Обложка Город, из которого не уйти

Город, из которого не уйти

Нейромодуль

0% прочитано
Стандартный
Нейромодуль

Город, из которого не уйти

Глава 49. Холод 2. Ним...

Нужно было выбираться из этой, потерянной в снегах, глубинки.

Маленький город был весь засыпан, даже скорее пропитан, снегом. Им были облеплены все дома, покрыты дороги. Лишь местами из-под этого вечного покрова проблескивал металл рельсов. Это означало, по ним что-то всё-таки ездило.

Людей практически не было. Лишь изредка и далеко можно было мельком заметить торопливо снующие заснеженные фигуры.

Стоял полный штиль, лёгкий мороз.

Стоял заполонивший всё снег.

Стоял застывший город, и сама жизнь.

Нужно было уезжать. Обязательно. Если получится.

***

— А что? Что ещё нужно молодой девочке? Главное, хорошо устроиться в жизни. А там, пусть будет счастлива.

— Мне бы в их годы такие возможности, — рассуждала баба Маня, обсуждая с подругой крутящуюся на кухне внучку.

Девочка была «в образе» восходящей рэп-зведы. Повальное увлечение не могло обойти и наш небольшой городок.

Подруга бабы Мани зло сверкала глазами, и безуспешно пыталась вставить хоть слово в умилительную речь о современных возможностях для симпатичных девочек.

— Что я видела в их годы? Огород, хозяйство, да постоянно матери помогала. Если бы не стройотряды, так скорее всего всю жизнь бы так и прозябала в том захолустье.

Бабки постепенно переключились на прошлое и стали вспоминать своих мужей, хоть обе уже давно были вдовами. А некоторые, не будем показывать пальцем на бабу Маню, дважды. Или трижды.

Она ещё долго рассказывала про своего первого мужа. Как он её обеспечивал, пока трагически не погиб. Потом вспоминала про второго, то ли мужа, то ли просто заботливого мужчины, взявшего на себя заботы о ней и её дочке. В итоге всё закончилось на последнем, к сожалению, умершем от тяжелой болезни. Но к тому времени, когда болезнь его уже стала слишком тяжёлой, они уже были в разводе, пусть и неофициальном. Не сказать, чтобы она находилась в поиске более свежего спутника, в таком возрасте вроде бы это уже дело непростое, но и явно не отказалась бы от подвернувшейся возможности.

Баба Маня, несмотря на свои годы, продолжала работать. Причём в весьма живом и не очень возрастном коллективе. Совершенно не чураясь участием в любом неформальном мероприятии.

Подруга её была постарше, значительно послабее статью и не настолько полна энергией. Ко всему, ходившая замуж одноразово и продолжавшая хранить внутреннюю моральную верность покинувшему её супругу. Хоть и не с регулярными воспоминаниями о своей несчастной бабской доле.

Бабки часто спорили. Ещё чаще ругались, не сходясь в морально-этических взглядах. На всё. На современный мир, на происходящие события, на непроизошедшие события, на прожитую жизнь. А также на взгляды, нормы, мораль и на всё, что только можно придумать для того, чтобы поругаться.

Главным было одно условие, если какая-то из подруг занимала определённую позицию и выражала по этому поводу своё отношение, вторая незамедлительно уходила в оппозицию, пытаясь опрокинуть созданную коллегой конструкцию блистательными и неопровержимыми доводами. Порой споры заканчивались «враждой на всю жизнь», впрочем, либо склероз, либо внутреннее добродушие быстро затирало такой «вечный» формат, возобновляя приятельские отношения.

Довольно часто позиции их настолько изменялись, что становились кардинально противоположными ещё недавно занимаемым и яростно отстаиваемыми.

Суть был не в позиции. Суть была в процессе. В правоте. Ну и общение, естественно.

Анжела являлась кровной внучкой бабы Мани и внучатой племянницей её заклятой подруги. Грубо говоря, обе они были для неё бабушками. Мне же — просто племянницей.

— Я иду в школу — все смотрят вслед,

На мне не худи, а тайный секрет.

В рюкзачке тетрадка и пара драм,

Квест каждый день — я задумала план.

Не хочу быть как все, не хочу повторять,

Буду пить-курить, петь и танцевать.

Что-то шепчут лохушки — мне всё равно,

У меня своя тема, своё кино.

