Через степь к Зиккурат-Жайлау
Охотник выбирает зверя, пока зверь выбирает охотника.
ААкт I. Нарушенный порядок.
«Блещет степь серебром ковыля, Затянула туманом земля. Солнце жарко печет, и в лучах Заблестели степные поля.» Абай Кунанбаев.
Глава 1.
Ветер наверху пах иначе. Внизу, у реки, он тащил кизячный дым и конский пот, а здесь, где Иштар уже не слышала собственного крика, в нём оставались мокрая трава, холодный камень и что-то дальнее, снеговое: то ли с гор, то ли ей казалось. Сокол запахов почти не различал, но она принесла с собой человеческий нос и пользовалась им без спроса, от чего птичья голова слегка кружилась.
Жайлау лежало внизу, зелёное до рези. Соколиные глаза были раз в десять острее её собственных, и зелень распадалась на сотни оттенков: сизая у воды, жёлтая по гребням, почти чёрная в низинах, где ночью стоял туман и трава ещё не обсохла. Роса горела на ковыле. Каждая метёлка была обмакнута в олово по отдельности, и весь склон до самого края мира был усыпан этими каплями света. Иштар качнулась на восходящем потоке и не стала махать крыльями. Не хотелось. Это было единственное удовольствие, которое дар давал без счёта, и она позволяла его себе каждое утро, пока не вспоминала, зачем поднялась.
Аул стоял на изгибе реки: серые круги юрт, дымки над шаныраками, тёмная россыпь лошадей в загоне. Отсюда он казался игрушкой, которую можно накрыть ладонью. Кто-то уже выгонял овец, и белая пена стада текла к воде.
Сайгаки шли по северному склону, не спеша, длинной серой лентой. Над ней висела лёгкая пыль, хотя земля была сырой. Иштар прошла кругом, считая. Сорок, пятьдесят, больше. Самцы с тёмными пятнами на горбатых носах, тонконогие самки, все мордами против ветра, как их учили тысячи поколений. Стадо как стадо, если бы не один. Он отстал шагов на сто, не больше, и стоял, опустив голову к траве, но не щипал. Просто стоял.
Она сделала ещё круг, ниже. Сайгак поднял голову.
Смотрел он не на неё. Птица шла у него над плечом, и его глаза, тёмные, влажные, навыкате, как у любого сайгака, были направлены мимо неё, на восток, на скалистый холм, где под присмотром одного из братьев лежало её тело. Иштар почувствовала это кожей, которой сейчас не было, и на секунду ей стало холодно в перьях.
Ниже, на самой кромке зрения, в траве что-то дёрнулось. Суслик. Он торчал столбиком у норы, толстый после сытой весны, и щурился на солнце.
Иштар не успела подумать. Крылья прижались к телу сами, шея вытянулась, когти сжались на пустоте, а в животе, которого у неё не было, затянулся узел такой жадной, такой простой радости, что она едва не упала в неё целиком. Мягкое и тёплое, горячее под шерстью, и клюв уже знал, куда бить.
«Нет.»
Слово было её, человеческое, но донеслось издалека, как сквозь воду. Она заставила крыло раскрыться. Суслик нырнул в нору, и птица вместо облегчения почувствовала чистую злость.
Так бывало и раньше, но не на третьем часу. Иштар попробовала вспомнить, как зовут брата, оставшегося на холме, и нащупала только запах его кожаных штанов, конский, прогретый на солнце. Лицо не приходило. Имя тоже. Зато в голове ясно и услужливо встала вся карта жаворонков на этом склоне: где гнёзда, где птенцы уже оперились, где мать ещё сидит.
«Я Иштар. Я охочусь для Ассура. Я...»
Дальше шло что-то важное, и оно ускользало, как рыба между пальцев. Ветер держал её крепко и ласково, не отпускал. Небо было большим и ничего не требовало объяснять. Здесь не нужно думать, стоило только...
Сайгак внизу медленно повернул голову, будто ему было всё равно.
Ей говорили с малолетства: когда птичья еда начинает пахнуть вкусно, пора домой. Она вспомнила это не сразу, а когда уже поймала себя на том, что облизывается клювом.
Сокол сложил крылья и пошёл вниз, к серой скале на холме. На полпути Иштар ещё не была уверена, что возвращается туда, куда падает.
Тело не приняло её сразу.
Сначала была трава, мокрая, у самого рта, и в ней что-то ползло: мурашей она почувствовала лицом раньше, чем поняла, что у неё есть лицо. Потом холод. Он шёл не снаружи, а изнутри, по жилам, как будто в них налили колодезную воду вместо крови, и каждая жилка вспоминала себя по отдельности, с болью. Глаза были открыты, но смотреть было не на что: перед ними стоял белый туман, тёплый, с запахом парного молока. Секунду, другую, третью она была вещью, брошенной на склоне. Потом туман сошёл, и над ней встало плоское небо. Не то, которое она только что держала под собой.
Иштар вдохнула так, что заболели рёбра. Пальцы сами вцепились в землю и почва застряла под ногтями. Изо рта пахло перьями и железом. Она сплюнула, не сразу нашла, куда, и вытерла губы тыльной стороной руки: рука не слушалась и волочилась, как чужая.
Уши тоже вернулись не сразу. Ветер, который только что имел тысячу голосов, стал одним и глухим. Где-то внизу мекали овцы, но она различала это, как через войлок.
— Живая?
Мальчишка сидел в трёх шагах, подобрав колени, и держал наготове бурдюк, не решаясь подойти. Младший брат Ассура. Он всегда держался подальше, когда она возвращалась.
Аргын. Его зовут Аргын. Имя пришло не разом, а по слогам, и вслед за ним, отдельно, как чужое приданое, вернулось круглое, обветренное лицо, с молочной ссадиной на скуле.
— Дай.
Она выпила половину, разбавленный кумыс ударил в нос, и её вырвало жёлтым в траву. Аргын деликатно отвернулся.
— Ну? — спросил он, глядя на горизонт. — Что там?
Иштар села, обхватила колени. Хотелось лечь обратно. Хотелось, чтобы кто-нибудь набросил кошму. Она подождала, пока перестанут стучать зубы.
— Сайгаки на северном склоне, — сказала она. — Много.
— И всё?
Она подумала о сайгаке, который стоял и смотрел на этот холм, и о том, как это звучало бы вслух. Как сказка перед сном.
— Всё, — сказала Иштар.
Стоянка лежала в лощине под холмом, куда ночной туман забрался и не решил ещё, уходить ли: он стоял по колено, молочно-сизый, с рыжими прядями там, где в него вплетался дым. Стреноженные кони жевали, положив морды на траву. Гнедо-бурые, чалые, один пегий, с подпалиной цвета мокрой соломы вдоль бока, и все с одинаково брезгливым выражением, какое бывает у лошадей на рассвете. Пахло дымом от кизяка, сыромятной кожей, кислым кумысом из бурдюков и мокрым войлоком, который вывесили сушиться на сёдла и который сохнуть не собирался.
Иштар спустилась к костру, когда молодняк уже перестал спорить о телеге и перешёл к спору о том, кто из них ловчее. Косая телега стояла на склоне. Её собирали неделю, из чего нашли: дышло от сломанной арбы, спицы от двух разных колёс, одно ясеневое, светлое, другое из чего-то тёмного, кривого, и всё это было прихвачено ремнями, ещё пахнущими козой. Чабыр, которому в мае исполнилось тринадцать, обходил её кругом, будто обходил лошадь вокруг.
— Она поедет, — сказал он в пятый раз.
— Поедет, — подтвердил Ертай. — Вниз. Сама.
Джигиты засмеялись. Ертай был старше Ассура на четыре года. У него были рыжевато-русые, выгоревшие до соломы волосы и нос, сломанный когда-то дважды.
Ассур сидел чуть в стороне, на корточках, и точил нож о плоский камень. Ему было семнадцать, только-только, весной, но никто на этом склоне не стал бы этого повторять вслух: плечи уже не помещались в отцовский чапан, лицо с тяжёлой нижней челюстью успело потемнеть от ветра до цвета старого седла, а через левую скулу шёл белый шрам, оставленный в двенадцать лет конём, которого он тогда считал своим. Голос у него был негромкий и ровный, с сипотцой.
Он поднял голову, когда Иштар подошла, и посмотрел на неё.
— Синяя, — сказал он.
— Ветром обдуло.
— Поешь?
— Нет.
Ассур не ответил. Просто снял с плеча кошму, серую, подбитую овечьей шерстью, и кинул ей так, что пришлось ловить, а сам вернулся к ножу. Иштар села и накрылась, и только тогда почувствовала, как её колотило всё это время.
— Ну? — Сарыбай, старый охотник, стоял у костра и переворачивал на прутьях куски вчерашней баранины. Ему было лет пятьдесят, а может, все шестьдесят: узкий, кривоногий, бородёнка цвета пыльной полыни, на левой руке не хватало двух пальцев. — Что птица видела?
— Сайгаков на северном склоне. Большое стадо, с сотню.
— Ветер?
— С востока.
Сарыбай кивнул, будто этого и ждал, и отрезал ей полоску мяса, жирно-розового изнутри. Она ела медленно, чувствуя, как тело вспоминает, что такое соль. Курт, серо-белый, твёрдый, как галька, лежал на краю кошмы, и Бекен, второй из братьев, десяти лет от роду, катал по нему пальцем, не решаясь взять.
— А правда, — сказал вдруг Чабыр, отойдя наконец от телеги, — что у каждого есть свой зверь?
— Чей? — спросил Ертай.
— Ну, свой. На которого его смерть выйдет. Мне так дед рассказывал. Что кто-то в степи растёт, и зверь растёт, и они в один день встретятся. Он говорил, если убьёшь его, то…
— Убьёшь зверя своей смерти, — негромко сказал Сарыбай, не отрываясь от мяса, — и от смерти не уйдёшь.
Никто не засмеялся. Костёр потрескивал. Кто-то из коней вздохнул, длинно, с присвистом.
Ассур не поднял головы:
— Значит, я всех их и перебью, чтоб наверняка.
Теперь засмеялись все. Сарыбай тоже, кашляющим смехом, но глаза у него остались где-то в стороне. Ассур провёл лезвием по камню ещё раз, проверил ногтем и вложил нож в ножны.
— А ещё дед говорил, — не унимался Чабыр, довольный, что его слушают, — что Курень пойдёт с севера, когда жайлау станет жёлтым. Юрты у него поплывут по воздуху, с людьми и с козами.
— Ага. И волки из глины в трещинах живут, — отозвался Ертай. — Твой дед, Чабыр, там был?
— Пастух видел.
— Пастух был пьян.
— Он был трезв! Он не пьёт.
Иштар слушала их вполслуха. Мясо согрело её изнутри, и озноб стал отпускать, оставляя после себя сладкую слабость, как после жара. Сарыбай-аға посмотрел на неё сквозь дым: раз, другой. Она отвела глаза. Было в его взгляде что-то, как у старой собаки, которая ещё не решила, лаять ей или нет.
— Ты нашла его? — спросил Ассур, и она не сразу поняла, что обращаются к ней.
— Кого?
— Того, кого стоит брать. Ты всегда что-то находишь… Скажи.
Он не спрашивал, куда идти. Он спрашивал, что она видела, и это было другое. Иштар посмотрела на его руки, тёмные, в мозолях, с обломанным ногтем на большом пальце, и подумала, что жайлау когда-то положило её в траву и решило оставить, и что этот человек с тех пор ни разу за пятнадцать лет не спросил, откуда она взялась.
— Один остался позади, — сказала она. — Отстал от стада.
Больше она ничего не сказала. Ассур кивнул и поднялся, отряхивая колени, и лощина словно наклонилась в его сторону: кони подняли головы, джигиты замолчали, Чабыр бросил свою телегу.
— Седлаем, — сказал он.
Они шли по гребню шагом, растянувшись цепочкой, и туман под копытами понемногу светлел, из молочно-сизого делался желтоватым, потом пропал совсем. Солнце уже вылезло целиком, но грело только левую щёку: с востока тянуло холодом, и трава по склону шла волнами, серебристо-зелёными на изломе и темнее в провалах. Лошади фыркали. Пегий Ертая всё норовил свернуть на восток, и Ертай молча возвращал его коленями.
Иштар ехала последней, на смирной чалой кобыле, завернувшись в кошму по самые глаза. Слабость никуда не делась, только затаилась под рёбрами. Кумыс во рту стал кислым, и от каждого шага кобылы в голове тихо отзывалось эхо.
У ручья Ассур остановился и спрыгнул.
Вода была рыжая от глины у берегов и стальная посередине. На влажной корке за камнем стояли следы: мелкие, раздвоенные, острые, как отпечатки маленьких сердец. Ассур присел над ними на корточки и долго не двигался. Потом взял из-под куста горсть помёта, тёмно-оливкового, горохом, растёр между пальцами, понюхал и вытер руку о траву.
— Шли на рассвете, — сказал он.
— Сколько? — спросил Ертай.
— Достаточно.
Он поднялся, повернулся лицом к ветру и постоял так, закрыв глаза.
Собаки, тощие серо-рыжие тазы, которых Тулеген вёл на двойной сворке, вели себя неправильно. Обычно они рвались вперёд, хрипя и захлёбываясь, а сейчас жались к ногам хозяина, поджав хвосты, и одна, суковатая, с белой лапой, тихо скулила в землю. Тулеген дёрнул повод и выругался вполголоса. Собака замолчала, но дрожать не перестала.
Жаворонки поднимались из травы один за другим и висели над склоном мелкими тёмными точками. Пели. Иштар прислушалась и не сразу поняла, что именно ей не нравится: пели они как обычно ровно, но каждый начинал и обрывал, будто ему что-то напоминали посреди трели.
— Давай, — сказал Ассур.
Она не сразу поняла, что он смотрит на неё.
Ему не надо было повышать голос. Она видела, как Ертай отвёл глаза, а Аргын, наоборот, выпрямился в седле, готовый заступиться за неё или за Ассура, она не разобрала. Иштар скинула кошму. Спешилась, отдала повод и села прямо на траву, привалившись спиной к камню. Он был тёплый.
— На десять вдохов, — сказала она. — Только посмотрю.
Ассур молчал. Потом опустился рядом на колено, положил ей на запястье два пальца, будто сравнивая пульс с чем-то, и кивнул.
— На десять.
Небо приняло её мягко. Сокол вышел из тела как из воды, встряхнулся на ветру, и мир сразу раздвинулся: серебристые метёлки ковыля внизу, охристые обрывы, жирная зелень вдоль ручья, чёрные пятнышки лошадей, крошечные и живые, как клещи на сером боку. Она считала. Один. Два. Стадо шло чуть ниже, растянувшись по склону: песочно-серые, с белёсыми животами, с носами, свисающими как хоботки. Три. Четыре. Отставший стоял на прежнем месте, там же, где она видела его час назад. Он не пасся. Он повернулся боком к ветру, поднял голову на восток, к холму, и замер, будто его специально поставили именно туда.
Пять. Шесть.
Иштар заставила себя не смотреть на него дольше, чем нужно. Птичье нутро тянуло вниз, к суслику, к жаворонкам, к чему-то тёплому под шерстью, и она держала голову жёстко, как держат жеребца. Семь. Она заметила, что до сайгака от опушки ложбины шагов триста, что ветер бьёт ему в морду, что холм, где сидит Ассур со своими, лежит прямо в линии его взгляда. Восемь. Девять.
На десятом вдохе она вернулась, и тело приняло её быстрее, чем в первый раз, хотя и холодом обожгло не меньше. Ассур убрал пальцы. Иштар сглотнула, пережидая, пока пройдёт звон в ушах.
— Один, — сказала она. — Триста шагов от ложбины…
— Подпустит?
— Не знаю… Стоит как вкопанный…
Ассур поднялся, посмотрел на склон, потом на братьев. На Аргына, на Бекена, который всё это время сидел на своём коне, вцепившись в гриву, и старательно не показывал, что ему страшно.
— Бекен остаётся с Чабыром и телегой, — сказал Ассур. — Ертай, Тулеген, по низу, вдоль ручья. Не выходить, пока я не махну. Аргын со мной. Собак не спускать.
— А если побежит? — спросил Тулеген.
— Не побежит, — сказал Ассур, и кто-то, кажется Сарыбай, коротко втянул носом воздух.
Они разошлись, не оглядываясь, каждый в свою сторону, и лощина за их спинами стала пустой и зелёной, как будто никого там и не было.
Ассур обошёл сайгака широким кругом, по низу, и к западу от него выбрался наверх: ветер здесь шёл в лицо и нёс запах сухой пыльной шерсти, того особенного звериного духа, который не спутаешь ни с козой, ни с овцой. Лошадей они оставили у телеги. Аргын, ползший следом, дышал ртом, и Ассур без оглядки поднял ладонь.
Трава здесь была выше пояса, серо-жёлтая у корня и зеленоватая на концах, а перья ковыля щекотали лицо и ложились на щёки тонкой белой пылью. Он полз, отодвигая стебли левой рукой, а в правой держал лук, ремень которого натёр ладонь ещё вчера. Земля была влажной и холодной. Сквозь рубаху от неё тянуло сыростью. Муравьи, рыжие, с чёрными спинками, шли по стеблю вверх, и он проследил за ними взглядом.
Сайгак стоял как стоял. Стоило ему приподняться на локтях, и он увидел его целиком: песочный, с более светлым, почти белёсым брюхом, с тёмными потёками у глаз, с носом мясистым и мягким, свисающим, как у старого верблюда. Рога у него были янтарные, полупрозрачные, в тонких кольцах, и на утреннем свету казались вылитыми из воска. Сайгак держал голову высоко, глядя на восток. Спиной к нему.
Шестьдесят пять шагов. Шестьдесят.
Такого Ассур не видел ни разу. Сайгак не жевал, не переступал, не поводил ушами, хотя ветер приносил ему и запах трав, и запахи людей на холме, и, должно быть, его, Ассура, тоже. Стоял как поставленный. Даже шкура на нём не дёргалась.
Ассур приподнялся на одно колено, медленно, не отрывая глаз от рогов, и вытянул из колчана стрелу с широким наконечником. Оперение, соколиное, он подобрал сам: серо-бурое, в поперечных полосках. Наложил и оттянул тетиву до уха.
Сайгак повернул голову.
Он сделал это не резко и не испуганно. Тёмный глаз, выпуклый, с влажным отблеском, посмотрел на Ассура через шестьдесят шагов, и Ассур почувствовал, как в животе что-то медленно осело. Он не смог бы назвать слово, чтобы объяснить это странное ощущение.
Сайгак сделал шаг. Потом второй, вбок, будто обдумывая стоит ли бежать. Ассур услышал, как за его спиной Аргын перестал дышать вовсе и тетива сама вышла из пальцев.
Стрела ушла с глухим пением, и он увидел, как она входит: позади лопатки почти до самого оперения. Сайгак не подпрыгнул, не рванулся, как рвутся раненые звери. Он постоял, наклонил голову, сделал ещё шаг и подогнул передние ноги, потом завалился на бок, и трава над ним сомкнулась.
Тишина продержалась удара три.
А потом с гребня и из низины, отовсюду, где их прятали приказом, рванулись крики. Чабыр орал что-то радостное и бессвязное, Ертай свистнул через зубы так, что даже лошади вдали запрядали, Тулеген выпустил собак, и те помчались вверх по склону, давясь собственным лаем. Аргын вскочил, ударился коленом о камень и не заметил.
— Ты его, — выдохнул он. — Ты его с первого. Даже не…
Ассур поднялся, стряхнул с колен землю и пошёл к зверю. Собаки уже кружили вокруг, рыча и подпрыгивая, но не подходили близко. Тазы стояли поодаль, задрав носы, и только суковатая, с белой лапой, скулила тоненько, как щенок.
Сайгак лежал на боку и его глаза всё ещё был открыты. Он смотрел вверх, на небо, и в его взгляде не было ни боли, ни ужаса, ничего, что Ассур привык видеть в глазах убитых зверей.
Кровь текла из раны и уходила в землю, тёмная, как крепкий чай, почти чёрная на срезе. Ассур присел и потянул носом, ожидая сладковатый, тёплый дух свежей крови. Но этот запах был другим. Кровь пахла горелой глиной. Ещё, чуть слышно, полынью, но не той, что росла тут по склонам, а сухой, перетёртой, будто её сжигали.
Он вытер пальцы о траву. Раз. Другой. И рог, когда он коснулся его ладонью, оказался тёплым.
— Ассур! — Ертай уже подбежал, красный, запыхавшийся и весёлый, с луком наперевес. — Вот это стрела! На сорок шагов, не меньше, я видел!
— Шестьдесят, — сказал Ассур.
Ертай присвистнул. Подошёл Сарыбай, медленно, волоча затёкшую ногу, и остановился за пять шагов от них. Посмотрел на сайгака, потом на Ассура, но сразу ничего не сказал, только сжал челюсти так, что жилы вздулись на шее.
— Обряд, — наконец негромко сказал он.
— Сейчас.
Ассур достал из-за пояса плоскую фляжку, отвинтил пробку и плеснул кумыса на землю у морды зверя. Раз. Взял сайгака за рог и, не глядя, повернул голову на восток, к солнцу, как положено. Два. Пробормотал положенные слова, быстро, толком не вслушиваясь: слова благодарности за мясо и шкуру и просьба не держать зла на того, кто оборвал бег. Три. Они лились у него изо рта легко и пусто, как песок сквозь пальцы. Когда он договорил и выпрямился, кумыс уже впитался в землю, оставив на траве серое пятно.
— Медленнее надо, — сказал Сарыбай.
— Он всё равно уже мёртвый.
Ассур отвернулся. За спиной Чабыр, взмыленный, прибежавший пешком и бросивший телегу на Иштар, кричал, чтобы ему дали подержать рог, а Бекен нёсся следом, тоже что-то крича, и никто уже не помнил, кому было приказано оставаться. Собаки лаяли. Ассур посмотрел назад, вниз, туда, где у ручья, на сером камне рядом с лошадьми, маленькая, скорчившаяся под кошмой, сидела Иштар. Ему показалось, что она не смотрит ни на него, ни на зверя. Она смотрела в небо.
Один из сорока приходит без стука.
Акт I. Нарушенный порядок.
«Ночь пройдет, вновь рассвет над землею колышется, День пройдет, вновь за ним ночи черная тень. Мне отпущено дней небольшое количество, Ты пока что меняешься периодически С ночью день мой, мой светлый день.» Мукагали Макатаев
Глава 2.
Тушу тащили волоком, вчетвером, ухватившись кто за ноги, кто за холку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела: сайгаки кажутся лёгкими, все на тонких ножках, а мясо в них плотное, налитое, и Аргын под конец пути упрямо тащил свой край, посапывая сквозь зубы.
Телега встретила их боком, накренившись на подложенный под колесо камень. Тулеген присвистнул сквозь зубы, оглядывая её ясеневую и тёмную, кривую, спицы, и сказал, что теперь бы поглядеть, как она это выдержит всерьёз. Чабыр насупился и промолчал, зато первым забрался внутрь принимать тушу.
Уложили её на бок, головой к передку, ноги подвернули и стянули сыромятным ремнём, чтобы не мотались на кочках. Кровь, уже загустевшая, тёмная, как остывший дёготь, натекла в желобок доски и там же осталась, впитавшись в дерево тёмным пятном. Мухи слетелись быстро, зелёные, металлически блестящие, и вились над раной, не обращая внимания на странный, чуть горелый запах, который всё ещё держался в шерсти. Иштар отогнала одну от лица тыльной стороной ладони и подумала, что мухам, по крайней мере, всё равно, что за зверь перед ними.
Ассур сам проверил каждый узел, потянув на себя, и один перевязал заново. Ертай держал вожжи, пока Тулеген с Сарыбаем впрягали лошадей, серую в яблоках и приземистую бурую кобылку, которая всегда шла неохотно и только под окриком. Телега качнулась, скрипнула всем своим неровным телом, но не осела и не разошлась по щепам, чего от неё все тайно ждали.
— Довезёт, — сказал Сарыбай, будто извиняясь перед ней за все вчерашние насмешки, и похлопал по борту заскорузлой пятипалой ладонью.
Ассур поднялся на телегу, оглядел склон, ещё зелёный, ещё не выжженный полуднем, и сказал так, будто это само собой разумелось:
— С одной тушей не поедем. У каждого дома спросят, что он взял сам.
Спросят обязательно. В этом ауле никто не прощал пустых рук мужчине старше девяти лет, а уж тем более сыну лучшего охотника среди живых мужчин. Бекен вскинулся первым, вцепился в свой куцый лук, доставшийся ему от Аргына в прошлом году и до сих пор нелепо длинный для его рук.
— Я найду суслика!
— Найдёшь, — согласился Ассур. — А поймать сумеешь?
Ертай рассмеялся.
Бекен насупился и отвернулся раньше, чем брат договорил, а Иштар подумала о том, что зимние дети рождаются слабее прочих – так говорила старуха-сынықшы, – и природа будто нарочно решила проверить это на нём, в каждой охоте, из года в год.
Аргын не спросил ничего. Он проверил тетиву большим пальцем – точно так же, как это делал Ассур, хотя своя тетива была проверена ещё утром, – и той же вразвалку походкой двинулся вдоль пересохшего русла, где, по его словам, всегда сидели куропатки. Пятнадцать лет и чужая осанка: руки ещё длинные, не мужские, плечи узкие, а весь облик тот, будто он донашивал фигуру старшего брата, как донашивают отцовский чапан, обрезая рукава на глаз.
Чабыр возился с упряжью и старательно изображал равнодушие к тому, идти ему или остаться, хотя каждые несколько мгновений косился вслед уходящим с той же жадностью, с какой пёс смотрит на кость в чужих зубах.
— Стереги, — бросил ему Ассур, не оборачиваясь, и мальчишка расправил плечи, будто ему доверили не телегу, а половину рода.
Ертай с Сарыбаем свернули низом – не спеша, будто просто размяться, – но у обоих на плече висели луки, а у Сарыбая на поясе болталось свёрнутое кольцом старьё. Силок, потёртый до блеска.
Бекен просидел у сусличьей норы почти час. Затёкшая нога дёрнулась сама, без спроса, суслик юркнул под землю на полвздоха раньше выстрела, и стрела, пущенная вдогонку в шевельнувшиеся кусты, канула бесследно. Он полез искать её и угодил сапогом в пустое птичье гнездо – скорлупа хрустнула жалобно и тонко, – и от этого разозлился сильнее. К полудню на его счету числились расцарапанные локти и одна пропавшая стрела. Не густо для мальчика, который третий раз выходит на охоту и третий раз возвращается с пустыми руками.
Аргын возвращался с двумя куропатками на верёвке у бедра, и по одной этой походке было видно: сегодня получилось. Он остановился рядом с младшим братом, не сказав ни слова, просто повернул плечи вполоборота к ветру, замер на два счёта – и ушёл дальше. Посмотрел и сам того не заметил, что сделал что-то обидное. Бекен смотрел ему в спину так долго, что лук в его руках, кажется, успел стать ему совсем чужим.
Ертай нёс зайца за уши, крупного, буроватого уже по-августовски, с побелевшими кончиками, а следом, чуть отставая, шёл Сарыбай с чем-то рыжим на плече – лиса угодила в силок сама, неосторожно, пока они выслеживали зайца по следу, и старик всю дорогу ворчал, что нечестно забирать добычу, которая сама себя поймала.
— Рыжая на рыжую нарвалась, — хмыкнул Тулеген, кивая на выгоревшую бороду старика, и тот отмахнулся культёй, не удостоив ответом.
У телеги, тем временем, случился свой переполох. Чабыр чинил ремень под передком и отвлёкся на голоса – в этот самый миг из-под колеса стрельнул ещё один заяц, серый, совсем молодой. Мальчишка охнул, потянулся за луком и запутался в собственном же ремне.
— Держи! — заорал Чабыр без всякого толку.
Бекен сорвался с места, не думая: хоть что-то своими руками, хоть сегодня, хоть так. Расстояние было явно не в его пользу, и все это видели заранее, но никто не сказал ему остановиться.
Кинжал вышел из-за голенища Иштар прежде, чем Бекен смог хоть на чуть-чуть приблизиться. Узкий, с костяной рукоятью, жёлтой от долгих лет в чужих и своих руках. Бросок вышел коротким, из плеча, наперерез бегу, а не вдогонку ему, – она бросала так, как учил её когда-то отец Ассура, показывая раз и не повторяя дважды, – и зверёк перевернулся в воздухе, упав в десяти шагах от кустов.
На стоянке стало тихо. Даже Сарыбай замер с открытым ртом, так и не донеся лисью тушку до телеги.
— Ты… — начал Чабыр.
— Она, — поправил Ертай, уже скалясь во весь рот.
Бекен стоял, тяжело дыша, переводя взгляд с добычи на Иштар. Радость и обида боролись в нём на равных, и трудно было сказать, кто побеждает.
— Забирай, — крикнула ему Иштар. — Заяц твой был.
Но рука мальчишки потянулась к добыче не сразу.
Солнце к полудню поднялось выше, чем рассчитывали, и жара уже подступала снизу, из самой земли, а не сверху, как утром. Телега скрипела на два голоса разом: старое дерево и свежий ремонт Чабыра, который, ко всеобщему удивлению, держался. Все туши были рядом друг с другом, заяц и лиса свисали с борта, куропатки Аргына покачивались на своей верёвке, и весь этот груз пах на жаре одинаково густо – кровью, шерстью и разогретым деревом.
Ковыль, серебристый с утра, выцвел до пыльно-белого, тени сжались под самые ноги. Разговоры стихли сами: идти молча оказалось проще, чем идти и говорить одновременно. Бекен держал своего зайца за уши двумя пальцами, брезгливо, как чужую вещь, которую боишься испортить прикосновением, – хотя ещё час назад отдал бы за неё что угодно.
Дым аула показался раньше самого аула: тонкая серая нить над горизонтом, потом вторая. Ертай прищурился и сплюнул в пыль.
— Дошли.
На развилке, где их тропа сливалась с чужой, овечьей, их догнали двое пастухов с отарой. Один, помоложе, вёл в поводу хромую козу; вторая брела сама, привязанная к первой обрывком верёвки. Старший оглядел телегу с её грузом и присвистнул с почтением.
— Сайгака взяли?
— Взяли, — сказал Ассур.
— Большой.
Пастух кивнул так, будто получил ровно то, что хотел знать, и не больше, и повёл плечом в сторону хромой козы.
— А у нас вон. Волк, что ли, пугнул ночью, не разглядели толком. Собаки лаяли до утра, а следов не нашли.
— Волки сейчас не ходят, — заметил Сарыбай. — Рано ещё.
— Вот и я говорю. Не нашли следов.
Он пожал плечами и потянул козу дальше. Разошлись без долгих прощаний. Аргын оглянулся им вслед пару раз, но смолчал. Иштар о собаках, лаявших всю ночь на пустоту, хоть и задумалась, но тоже смолчала – потому что сказать что-то значило бы признать, что и её саму эта пустота отчего-то задела.
К аулу подходили с той стороны, где река делала изгиб. Первыми их учуяли собаки – залаяли разом, узнавая своих, а следом высыпали дети, кто в рубахе, кто без, обгоняя друг друга и крича про добычу, ещё не разглядев её толком, потому что для них важна была не добыча, а сам факт возвращения. Женщина у крайней юрты выпрямилась над казаном, прикрыла глаза ладонью, всмотрелась – и заулыбалась, узнав телегу издалека, по одному только её кривобокому силуэту.
Юрт стояло десятком, растянутых полукругом вдоль воды, серые от старого войлока, две-три посветлее, недавно перекрытые заново. У ближней уже суетились мужчины постарше, вернувшиеся со своей облавы: на разостланной кошме лежали две косули и связка птицы, а рядом уже разводили огонь под первым казаном, в котором варится всё, что достойно общего стола.
Отец Ассура стоял среди них, широкий в кости, седой на висках больше, чем год назад. Повернулся и при виде телеги с сайгаком коротко кивнул, без единого слова. Этот кивок стоил дороже любой похвалы, потому что похвалу этот человек раздавал щедро всем подряд, а кивок берёг для тех немногих случаев, когда действительно был доволен.
Обе сестры подбежали разом. Младшая обхватила Ассура за пояс и повисла, не собираясь отпускать; старшая, лет девяти, деловито полезла разглядывать рога, будто уже прикидывала, что из них выйдет – гребень или рукоять.
— Настоящий, — выдохнула она с почтением.
Чабыр не утерпел ни мгновения. Спрыгнул с телеги раньше, чем она встала, и понёсся к матери, прихватив за собой зайца – не своего зайца конечно, но кто в этом возрасте помнит о таких мелочах?
— Мама! Мама, я почти поймал, я его первый спугнул, а потом Иштар…
Мать слушала вполуха, вытирая руки о передник, и улыбалась в нужных местах, хотя взгляд её всё время скользил мимо сына – на телегу, считая, хватит ли казанов на такую добычу.
Бекен слез последним. Медленно, стараясь, чтобы никто не заметил, сунул своего зайца – настоящего своего, единственного за три выхода – в общую кучу добычи, будто надеялся, что там он затеряется и никто не спросит, чей он. Кто-то всё равно спросил. Он ответил тихо, не поднимая глаз, и отошёл к младшим детям, гонявшим по вытоптанной траве обод от старой бочки, туда, где можно было хотя бы на час перестать быть охотником, у которого ничего не выходит.
Аргын помогал распрягать, стоя плечом к плечу с Ассуром и повторяя каждое его движение с той же неспешностью, хотя ремни всё ещё путались в его пальцах.
У третьей юрты женщины раскладывали на солнце свежие шкуры – козьи, овечьи, одну лисью, сырую ещё, растянутую на распорках. До кузеу оставалось меньше луны, и это чувствовалось во всём: в этих шкурах, которым предстояло стать зимними сапогами задолго до того, как выпадет первый снег; в том, как хозяйки перекладывали кошмы, взвешивая на глаз, что возьмут в дорогу, а что оставят выветриваться здесь до будущего лета. Осень уже сидела где-то за горизонтом и ждала своего часа терпеливо, как ждёт зверь, знающий, что добыча сама придёт к нему, стоит только не спешить.
Иштар передала повод чалой кобылы подбежавшему пастушонку и на миг застыла посреди этого шума – дыма, блеянья, детского визга, запаха свежей крови вперемешку с кизяком, – и подумала, что дом принимает её точно так же, как принимал всегда: щедро, без единого вопроса, ничего не подозревая о том, что она видела сегодня в глазах сайгака и не сказала никому.
***
К вечеру аул разросся звуками, как разрастается тесто на солнце: незаметно и всюду сразу. Пригнали отары – блеянье поднялось такое, что заглушило даже собак, – и женщины, до этого суетившиеся у своих очагов поодиночке, стянулись к общему кругу костров, будто их снесло туда одним и тем же ветром. Несли казаны, несли тесто для баурсаков, несли соль в тряпицах и завистливые взгляды на чужую добычу, которые тут же гасили улыбкой, стоило поймать на себе ответный взгляд.
Гульжан, мать Ассура, командовала у главного очага без лишних слов: одной рукой указывала, куда нести казан, другой уже разделывая печень. Она не была высокой, но занимала места больше, чем ей полагалось по росту. Дархан, отец, всё ещё сидел у своей добычи, неспешно свежуя косулю, и то и дело поглядывал в сторону сайгака, лежавшего в стороне на разостланной шкуре.
Ертай, разумеется, взял на себя рассказ. Он всегда брал его на себя, даже когда стрелял не он.
— Шестьдесят шагов, — говорил он третьему кругу слушателей за вечер. — Я стоял ближе всех, я видел.
Тулеген, сидевший рядом и чинивший ремешок сворки, не поднял головы.
— Ты стоял вдоль ручья.
— Я видел, — повторил Ертай тверже, и Тулеген позволил себе только промолчать, что было у него равносильно смеху во весь голос у любого другого.
Сарыбай, устроившийся у самого огня, ворчал на всё подряд – на то, что кумыс развели слишком жидко, на то, что баурсаки жарят не на том жиру, на молодёжь, которая понятия не имеет, как правильно свежевать тушу, хотя сам ничего свежевать в этот вечер не собирался, только смотрел и указывал. Ворчание это никого не задевало: оно было такой же частью вечера, как дым от кизяка, и без него, наверное, стало бы тревожнее, а не спокойнее.
Чабыр не отходил от Ассура ни на шаг, рассказывая каждому новому слушателю – в третий, в четвёртый раз – как он лично спугнул зайца из-под колеса, как чуть-чуть, вот совсем немного не хватило, чтобы поймать его самому, и как здорово вышло, что рядом оказалась Иштар. Он всё говорил, говорил, перескакивая с одного на другое, будто боялся, что стоит ему замолчать хоть на миг, и день его первой настоящей охоты забудется раньше, чем закончится вечер.
Бекен сидел поодаль, у самого края освещённого круга, там, где тени от костра только начинали густеть. Он не подходил ближе и Аргын, проходящий мимо с блюдом мяса для сестёр, остановился, потрепал его по макушке и не сказал ничего – ни утешения, ни укора, – и это оказалось милосерднее любых слов.
Сёстры устроились между Ассуром и Аргыном, по одной с каждой стороны, как две маленькие царицы, занявшие законный трон. Старшая уже успела выпросить у брата обещание, что рога сайгака достанутся ей на гребень, а младшая просто дремала у него на плече, наевшись до отвала, и Ассур сидел неподвижно, лишь бы не потревожить её сон. Аргын кормил вторую с ложки, хотя та давно умела есть сама, и в этом упрямом баловстве было что-то от того, как балуют то, что однажды могут потерять.
Иштар сидела чуть в стороне от общего круга. Женщины то и дело окликали её, спрашивали, что видела сверху, шутили про птичий помёт на чапане, который якобы приносит удачу; кто-то из детей забрался к ней на колени. Аул давно перестал коситься на неё так, как косился пятнадцать лет назад, когда Гульжан принесла в юрту чужого, найденного на коктеу младенца и никто не знал толком, благо это или беда.
Ертай не окликал её вовсе. Он передавал ей баурсаки через чужие руки, если приходилось, но напрямую – никогда, а однажды, давно, по пьяной пересмешке бросил при всех «хуу хат», ведьма, и хотя после этого получил от Ассура так, что не повторил больше, слово это так и осталось где-то за его зубами, не сказанное, но и не забытое.
Костёр разгорался ярче, и разговоры вокруг него становились тише и впереди оставалось ещё немного тепла до того, как надо будет расходиться по юртам. Именно в такие часы, тёплые и полные до краёв, Иштар почти всегда вспоминала Айдара.
Он был на десять лет старше Ассура – к тому времени, как её нашли на коктеу, ему шёл двенадцатый год, – и именно он, единственный из всей семьи, сразу, без сомнений назвал её сестрой. Не приёмышем, не найдёнышем, не «тем, кого взяла мать», а сестрой, будто в этом не было ничего, что стоило бы обсуждать дважды. Гульжан тогда только оправилась от родов Аргына, и грудь у неё ещё была полна молока, которого хватило на двоих; так Иштар и Аргын оказались молочными братом и сестрой, а Айдар – просто старшим братом обоим.
До неё у Гульжан на протяжении десяти лет рождались и умирали дети – кто в утробе, не дожив до срока, кто в первую же зиму жизни, – и по ауле шёпотом говорили, что Айдар остался один такой удачливый, будто вытянул за всех братьев и сестёр, которых ему не дали узнать. Потом родился Ассур. Потом Аргын. А следом, будто степь решила восполнить всё разом, нашлась и Иштар.
На пятую зиму её жизни, самую суровую из тех, что помнил аул, Айдар заболел. Ему было тогда пятнадцать – ровно столько, сколько сейчас ей самой, и эта мысль всякий раз проходила по Иштар холодом, стоило ей вспомнить об этом за тёплым костром. Сначала был просто жар, потом бред, в котором он звал то мать, то её, путая имена и лица. Потом кашель, сухой сперва, затем влажный, и потом с кровью, а под конец – с тем, что и произносить-то не хотелось вслух. С кусками того, чем он дышал. Он сгорел быстро, за одну луну, хотя каждый день этой луны тянулся так, будто степь нарочно растягивала его агонию, чтобы все успели напрощаться.
Гульжан выла над ним громко и страшно, при всём ауле, – но даже она, казалось Иштар тогда, а иногда кажется и сейчас, не убивалась так, как убивалась пятилетняя девочка, не понимавшая толком, что такое смерть, но понимавшая до дрожи, что брата больше нет и не будет.
С тех пор минуло десять зим, а память приходила именно в такие вечера – не в горе, не в тревоге, а в самые тёплые, самые полные минуты.
Иштар посмотрела на огонь, на Ассура с сестрой на плече, на Аргына, кормящего вторую с ложки, на Бекена у края света, на Чабыра, всё ещё что-то рассказывающего охрипшим от восторга голосом, – и подумала о том, как сильно, до дрожи в самых кончиках пальцев, ей сейчас хочется жить.
«А тебе тоже хотелось жить, айналайын?»
Костёр уже прогорал до углей, когда собаки замолчали.
Все разом. Секунду назад где-то у крайних юрт ещё перебрёхивались две-три, а потом просто не стало ни звука, и никто из людей не сразу это заметил – заметили сперва дети, притихшие без видимой причины, потом кони в загоне, переставшие жевать.
— Что это с ними? — спросил кто-то из женщин, не отрываясь от казана.
Никто не ответил. По коже у Иштар прошло что-то холодное, хотя ветер за весь вечер не переменился ни разу.
Путник появился со стороны, откуда гостей не ждали – не с торной дороги к соседним аулам и не от реки, а прямо из степи, оттуда, где утром паслось стадо. Шёл он неспешно, трость его стучала о землю ровно, через один и тот же шаг, будто отмеряла время.
Старик, решили сперва: сутулая спина, седая борода, чапан такого выцветшего цвета, что уже и не разобрать, каким он был новый. Кто-то из молодых шёпотом произнёс слово, которое в этом ауле произносили нечасто и всегда с осторожностью, чтобы не сглазить удачу самим упоминанием: кыдыр. Один из сорока, ходящий по земле в рубище, чтобы проверить чужое сердце на гостеприимство. Тётки у костра завозились радостнее прежнего, придвигая лучшие куски.
Дархан поднялся первым, как хозяин, и шагнул навстречу с тем радушием, каким встречают любого пришедшего из темноты к чужому огню.
— Заходи, ата, — сказал он. — Раздели с нами огонь.
Старик остановился у самой границы света. Взгляд его прошёл мимо Дархана, вдоль костров, и на миг задержался там, где сидела Иштар, обхватив колени руками. Задержался – и этого мига хватило, чтобы холод, поселившийся у неё под кожей минуту назад, стал отчётливее.
Потом он посмотрел на Дархана и улыбнулся, устало и просто, как улыбается всякий путник чужому гостеприимству, и ответил голосом, в котором не было того скрипа, что полагался бы такому возрасту:
— С благодарностью, хозяин. Дорога была долгой.
Кто обманул смерть, тому она оставляет девять дней.
Акт I. Нарушенный порядок.
«Случись твоей судьбе моею стать судьбою - Ты видел бы сейчас пустыню пред собою. Ты ехал бы по ней куда глаза глядят, Не ведая тропы, что приведет назад.» Аль-Фараздак
Глава 3.
Дархан усадил гостя по правую руку от себя, на самое почётное место у костра, и не успел старик толком опуститься на подушку, как перед ним уже стояла пиала с кумысом, полная до краёв, с шапкой пены, оседающей на глазах. Гульжан отрезала ему лучший кусок баранины, с курдюком, жирным и сочащимся, и положила поверх лепёшки, ещё тёплой, только что снятой с углей. Рядом, у соседнего костра, две женщины помоложе резали курт на мелкие куски и шептались о чём-то своём, то и дело поглядывая на гостя с любопытством, а третья подбрасывала в огонь сухой кизяк, отчего пламя на миг взвивалось выше и пахло острее.
— Ешь, ата, ешь, — приговаривала Гульжан с той настойчивостью, с какой кормят долгожданного гостя, а не случайного странника. — Дорога степная никого не щадит.
Старик ел неторопливо, прихлёбывал кумыс, хвалил и то, и другое, и от этих похвал у костра сразу потеплело, будто одобрение гостя весило больше самого огня. Сарыбай подсел ближе, поглаживая бороду, и, не удержавшись, толкнул локтем Тулегена:
— Смотри, какой видный старик. — Он понизил голос, но не настолько, чтобы его не услышали остальные. — А ну как сам Кыдыр к нам заглянул? Год выдался щедрым: сайгак утром, заяц, лиса. Может, оттого и щедрым, что кто-то сорок раз обходит степь и вот дошёл до нас.
— Типун тебе на язык, накаркаешь обратное, — отозвалась одна из женщин, но при этом сама заулыбалась шире прежнего.
Дети, наскучившие взрослыми разговорами о добыче, облепили гостя быстрее, чем мухи находят пролитую кровь. Младшая сестра Ассура забралась почти к самой его пиале, трогая пальцем узор на потёртом чапане, а мальчишки постарше засыпали вопросами разом, перебивая друг друга:
— А ты откуда идёшь, ата?
— А далеко твой аул?
– А верблюдов видел? А драконов?
Старик отвечал каждому по очереди, неспешно, как человек, у которого в запасе вся ночь и ещё половина следующей. Рассказывал про перевал, где снег лежит даже в разгар лета, про реку, в которой водится рыба длиной с руку взрослого мужчины, про аул на краю света, где его однажды накормили так, что он неделю не мог подняться с кошмы. Дети хохотали, требуя ещё, а один, самый маленький, спросил серьёзно, не боялся ли он в дороге волков, и старик так же серьёзно ответил, что волки сами боятся того, кто ходит слишком долго.
— А правду говорят, что ты удачу с собой носишь? — спросил кто-то из мальчишек, явно с подачи Сарыбая, который довольно улыбался в бороду, слушая, как собственные слова расходятся по кругу чужими устами.
— Правду, — серьёзно кивнул старик, и даже взрослые придвинулись ближе. — Только приносить удачу можно по-разному. Хотите, расскажу про одного юношу? Такого же, как ваш охотник сегодня, удачливого без меры.
Дети притихли разом, готовясь слушать, и даже взрослые у соседних костров перестали греметь посудой, прислушиваясь, не поворачивая голов. Иштар опустила взгляд в угли. Про охоту Ассура при госте ещё никто не обмолвился ни словом – ни про сайгака, ни про рога, лежавшие в стороне на шкуре, – а старик уже знал, чей это был день.
— Было это не в наших краях, — начал старик, и голос его лёг на слушателей ровно, как ложится вечерняя роса на траву. — Но степь везде одна, и удача в ней ходит по одним и тем же тропам. Был юноша, охотник, каких немного рождается за поколение. Стрела у него не знала промаха, конь слушался мысли раньше повода, а зверь сам шёл ему навстречу, зная заранее, кому суждено его взять.
Он помолчал, отпил кумыса, и слушатели, не шелохнувшись, ждали продолжения так, будто сами стали частью его рассказа.
— Ходил он на жайлау, схожем с вашим, — продолжил старик. — У реки, там, где берег мягкий, намытый годами, а трава у самой воды такая сочная, что скот сам идёт туда пастись, забывая обо всём на свете. В один из дней стадо, которое он преследовал, сорвалось – бежало не от него, от чего-то другого, чего он так и не увидел, – и понесло его прямо к этому берегу, в панике, той слепой панике, когда каждый зверь думает только о собственной шкуре.
Тулеген, забыв про недочиненную сворку, слушал уже в открытую. Сарыбай подался вперёд всем телом.
— Юноша бежал следом, не отставая: удача таких без добычи не отпускает. Но берег обманул его так же, как обманывает всех, кто слишком доверяет земле под ногами. Нога соскользнула в ил, скрытый под слоем сухой на вид травы, течение приняло его тихо и спокойно, и он отдался ему целиком, прежде чем успел позвать на помощь.
Голос старика стих сам собой, и костёр, казалось, потрескивал теперь тише обычного. Ассур, до этого слушавший вполуха, поворачивая в руках баурсак, хмыкнул.
— Плох тот охотник, который сам стал добычей, — сказал он, и в этих словах не было сочувствия — только лёгкое, почти равнодушное презрение, каким молодые щедро одаривают чужие ошибки, свято веря, что сами никогда так не оступятся.
Гость посмотрел на него с интересом.
— Невысокого ты о себе мнения, юный охотник, — сказал он, и улыбка тронула его губы, тёплая, почти отеческая, отчего слова прозвучали ещё страннее для той единственной, кто вслушивался внимательнее прочих. — Но удача сегодня и вправду на твоей стороне. Потому я здесь.
Он поднял пиалу, будто произнося тост, и кумыс в ней качнулся, отразив огонь костра мутным золотистым бликом.
Аул рассмеялся – не разгадав подтекста, приняв это за ловкую байку с неожиданной моралью, комплимент хозяину дома через уста гостя. Сарыбай хлопнул себя по колену, довольный, что не ошибся насчёт Кыдыра. Только Иштар не смеялась, глядя, как блик в пиале старика на миг потемнел сильнее, чем позволял свет костра.
Костёр потрескивал, и никто, кроме пятерых, не заметил, как стихли разговоры у соседних очагов.
— Юноша ваш сделал это сегодня, сам того не ведая, — продолжил старик, не повышая голоса, обращаясь как будто к одной только своей пиале. — Теперь ему отмерено девять дней. Девять – не больше. Он понесёт за собой несчастье, куда бы ни пошёл, а к концу этого срока умрёт, но не так, как умирают обычные люди, находя наконец покой.
Ассур перестал вертеть в руках баурсак. Слова эти дошли до Иштар отдельно от всего прочего гула, как будто вокруг их маленького кружка у костра кто-то прочертил черту, и говорилось теперь только внутрь неё.
— Но сегодня удача всё ещё на его стороне, — закончил старик, — потому что я знаю, как ему помочь.
Он поднял руку.
Мир остановился не постепенно, а разом, одним движением, как останавливается колесо, когда в спицы попадает палка. Гул голосов за соседними кострами оборвался, не затихая, – просто исчез. Женщина у дальней юрты так и осталась стоять с казаном на весу. Чья-то собака застыла посреди прыжка, не коснувшись земли. Дети замерли с открытыми в смехе ртами, и этот беззвучный, незавершённый смех оказался страшнее любого крика.
Пятеро – Иштар, Ассур, Ертай, Тулеген и Сарыбай – остались в движении посреди всеобщей неподвижности. Иштар первой почувствовала не растерянность, а холод, тонкий, идущий изнутри груди наружу, и звон в ушах, высокий, ровный, будто степь вокруг разом оглохла. Привычные звуки ночи – цикады, фырканье коней в загоне – пропали совсем. У Тулегена свело челюсть так, что заныли зубы. Ертай сидел, побледнев, с пиалой, замершей на полпути ко рту, и пальцы его на глиняном боку побелели от хватки.
Искры из углей снова сорвались вверх, но теперь их видели только пятеро. Они повисли в воздухе крупными, неспешными каплями света – не рыжими, не золотыми, а бирюзовыми, глубокими, морскими, какими огонь в степи не бывает. От них потянуло запахом, не дымным и не травяным, а сухим, дальним, запахом долгой дороги через чужие, незнакомые земли.
— Каждого, кто обманул смерть, она находит в итоге сама, — заговорил старик дальше, и голос его лился теперь гуще прежнего, прямо в пять застывших от напряжения слуха. — Эрешкигаль, подземная госпожа, всегда забирает своё. Пусть и чужими руками. Она нашлёт мор, жар и бред. Придёт вместе с несчастьями, вместе с шайтанами, в когтях Жезтырнак, любимейшей из своих дочерей. Но есть у обманувшего её девять дней, за которые он может отыскать вход в её каганат и попытаться выменять себе жизнь.
Сарыбай сидел неподвижно, и впервые за вечер с его лица сошло всё ворчливое выражение. Остался только страх старика, слишком долго считавшего себя неуязвимым для чужих бед.
— Я ведь сам сказал про Кыдыра, — пробормотал он едва слышно, ни к кому не обращаясь. — Сам накликал языком своим непутёвым.
Тулеген слушал молча, стиснув челюсти. Ертай так и не донёс пиалу до рта.
Старик повернул голову к Иштар.
— А ты, дитя от крови Инанны, — сказал он, и в этом обращении прозвучало нечто настолько древнее, что имя «Иштар» показалось вдруг случайным, временным, данным ей людьми, не знавшими лучшего слова, — поможешь охотнику перейти на ту сторону. Каждый умирающий ищет таких, как ты. Вы путаете Эрешкигаль – пахнете, как её сестра, будучи её потомком. Она станет говорить только с вами. И только с вами она сыграет в игру.
Он помолчал.
— Очень важно её выиграть. Если хочешь, чтобы брат ещё немного пожил на этом свете.
Брат. Слово ударило её сильнее всего сказанного до этого.
— Отправляйтесь с рассветом, — продолжил старик. — Я укажу путь. Найдите Зиккурат-Жайлау, под которым спрятан подземный каганат, и, быть может, у вас всё получится. — Он снова посмотрел на неё, без жалости и без торжества во взгляде. — А если нет – горевать тебе, дитя от крови Инанны, ещё по одному из братьев.
С этими словами он опустил руку.
Мир ожил так же разом, как замер. Казан опустился на угли с глухим стуком. Собака договорила свой прыжок. Смех на детских лицах зазвучал вслух, будто и не прерывался. Аул продолжил пировать, есть, шутить, передавать пиалы по кругу, не зная и не подозревая, что для пятерых людей у одного костра только что прошло нечто, не уместившееся в отведённую ему секунду.
Там, где сидел старик, на примятой траве шевельнулся воздух – и вверх, в темнеющее небо, тяжело поднялась крупная птица, сокол, с оперением темнее, чем у любого сокола, какого Иштар видела прежде, и через два взмаха крыльев пропала за юртами, будто её и не было.
Никто из пятерых не произнёс ни слова. Аул гудел вокруг них обычным вечерним гулом, а они сидели посреди этого шума так тихо, словно уже ушли куда-то, откуда не достать ни светом костра, ни смехом соседей.
Ассур глядел в угли, не отрываясь, будто надеялся прочитать там что-то ещё. Иштар сделалась тише обычного. Сарыбай, не сказавший за весь вечер ни слова без ворчания, замолчал вовсе.
Ертай уронил голову на колени. Плечи его затряслись, и звук, вырвавшийся из него, оказался смехом – рваным, неуместным, тем самым, каким смеются, когда страх не помещается внутри и ищет любую щель наружу. Тулегену это не понравилось. Он смотрел на друга пристально, не отводя глаз.
Ертай поднял голову. Взгляд его, брошенный на Иштар, был внезапно трезв и остёр, и он поднял пиалу над головой коротким движением – как поднимают тост, – обращая его прямо к ней.
Иштар сжалась на месте, будто от удара, которого не было.
– Не смей, Ертай, – процедил Тулеген сквозь зубы. – Не смей.
Ертай промолчал. Он просто сделал глоток, глядя на неё поверх края пиалы, и что бы он ни задумал в этот миг, при Тулегене он не нашёл бы в себе смелости сказать это вслух. Каким бы охотником и воином ни слыл он сам, каким бы именем ни славился на всём жайлау Ассур, – все в округе знали простую истину: первым можно быть только потому, что Тулегену нет до этого первенства никакого дела.
Аул расходился медленно, как расходится после долгого дня всякий сытый, усталый лагерь. Женщины собирали пиалы и составляли их одна в другую, выскребали казаны, перекидывались последними словами о завтрашних заботах – кому гнать отару, кому месить тесто с рассветом. Детей разводили по юртам сонных, упирающихся, но уже не способных толком держать глаза открытыми. Костры один за другим гасили или оставляли тлеть на ночь, подгребая угли ближе к центру.
Никто не хватился старика. Никто не спросил, где гость, не удивился пустому месту у огня Дархана, не вспомнил вслух ни единого слова из рассказанного им за вечер – будто его никогда здесь и не было, будто всё это время у костра просто горел огонь, а подушка рядом с хозяином так и оставалась свободной.
Пятеро остались последними, когда огни вокруг уже подёрнулись пеплом, а аул затих до утреннего гомона петухов и первого блеяния овец. Угли под их ногами ещё держали тепло, но света давали мало, рыжего, мерцающего, то и дело пригасающего до тёмно-багрового.
— Шайтаны это, — сказал Сарыбай, покачивая головой и глядя в эти угли так, будто надеялся найти в них ответ, которого там не было. — Чистые шайтаны и чёрная магия. Я ж чуял что-то неладное с самой охоты. Кровь не так пахла, зверь не так смотрел. — Он повернулся к Ассуру с укором, в котором было больше страха за него, чем злости. — А ты обряд скомкал, сынок, второпях пробормотал, будто отмахивался от мухи, а не у духа прощения просил. Вот оно всё и вышло.
— Обряд тут ни при чём, — буркнул Ассур, но без прежней уверенности в голосе, и этот недостаток уверенности выдавал его сильнее любых слов.
Тулеген стоял, скрестив руки, и смотрел не в угли, а прямо перед собой, в темноту за кругом стоянки.
— Хватит про шайтанов, — сказал он ровно. — Старик сказал — есть девять дней и есть место. Зиккурат-Жайлау. Раз он знает дорогу, надо идти, пока дни не начали убывать без толку. — Он перевёл взгляд на Сарыбая. — Кому-то нужно остаться. Присмотреть за аулом, сказать Дархану что-нибудь путное, если спросит, куда делись четверо. Пусть это будешь ты.
Сарыбай нахмурился было, готовясь возразить из чистого упрямства, но тут же сдулся, кивнув коротко, с облегчением, которого сам, кажется, немного стыдился.
Ассур молчал, глядя на свои руки так, будто видел в них что-то новое, незнакомое. Иштар рядом с ним сидела тихо, обхватив колени, и думала о том, что уже второй раз в жизни слышит слово «девять дней» применительно к тому, кого любит, – тогда это была зима и кашель с кровью, теперь – жаркая ночь и слова старика, – и оба раза отсчёт шёл не в её пользу.
Поднялись расходиться вместе, не сговариваясь, когда небо на востоке едва начало сереть, обещая рассвет через час-другой. Сарыбай ушёл первым, не оглядываясь, зашаркав к своей юрте тяжёлой, стариковской походкой, в которой сегодня было больше возраста, чем обычно. Ассур двинулся следом, глубоко задумавшись, почти не замечая, куда ставит ноги.
Ертай, против обыкновения, выглядел веселее всех – слишком веселее, если приглядеться, с той хмельной бодростью, что не вяжется ни с недавним ужасом, ни с выпитым за вечер. Он догнал Иштар у самого края стоянки и обнял её за плечи – легко, дружески, как обнимают сестру, – и она не сразу поняла, что это не прощальный жест, а предлог задержаться на шаг позади остальных.
— У меня есть идея получше, — шепнул он ей на ухо, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Встань до рассвета. Только ты сможешь в этом помочь.
Он отпустил её так же легко, как обнял, и, покачиваясь, побрёл к своей юрте, не дожидаясь ответа.
Тулеген, остановившийся у входа в собственную юрту, успел заметить этот короткий разговор – не слова, только то, что они были, – и по тому, как напряглись плечи Иштар, понял больше, чем следовало бы понимать по одному жесту в темноте.
«Не к добру это», – подумал Тулеген, провожая взглядом нетвёрдую спину друга.
Иштар мелко дрожала, хотя ночь не была холодной.
«Ой не к добру.»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
