждать. Однажды она сказала: — Я могла бы прийти к тебе сама. — Нет, — сказал он резко. — Если тебя увидят в моих покоях, это конец. — А если тебя увидят в моих? — Меня не увидят. Он был уверен. Слишком уверен. Афея научилась лгать. Она всегда была хорошей лгуньей — Эйнар не заметил, что она не его сестра, — но теперь она лгала каждый день. Каждое утро, когда Эйнар целовал её в лоб, прежде чем уйти к Кальдру, она улыбалась и говорила: «Иди. Он ждёт». Она не говорила, кто ждёт. Эйдон ждал. Эйдон всегда ждал. Он спрашивал о драконе. Сначала осторожно. Потом настойчивее. Как Эйнар его создал? Что нужно, чтобы повторить ритуал? Где свитки? Кто ещё знает? Афея сначала не понимала. Потом поняла. — Ты хочешь его дракона, — сказала она однажды, лёжа рядом с ним в темноте. Её волосы рассыпались по его груди, как серебряная паутина. — Я хочу его путь, — сказал Эйдон. — Всё, что у него есть. Всё, чем он стал. Он получил это потому, что был старше. Потому что убил отца первым. Я мог бы сделать то же самое, если бы знал как. — Ты хочешь Кальдра. — Я хочу власть. Кальдр — просто ключ. Афея помолчала. Потом сказала: — Он никогда не расскажет мне всего. Но я знаю больше, чем он думает. Он говорит во сне. Эйдон поцеловал её в шею. — Расскажи мне. Она рассказала не всё. Она рассказала достаточно. О крови, которую Эйнар отдаёт каждый месяц — не много, но регулярно, как жертву. О том, что Кальдр привязан к нему не магией, а привычкой. Привязанностью. Дракон был создан из стали и огня, но сердце у него было из того же материала, что у людей: из нужды в том, кто его создал. Если Эйнар перестанет думать о нём, перестанет приходить, перестанет отдавать кровь — Кальдр ослабнет. Не умрёт. Но ослабнет. Эйдон слушал и запоминал. Он думал о том, как использовать это. Как отвлечь брата. Как заставить его пренебречь драконом настолько, чтобы Кальдр начал искать другого хозяина. Он не думал о том, что Афея рассказала ему это не из любви к нему. Она рассказала это, потому что хотела, чтобы он остался. Чтобы у него была причина приходить Он приходил, и она ждала его. Она ждала его в библиотеке, в галерее, в своей спальне, и когда он не приходил — а это случалось, — она не спала. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как ветер бьётся о стены, и думала о том, где он. С кем он. Почему он не здесь. Она ненавидела себя за это. Она ненавидела себя за то, что ждала его, как собака ждёт хозяина. Она ненавидела себя за то, что позволяла ему приходить и уходить, когда ему вздумается. Она ненавидела себя за то, что не могла сказать ему «нет». Но когда он приходил — когда он входил в её спальню, тихо, как тень, и закрывал за собой дверь, — она забывала обо всём. Он был нежен. Не так, как Эйнар — Эйнар брал её быстро, без слов, без прелюдий, как будто исполнял долг. Эйдон был медленным. Он целовал её шею, её плечи, её грудь, и его руки были везде — на её талии, на её бёдрах, между её ног, — и он смотрел на неё. Всё время смотрел. Как будто запоминал. — Ты красивая, — сказал он однажды, лёжа рядом с ней в темноте. Его пальцы выводили узоры на её животе. — Не говори так. — Почему? — Потому что ты не имеешь в виду это. Он помолчал. Потом сказал: — Может быть, имею. Она повернулась к нему. В темноте его лицо было бледным, как кость, и глаза — фиолетовые, как у Эйнара, но другие, — смотрели на неё с чем-то, что было похоже на нежность. Но она знала, что это ложь. Она знала, что он использовал её. Она знала, что он хотел дракона, а не её. Но она всё равно прижалась к нему. — Расскажи мне ещё о крови, — сказал он. И она рассказала.
Глава пятая: Подозрения
Эйнар заметил перемену не сразу. Сначала он заметил, что Кальдр стал беспокойным. Дракон перестал есть — а он ел немного, только то, что Эйнар приносил ему в виде сожжённых жертв, — и часами лежал в пещере, глядя в стену раскалёнными глазами. Его металлические перья тускнели. Огонь в крыльях стал слабее. Эйнар спросил Афею, не знает ли она, что происходит. — Ты слишком мало времени проводишь с ним, — сказала она. Это была правда. Но не вся. Он начал следить. Не за женой — за братом. Он заметил, как Эйдон выходит из библиотеки в час, когда библиотека должна быть заперта. Как он смотрит на дверь спальни Афеи, проходя мимо. Как Афея перестала вздрагивать, когда Эйдон случайно касается её руки за столом. Однажды ночью Эйнар не пошёл к Кальдру. Он сказал Афее, что у него дела в восточном крыле. Он соврал. Он стоял в тени коридора, у потайного хода, о котором знал только он — тот самый, которым пользовался Эйдон. Он ждал. Эйдон пришёл незадолго до полуночи. Эйнар видел, как он скользнул за гобелен, как дверь в спальню Афеи открылась и закрылась. Он слышал приглушённые голоса. Потом тишину. Потом звук, который он не хотел слышать, но узнал бы из тысячи — тихий, сдавленный стон. Он стоял в коридоре до рассвета. Он не вошёл. Он не знал, почему. Может быть, хотел увидеть, как Эйдон выйдет. Может быть, хотел убедиться, что это не сон. Может быть, боялся того, что сделает, если войдёт. Эйдон вышел перед рассветом. Он не заметил Эйнара в тени. Он прошёл мимо, и на его лице было выражение, которого Эйнар никогда раньше не видел — не торжество, не похоть. Что-то похожее на усталость. Эйнар вернулся в свои покои и сел у окна. Кальдр в пещере издал звук — скрежет и мурлыканье, — и Эйнар почувствовал, как что-то в его груди сжалось. Дракон знал. Дракон всегда знал. — Я знаю, — сказал Эйнар в темноту. — Я знаю.
Глава шестая: Долг
Эйнар не спал всю ночь. Он сидел в зале, перед камином, и смотрел в огонь, и думал. Он думал о том, что Афея никогда не любила его. Он знал это с самого начала. Он и сам взял её не из любви — из желания. Из потребности в чём-то, что не было драконом. Но он не мог дать ей то, что она хотела. Он не мог дать ей себя. Себя он уже отдал Кальдру. Он думал о том, что Эйдон всегда завидовал ему. С детства. Эйдон был красивее, умнее — но Эйнар родился раньше. Эйнар убил отца. Эйнар создал дракона. Эйнар получил всё. Он думал о том, что должен был убить Эйдона много лет назад. Когда тот был ещё ребёнком. Когда это было бы легко. Но он не убил. Потому что Эйдон был его братом. Потому что кровь — это всё. Потому что Таргариены не убивают своих. Кроме тех случаев, когда убивают. Он думал о том, что теперь ему придётся убить. Утром он пришёл к Афее. Она сидела у окна, как всегда, и смотрела на море. Она не обернулась, когда он вошёл. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он. — Знаю. — Ты спала с моим братом. — Да. — Чтобы он получил моего дракона. — Я не хотела— — Ты не хотела, чтобы я узнал. Это не одно и то же. Она помолчала. Потом сказала: — Я не люблю его. Эйнар остановился. — Что? — Я не люблю его. — Она повернулась к нему. Её лицо было бледным, но глаза — сухими. — Я думала, что люблю. Но я не люблю. Я хотела... чего-то. Чего-то, чего ты не даёшь мне. Он дал мне это. На время. Но это не любовь. — Что же это? — Не знаю. — Она отвернулась. — Может быть, просто голод. Эйнар смотрел на неё. Долго. Потом сказал: — Ты беременна? Она не ответила. — От него? — Я не знаю. Он подошёл к ней и взял её за подбородок. Она не сопротивлялась. — Ты — моя жена, — сказал он. — Ты носишь моё имя. Ты живёшь в моём замке. Ты ешь мой хлеб. И ты спала с моим братом. — Да. — Почему ты не отрицаешь? — Потому что ты знаешь. Он отпустил её. Она осталась стоять у окна, глядя на море. — Я не убью тебя, — сказал он. — Потому что ты носишь плод. Если мой — ты будешь жить. Если его — ты будешь жить тоже. Потому что я не могу убить ребёнка-Таргариена. Даже его семени. — А Эйдон? — Эйдон сегодня утром сломал моего дракона. Мне доложили. А вот за это... он умрёт. Она закрыла глаза. — Я знала.
Глава седьмая: Суд
Эйдона схватили в его покоях на рассвете. Он не сопротивлялся, спокойно вращая в руках оторванную голову любимца брата, которую ему подбросили (он подсмотрел, как сам Эйнар накануне этого разрывал с отчаяния голыми руками дракона, покрываясь ожогами и кровью, и не хотел, чтоб это прекращалось). Он смотрел на стражников с той же улыбкой, с которой всегда смотрел на брата, и сказал: — Он послал вас? Или она? Его привели в зал. Эйнар сидел на стуле — не на троне, у него не было трона, — и рядом с ним стояла Афея. Её лицо было бледным, но глаза сухими. Эйдон посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на брата. — Она тебе рассказала, как умоляла меня остаться? Как говорила, что я нужен ей больше, чем ты? Как называла меня, когда мои руки были на её голой груди и бедрах? — Достаточно, — сказал Эйнар. — Она рассказала, что ты больше не трогаешь её? Что ты приходишь к ней раз в месяц, если вообще приходишь, потому что твой дракон сосёт из тебя всё, что у тебя есть? Эйнар молчал. — Ты знаешь, что она делала, когда ты был с Кальдром? Она лежала в моей постели и говорила, что ты холодный. Что ты как камень. Что ты думаешь только о своём металлическом чудовище и забыл, что у тебя есть не одна жена. — Я сказал, достаточно. Эйдон улыбнулся. Это была та же улыбка, что и всегда, но теперь в ней было что-то другое. Что-то, что Эйнар не видел раньше. Отчаяние. Тоже. — Ты собираешься меня убить, — сказал Эйдон. — За то, что я взял то, что ты не ценил. За то, что она захотела меня, потому что ты перестал быть человеком. Ты стал драконом. Ты стал сталью и огнём. А она хотела плоти. — Ты уничтожил моего дракона. — Я уничтожил бы тебя. Твою жизнь. Твоё место. Ты думаешь, я хотел Кальдра? Я хотел, чтобы ты сдох от горя по нему и оставил мне то, что ты не заслужил. Тишина. — Она беременна — сказал Эйдон. Эйнар посмотрел на Афею. Она не отвела взгляда. — От меня, — сказал Эйдон. — Или от тебя. Она не знает. Я не знаю. Ты не знаешь. Никто не знает. Это лучшее, что я мог сделать.
Глава восьмая: Смерть
Эйдона казнили на рассвете следующего дня. Не публично — Эйнар не хотел, чтобы соседи узнали, что в его доме произошло. Не с огнём — он не хотел, чтобы Кальдр в механической могиле почувствовал запах крови Таргариенов и запомнил его. Просто меч. Валирийская сталь, которую Эйнар выковал из того же металла, что и костяк дракона. Эйдон не сопротивлялся. Он стоял на коленях в подвале замка, связанный, и смотрел на брата снизу вверх. — Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я не любил её. Я просто хотел тебя уничтожить. А она любила меня. По-настоящему. И теперь она будет помнить меня каждый раз, когда ты её касаешься. Каждый раз, когда ты смотришь на ребёнка и думаешь: чей он? Эйнар опустил меч. — Я не буду думать, — сказал он. Он ударил.
Глава девятая: После
Ребёнок родился через семь месяцев. Мальчик. Эйнар назвал его Геймоном — в честь валирийского полководца, который, по легендам, сжёг флот, не имея ни одного дракона. С Геймоном родилась и девочка. Эйнар назвал её Дейнис — в честь своей матери, которую он не помнил. Он не знал, были ли эти дети от него. Он никогда не спрашивал. Он просто смотрел на их снежно серебряные волосы и фиолетовые глаза и говорил себе, что этого достаточно. Кальдра больше не было, и Таргариены снова были под угрозой. Эйнару пришлось начать отлавливать диких драконов — небольших, с островов к югу от Валирии — и пытаться вывести из них похожих на его могучего друга. Ничего не получалось. Кальдр был уникален. Кальдр был создан из крови, стали и отчаяния, и второго такого не будет. Афея перестала выходить из своих покоев через год после рождения Дейнис. Она не была больна. Она просто перестала. Она сидела у окна и смотрела на море, и когда Эйнар приходил к ней — всё реже и реже, — она отталкивала его. Она просто лежала и смотрела в потолок. Иногда она называла его Эйдоном. Иногда она плакала, но не говорила почему. Потом она ушла. Не тайно. Не ночью. Она вышла через главные ворота в белом платье, с распущенными волосами, и сказала страже, что идёт в храм. В храм септы Старицы, на восточном берегу, где женщины, уставшие от мира, посвящали себя тишине. Эйнар не остановил её. Он стоял на стене и смотрел, как она уходит по дороге, и маленький пойманный дракончик за его спиной издал звук, похожий на вздох. — Она не вернётся, — сказал Эйнар. Малыш дракона ничего не ответил.
Эпилог: Серебряные волосы
Геймон и Дейнис росли в замке, где было слишком много тишины. Их отец был человеком, который говорил с драконами и послами больше, чем с людьми. Их мать была женщиной в белом, которую они видели четыре раза в год, когда им разрешали приехать в храм, и которая не говорила никогда, кем им приходится. Она смотрела на них так, будто видела кого-то другого. Иногда она называла Геймона «Эйдоном», и тогда старшая жрица уводила её обратно в келью. Когда детям исполнилось по 10 лет, Эйнар перестал приходить к драконам (а те и сбежали). Не потому, что разлюбил. Потому что больше не мог. Каждый раз, когда он смотрел на любого дракона, он видел ту ночь в подвале. Видел улыбку Эйдона. Слышал его слова: «Она будет помнить меня каждый раз, когда ты её касаешься». Геймон вырос красивым и жестоким. Дейнис выросла красивой и странной — она видела сны, которые сбывались, и говорила о вещах, которых не могла знать. Эйнар смотрел на них и думал о том, что кровь Таргариенов — это не дар. Это долг. И платить по нему придётся не ему. Афея не пришла на 14летие детей. Она умерла за два года до него, в храме, и её тело сожгли на костре из благовоний. Говорили, что она улыбалась перед смертью. Говорили, что она произнесла имя, которое никто не разобрал.
Продолжение следует...
Глава 37
#фанфик
(Совместно с Ed Collet ) Свадьба, которой не было(+18!)
I. Приглашение
...Ворон прилетел в тот час, когда солнце уже клонилось к западу, и его тень легла на пол так, что Визерис Таргариен, лежавший на кушетке с кубком арборского в руке, сначала увидел не птицу, а только тёмное пятно, скользнувшее по его лицу.— От Тиреллов, — сказал он, сломав печать и пробежав глазами ровные строки.
— Маргери выходит замуж. За Джоффри.
Дейнерис сидела у окна, и свет падал на её серебристо-белые волосы так, что казалось, будто они светятся изнутри. Она не обернулась.
— За мальчика с золотистыми волосами и глазами, которые слишком часто смотрят в сторону чужих страданий?
— За будущего короля, сестра. За короля.
Визерис поднялся, и в его движениях была та ленивая грация, которую он оттачивал годами — грация человека, который никогда не сражался, но всегда хотел, чтобы его принимали за воина. Он подошёл к сестре и положил руку ей на плечо. Она не вздрогнула. Она давно перестала вздрагивать.
— Нас приглашают, — сказал он. — Олену Тирелл хлебом не корми, дай собрать вокруг себя всех, кто имеет хоть каплю власти. Она хочет, чтобы мы пришли и подтвердили её положение. Чтобы весь Вестерос видел: последние драконы едят с её стола.
— Или чтобы нас видели рядом с королём, — тихо сказала Дейнерис. — Чтобы все знали, кто мы и где мы.
Визерис усмехнулся.
— Ты становишься циничной, сестра. Мне это нравится.
Джон Сноу получил своё приглашение иначе. Не вороном, не гонцом — слугой в нашивках плаща с эмблемами Ланнистеров, который нашёл его в той части замка, где редко бывали гости, и вручил конверт с тяжёлой восковой печатью, пахнущей жасмином.Письмо было коротким, написанным рукой, которую он не знал, но подпись он узнал бы где угодно.
«Лорд Сноу. Мне сообщили, что вы находитесь в столице по делам Дозора. Я была бы рада видеть вас на свадьбе моего сына. Не как стражника. Как гостя. — Серсея Ланнистер»
Он перечитал трижды. Потом свернул письмо и спрятал за пазуху, где оно лежало, как холодный камень, всю дорогу до Хайгардена.
II. Перед пиром
Сад Хайгардена в час перед закатом был местом, где розы казались чёрными, а вода в фонтанах — вином. Гости собирались медленно, как всегда бывает на свадьбах, где каждый хочет, чтобы его заметили, но никто не хочет быть замеченным первым.Дейнерис стояла у колонны, и в её руках было яйцо. Не драконье. Это было искусственное яйцо, меньше, с тонкой скорлупой, покрытой трещинами, как карта давно высохшей реки. Внутри, если потрясти, что-то позвякивало.
— Что это? — спросил Визерис, подходя.
— Подарок. Для Маргери.
— Яйцо.
— С ожерельем внутри. Камень нужно разбить, чтобы достать его. — Она улыбнулась, и улыбка была нежной и жестокой одновременно. — Как брак, брат. Что-то нужно сломать, чтобы получить то, что внутри.
Визерис рассмеялся. Слишком громко.— Брак. — Он покачал головой. — Ты думаешь, это брак? Это сделка. Старуха Олена продаёт свою внучку за приобщению к короне, а король покупает армию Тиреллов за красивую жену. Любовь? — Он отпил вина. — Любовь — это то, чем оправдывают то, что не могут объяснить иначе.
— А что важнее? — спросила его сестра, глядя на него.
— Совет, — сказал Визерис. — Всегда совет. Любовь проходит. Совет остаётся. Если у тебя есть кто-то, кто шепчет тебе на ухо правильные вещи в правильный момент, ты можешь править миром. Любовь только отвлекает.
— Ты так говоришь, потому что никогда не любил, — сказала она тихо.
Визерис замер. На мгновение в его глазах что-то мелькнуло — что-то старое, что-то из тех времён, когда они были детьми в доме с красной дверью, и он держал её за руку, когда им было страшно. Потом это исчезло.
— Я люблю тебя, сестра, — сказал он, и это прозвучало как угроза.
Джон Сноу подошёл к ним бесшумно, как всегда. Он был в тёмном, без гербов, и его лицо было непроницаемым.
— Миледи. Принц.
— Бастард, — сказал Визерис, не оборачиваясь. — Я слышал, тебя пригласила сама королева. Что, интересно, Серсее Ланнистер нужно от северного волка?
— Возможно, она просто хочет, чтобы на свадьбе её сына присутствовали все, кто имеет хоть какое-то значение, — ответил Джон ровно.
— Или она хочет показать, что может приручить любого. — язвительный юноша повернулся к нему, и его улыбка была острой, как нож. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что вся эта свадьба — спектакль. Старуха Олена поставила его, чтобы все смотрели на неё и видели, как она милостива, как она щедра, как она принимает у себя, равно, всех - и королей, и драконов
Собеседник помолчал. Потом сказал:
— Звучит, словно ты хочешь сказать, что она и Джоффри через внучку хочет к рукам прибрать.Визерис моргнул. Дейнерис тихо засмеялась.
— Скорее - его мать, — сказала она. — Она его избаловала. Почтенная Матрона Тирелл будет вертеть Серсеей через Джоффри, а тот будет слушать свою жену - внучку Королевы Шипов. Маргери умнее своей свекрови. Бабуля ее же знает, что обыграет их всех.
За колонной, в тени, где розы были особенно густыми и аромат их был почти невыносимым, Маргери Тирелл стояла неподвижно. Её тёмные волосы были убраны в сложную причёску, и в них, как капли крови, блестели гранаты. Она слышала всё.Она вышла из тени медленно, и её улыбка была той улыбкой, которую она оттачивала годами — улыбкой, которая могла означать всё и ничего.
— Милорды. Миледи. — Она склонила голову, и в этом поклоне было больше достоинства, чем в иных королевских реверансах. — Тиреллы с достоинством оценят такие комплименты. Когда придёт время.
Она прошла мимо них, и запах роз и граната остался в воздухе
III. Дары
Пиршественный зал Хайгардена был залит светом сотен свечей. Столы ломились от яств, и воздух был густым от запаха жареного мяса, специй и пота. Джоффри сидел во главе стола, и его золотисто-рыжеватые волосы горели в свете огня, а тёмные брови были нахмурены — он явно скучал.
Маргери сидела рядом с ним, и её рука лежала на его руке, и она улыбалась так, будто это было самое счастливое место на земле.Подношения начались после третьего кубка.Дейнерис подошла первой. Яйцо в её руках казалось живым — тёплым, пульсирующим.
— Я дарю тебе это, — сказала она, вкладывая яйцо в руки Маргери. — Внутри — ожерелье. Разбей скорлупу, когда будешь готова. И помни: то, что внутри, стоит того, чтобы сломать оболочку.
Маргери посмотрела на неё, и между ними прошло что-то — не слова, не обещание, а понимание.
— Благодарю, — сказала она тихо. — Я запомню.
Визерис вышел вперёд. В его руках ничего не было.
— Я дарю вам совет, — сказал он, и его голос разнёсся по залу так, что даже те, кто не слушал, обернулись. — Любовь — это иллюзия. Совет — это власть. Слушайте тех, кто знает, как играть, и вы будете править дольше, чем те, кто слушает своё сердце.
Тишина. Потом Олена Тирелл, сидевшая по левую руку от внучки, тихо засмеялась. Смех был сухим, как шелест пергамента.
— Как трогательно, — сказала она. — Принц, который никогда не правил, учит короля, как править.
Визерис не дрогнул.
— Я учился у лучших, миледи. У тех, кто правил через других.
Джон Сноу подошёл последним. В его руках был кинжал — простой, без украшений, с рукоятью из тёмного дерева. Но на лезвии, у основания, был вырезан волк. Лютоволк.
— От Старков, — сказал он, протягивая кинжал Джоффри. — Чтобы помнить, что Север всегда смотрит.
Джоффри взял кинжал, и на его лице промелькнуло что-то — не благодарность, а что-то более тёмное. Он повертел кинжал в руках, и лезвие блеснуло.
— Север, — сказал он. — Да. Я помню.
IV. Метка
Визерис ждал момента. Он всегда ждал момента — это было единственное, что он умел делать хорошо.Когда Джоффри поднялся, чтобы произнести тост, и все глаза обратились к нему, Визерис шагнул к сестре. Его пальцы нашли край её платья — тонкого шёлка цвета крови — и потянули.Ткань соскользнула с плеча, обнажив кожу, белую, как молоко, и гладкую, как мрамор.В зале кто-то ахнул. Кто-то засмеялся.Визерис поднял подвеску — маленький дракон из чёрного железа с глазами из рубинов — и приложил её к обнажённому плечу сестры. Металл был холодным. Дейнерис не вздрогнула.
— Знак невесты, — сказал Визерис громко, и его голос был вызовом. — У Таргариенов это означает, что девушка обещана. Что она будет чьей-то женой. — Он посмотрел прямо на Джона Сноу, и в его глазах было что-то острое, как осколок стекла.
— И я, как её брат и защитник, объявляю, что она обещана мне.
Джон не двинулся. Его лицо осталось непроницаемым, но его рука, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак.Олена Тирелл наблюдала за всем этим с усмешкой, которая могла означать что угодно.
— А кто сказал, — произнесла она, и её голос был достаточно громким, чтобы его услышали все, — что тут будет хоть одна невеста?
Джоффри вскочил.
— Что ты…
Слова застряли у него в горле.Его лицо покраснело. Потом посинело. Руки взметнулись к горлу, и он захрипел — звук, который никто из присутствующих не забудет до конца своих дней.Серсея закричала.Она поймала его, когда он падал, и его тело было тяжёлым в её руках, и его глаза — те самые глаза, которые она любила больше всего на свете, потому что они были глазами её и ...Джейме, — смотрели на неё, и в них не было ничего.Он умер прежде, чем она успела сказать ему, что любит его. V. Обвинения Хаос был немедленным.Стража бросилась вперёд. Лорды повскакивали с мест. Женщины визжали. Кто-то опрокинул стол, и вино разлилось по полу, как кровь.Серсея держала мёртвого сына и смотрела на Олену Тирелл.— Ты, — сказала она. Голос был хриплым, сорванным.
— Ты сделала это.
Олена не отшатнулась.
— Я? — Её голос был спокоен. — Миледи, я стара, но не настолько глупа, чтобы травить короля на глазах у сотни свидетелей.
Джон Сноу шагнул вперёд, и его рука легла на рукоять меча.
— Леди Олена не сделала этого.Серсея повернулась к нему, и её лицо было маской ярости и горя.— Ты! — Она засмеялась, и смех был ужасным.
— Ты защищаешь их? Бастард, которого я пригласила из милости?
— Я защищаю правду, — сказал Джон. — И правда в том, что никто не видел, чтобы леди Олена или леди Маргери что-то делали.— А кто видел? — Серсея поднялась, и тело Джоффри осталось лежать на полу, и это было неправильно, это было чудовищно, но она больше не могла его держать.
— Кто видел? Может, ты? Может, ты видел, как кто-то трогал мою гостью?
Она повернулась к толпе, и её голос окреп, наполнился той силой, которая делала её королевой.
— Этот человек, — она указала на Джона, — этот бастард трогал леди Дейнерис. На глазах у её брата. Перед тем как сесть за стол. Я видела. Он прикасался к ней. Он хотел её. И когда принц Визерис пометил её как свою, он…
— Ложь, — сказал Джон.
— Ложь? — Серсея улыбнулась, и улыбка была ужасной. — Тогда почему ты здесь? Почему ты смотришь на неё так, будто она твоя?
Тиреллы уже двигались. Олена что-то шепнула Маргери, и та кивнула, и её лицо было бледным, но спокойным.Визерис схватил Дейенерис за руку.
— Идём, — прошипел он. — Сейчас.
— Нет.
— Это приказ
.— Я не твоя.
Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Страх.
— Ты не понимаешь. Если они решат, что это мы…
— Тогда беги, — сказала она. — Беги, брат. Как ты привык всегда.
VI. Побег
Тиреллы ушли через сад, и Дейнерис шла с ними. Визерис шёл позади, и его рука не отпускала рукоять меча, хотя он не умел им пользоваться.Маргери шла рядом с его сестрой, и их плечи соприкасались.
— Ты знала? — спросила беловолосая девушка тихо.
— Что Джоффри умрёт? — несостоявшаяся невеста не смотрела на неё. — Нет. Но я знала, что бабушка что-то планирует. Она не могла позволить мне выйти за него. Она знала, каким он был. Санса рассказала ей. Она знала, что он сделал с ней.
— И ты позволила?
— Я позволила себе выжить. — Маргери остановилась и повернулась к ней. В темноте сада её глаза были тёмными и глубокими, как колодцы. — Ты думаешь, я хотела этого брака? Ты думаешь, я хотела ложиться с мальчиком, который находил удовольствие в чужой боли? Но у меня не было выбора. Пока.
Она протянула руку и коснулась щеки Дейнерис. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька.
— Я слышала, что ты собираешься к дотракийцам, — сказала она. — Что твой брат хочет отдать тебя кхалу в обмен на армию.
Дейнерис не ответила.
— Я пошлю послов, — сказала Маргери. — Кхалам. Чтоб они наговорили ему про золото и власть. Визерису. Чтобы он позволил тебе уйти. За их ширмой.
— Почему?
Маргери улыбнулась, и в этой улыбке было что-то печальное.
— Потому что хоть ты невестой побудешь, для формальности, раз мне не удалось до конца ею быть.
VII. Ночь
Серсея нашла Джона в коридоре, где факелы горели тускло, и тени были длинными.Она была в чёрном. Её золотисто-рыжеватые волосы были распущены, и в их беспорядке было что-то непристойное.
— Ты не убивал его, — сказала она.
Это был не вопрос. Она с наслаждением смотрела краем глаза, как ее брат следит за ними из-за угла
.— Нет.
— Я знаю. — Она подошла ближе. — Но я хочу, чтобы ты заплатил. Не за него. За то, что ты смотрел на неё.
Джон не двинулся.
— Миледи…
— Замолчи. — Она прижалась к нему, и её тело было горячим, и от неё пахло вином и розами и чем-то ещё — чем-то металлическим. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто заставляет меня страдать?
— Нет.
— Я заставляю их страдать больше.
Она поцеловала его, и поцелуй был жестоким, полным зубов и ярости, и Джон не оттолкнул её. Он не знал, почему. Может, потому что она была королевой. Может, потому что она была в горе. Может, потому что он сам хотел забыться.Позже, когда они лежали в её покоях, и пот переливался на их коже, и за окном занимался серый рассвет, Серсея сказала:
— Чем вы, Старки, и хороши, — её голос был хриплым и насмешливым, — любую трагедию обернёте в наслаждение.
Джон смотрел в потолок и молчал.
VIII. Брат и сестра
Визерис нашёл Дейенерис в комнате, которую ей выделили в одном из домов, где укрылись Тиреллы. Он был пьян — пьянее, чем обычно, — и в его глазах горел тот огонь, который она знала слишком хорошо.
— Ты должна была быть моей, — сказал он, закрывая дверь. — Всегда. С самого начала.
— Визерис...
— Нет. — Он шагнул к ней. — Ты слушала его. Бастарда. Ты смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня.
— Ты мой брат.
— Это ничего не значит. — Он схватил её за запястье, и его пальцы были грубыми. — Для драконов это ничего не значит. Наши предки женились на сёстрах. Мы — кровь дракона. Мы не такие, как они.
— Отпусти меня.— Ты будешь моей. Здесь. Сейчас. Пока я не…
Дверь открылась.Маргери стояла в проёме, и в её руке был кинжал — тот самый, с лютоволком, который Джон подарил Джоффри. Каким-то образом он оказался у неё
.— Принц, — сказала она спокойно. — Я бы на вашем месте убрала руку.
Визерис замер. Потом засмеялся.
— Ты? Ты будешь мне угрожать?
— Я не угрожаю. — Маргери шагнула в комнату. — Я предупреждаю. Кхалам отправлены послы. Они придут. И если вы тронете свою сестру, они найдут вас. И я не думаю, что дотракийцы будут добры к человеку, который обесчестил невесту их вождя.
Визерис отпустил Дейнерис. Медленно. Его лицо было белым.
— Ты…
— Уходите, — сказала Маргери. — Сейчас.
Он ушёл.
Дейнерис стояла, дрожа, и Маргери подошла к ней и обняла её, и объятие было тёплым, и та позволила себе закрыть глаза.
— Я не хотела, — прошептала она.— Я никогда не хотела этого.
— Я знаю, — сказала Маргери. — Я знаю...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