Девочка скакала и отрабатывала способность громко при этом что-то рассказывать под музыкальное, если это можно было назвать музыкальным, сопровождение. На мой взгляд, что-то тараторила под «бумц-бумц-тыц».

— Кто же так выбивается в люди? — подначивал я юную звезду. — Встречают ведь по одёжке, а ты вон — в чём попало скачешь. Типа, детсадик на карантине.

— Чо ненравица? — прилетело мне в том же ритме «бумцыца». И она, продолжила кривляться и имитировать танцы с микрофоном, место которого занимал банан, перед большим зеркалом.

— Секс, наркотики, рок-н-ролл... — начал я, но сразу замолк под заинтересованными взглядами бабушек.

— А что, вечная тема — оседлала тему баба Маня. — Конечно наркотики лучше не надо, плохо заканчивается, а вот хороший самогон, если его правильно настоять, очень даже.

И она стала вспоминать, как в лихие девяностые удачно освоила это занятие, торгуя односельчанам своим «элитным» самогоном, настоянным на секретном рецепте. Кстати, выгнанном из пшеницы. Имеющейся в свободном доступе. В амбаре бывшего колхоза. Пшеница потом ещё закончилась и наступил сухой закон. Или наоборот. Бабу Маню накрыли романтические вспоминания.

Подруга тут-же начала колоть доводами про цироз, цейтнот и белую горячку. Приводя в пример рисунки алкоголиков, которые демонстрировали одно время в кинотеатрах перед каждым фильмом, и как в детстве часто видела «сгоревших от водки» мужиков у пивбара.

— Я иду, а он так у забора и лежит. Весь чёрный-чёрный. А у нас тогда ещё негров не было, поэтому я сразу обратила внимание...

Пока бабки обсуждали правильные рецепты и терапевтичность доз, Анжела покрутилась задумчиво у зеркала и шмыгнула в свою комнату. Видимо подкорректировать образ.

Бабки даже не успели обсудить правильную эффективности лечения печени, яростно споря, что лучше действует, «йессенциале» или «овсяный кисель», как восходящая звезда вышла в новом сценическом образе.

Из моего лозунга она отреагировала на первый компонент. Поскольку второй бабушки сразу забраковали, а до третьего никто из них не добрался.

На милом личике нимфетки, которая, нужно отметить, была уже именно в этой поре, когда проходящие мимо мужчины испытывали желание задержаться, с последующим, опять-таки, испытыванием лёгкого стыда от своей спонтанности, лежало несколько слоёв яркого грима, имитируя посмертную маску гейши, почившую на гастролях театра кабуки в Рязани. На шее крупные белые бусы, под бусами мамина кофточка, на попе юбочка выше колен.

— Не-е-еее. Это совсем не Сейлор Мун. — вздохнул я. — Таким нарядом ты угробишь даже рэпанутых любителей.

— А чо, не секс, чо ли? — и она задорно выставили передо мной свою, уже совсем не детскую, попку.

— Почему, не секс. Что есть, то есть — тут не поспоришь. Но ведь хорошую конфетку нужно правильно завернуть.

— Это как? Так? — она опять выставила в мою сторону свою попку, только на этот раз задрала юбочку, продемонстрировав вместо ягодиц довольно широкие белые трусики.

Анжела прекрасно знала о своём влиянии на мужской пол и всячески старалась активно этим делом пользоваться. Однако ей явно не хватало тонкости в этом вопросе.

— Секс — это не порно. Это больше зазывание, реклама. Порно — это уже плотный бизнес. Для взрослых.

— Мужчин нужно завоёвывать, — баба Маня вновь поймала нить, — а ты прям всё вываливаешь. Женщина — это загадка, — глубокомысленно заключила она и тут же переключилась на тему современных неправильных женщин, ничего не умеющих.

И они на пару с подругой плавно перешли к осуждению низменной мужской породы. Это была одна из малочисленных солидарных тем и пока дело не касалось их мужей, они сплочённо промывали косточки бесполезному, ничего не умеющему и ни на что не способному племени.

— Тебе не нужно всё выставлять. Нужно зазывать, привлекать. — объяснил я попроще.

Анжела залезла ногами в белых сапожках на стоящий у окна стул и, поставив одну ножку на подоконник, открыв передо мной вид снизу, продолжила декламировать свою песню под бесконечный зацикленный бит.

— Не, не, не — замахал я руками. — Во-первых, что за приватные танцы? Ты же типа, певица. Публика должна быть у твоих ног, а не наблюдать издалека. И только валясь в пыли под твоими ногами иметь шанс лицезреть желаемое. Может быть. И вообще, совершенно не нужно строить из себя прожженную шалаву. Сделай максимально невинный вид. Стринги, депиляция, белые чулочки, никакой явной косметики — и всё получится!

Она шмыгнула готовится, а я стал прикидывать, как нам безопаснее проехать по укутанному снегом городу без прав.

Бабки спорили, «бумцаца» зомбировало уши, домашнее тепло согревало до лёгкой дрёмы. Глаза слипались.

Я засыпал «на лету», периодически приоткрывая сначала оба глаза, потом только один.

Перед глазами мелькали картинки нашего пути, как пришлось на полностью покрытой утоптанным снегом дороге разворачиваться, завидя стоящую вдали машину патруля, как пробуксовывая на скользких участках мы старались уйти ближайшими проулками от возможного преследования, как движение машины убаюкивало... Я проваливался всё глубже и глубже.

Меня качало.

Выныривая на какое-то мгновение из дрёмы, наблюдал бесконечно спорящих бабок и нарядную девочку, пытающуюся вывести меня из оцепенения, старательно толкая в плечо. Но колебания только усиливали общий туман, сквозь который сидящие бабки «пускали волну» под неумолкаемый «бумцаца», а передо мной на высоком стуле танцевала соблазнительная нимфетка в короткой, до половины ягодиц, развевающейся юбочке, периодически приоткрывающей девственную промежность, и коротком топике, еле держащимся на уже совсем не детских выпуклостях с заметными бутончиками сосков.

Кто-то гипнотически бормотал про судьбу и половинки.

«Да… Ты просто оставайся собой.

Никто не сможет меня повторить.

Это мой флоу. Это мой вайб.

Эй, ты слышишь меня?

Кажется спит...»

***

Я открыл глаза в совершенно пустой и холодной комнате. Вроде как, кухне.

Кругом были следы существовавшей когда-то жизни, но ни малейшего признака чьего-то присутствия сейчас. Включая меня.

Между раковиной и старой газовой плитой, на кухонном столике, пустая открытая хлебница, рядом нож для нарезки хлеба. Чайная пара, ожидающая кипятка из давно неживого чайника. Под раковиной, возле мусорного ведра, пустая упаковка из-под печенья. Будто кто-то собирался пить чай, но его что отвлекло. Навсегда.

Вокруг, кроме этой смятой упаковки, ни пылинки, ни малейшего отпечатка живой жизни. На ум даже пришло — «кухня мадам Дюссо».

В занавешенное прозрачным тюлем окно тоскливо заглядывала хроническая зима.

За ним, на подоконнике, стояла фигурка пританцовывающей девочки с бананом в руках.

Клетчатая юбочка на полпопы, еле-еле прикрывающая отсутствие трусиков, и миниатюрный топик, зависший на оживлённых сосках.

Окинув задумчивым взглядом покинутую жизнью кухню, я вышел в тёмный коридор и, толкнув входную дверь, обречённо шагнул в зиму.

***

Я стоял на тротуаре, у обочины вымощенной камнем дороги. В лицо слегка и нежно дул лёгкий теплый ветерок, вокруг томно шелестела полуденным зноем густая листва зелёной аллеи, обрамляющей ряд старых двухэтажных многоквартирных домов.

Улица влево уходила под уклон и опускалась к синеющий вдали полоске открытой воды. Оттуда пахло влагой, зелёной листвой и ленивым полднем южного города.

Правая сторона шла немного на подъём, в сторону возвышающегося за массивной коробкой торгового центра шпиля ратуши.

В ближайшем окне первого этажа из-за стекла на меня смотрела фигурка эротично танцующей девочки.

Глубоко вдохнув, я продолжил свою прогулку. В голове было традиционно чисто и стабильно — ни одного лишнего воспоминания. Только лёгкий флёр чего-то такого... что вызывало теплоту внутри и едва заметную улыбку.

В моём городе ведь не бывает иначе.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге