Обложка Тёмное искушение.

Тёмное искушение.

Скукоженый_Ёж

0% прочитано
Стандартный
Скукоженый_Ёж

Тёмное искушение.

Глава 24

Старый квартал Конохи просыпался позже всех.

Он всегда просыпался позже всех — ещё с тех времён, когда здесь жили те, кто не имел права просыпаться раньше. Улицы здесь петляли медленно, лениво, будто сами камни в мостовой были уложены не для торопливых ног, а для неспешных раздумий. Дома стояли поодаль друг от друга — не теснились, как в новых кварталах, где чужие крыши дышали друг другу в затылок, а стояли с достоинством, с расстоянием, с той особой старосветской гордостью, за которой всегда пряталось что-то, о чём не принято говорить. Это был квартал старых родов и старых кланов. Квартал тяжёлых ворот и высоких заборов. Квартал, где даже воробьи летали тише, чем других кварталов Конохи. Утро выдалось холодным и ясным — таким, каким как бывает только осенью, когда ночь впервые всерьёз берёт своё. Ночью прошёл заморозок, первый настоящий, не робкий, не осторожный, а честный, зимний по натуре, — и теперь всё, что могло замёрзнуть, замёрзло: лужи в колеях старых дорог затянуло хрупким стеклом, трава вдоль заборов вмерзла в серебристую корку и держалась так, не смея пошевелиться, черепица крыш была усыпана инеем, тонким, мелким, как рассыпанная по ней соль. Дым из печных труб не поднимался ввысь, как летом, — он стелился, ложился, тянулся вдоль крыш тяжёлыми синеватыми полосами, потому что холодный воздух не желал его поднимать. А над всем этим лежал туман. Он рождался из реки и из низин, из промёрзшей за ночь земли, и к рассвету собрался над старым кварталом густой, плотный, молочный — тот особый предрассветный туман, который не висит над деревней, а дремлет на ней, как одеяло, укрытое на спящего ребёнка. Он затекал в переулки, заполнял дворы, обнимал стволы старых красных клёнов, поднимался до вторых этажей, растворял в себе крыши особняка Шимуры, очертания ворот, остриё забора. Мир заканчивался в десяти шагах. Мир начинался снова в одиннадцатом шаге — и так до бесконечности, как в плохом сне. А потом пришло солнце, заливая всё янтарным золотом.

Оно пришло так, как приходит всегда в эти дни: сначала беззвучно, изнутри тумана — туман над восточными крышами вдруг розовеет, наливается тёплым, едва заметным светом, будто под ним разгорается скрытый очаг. Потом свет прорвал его — не разорвал, а именно прорвал, как игла прорывает ткань: одна тонкая золотая нить легла на мостовую, вторая, третья, и вот уже лучи идут сквозь молочную пелену столбами, косыми, видимыми, осязаемыми, как полосы золотого шёлка, повисшие в воздухе. В каждом таком столбе кружилась пыль — или туманная влага, или семена, — медленно, лениво, как кружится всё в этом квартале. Туман начинал отступать. Не уходить — отступать, как отступает армия, оглядываясь: он редел у земли, поднимался, сбивался в клочья, цеплялся за ветки клёнов, за коньки крыш, за верхние перекладины ворот, и там держался дольше всего, цепкий, несдающийся. Сквозь эту отступающую пелену проступал старый квартал — по частям, как проявляется фотография: сначала крыша особняка Шимуры, тёмная, тяжёлая, с широкими выносами стропил; потом верх его забора — высокий, каменный в основании, деревянный вверху, глухой; потом тяжёлые столбы ворот, потемневшее от десятилетий дерево, бронзовые скобы, тронутые зеленью окиси. Особняк Данзо стоял в этом утреннем свете строгий, традиционный, старознатный — дом человека, который никогда в жизни не позволял себе ничего показного и никогда ничего не скрывал. Ничего лишнего: ни резьбы, ни позолоты, ни причудливых изгибов кровли, какие любили купцы и выскочки. Прямые линии. Тяжёлые балки. Тёмное дерево, отполированное поколениями. Единственная роскошь дома была в его молчании — в том, как он стоял среди тумана, огромный, ровный, неподвижный, и не нуждался в том, чтобы кто-то на него смотрел. Словно сам дом знал, какие тайны в нём живут, — и держал их так же плотно, как держал тепло своих очагов. Первые лучи, пробившись сквозь туман, на клёны вдоль забора горели, что горели в утреннем солнечном свете словно огнём. Вчера ветер ободрал часть листвы, считай, добрую половину, но то, что осталось на ветвях, горело теперь ярче — так горит налетевший на скалу прибой: ярче всего в последний миг. Красный, багряный, тёмно-вишнёвый — на фоне белого тумана и бледного золотого неба этот цвет казался единственным цветом на свете, криком цвета в мире, ещё не решившем проснуться. Отдельные листья срывались, медленно, кувыркаясь, падали через забор во двор, ложились на иней — и иней под ними таял мгновенно, оставляя во льду маленькие тёмные овалы, как отпечатки чьих-то ладоней. Туман над двором поредел окончательно. Солнце овладело кварталом, заливая его своими тёплыми лучами. Старый особняк молчал и ждал пробуждения одной юной кунаичи. Сакура проснулась оттого, что стало холодно. Не от сквозняка — в особняке Шимуры не было сквозняков, дом был старым, но выстроенным безупречно, каждая балка подогнана к балке, каждое сёдзи сидело в раме плотно, как замок на сейфе. Холод был другого рода. Холод был пустотой рядом. Кровать, огромная, тяжёлая, с чёрными шёлковыми простынями, ещё хранила вмятину его тела — но вмятина остывала с каждой минутой, как остывает вынутый из огня металл. Она протянула руку туда, где он был ночью, и ладонь легла на прохладный шёлк. Ни следа тепла. Он умеет исчезать так, будто его и не было, — подумала она, и от этой мысли что-то сжалось под рёбрами. Не обида. Скорее — то непонятное чувство, когда просыпаешься в чужом доме, который уже успел стать своим, а в нём никого, и тишина такая, что слышно, как тикает время. На тумбочке лежала записка. Она узнала этот почерк раньше, чем прочла хоть один символ: угловатый, жёсткий, каждый иероглиф написан с нажимом, — так пишут люди, которые не доверяют даже собственному почерку. Сакура пробежала взглядом по записке: «— Отдыхай. Я вернусь, когда решу дела. Ешь как следует и не напрягайся — я проверю». Без подписи. Без обращения к ней. Она усмехнулась — тихо, себе в подушку. Шимура Данзо не подписывал записок нежностью. Его «я проверю» звучало и как забота, и как угроза, и как обещание — и она давно перестала пытаться разделить эти три вещи в нём. Они всегда шли вместе, как тень идёт за светом. «— Я проверю»: Она перечитала строку дважды, как будто между строк можно было прочесть что-то ещё. Можно было. Она уже выучила этот язык — язык человека, который не умеет говорить прямо, но говорит постоянно. Его записки были как кунаи, брошенные в дверь: не заденешь, но будешь знать — хозяин дома, и он заметит, если её не будет. Она сложила бумагу, положила её под подушку — туда, где у других девушек лежат любовные письма, — и почувствовала, как глупо и как правильно это одновременно, она улыбнулась сама себе и своим мыслям. Утро Харуно начиналось так, как начинаются все утра после ночи, которую нельзя рассказать никому: медленно, с лёгким жаром в теле и странной, непривычной тишиной в голове. Сакура встала, накинула его юкату — ту, которая была на нём вчера, пропиталась его запахом, запахом сандала, запахом едких тяжёлых духов и его табака из кисэру и чего-то терпкого, тёмного — и пошла в дальний санузел, почему-то она не хотела пользоваться этим, что был спальне. Она залезла в ванную и встала под струи воды, она была горячей. Слишком горячей, почти обжигающей — так, как она любила, когда хотела что-то смыть, что нельзя смыть водой. Она стояла под струями и позволяла им разбиваться о затылок, о плечи, о лопатки, и думала о том, что вчера ночью было. О его руках. О его голосе, хриплом и тяжёлом, как далёкий рокот грома. О слове «моя», произнесённом так, как никто и никогда не произносил его для неё — не как комплимент, не как лесть, а как приговор, вынесенный и подписанный обеими сторонами. Она сложила печати. Её руки вспыхнули зеленоватым свечением медицинской чакры, мягко пролилось по коже — по ключицам, где остались его отметины, по груди, по внутренней стороне бёдер, — и следы ночи растворились, как растворяется туман под утренним солнцем. Она делала это уже привычно, почти механически, но сегодня палец замер на полдороги, и Харуно поймала себя на странной мысли: ей не хотелось стирать. Впервые.

— Глупая, — прошептала она себе под шум воды.

Потому что если кто-то заметит — синяки на запястьях, его следы на плечах и на её шее — вопросы возникнут не там, где она сможет на них ответить. Вопросы возникнут в кабинете Хокаге. Или хуже — на совете старейшин. Или ещё хуже — в глазах Наруто и остальных её друзей, которые она не сможет выдержать. Хоть её команда знает, что она Даном... Но они не знают, что Дан — это Данзо Шимура. Сакура выдохнула тяжело, долго.

Она стёрла все его следы, не оставляя ни одного намёка, что было этой ночью. И осталась стоять под водой ещё долго, слушая, как барабанит о плитку, как ливень, и думая о том, что он хотел ей сказать и так и не сказал ей. Она видела это ночью — эту тень, которая мелькнула в его глазах, когда он закрыл их перед сном. Что-то он унёс с собой в этот день, что-то тяжёлое, и она не спросила. День Сакуры потёк вязко, как мёд по холодному столу. Она отдыхала — так, как велела Цунаде-Сан и как записал в своей записке он. Она листала свой потрёпанный блокнот с заметками по лекарственным травам, нашла в одной из кладовых старый заварочный чайник и пила чай у окна, глядя, как за дворами старого квартала медленно наливается золотом полдень. Осень в этом году стояла злая и красивая разом: клёны вдоль забора особняка уже полыхали, красные, как раскрытые раны, и ветер время от времени срывал с них листья, которые летели через двор, кружась, и падали на камни — тихо, беззвучно, как падают вещи, которым уже всё равно. Она целый день ничего не делала, пила чай и читала, любовалась природой и красотой внутреннего двора. Вечер наступил достаточно быстро, но он, хозяин этого особняка, так и не пришёл домой. Сакура его ждала. Она не призналась бы в этом никому и под пыткой, но она ждала — сидела в гостиной с книгой, которую читала, поворачивала голову на каждый звук за окном: шаг, шорох, скрип ветки. Каждая тень на улицах за высоким забором отдавалась в ней коротким, глупым, женским уколом: он или не он. Когда стемнело окончательно, за дверью возникли шаги — бесшумные, выверенные, такие шаги умеют делать только Анбу, которых учили ходить так с детства. Она открыла — и на пороге стоял силуэт в маске, один из его людей, лицо скрыто, голос ровный, как поверхность воды.

— Сакура-сан. Данзо-сама задерживается в подразделении. Дела в «Корне». Он просил передать: сегодня не будет.

— Понятно, — сказала она ровно.

И это «понятно» было самым большим усилием за день. Она стояла, держась за дверную раму, и внутри неё боролись две вещи: зрелое понимание — он глава «Корня», у него тысячи дел, идёт охота на предателя, у него ещё операция против «Югуре», у него есть право не приходить, особенно сейчас — и то, что моложе и глупее и честнее: пустое место рядом с собой на огромной холодной кровати.

— Он приказал, чтобы вы ни в чём не нуждались, — добавил Анбу без выражения, как зачитывают строку из свитка с приказом.

— Я ни в чём не нуждаюсь, всё хорошо. — ответила Сакура.

И дверь закрылась. Тихо. Как закрываются двери в домах, где не принято хлопать. Она вернулась в спальню, легла на его сторону — зачем-то, бессмысленно сейчас, — втянула носом запах подушки и лежала так, широко открыв глаза в темноту, пока сон не пришёл за ней, наконец, забивая её в стану сновидений без сыновей. На второй день он опять не пришёл, и опять вечером снова возник Анбу — тот же или другой, маски одинаковы, — и произнёс почти теми же словами, только короче: «Данзо-сама работает. Не придёт». Потом — и это было уже слишком — он прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник, заглянул внутрь с хозяйской деловитостью и, повернувшись, произнёс:

— Сакура-сан должна кушать и набираться сил. Данзо-сама распорядился.

Сакура фыркнула — не смогла сдержаться, — и звук вышел неожиданно дерзким для этого дома.

— Я и так нормально питаюсь, — сказала она. — Передайте ему, что его кухня голодной смертью не грозит.

Анбу не улыбнулся. Анбу «Корня» не улыбаются — это, кажется, вырезают вместе с остальными чувствами, — но он кивнул, коротко, почти уважительно, и растворился в темноте за дверью так, будто его никогда не было здесь перед ней. А Сакура осталась стоять посреди кухни, скрестив руки на груди, и злилась — на себя за то, что злилась; на него, за то, что его нет тут: на этот дом, который держал её в тёплых, невидимых ладонях и одновременно делал отчасти птицей в клетке, так она ощущала себя сейчас. Она поймала себя на том, что считает часы. На том, что ложится спать, повернувшись к двери. На том, что просыпается от каждого звука за стеной — рукой ощупывает пустое место рядом с собой. Это уже не отсутствие. Это — тревога, — поняла она на вторую ночь, лёжа в темноте. «— Я начинаю тревожиться о человеке, о котором не могу рассказать никому. Ни одному живому человеку в Конохе». И мысль эта была горькой, как неспелая хурма, сорванная раньше срока, что сильно вязала на языке.

На третий день он не пришёл опять — и уже не «не пришёл», а «не появился». Разница между этими словами была как разница между тихим вечером и глухой ночью. Сакура сидела у окна в гостиной, обхватив колени, и смотрела на клёны за забором, которые за эти три дня облетели почти что полностью, оголив чёрные, мокрые ветви, — и в голове у неё медленно, против её воли, складывалась картина, которую она не хотела складывать. Анбу, Шимуры, посланные на секретную миссию и разведку, не вернулись. Она помнит, что Какаши говорил, что «Корень» готовит тайную операцию. Они тогда немного говорили о миссии. О «Югуре». Она понимала о том, что нужно прощупать их тыл, их линии снабжения, найти их основное убежище, ещё в добавок в Конохе был предатель. Сакура очень хорошо сейчас поняла, что, видимо, тайная операция Шимуры и его «Корня» пошла не так.

— Идиот, — прошептала она в пустую гостиную с какой-то грустью. И в этом «идиоте» было столько всего, что слово треснуло посередине: злость, нежность, страх, обида, тоска — всё разом, неразделимо, как смешиваются краски на палитре до неузнаваемости.

Она знала: сегодня она должна идти к Цунаде.

Это знание сидело в ней с самого выписного эпикриза, с того сухого кивка, которым наставница оборвала её «спасибо». Цунаде что-то откладывала. Цунаде что-то держала в кулаке и не разжимала пальцы — и Сакура, которая годами училась у неё же читать людей по лицам, по рукам, по дыханию, не могла не чувствовать: разговор, который её ждёт, будет не о реабилитации. Она думала, что её будут расспрашивать о плене. О Бьякко — об этом двойнике Саске с его безумными глазами и его извращённой, изломанной нежностью, его нездоровой фанатизм и что он бросился на перерез, закрывая от атаки Сасори. Харуно думала о том сражении, когда Дан и команда, её друзья, вырвали её из лап «Югуре». Она думала, что Цунаде-Сан будет говорить: о ранах, о чакре, о сне и аппетите — скучные, правильные вопросы врача и Хокаге в одном лице. Она не знала. Она не могла знать, какой на самом деле её будет ждать разговор. Сакура открыла шкаф — тот самый, в котором на полке лежали её вещи, перенесённые сюда Анбу по распоряжению Шимуры, перенесённые из её съёмной квартиры, всё было тщательно, сложно, по-хозяйски: старая Кинга, её блокнот, флакон духов, почти нетронутый. Оккупация, тихая и бережная, — она назвала это так однажды, стоя здесь, и слово было точным до жути. Сегодня она оделась не как шиноби, а просто как девушка. Свободная белая туника, мягкая, с широкими рукавами; чёрные велосипедки; ни снаряжения, ни оружия, ни боевого покроя — просто девушка, она накинула куртку, чтобы не замёрзнуть, она была сейчас в этой одежде просто девушкой, которая идёт по осенней деревне к своей наставнице. Может быть, это было инстинктом. Может быть, она подсознательно хотела прийти к Цунаде не куноичи, которая держит удар, а Сакурой — той, которой можно быть, когда никто не смотрит. Она не понимала сама, зачем так оделась. Просто тело выбрало раньше её головы — так бывает, когда интуиция шиноби сильнее разума.

И внутри всю дорогу было неспокойно. Не страх — просто неспокойно, как перед грозой: воздух плотный, давление растёт, а грома ещё не слышно. Но что внутри напрягается, не даёт покоя. Она шла по улицам Конохи, направляясь в резиденцию Хокаге. Осень стояла в самом своём конце — в том коротком предзимье, когда мир становится предельно честным. Небо было высоким и безупречно ясным, ярким голубым, но таким холодным — осенним небом, каким оно бывает только после первого настоящего холода, когда воздух вымыт до звона. Солнце ярко светило, но не грело: его свет был ясным, стеклянным, он золотил черепицу крыш, вспыхивал на мокрых камнях мостовой, ложился на плечи теплом, но не глубже. Клёны горели как факела вдоль всей главной улицы. Они стояли по обеим сторонам дороги, огромные, столетние, переплетаясь уже в полностью опавшей вишне, кроны клёнов пылали так ярко, что казалось — деревья загорелись изнутри. Красный, киноварь, багрянец, вишнёвый, тёмно-гранатовый — весь спектр одного цвета, который осень выжимает всё из лета, как выжимают последние капли. Ветер шёл по улице медленно, вдоль рядов деревьев, и срывал листья — целыми гроздьями, — и они летели через дорогу, скользили в воздухе, замирали на миг в солнечном свете, будто проверяя, можно ли им падать, — и падали. Улица была устлана ими сплошь, шуршащим пёстрым ковром, и редкие прохожие шли по нему, не поднимая головы: здесь все привыкли, что красота осени наступает под ноги. Сакура шла по этой улице — медленно, размеренно, — и красные листья кружились вокруг неё, задевали плечи, цеплялись за волосы. Воздух был холодным, чистым, колючим на вдохе и почему-то сладковатым — так пахнут подмороженные яблоки с городских задних дворов и печной дым из труб, который в холодном воздухе стелется низко и держится долго. Она шла в резиденцию Хокаге и думала о нём, глава «Корня» не хотел выходить из её мыслей. Мысли шли по кругу, как листья по ветру: он не пришёл и на третий день. Его Отряд, скорее всего, не вернулся. «Югуре» знает, что мы ищем. Он там, внизу, в своих подземельях и туннелях, среди своих теней, подписывает приказы или в своём кабинете курит кисэру, выхая глубоко дым без сна над грудой секретных документов и донесений, где написано: «Никто не вернётся живым». Он не пришёл. Он не пришёл. Он не пришёл. В голове заели мысли, как испорченная пластинка от граммофона. Сакура думала наихудший сценарий, почему он так и не появился, и она была близка к истине.

— Я проверю, — сказала она вслух, тихо, цитируя его записку, и горько усмехнулась. — Что мне ещё остаётся. — Она выдохнула тяжело.

Сейчас он проверяет, наверное. Всё проверяет. Только не то, что стоило бы, хотя то, что он сейчас проверяет, это необходимость, как тот, кто является главой «Корня». Но ей сейчас так хотелось, чтобы он проверил её: в то, что он превращает её, не то, во что она превращается рядом с ним: то, что она не может уснуть без его запаха на подушке, — это уже не входит ни в один его отчёт. Она дошла до площадки перед резиденцией, поднялась по широким ступеням, кивнула дежурным чунинам, которые, узнав её, расступились без единого слова. Красные клёны вдоль аллеи к резиденции шумели наверху — тяжело, по-стариковски, — и роняли листья ей на плечи, как будто напутствовали. Внутри было тепло и тихо. Пахло бумагой, чернилами и чаем. И — она уловила это ещё из-за двери, — из кабинета Хокаге доносился голос. Сакура его уловила сразу, и чем ближе она подходила, тем громче был слышен голос Цунаде-Сан: Злой, высокий женский голос напоминал звенящий клинок, когда соприкасается с другими клинком, голос резал слух.

— ...и я хочу услышать от тебя не «согласие было получено», а объяснение, почему шиноби Конохи покидает Страну Огня, не доложив Хокаге! А ШИЗУНЕ!?

Дверь кабинета была прикрыта не полностью, и голос Цунаде — опустился низко, становясь гулким, с той особой стальной вибрацией, от которой даже опытные джонины старательно вспоминали срочные миссии в другом конце деревни, — выкатывался в коридор, как волны из штормового пролива. Сакура замерла у двери. Рука, уже поднятая, чтобы постучать, повисла в воздухе.

— Хокаге-сама, я... — голос Шизуне был тонким, ровным и трогательно отчаянным, как канат над пропастью. — Я прошу об отпуске у вас лично. Вы одобрили. Вы поставили печать. Я не нарушала...

— Я одобрила отпуск в пределы Страны Огня! — грохнуло из-за двери так, что задребезжало стекло на подоконнике. — А не в другую страну через три границы! Шиноби, покидающий страну, докладывает Хокаге — это не бюрократия, Шизуне, это то, что держит деревню живой! Ты у меня отсутствовала почти месяц! Почти месяц, Шизуне! В это время «Югуре» похитили Сакуру, шла спецоперация, совет собирался трижды, и я должна была подписывать твои же протоколы одной левой, потому что моей помощницы нет ни в этой реальности, ни в какой другой!

— Я оставила резервный канал связи...

— Который молчал! — рявкнула Цунаде. — Или ты полагаешь, что молчание канала — это тоже форма связи? В отпуске?!

Тишину за дверью нарушил звук — не то стон, не то вздох Шизуне, сдавленный на середине. Потом её голос, уже тише, с попыткой сгладить, сгладить, сгладить, как всегда, когда Цунаде превращалась в ураган:

— Хокаге-сама, я понимаю, что поступила недальновидно. Я готова искупить. Мне очень жаль, что в моё отсутствие произошло похищение Сакуры-сан... Я не знала, иначе бы вернулась немедленно...

— Ты не знала, потому что не вышла на связь! Помощница Хокаге обязана быть на связи независимо от отпуска, болезни, свадьбы или собственной смерти, Шизуне! Это ты мне писала в уставе вспомогательного персонала, между прочим. Твоим почерком!

Сакура стояла за дверью, прижав губы, и чувствовала, как что-то в ней тускло, неприятно цепляется за услышанное. Странно, — подумала она. — Это странно. Цунаде-сан ругается обычно иначе. Тут что-то не так. Это не про отпуск, вообще-то. Люди не бушуют так из-за отпуска. Это ярость не про Шизуне. Это ярость про что-то другое, Сакура понимала, что Цунаде-Сан никогда так громко не кричала и была ни разу настолько разъярённой. Сакура уже подумывала вмешаться, но быстро отогнала эту мысль. Не её дело. Не лезть в свару Хокаге с её помощницей — верный способ узнать, как выглядит кулак Цунаде изнутри и вблизи. Она всё так подняла руку и постучала — коротко, вежливо, по-медицински. Взрыв за дверью утих мгновенно, как выключенный свет. Пауза. Потом:

— Войдите.

Кабинет Хокаге встретил её полумраком и запахом старого дерева, чернил и — слабо, глубоко — чего-то горько-травяного. Шизуне стояла у стола, белая, как её собственный хаори, прижимая к груди папку с документами, как щит. Лицо её было осторожно-каменным — лицо человека, который только что выстоял под обстрелом и не верит, что бой окончен. Глаза были бегающими, что удивило Харуно, взгляд Шизуне метнулся к Сакуре, и в них облегчение и что-то ещё — чего она не могла понять. Паузу нарушил голос Цунаде.

— Сакура. — Цунаде поднялась из-за стола.

Она выглядела как всегда — и не как никогда. Зелёное хаори с белыми полосами сидело на ней безупречно, спина прямая, золотые пряди уложены, каждая чёрточка лица — как высеченная. Но Сакура, которая знала эту женщину дольше, чем знала собственные руки, видела то, чего не видели другие: тени под глазами — глубокие, старые; сжатость челюсти; руки, которые на секунду — всего на секунду! — сжались в кулаки, а потом разжались с усилием, как будто пришлось приказать им.

— Хокаге-сама, — Сакура поклонилась. — Вы просили зайти.

— Шизуне, — сказала Цунаде, не оборачиваясь, — ты свободна. Продолжим позже.

— Хорошо, Хокаге-сама. — Шизуне поклонилась, прошла мимо Сакуры — быстро, глядя строго перед собой — и закрыла за собой дверь так тихо, как умеют закрывать двери только очень напуганные люди, или тем, кому есть что скрывать. Но Сакура не успела додумать свою мысль. Тишина, которая наступила после, была тяжелее любого крика.

— Садись. — Цунаде кивнула на кресло напротив своего стола. — Разговор будет длинным.

— Кресло, — уточнила она, когда Сакура двинулась к стулу у стены, и голос был уже другим — ровным, мягким и оттого пугающим. — Я сказала — в кресло, Сакура. Ты меня слышишь?

Сакура села в кресло. Оно приняло её, как принимает уставшего путника, — мягко, глубоко, безнадёжно. Цунаде внимательно смотрела на неё.

Харуно слишком хорошо знала этот взгляд — так смотрит диагност. Так смотрит луч, проходящий сквозь тело. Глаза Цунаде двигались медленно, методично: лицо — шея — ключицы — руки — пальцы — дыхание — осанка — снова лицо. Она не сканировала сенсорно, она сканировала знанием: тридцать лет практики смотрят иначе, чем любые техники, и находят то, что не показывают печати. Морщины у глаз, глубину дыхания, то, как сжаты лопатки, — всё это было для Цунаде открытым свитком. Сакура почувствовала, как между лопаток пробегает холодок. Разговор будет нелёгким, — поняла она. — Я пришла сюда за приговором, только ещё не знаю, за каким, мысль вспыхнула, как сухая трава.

Цунаде отвернулась, подошла к низкому шкафчику у стены — тому самому, в котором хранилось то, чего не было ни в одном протоколе, — и достала бутылку саке. Не элитного, не подарочного — простого, из своих личных запасов, с облупившейся этикеткой. Поставила на стол. Достала две чаши — и, помедлив, убрала одну обратно. Только одну.

— Ты пьёшь? — спросила Цунаде, не глядя на ученицу, и налила себе.

— Нет, Хокаге-сама. — Сакура соврала, ложь слетела быстро и легко, но она вздрогнула, чувствуя, что сейчас со всем скоро должно что-то произойти.

— Правильно. — Цунаде подняла чашу, посмотрела на просвет, на мутную поверхность. — Тебе и не надо.

Она пригубила — коротко, резко, как делают глоток не для удовольствия, а чтобы что-то заглушить. Сакура не могла определить точно, но горечь на лице наставницы была видна — та самая горечь, которую саке только усиливает, если наливаешь его не ради вкуса. Цунаде вздохнула — устало, глубоко, как вздыхают после суток у операционного стола, — и откинулась в кресле. Дерево скрипнуло под её весом. И в этой позе — откинувшейся, с чашей в руке, с тяжёлым взглядом исподлобья — она стала вдруг похожа не на Хокаге, а просто на женщину, которой за пятьдесят, у которой болит спина, ноет сердце, и на пороге стоит разговор, которого она боялась больше любых войн в мире шиноби.

— Начнём издалека, — сказала она. — Как самочувствие? Как выписка?

— Всё хорошо, Цунаде-сан. Я и в больнице уже чувствовала себя хорошо. Если что — могу приступать к работе и обязанностям.

— Не спеши! — Цунаде отсекла это движение руки, как отсекают ненужную конечность. — Отдохни ещё пару дней или лучше недельку. Но скажу сразу: пока по «Югуре» не будет принято решение, я снимаю тебя со всех миссий. Работа будет только в Конохе.

— Я не ребёнок, Цунаде-сан! — Сакура была раздосадована.

— Молчать, Сакура. — Голос упал на пол-октавы и стал плотным, как сталь. — Я Хокаге. Я решаю тут всё. Мне виднее. Тебя чуть не убил Хидан, воскрешённый член «Акацуки»!

— Но Цунаде-сан, я шиноби в первую очередь... — Сакура сказала уверенно.

— Да, ты шиноби, Сакура. Медик. И это и не обсуждается. — Цунаде сделала ещё один глоток саке — длиннее, сильнее. Поставила чашу со звоном на стол. Пальцы её легли на подлокотники — спокойно, жестко. Цунаде-Сан горько улыбнулась и на одном дыхании произнесла: — Давай лучше расскажи, как там поживает Данзо Шимура, мне очень интересно узнать, как у него дела?!

Пауза была короткой. Слишком короткой, чтобы Сакура успела собраться. А потом продолжение упало на неё, как занавес на сцену:

— Ты же восстанавливаешься не у себя дома после госпиталя, а у него. Знаешь, мне очень интересно послушать, как моя лучшая и любимая ученица связалась с этим... С этим ужасным старым... Пауком... Понимаю, если бы он был как Какаши. Или как Ямато. Но не как... — она не договорила. Не нужно было. Было и так всё понятно.

Сердце Сакуры пропустило удар. Потом — второй, об спину ребёр, как о стену. Потом — не билось вовсе, казалось, замерло в грудной клетке, как замерзающая вода в водостоке: сначала перестаёт течь, потом распирает, потом лопается.

Сакура побледнела так, что Цунаде, которая смотрела на неё, наверное, увидела этот переход — от теплого румянца к бумажной белизне за одну секунду. В горле пересохло. Язык прилип к нёбу, как в анестезии. В ушах зазвенело — тонко, высоко, как звенит пустота.

Он знал, что она знает. Она знает. Она знает, что я живу у него. Она знает? Что «Дан» — это... Он?...

Нет. Нет, она не может знать. Она не может. Как она могла... Никто не знает. Никто не смеет знать. Это невозможно, это...

— Это... — начала Сакура, и голос вышел не её — чужой, тонкий, полый, как у бумажной куклы.

— Не «это», — Цунаде жестоко отрезала, и каждый её слог был как удар молота по наковальне. — Не пытайся меня обмануть, Сакура. Не смей даже. Я знаю, что Дан — это Данзо Шимура. Я знаю, в каких вы с ним тесных отношениях. — Цунаде выделила конец предложения, повышая интонацию.

Всё произошло в следующую секунду — но Сакура запомнила её на всю жизнь, как запоминают момент перелома: не боль, не звук, а именно момент, когда что-то целое становится сломанным навсегда.

На её лице отразился весь спектр эмоций разом — и ни одна не успела удержаться дольше доли мгновения. Шок — широкий, пустой. Отрицание — автоматическое, инстинктивное. Ужас — настоящий, животный, до дрожи в пальцах, в конях. Стыд — жгучий, тот, что поднимается от живота к лицу. Страх — за него, за себя, за то, что она скажет, за то, что скажет Цунаде. Ярость — на него, старого, самоуверенного, чертова самоубийцу-идиота, старика-сумасброда, который знал и не сказал ей, что Цунаде — Сан в курсе их тайны. И вина — глубокая, глухая, та, что живёт у всех, кто хоть раз скрывал что-то важное от тех, кого любит и был дорог.

Всё это прошло по её лицу за одну секунду — и Цунаде увидела всё. Прочла, как открытую книгу, потому что эту книгу она знала наизусть с того дня, как Сакура пришла к ней ещё ребёнком, мыльной девочкой, мечтающей вернуть ушедшего из Конохи мальчишку Учиху.

— Когда ты пропала без вести, — продолжила Цунаде, и голос её был теперь уже не стальным — усталым, почти старым, — он пришёл ко мне лично. В своём молодом обличии. Пришёл как Анбу Дан. — Она сделала ещё один глоток саке, отпила больше, чем надо. — Я узнала его сразу. Потому что он так выглядел... Когда я сама была ребёнком. Данзо Шимура в мои детские годы выглядел именно так. Узнать это не составило труда. И он сам мне сказал, Сакура. Сам. В каких вы с ним отношениях. — Она поставила чашу так, что та чуть не раскололась. Тяжело. Звон керамики по дереву был оглушительным. — Его можно понять. — Голос Цунаде звучал как из потолще воды. — Он старый, изломанный, одинокий — и он пожелал молодую девушку. Такие вещи случаются со старыми мужчинами в его положении и статусе постоянно, и я не собираюсь его за это уважать или осуждать — он давно перестал быть тем, кого можно осуждать, потому что он давно перестал быть человеком, которого можно убедить в чём-либо. Но ты, Сакура. — Голос её дрогнул — на одно дыхание, на полтона. — Как ты пошла на это? Ты вообще о чём думала!? Сакура сидела в кресле — прямая, неподвижная, бледная, как покойница, — и внутри неё бушевал шторм. В голове гудело эхо слов Цунаде-Сан: «Как я пошла. Как я пошла?! О чём думала... Думала?!»

Она вспомнила — неожиданно ярко, во всех мельчайших деталях, со всей безжалостно к себе, — ту дождливую ночь, тот переулок. Как он ей сказал, что она похожа на мокрую кошку. Вспомнила их первую ночь, запах его тяжёлых едких духов и терпкого табака из кисэру, саке на столе, две красных чаши. Полумрак его спальни, свет тусклых традиционных светильников. Своё собственное отчаяние — то, которое копилось неделями, месяцами, — отвергнутая, использованная, невидимая, опустошённая, после того, как Саске окончательно развеял её иллюзии. Она была слишком пьяна и слишком одинока, сломанная и полностью разбитая. А он оказался рядом — тёмный, тяжёлый, прожжённый старый шиноби, он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел: как на женщину, а не как на товарища по команде, не как на ребёнка. Той ночью он сказал ей: «Ты забудешь обо всём». Она и забыла. Он утешил её. Сакура усмехнулась бы, если бы могла сейчас усмехнуться. «Утешал» — вот же игра слов. Он не утешил. Он взял её — и она отдалась ему, добровольно, с жадностью, о которой до сих пор не могла говорить вслух даже самой себе. Это не было противно, как она могла подумать. Это было — впервые с ней — как дышать. Как вернуться домой после очень долгой, очень опасной миссии. После той первой ночи она была в шоке, когда проснулась утром в его постели. Она лежала, глядя в потолок, и не могла поверить, что это она — она, Сакура Харуно, — провела ночь в постели Шимуры Данзо, главы «Корня», человека, чьё имя лишний раз не произносили вслух. Она была в шоке. Она хотела бежать. Она и убежала, пока он был в душе, перепрыгивая высокий забор, в его траурой чёрной юкате, которая ей была безмерно велика. Сакура заставила выйти себя из мыслей, с его губ слетели слова.

— Можно мне не говорить! — произнесла она наконец, и голос прозвучал неожиданно твёрдо — тонким усилием воли над собственным телом и мыслями. — Так произошло. Просто. Случайно.

«Случайно» — самое лживое слово, которое она придумала за последние секунды. Оно вылетело автоматически — первое, что пришло на ум, — и Сакура сама услышала, как оно фальшиво сейчас звучит перед Хокаге. Цунаде фыркнула — коротко, беззлобно, как фыркают от боли.

— Случайно? — переспросила она. — Случайно может быть с кем угодно, Сакура. Со случайным шиноби на миссии. Со случайным врачом в госпитале. Со случайным врагом, если тебя это заводит — я видела и такое, не смотри на меня так. Но не с Шимурой Данзо. И не раз. Не неделю. Не месяц. Случайности не повторяются с одной и той же периодичностью, девочка моя. Таковы законы вероятности. — Она подлила себе ещё Саке и снова взяла чашу. Рука её была тверда. Глаза — нет. — Так сложились обстоятельства, говоришь?

— Да... — Сакура запнулась. — Это получилось случайно. Я не планировала...

— Ты не планировала. — Цунаде повторила это медленно, разбирая каждое слово, как разбирают часы, чтобы показать, какие шестерёнки внутри. — Никто никогда не планирует такие вещи, Сакура. Их не планируют — в них падают. Как в пропасть. Сначала ступенька, потом ещё одна, а потом оглядываешься — а лестницы назад уже нет. — Она выпила ещё. — И вот теперь я смотрю на тебя и пытаюсь понять: ты падаешь? Или прыгнула сама к нему!?

Сакура молчала, что ей оставалось ещё. Тишина в кабинете была такой, что слышно было, как за окном — далеко, у самой земли, — шелестят по мостовой последние кленовые листья. Слышно было, как тикают настенные часы — старые, тяжёлые, доставшиеся Цунаде от предшественников. Слышно было, как стучит сердце Сакуры — громко, слишком громко, как ей казалось, — и, возможно, Цунаде слышала его тоже, потому что она умела слышать сердца с одного взгляда.

— Ты мне как дочь, Сакура, — сказала Цунаде неожиданно тихо. — Ты знаешь это. Ты мне как дочь, которую я никогда не могла себе позволить, потому что Хокаге. — Цунаде осеклась, но продолжала говорить. — Когда я думаю, что эта девочка — моя девочка, знаешь, что когда ты легла в постель к человеку, который всю свою жизнь строил машину, созданную ломать людей... — Цунаде сжала пальцами переносицу. — Он «Тьма шиноби», Сакура. Его так назвали не просто так. Его методы в работе красноречивее любых слов. Ты видела, что там, в «Корне», под его командованием. Ты помнишь, что он делал с людьми, которые ему мешали. Я помню — с тех времён, когда ты ещё не родилась. И вот этот человек, этот старый интриган с запредельной жаждой власти, этот... — она замерла, подбирая слово, и не нашла, — этот человек спит с моей лучшей ученицей. И она ему отвечает. Мне интересно понять, что в твоей голове, что ты решилась стать его любовницей. — Голос её поднялся, снова стал тяжёлым. — О чём ты думала, Сакура Харуно, тогда... Скажи как есть!?

— Как я это и сказала, — прошептала Сакура. — Это получилось случайно... Я не его любовница! — Сакура кинула это твёрдо, но тихо.

— Но не возлюбленная... Шимура не способен на такие чувства... Сакура случайно может быть с кем угодно, — Цунаде была холодной теперь — она говорила той ледяной холодностью, которая страшнее любого крика, — но глаза выдавали в ней бурю, что вот-вот была готова вырваться и обрушиться сокрушительной мощью. Глаза были цвета смолы, кипящей на дне. — Но не с Шимурой Данзо. И ещё и не раз. — Цунаде почти прошипела.

— Так сложились обстоятельства, я вам уже говорила. Может, закончим этот допрос. — Сакура выдохнула тяжело.

— Нет, мы будем готовить! — Сакура, обстоятельства, — повторила Цунаде. — Обстоятельства. Очень хорошее слово. Пустое, как барабан, но удобное — в него можно сложить всё, что не хочешь объяснять.

И тут дверь распахнулась. Не постучали. Не предупредили. Просто — открыли, с рывком воздуха, с тем особым звуком, с которым открываются двери, когда за ними человек, которому не до приличий. На пороге стоял он самый, Шимура Данзо — в чёрном траурном хаори, с тяжёлым свитком под мышкой, с лицом, на котором не было ни кровинки, и с глазами, которые, казалось, видели только своё собственное отражение в эти минуты. Он нёс доклад о своём погибшем отряде — и тяжесть этой смерти была видна на нём, как кровь на белом снегу. Дверь ещё не успела затихнуть после его входа, а воздух в кабинете уже изменился, стал тяжелее. Так меняется давление перед грозой: солнце ещё светит, но птицы замолкают, и собаки скулят без причины. Цунаде не пошевелилась. Сакура не пошевелилась. Но обе они — по-разному — перестали дышать на одно мгновение, и это мгновение повисло в полумраке кабинета, как занавес, который подняли слишком рано. Данзо стоял на пороге — свиток под мышкой был обычным, военным, потёртым по краям, — но то, что было написано внутри, делало его тяжелее любого свитка на свете. Лицо его было серым. Не бледным — именно серым, как камень после долгой зимы, как пепел из его любимой Кисэру, пепел, из которого уже нечего восстанавливать. Он нёс на себе смерть своего отряда, как носят мокрый плащ — не снимая, потому что под ним нет сухой одежды. Он не ожидал увидеть Сакуру именно сейчас в кабинете Хокаге. Это длилось долю секунды. Один его взгляд — короткий, острый, как лезвие, — скользнул по её девственной белой тунике, по бледному, словно мел, лицу, по её нежно-розовым волосам, по тем огромным, зелёным, ещё не остывшим от шока глазам, которые смотрели на него с упрёком и ужасом разом. Данзо умел читать людей с одного дыхания, тем более Сакуру. Он прочёл эту комнату за один удар сердца: стол, чашу с недопитым саке, одну чашу вместо двух. Лицо Сакуры — бумажное, застывшее. Лицо Цунаде — жёсткое, тяжёлое, со сведёнными челюстями. Он всё понял. Понял, о чём здесь шла речь. Понял, какую тему Цунаде решила обсудить с Сакурой, он понял, что теперь она перестаёт быть тайной для Сакуры, что Цунаде сказала ей, что она в курсе его и её отношений: выдергивая Сакуру, которая жила в блаженном неведении, но Шимура честно не ожидал такой прыти от внучки Сенджу, он знал, что этот разговор не избежен, после того как он пришел в молодом обличии к Цунаде и сказал, что её ученица — его женщина. Тогда это было необходимо, чтобы он мог присоединиться к отряду по поискам Сакуры. Но сейчас он стоял в центре руин, которые рухнули за одну его раннюю утреннюю тень на пороге, и не сделал ни шага назад, делать шаг назад было не в его стиле. Шимура Данзо не отступал! Никогда! Ни перед чем, ни перед Цунаде, ни перед войной, ни перед правдой, и неважно, какой она не была. Он шагнул вперёд, твёрдо, уверенно, как старый опытный хищник. Дверь закрылась за его спиной окончательно — тяжело, с тихим, глухим ударом, как закрывается крышка гроба. Он прошёл через кабинет — неспешно, с той своей величавой, неторопливой тяжёлой походкой человека, которому никто никогда не перебегал дорогу, — положил демонстративно свиток на край стола Хокаге. Не перед Цунаде. На край, специально слишком далеко, чтобы она могла дотянуться, не привстав, и слишком близко, чтобы она не могла сделать вид, что не видела его. Шимура сделал несколько шагов и опустился в кресло. Сакура до конца жизни не поверила бы, если бы не видела сама, — он сел рядом с ней. Не напротив, не у стены, не напротив Цунаде-Сен. Не туда, куда указывало бы приличие или такт. Он сел в кресло рядом с её креслом — тяжело, без приглашения, как человек, который сидит на своём месте в собственном доме, — и его рука, грубая, с узловатыми суставами, с прожилками, легла на её маленькую руку. Ладонь накрыла её тонкие пальцы. Властно, слижко уверенно. Так накрывают руку на столе переговоров, когда переговоров давно нет и всё уже решено заранее. Сакура вздрогнула. Его ладонь была тёплой — обманчиво, неправдоподобно тёплой для того, кто нёс на себе свиток с именами мёртвых шиноби «Корня», — и она почувствовала эту теплоту всей кожей, и от неё вверх по руке, к плечу, к сердцу пробежала знакомая волна, которую она ненавидела в этот момент всей душой. Тело помнило его слишком хорошо, и всегда отзывалось мгновенно. Тело, чёртово тело, всегда помнило. Даже сейчас, в кабинете Хокаге, под взглядом её наставницы, рядом с человеком, главой «Корня», только вот она прекрасно понимала, что он соврал ей — не словом, а своим молчанием, своей недосказанностью... Он её не предупредил... — её тело откликалось на его прикосновение, как отзывается струна на звук.

— Убери руку, — прошептала она. Тихо. Но не убрала своей руки.

— Нет, — сказал он ровно. И смотрел не на неё. На Цунаде.

Старая вражда сидела между главой «Корня» и пятой Хокаге — этими двумя, пережившими несколько войн и друг друга, — Сакура чувствовала себя лишней как третий человек, как тень, вписанная в пол и в стены этого кабинета ещё до того, как они ещё родились. Они уже жили и знали друг друга слишком хорошо. Цунаде смотрела на его руку на руке своей ученицы так, как смотрят на ядовитую змею, которая выползла на самый светлый ковёр в доме: не отводя глаз, готовая ударить первой.

— Ты даже не спросил, — сказала Цунаде. Голос её был ровным — тем ровным, который не предвещал ничего хорошего. — Можно было подумать, ты не заметил, что в кабинете кто-то есть. Или заметил — и тебе всё равно.

— Я заметил, — сказал Данзо. — Я всегда замечаю. Именно поэтому я здесь. — Интонация была сухой.

— Ты здесь за тем, чтобы доложить о своём отряде, — Цунаде кивнула на свиток. — Доложи и убирайся от суда. У нас с Сакурой частный разговор.

— Частный разговор, — повторил Данзо, и что-то в этом повторении было отвратительно-спокойным, как спокойная вода над глубоким чёрным омутом. — О моей частной жизни. С моей женщиной.

Тишина, которая наступила, была абсолютной. Даже часы за стеной как будто остановили свой ход. Сакура сидела, не двигаясь. Его ладонь на её руке весила, как бронзовая пепельница, как приговор, как весь этот момент разом. Она чувствовала, как в её лице горит стыд — тот самый, который раньше поднимался к щекам, теперь заливал её до корней волос, — и рядом со стыдом, противно, неуместно, росла ярость. Ярость на него. За всё. За то, что он пришёл без предупреждения. За то, что сел и взял её руку, как берут вещь. За то, что произнёс «моя женщина» вслух — здесь, в кабинете, перед Хокаге, — с той интонацией, с которой объявляют её своей территорией.

— Сакура, — сказала Цунаде, не отрывая глаз от Данзо, — подойди ко мне. Встань и отойди от него.

— Она никуда не отойдёт, — сказал Данзо так же ровно.

— Я не с тобой говорила, Шимура. — Цунаде прошипела.

— А ты не отдавай ей приказов, Цунаде, — впервые за весь разговор он повернул голову, и его взгляд — тяжёлый, с той глубиной, на дне которой живут вещи, о которых не пишут в учебниках, — встретился с её яростным взглядом. — Ты не её госпожа. И не её мать. И даже не та, кем была для неё все эти годы. Она взрослая женщина. Она сама выбрала. Спроси её — она тебе ответит.

— Спрошу, — Цунаде выпрямила спину. Плечи её, тяжёлые, широкие, развернулись, как разворачиваются борта корабля перед тараном. — Спрошу. Но сначала я скажу тебе, Данзо, одну вещь, а ты выслушаешь её до конца, потому что тебя, к счастью для нас всех, ещё не перевоспитали в буйного дурака. Итак. Ты, старый паук из «Корня», в свои... — она махнула рукой, не желая называть цифру, — лет воткнул свои старые руки в мою ученицу. Ту, которую я поднимала с колен, дала ей силы. Ту, которую я лечила, учила, растила, защищала. И теперь она спит с тобой, чёртов старик, и называет это... — Цунаде осеклась, и в её глазах на один миг блеснуло что-то, что очень похоже было на слезы, но было сразу сметено яростью, как брызги ураганом, — ...и называет это чёрт... Случайность... Ты понимаешь, что произойдёт, если об этой вашей такой случайности узнает Коноха? Не совет. Не старейшины. Коноха. Деревня, которая в тебя не верит. Которая тебя ненавидит и боится одновременно. Народ, для которого глава «Корня» — тень, грязь Конохи, тьма, инструмент, страшная сказка на ночь, — и этот тень, карательный инструмент, спит с моей ученицей. С той девочкой, что вытащила полдеревни из мёртвых. Ты понимаешь, что будет скандал? Что будет?!!

— Скандал, — повторил Данзо монотонно.

И он усмехнулся. Эта усмешка была страшнее любого крика. Она была слишком спокойной, презрительной, наглой, вызывающей — усмешка человека, который слышал угрозы столетие и ни разу не вздрогнул. Его пальцы на руке Сакуры чуть сжались — не сильно, но ощутимо, — и она поняла: он это делает не ей. Он это делает Цунаде. Через её руку. Как ставят печать, на свиток.

— Пусть кричат, — сказал он. — Пусть весь Конохский совет выстроится в очередь и говорит мне в лицо всё, что они думают об этой связи. Я выслушаю каждого из них. И потом... — Данзо поднял взгляд. В нём была та особая, отточенная годами безжалостность, которую не учат в Академии шиноби, Данзо начал говорить монотонно: — ...и потом ни один из них не посмеет сказать ни слова вслух. Ни один, Цунаде! Я знаю, как заставить молчать тех, кто кричит слишком громко. У меня для этого есть методы, проверенные десятилетиями. Я не буду перечислять их — ты их знаешь, Цунаде. Ты видела их в работе. Ты пользовалась их результатами. Не надо делать вид, что ты только что открыла для себя это, как устроен мир, в котором мы оба живём и оба делаем то, что не принято называть вслух.

— Ты пригрозишь деревне, — тихо сказала Цунаде. Не вопрос. Констатация.

— Я защищу свою жизнь, — сказал Данзо. — Это разные вещи. Хотя я понимаю, что для тебя звучит одинаково.

— Твоя жизнь? — Цунаде встала. Медленно, тяжело, как поднимается большая вода. — Твоя жизнь, Данзо, состоит из чужих смертей. Ты всю жизнь собирал, хранил, растил тьму из сирот — и вдруг решишь, что имеешь право на свет? Что можешь взять себе молодую девушку, мою ученицу, и назваться этим человеком, у которого есть право на любовь? Ты даже не умеешь это слово говорить. Ты ни разу в жизни не сказал его вслух, не говоря, что мог его вообще чувствовать. Ты всю жизнь шептал приказы в подземельях и учил людей, как переставать быть людьми — и теперь ты хочешь, чтобы я смотрела на тебя как на влюблённого старика? Как на романтика? — Цунаде-Сан рассмеялась резко, как будто это была самая смешная шутка.

— Я не романтик, — сказал Данзо спокойно. — И не прошу тебя смотреть на меня как на что-либо вообще. Я прошу тебя лишь об одном: смириться с этим фактом. Она моя. Я её. Так уж вышло. Мы оба здесь — и я не собираюсь извиняться за то, что между нами есть.

Он говорил — и каждое слово падало в комнату, как камень в бездонный колодец. И Сакура сидела рядом, чувствовала его руку на своей, чувствуя его тепло и его жёсткость, и слышала своё собственное сердце — гулко, глухо, с перебоями, — и понимала с ужасающей ясностью, что сейчас сидит в клетке с двумя тиграми. Что клетки не было — клетка была всегда. Она просто не видела её решёток, потому что её собственное тело строило их годами: от клетки чувства к Саске, от клетки зависимости от Цунаде, от клетки долга шиноби, от клетки быть сильной, от клетки быть любимой хоть кем-нибудь, хоть где-нибудь, когда-нибудь. Данзо просто открыл дверь в другую, просторную, тёмную клетку со старым демоном — и она вошла туда сама, ногами, добровольно, с открытыми глазами. И теперь здесь сидели они трое: она, он, Цунаде: два тигра и одна добыча.

— Как ты посмел не сказать мне, — прошептала Сакура.

Голос вышел хриплым, надломленным. Оба — Данзо и Цунаде — повернулись к ней одновременно, как два компаса на один север, и на один удар сердца в комнате стало очень тихо.

— Как ты посмел, — повторила Сакура, и теперь голос окреп — в нём была злость, настоящая, живая, горькая, как дёготь, и это было единственное, что в этот момент принадлежало ей, а не кому-то другому. — Ты знал, что она знает. Ты сказал ей о нас, не предупредил меня, не намекнул, вёл себя как будто ничего не произошло, — она задохнулась от омерзения к этой мысли, — и сказал ей сам. Сам, Данзо. Ты сказал Хокаге, что я твоя, а мне — ни слова. Ни одного слова. Я лежала в госпитале, я чуть не умерла от косы Хидана, — а ты сидел рядом со мной, держал мою руку, целовал меня в лоб и не говорил. Ничего. Ты знал, что обо мне уже знает Цунаде-сан, и молчал. Ты давал мне жить в неведении, пока я думала, что от меня одна зависит, тайна держится на мне одной, — а она была уже открыта тобой ей. Ты не поставил меня в известность. Она выдернула руку из-под его ладони. Резко, сердито, так, что его пальцы повисли в воздухе на долю секунды, прежде чем он опустил их на подлокотник. Сакура встала. Она стояла между ними — маленькая, худая в этой белой тунике, которая вдруг показалась слишком детской, слишком простой для всего этого, — и смотрела на него сверху вниз, как смотрят сверху вниз только очень юные на очень старых, и в её глазах было столько горя, что Данзо на один миг — на один — отвёл взгляд, ощутив себя неловко.

— Ты знал, что я буду узнавать это не от тебя, — сказала она. — Ты знал. Ты всегда знаешь всё наперёд. Ты глава «Корня», ты планируешь на три хода вперёд, ты просчитываешь смерть своих людей как арифметику — а меня ты оставил узнавать это внезапно, врасплох, как... как удар в спину. Ты хотя бы раз, Данзо, хоть один раз мог бы предупредить меня, хотя бы тонко намекнуть. Сказать хоть слово, хоть пол. Хоть пол намёка. «Сакура, есть разговор, о котором тебе надо узнать раньше, чем он случится». Нет же, ты просто молчал и ждал. Терпеливо, как ты всегда ждёшь. Как ты всегда получаешь то, что хочешь, — потому что получаешь не по своему выбору, а по чужому недомыслию.

— Сакура, — начал Данзо, и голос его был непривычно тихим, но твёрдым, как и полагается ему, предводителю теней.

— Нет! — она отступила на шаг. — Не сейчас. Не сейчас, Данзо. Я не хочу тебя слушать. Я вообще не хочу тебя сейчас видеть.

— Садись, — сказала Цунаде, но уже мягко. — Сакура, сядь. Вы двое ещё не закончили — закончить вы успеете потом. А сейчас я хочу знать одно: как это случилось. Как ты, моя умная, гордая девочка, позволила этому старому пауку сделать тебя своей.

— Он не делал меня своей, — прошептала Сакура. И это прозвучало как предательство — предательство самой себя, ведь она говорила это, защищая его перед Цунаде. — Он не делал... Стечение обстоятельств одной дождливой ночи.

— Вот именно, — сказал Данзо, не поднимая головы. — Цунаде, в конечном счёте никто из нас тогда не был против. — Данзо говорил, как читал обычное донесение, сухо и монотонно. Хотя он хорошо помнил ту дождливую ночь, сломанную и разбитую Сакуру, промокшую от дождя, пьяную и заплаканную. И он воспользовался ей, но она не сильно протестовала, выгибаясь навстречу его ласкам. Шимура тогда умело манипулировал ей, взял, когда она была особенной уязвимой, особенной сломленной. Но его не мучили угрызения совести, он получил, чего хотел, она на его чёрных простынях, пахнущая сладко, разгорячённая и податливая, наконец-то его, Шимура подался на стольгие, но усилием воли вышел из своих воспоминаний.

Цунаде перевела взгляд с него на неё и обратно — и в этом взгляде было столько всего, что Сакура на мгновение закрыла глаза, чтобы не видеть. Там была ярость. Там было отвращение. Там было непонимание — глубокое, отчаянное, стариковское, от которого стареет не тело, а душа. Но больше всего в этом взгляде было страха. Страха за Сакуру.

— Он пришёл ко мне, когда ты пропала на миссии с Саске, — сказала Цунаде, обращаясь уже только к Сакуре, будто Данзо в этот момент не было в комнате. — Когда ты исчезла без следа в Рюгу. Когда этот Бьякко, клон Саске, один из этих «Югуре», утащил тебя неизвестно куда, и я не знала, жива ли ты. Он пришёл ко мне в этом своём... молодом теле, я сразу узнала его. — она произнесла «молодое тело» так, как произносят название заразной болезни, — и сказал мне всё. Всё, Сакура. Что вы вместе, что ты его. Что он тебя... Что ты с ним... Он стоял передо мной — в лице, которое он носил, когда я была девочкой, — и объявлял мне, что моя ученица спит с ним по собственному выбору. И знаешь, что я сделала? Я почти поверила ему. Потому что он говорил это не как победитель. Он говорил это как человек, у которого болит, хоть и скрывает это, его маска трещала по швам. — Цунаде выдохнула — длинно, горько. — Я была готова поверить. Я так долго его знала, что умею узнавать в нём то, чего он сам в себе не признаёт. И теперь ты возвращаешься — раненая, умирающая, вытащенная из когтей «Югуре» не без помощи этого же человека — и живёшь у него в доме. Носишь его запах на себе, спишь в его постели с ним. И я должна сидеть здесь и слушать, и смотреть, как он ставит печати на руку моей девочки, как на собственность, у меня в кабинете.

— Не как на собственность, — сказал Данзо тихо на жесте. Это «тихо» сейчас было страшнее всего, что он говорил до этого. — Как на то, что дорого стоит, что принадлежит мне. Это разные вещи, Цунаде. Хотя ты никогда не поймёшь разницы — ты всегда путала власть с любовью, а меня — с тем, кем ты хотела бы меня видеть.

— Я буду молчать, — сказала Цунаде после долгой паузы.

Сакура подняла глаза.

— Что?

— Я скажу это один раз, и вы оба слушаете. — Цунаде подошла к столу, опёрлась на него ладонями — и в этом жесте было что-то тяжёлое, усталое, окончательное. — Я не буду выносить это на совет. Я не скажу Наруто, Саске. Я не скажу остальным, не скажу никому, ни твоим родителям, Сакура. Не потому, что вы меня заставили, Данзо — и не вздумай думать, что заставили. А потому, что если это станет достоянием общественности, я не знаю, что будет с Конохой. Скандал со старейшинами — это не беда. Но если об этом узнает деревня — если в лавках, в тавернах, на задних дворах начнут шептаться — что «Тьма шиноби» спит с Харуно Сакурой, ученицей Пятой, той самой, что держала на себе раны всего Конохского фронта, — начнётся то, чего я не смогу остановить. Могут сорваться с цепи Ино. Могут сорваться с цепи Наруто. Могут сорваться с цепи те, кто ждёт повода свалить тебя — а таких в Конохе много, Данзо, поверь, много кто точат ножи уже не первый год. И главное... — она посмотрела на Сакуру. И голос её упал. — Главное. «Югуре» уже знают. Знают, что ты ключ к Шимуре Данзо. Ты была его... трофеем, который они хотят уничтожить, отнять у старого волка, чтобы унизить его. «Югуре» точат на тебя зуб, Сакура. Ты теперь мишень. Не просто куноичи Конохи — мишень. Сакуродану, которую можно ранить, чтобы заставить Данзо дернуться. И я злюсь, — голос её поднялся, — злюсь, что из-за этой проклятой, дурной, невозможной связи ты стала мишенью для шайки отступников. И потому я хочу сказать вам обоим одну простую вещь, и вы её запомните. Она обвела их взглядом — сначала Данзо, потом Сакуру.

— Закончите это. — Цунаде сказала это металлическим голосом, властно как приказ.

Повисла тишина.

— Закончите, — повторила она, и голос её был ровным, как лезвие. — Ради неё. Ради того, чтобы «Югуре» потеряла к ней интерес, когда узнает, что связь оборвана. Ради того, чтобы она могла ходить по Конохе свободно. Ради того, чтобы однажды она построила себе жизнь — с кем-то её возраста, с кем-то живым, с кем-то, у кого впереди ещё есть будущее, а не только прошлое. Данзо... Тебе нечем дышать без войн. Она тебе не товар, не трофей, не сцена для твоего триумфа — она девочка, которой ещё жить и жить. Отпусти её. Пока не поздно, пока ты не сломал её окончательно. Данзо молчал.

Секунда. Вторая. Третья. Потом он хмыкнул.

Этот звук — сухой, короткий, полный презрения — был настолько неожиданным, что Цунаде даже моргнула. А Данзо поднял на неё глаза, и в них не было ни тени сомнения.

— Нет, — сказал он, грубо как плевок в лицо Цунаде, Конохи и всего приличая.

— Что? — Цунаде выпрямилась, голос предательски дал трещину, дрогнул от этой наглости этого заявления Шимуры.

— Нет, — повторил он. И встал — медленно, тяжело, как встаёт гора. — Я не буду «заканчивать». И она не будет заканчивать. И ты, Цунаде, не будешь ей это советовать — потому что ты не имеешь права советовать ей, с кем делить кровать, с кем встречаться. Ты мне сейчас скажешь, что я стар, безумен, что это противоестественно, что это позор Конохи — я слышал всё это уже. Ты не скажешь мне ничего нового. Ты скажешь мне лишь то, что и так понятно, что бы сказали бы все. Прости, Хокаге. — Он произнёс «прости» так, как произносят имя врага. — Но моя жизнь окончена в том смысле, в каком её понимают живые. У меня нет будущего. У меня нет детей. У меня нет наследства, кроме «Корня», который ты сама хотела бы распустить до единого человека. Но не распугаешь, потому что кто ещё будет делать всю грязную работу, о которой ты ни совет старейшин не говорите вслух, играя в псевдо благородство! Единственное, что у меня осталось, — это она. И я не отдам её — ни тебе, ни совету, ни «Югуре», ни каким-то шайкам отступников, ни судьбе, и точно не как-нибудь щеноку. Она моя, и точка, — он повернулся к Сакуре, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, остановился на ней. — Точка, Харуно. Понимаешь ты или нет — не имеет значения. Понимаешь ты сейчас или поймёшь потом — тоже не имеет значения. Ты моя, это неоспоримый факт. И Сакура — которая только что хотела убить его, которая только что вырвала у него руку, которая только что стояла перед ним с обидой, болью и яростью, — почувствовала, как внутри неё что-то слабеет, отпускает, тает. Она возненавидела себя за это. Она возненавидела его за это. И она ничего не могла сделать сейчас.

Цунаде смотрела на них — на эту пару, невозможную, невозможнейшую из всех возможных пар, — и на её лице медленно, как отлив уходит с берега, спадала ярость. Под ней оставалось что-то другое. Тяжёлое, усталое, опытное.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Молчу. — Она подняла чашу, посмотрела на дно, где оставался последний глоток, и выпила его одним движением. — Но запомни, Данзо: если из-за тебя с ней что-нибудь случится — если «Югуре» доберётся до неё, потому что она рядом с тобой, — если она ещё раз очутится на столе в моём госпитале со смертельной раной, которую ты не смог бы предотвратить, потому что был слишком занят своей «Корневой» войной, — я тебе этого не прощу. Понял? Я не прощу этого никогда. И если придётся — я тебе это докажу. Ты знаешь меня. Ты знаешь, что я не блефую.

— Знаю, — сказал Данзо, как всегда своим сухим тоном.

— И ещё одно, — Цунаде подошла к окну, отодвинула штору. За стеклом лежала Коноха — красная, осенняя, золотая в полуденном солнце, с клёнами, которые горели вдоль улиц, как костры. — Ты знаешь, что меня беспокоит больше всего? Меня беспокоит то, кто стоит за «Югуре». Этот лидер — который точит зуб на Коноху и, кажется, в первую очередь на тебя, Данзо, лично. Он знает слишком много, он знает про твои тайные операции. Он знает про твоих Анбу, которых ты посылал. Он знает про Сакуру. Он знает про то, что ты — глава «Корня», и, судя по всему, знает куда больше, чем мы думаем. Он слишком осведомлён, Данзо. Предатель, который сидит где-то в Конохе и сливает «Югуре» информацию, слишком хорошо информирован — и, что страшнее, слишком близко сидит. Я не могу его поймать. Ты не можешь его поймать. Твои Анбу не смогли. Мои Анбу не смогли. И это значит только одно: он сидит там, где его никто не ждёт. Данзо кивнул. Медленно, один раз.

— Знаю, — сказал он.

И они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде, между двумя силами, промелькнуло что-то несказанное. Что-то, что оба поняли одновременно, но не произнесли. Мысль, которая не должна была родиться в этом кабинете, но уже родилась — в голове Цунаде и в голове Данзо, одновременно, как в двух зеркалах отражается один огонёк: «Руководитель «Югуре» знает о резне Учиха. Он мстит за то, что случилось тогда. Он мстит лично. Он мстит за клан. Если он один из Учих... Вот почему «Юруре» нужны глаза Саске, если кто-то из Учих тогда выжил... Если это не тот единственный живой Учиха, которого мы знаем...» — и мысль эта умерла, не родившись до конца, потому что сказать её вслух значило открыть дверь, которую лучше держать пока что запертой. Данзо и так понимал с самого начала, зачем им глаза мальчишки Учихи. Оба молчали, оба знали, оба не сказали ни слова. Но оба понимали расклад на шахматной доске. Цунаде вздохнула — глубоко, устало, как вздыхают старые деревья на ветру.

— Иди, — сказала она. — Двое. Оба просто идите. Довольно на сегодня. У меня — совет через час. И не смей думать, что я сделала это для тебя, Данзо. Я сделала это для неё. И потому что я устала. Данзо взял свиток со стола.

Он прошёл мимо Сакуры — и на одно короткое мгновение его рука коснулась её спины. Не сильно, легко, почти невесомо. Так касаются спины человека, которого ведут, — или так касаются спины любимой, когда хотят сказать без слов: «Иди за мной». И Сакура пошла, ведомая за главой «Корня», как будто это самой естественной в мире вещью.

Она пошла за ним — через кабинет, через дверь, через коридор, мимо дежурных чунинов, которые не подняли глаз, мимо красных клёнов за окнами, которые горели так ярко, что казалось — Коноха горит в пламени. Данзо шёл впереди. Он не оглядывался назад, Шимура знал, что она идёт за ним, — как знал всегда, что его люди идут за ним, что его тени идут за ним, что его война идёт за ним. Но Сакура шла не за ним. Она шла на шаг позади, и в этой позиции, в этом расстоянии между ними, было всё: и бунт, и обида, и страх, и любовь, и жажда убежать, и невозможность убежать. Они вышли из резиденции — на солнце, на ветер, на запах мокрых листьев и подмороженных яблок. И тогда Сакура остановилась, замирая всем телом, у горла встал ком, она тихо прорычала, избавляясь от него.

— Нет, — сказала она вслух. — Нет, Данзо. Не пойду я с тобой. Не сейчас, это точно!

Он обернулся. Это было ожидаемо, но он думал, что она не произойдёт, это вслух, но произнесла.

Улица была пуста — в этот час все были на работе, в лавках, в Академии; квартал спал под своим туманом где-то далеко-далеко за спиной. Красные листья кружились между ними — медленно, лениво, как будто у них было всё время мира и никакой срочности.

— Что «нет»? — спросил Данзо ровно.

— «Нет» — это «нет», — Сакура стояла, скрестив руки, — и голос её дрожал, но она держала его на воле, как держат на воле коня, готового сорваться. — Ты знал. Ты знал, что она знает. И молчал. И я должна была узнать это сегодня, от неё, внезапно, как удар под дых, — и сидеть там, бледная, как призрак, пока ты не пришёл и не положил мне руку на ладонь, как... как какую-то свою вещь из своей коллекции. Как на подпись под договором, который ты заключил без меня. Ты не имел права, Данзо. Не имел. Я должна была узнать.

— Я не успел, — сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Мой отряд погиб. Я получил донесение ранним утром. Я должен был вернуться в «Корень» и... — он замолчал на полсекунды. — Я собирался сказать тебе тем утром, но ты спала. Я решил — что скажу после. Я думал, у меня будет время. — Данзо выдохнул — коротко, резко, как выдыхают не воздух, а злость. — У меня не было времени. У меня никогда не бывает времени, Сакура. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я живу в войне, в приказах, в тайных операциях, которые не для протоколов. Мой отряд был уничтожен полностью. Мои люди мертвы. «Югуре» знает наши ходы, знали об этой тайной операции. Предатель сидит в самом сердце Конохи и пьёт наш чай. И ты говоришь мне, что я не имел права не предупредить тебя о разговоре с Хокаге?

— Я говорю тебе, что ты не имел права держать меня в неведении, — прошептала она. — Когда я сама — единственная, кто держит эту тайну на своих плечах. Когда я — единственная, кто живёт с этим каждый день, каждый час, каждую ночь. Ты не имел права делать это. Ни разу.

— Я собирался сказать, — повторил Данзо. И в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то, похожее на усталость. Настоящую, человеческую, беззащитную усталость старого шиноби, у которого на спине годы войны и на сердце одна девочка. — Я собирался сказать утром. Сразу после выписки, но потом решил не омрачать наш вечер и подумал лучше скажу утром. После нашей ночи я хотел сказать тебе первым — не Цунаде, не Какаши, не старейшинам. Тебе, но не успел. — Он сделал шаг к ней. — Ты не понимаешь, Сакура, — и не смей мне сейчас отвечать, что понимаешь, — что значит потерять один из лучших отрядов. Я их тренировал, я их растил, делая из них первоклассные инструменты. Если я скажу, что я не знал, что они погибнут, то это будет ложь, но я надеялся, что хоть несколько человек вернутся, но, как видишь, я прочитался. После этого я должен был прийти к тебе и сказать: «Сакура, извини, я не успел предупредить тебя, что Хокаге знает о нашей связи»? У меня не было на это слов. У меня не было времени. У меня не было сил. Сакура молчала — она смотрела на него, на этого старого, безумного, невозможного человека, который стоял перед ней на осенней улице в чёрном хаори с мёртвыми в свитке под мышкой, и не умел просить прощения, потому что не умел просить вообще, — и что-то внутри неё ломалось и не ломалось одновременно.

— Ты мог сказать мне в госпитале, — прошептала она. — Когда я проснулась. Ты сидел у моей кровати. Ты держал мою руку, был со мной. Ты сказал бы мне тогда: «Я бы не была так...», — она замолчала. — «Я бы не была так одной с этим».

— Я не мог, — сказал Данзо просто. — Ты едва дышала. Я не собирался нагружать тебя этим, пока ты не встанешь на ноги.

— Я на ногах, Данзо! — голос её сорвался — впервые за все эти дни, впервые в этом квартале, впервые на этой солнечной осенней улице. — Я на ногах! Я шиноби! Я выжила! Я вытащила себя из могилы, в которую меня закопал Хидан, — и я имею право знать правду о собственной жизни! Я не могу жить в доме, где обо мне всё знают все, кроме меня! Это — не дом! Это — клетка! Ты, Цунаде-сан, Коноха, «Югуре», предатель, — все держат карты, все знают про меня всё, — а я узнаю об этом из чужих уст! Последняя! Всегда последняя!

— Сакура... — начал он.

— Нет. — Она отступила. — Не сейчас. Я не могу. Я не могу сейчас, Данзо. Дай мне... — она сделала вдох — глубокий, дрожащий. — Дай мне побыть одной. Дай мне жить в своей квартире. В своей. Не в твоем особняке с высоким забором, а своём доме.

Данзо молчал, злость накатывала волнами, но он гасил её.

Красные листья падали между ними. Клёны вдоль улицы горели — тихо, тяжело, по-стариковски. Где-то далеко, за спиной Конохи, за спиной осени, за спиной всего этого солнечного, чистого, холодного мира, в подземельях «Корня» лежали двенадцать тел, которые уже никогда не встанут на ноги. А здесь, на мостовой, усыпанной листьями, стоял старый волк и его девочка, и между ними лежала пропасть — в целую жизнь, в целую войну, в одно непроизнесённое вовремя слово.

— Иди, — сказал он наконец. И в его голосе было всё: и обида, и гордость, злость, и то беззащитное, что он никогда не покажет, и то, что он никогда не скажет. — Иди, но не думай, что ты далеко уйдёшь от меня. — Шимура сказал это опасно, слова упали как угроза, прямая, жесткая, он не шутил.

Шимура был взбешён, но он не двинулся с места. Он стоял — тяжёлый, неподвижный, как мраморная скала, на которую обрушиваются волны, — и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

А Сакура шла — быстро, почти бежала, не оглядываясь, — по улицам Конохи, по красному ковру кленовых листьев, мимо лавок, мимо Академии, мимо детей, которые шли с занятий и смеялись, мимо всего этого живого, простого, человеческого мира, который был ей так же далёк, как её собственная тайна, которая больше и не была таковой. Она шла к своей съёмной квартире — и не знала, чего ей хочется больше: чтобы он пришёл за ней, или чтобы он никогда не пришёл. Она знала только одно: ей надо было побыть одной. С этим всем, что навалилось на неё как снежный ком: с Цунаде, которая знает. С Данзо, который её не предупредил. С «Югуре», которая точит зуб на Коноху и Данзо, из-за связи с ним она теперь как красное знамя. С этим безумным, невозможным, неправильным чувством, которое она не могла назвать — вслух, наедине с собой, даже в самых тёмных углах собственной души, потому что назвать его означало признать, что она сама — уже не та Сакура, которой была раньше. Она вошла в свою квартиру — закрыла за собой дверь с грохотом, сняла куртку, повесила на вешалку, села на пол — прямо на пол, недалеко сёдзи, спиной к стене, подтянув колени к груди. За окном падали красные листья. Внутри было тихо.

И где-то очень глубоко, под шумом крови в ушах и стуком собственного сердца, она услышала — впервые за все эти дни — собственную мысль, свою собственную, настоящую, не от кого-то, а от себя:

«Он молчал. Он знал и молчал. Он оставил меня одну в этой тайне — и уйти мне от этого некуда. Потому что я его люблю. И потому что некуда». Сакура взвыла протяжно, как раненный зверь, её тонкие пальцы вцепились в её нежно-розовые волосы, до боли, чтобы притупить другую боль внутри.

Красный кленовый лист, оторвавшись от ветки, кружился в воздухе — медленно, тяжело, лениво — и падал, падал, падал, пока не лёг на подоконник её квартиры и не замер там, на стекле, отражая в своей красной поверхности её собственное бледное лицо и её позу, в которой она была сейчас. Сакура поднялась с пола и села на свой угловой диван, обессиленная и вымотаная сегодняшними событиями, слёзы против её воли стекали градом по щекам, солёными дорожками, она злится на него, что он не предупредил её, она ненавидит его за его молчание. Но она любит этого прожженного старого шиноби, с отвратительным характером и безмерным эго, этого старого хитрого паука. Слёзы всё текли и текли, не желая оставаться. Сколько Сакура плакала, она не знала, потом слёзы кончились, и она уснула на диване, проваливаясь в сон без сновидений, только чёрная мгла принимала её в свои объятия, как будто она была ей родная.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге