Обложка И шут может опечалить

И шут может опечалить

Алексей Абрадушкин

0% прочитано
Стандартный
Алексей Абрадушкин

И шут может опечалить

Глава 1

Помню ярость безумных глаз,

Он не скрывал злобу свою,

Он всех ненавидел нас…

©Король и шут «Возвращение колдуна»

Бом… Бом… Бом…

Глухой звон колокола разносился над столицей. Протяжный звук почти сходил на нет, но, как только он оказывался на грани слышимости – следовал следующий удар.

Бом… Бом… Бом…

Это началось ещё до полудня. Город уже успел проснуться. Лавки ремесленников, открытые с рассветом, заполненная разным людом торговая площадь. Крики зазывал. Скучающие стражники. День виделся обычным, ничем не отличающимся от многих прошлых.

Но все изменилось, стоило прозвучать лишь одному звуку.

Бом…

Никто не обратил внимание на один удар колокола, продолжая заниматься своими делами.

Бом…

Второй удар также не был удостоен внимания.

Бом… Бом… Бом…

Но удары колокола не смолкали. Люди кидали заинтересованные взгляды в сторону башни, возвышающейся над королевским замком. И, чем дольше продолжались мерные удары колокола, тем напряженнее становились лица столпившихся на площади. Такой звон всегда предвещал дурные вести.

Из ворот королевского замка показались всадники – глашатые были отправлены нести весть по всей стране. Один из них уважил горожан и предстоящих с ними. Мужчина прошёл через раступающуюся толпу к центру площади и поднялся на постамент.

— Король почил, – коротко сообщил он, и стремительно покинул площадь.

Бом… Бом… Бом…

Продолжала литься скорбная песня над городом.

Народ, поражённый известием, начал расходиться. Закрывались лавки, опустели улицы – столица погрузилась в траур. И только колокол продолжал свою скорбную песню.

Бом… Бом… Бом…

***

Бом… Бом… Бом…

Звон был прекрасно слышен и в темнице королевского замка. Он беспрепятственно проходил через прутья решётки на окне, под самым потолком. Оттуда же в камеру попадал и дневной свет.

Других источников свежего воздуха в помещении не было – через плотно запертую дверь даже не сквозило. В подвале пахло сыростью, а от каменных стен веяло холодом.

Все убранство камеры составляла охапка старой, уже подгнившей соломы. И на ней лежало нечто.

В клочьях цветного тряпья угадывался человек. Скрюченное маленькое тело, короткие ноги и руки, копна спутанных тёмных волос, слипшихся от крови. Лицо его было спрятано в соломе.

Ребёнок? Но кого могло настолько прогневать дитя? На арестанте не было живого места. Он лежал, не шевелясь, и не издавал ни звука. На звон колокола не реагировал, то ли не слышал сквозь блаженное забытье, то ли ему было на него плевать.

За дверью послышались тяжёлые шаги. Идущих явно было больше одного, но из-за эха сказать точнее не представлялось возможным.

Арестант не отреагировал и на шаги, и продолжал лежать, не шевелясь, и, когда шаги стихли, а за дверью раздался звон ключей. Скрипнула открытая створка, в камеру вошли трое. Двое в обмундировании королевской стражи, их лица, ничем не прикрытые, не имели примечательных черт, но выражали ненависть. И они с радостью применили бы к арестанту висящие на поясах короткие мечи, но сделать этого никак не могли.

— Поднимайте его, – приказал третий. Мужчина был старше стражников лет на тридцать. Облаченный в непримечательную одежду, и с ещё более не запоминающимся лицом. Это был дознаватель.

— Вставай давай, гнида, – сплюнул стражник, подходя к арестанту, который продолжал не выказывать признаков жизни.

— Кому сказали?!! – подключился второй, пиная лежащее тело.

Тряпки согнулись от удара и закашлялись.

— Живой, – констатировал дознаватель. – Полегче с ним, ему еще рано подыхать.

Арестант поднялся. Росту в нем было едва ли выше середины бедра взрослого мужчины. Но это был не ребенок. Крупная голова с лицом взрослого мужчины, но короткие узловатые руки и ноги, выдавали в нем карлика. А на порванной одежде стали различимы разноцветные ромбы. Ещё накануне арестант был шутом короля.

— Ведите, – приказал дознаватель и вышел из камеры.

Карлика отконвоировали в иное помещение. Оно находилось все так же в подвале и пахло сыростью, но отличалось убранством – в нем были стол и пара стульев. Шута усадили на один из них, а оковы на руках надежно закрепили во вмонтированное в пол кольцо через еще одну цепь.

Дознаватель мимолетно усмехнулся – он считал подобные меры излишними, но не счел нужным менять порядок из-за одного арестанта. Мужчина уже сидел напротив шута.

— Можете быть свободны.

Стражники покинули комнату.

— Рассказывай, Руэри, – молвил дознаватель после недолгого молчания.

— И что же вы хотите услышать, господин Фергас?

— Правду, – улыбнулся тот, одними лишь губами – лед серых глаз было не растопить.

— Правду?.. – вернул шут улыбку, злую, но искреннюю. – Вы же знаете правду…

— Знаю.

— Так зачем же мучаете меня?! Зачем… Мы же оба знаем чем все кончится…

— Причин тому много, – дознаватель уже не скалил зубы в лживой улыбке. – Дело не в том чего я знаю или нет, и хотя твоему деянию есть лишь одно наказание, и что бы ты не сказал оно не изменится, но мне нужно твое признание и объяснение, ведь и преступника нужно выслушать. Так что рассказывай.

Руэри опустил взгляд в пол и тяжело вздохнул. Грязные черные волосы упали ему на глаза. Шут собирался с мыслями.

Фергас молча ждал.

— Вы знаете это чувство, пустоты? Эмоциональной... – наконец заговорил карлик, смотря прямо в глаза мужчины. – Я знаю… Она давит, сжимает в тиски сердце и не отпускает... Очень долго не отпускает. Пустота лишь нарастает, с каждой секундой. И, кажется, что вот-вот разорвет на части! Но этого не происходит. Приходится снова натягивать лживую улыбку, когда она затрагивает только губы, а в глазах продолжает плескаться тоска... Тоска по упущенным годам, по загубленной жизни, по, в конце концов, себе! (Любимому). А приходится шутить, дурачиться, сносить насмешки и много чего еще... «Потому что именно так должно вести себя королевскому шуту!» Всегда назидательно говорил мне дядюшка Онни. А если я не хочу?!! Почему я (Я!) должен валяться в грязи на посмешище другим? Из-за своего роста или горба? Увольте! Вон наш король тоже весь скручен! И что же? А ничего! Правит себе спокойно… Правил…

На последнем слове арестант отвел взгляд и умолк.

— Верно, – спокойно заговорил дознаватель. – Правил, пока ты не отправил его на тот свет. Того человека, что дал тебе, где спать, что есть и чем заниматься. Или ты думаешь, что смог бы со своей внешностью заниматься чем-то другим? Ты убил единственного человека, который ценил тебя. И за что? За слово? Одно единственное слово? И то, сказанное после бочки вина.

«Если бы дело было в слове», – пронеслось в голове Руэри, но вслух не сказал ничего.

— Хорошенько обдумай это в свои последние часы жизни, племянник, – Фергас откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. – Как же жаль, что ты направил свой дар не в то русло, и как же жаль, что тебе его не хватило чтобы поступить в Академию…

Воцарилось молчание. Шут сгорбился еще сильнее и не смел поднять глаз от пола. А мужчина закрыл глаза. Но это не могло длиться вечно.

— Уведите его, – приказал дознаватель, выглянув за дверь.

Руэри вновь заперли в камере. Арестант уселся на свою «кровать».

Бом… Бом… Бом…

Мерные удары колокола продолжали доноситься с улицы…

***

Бом… Бом, бом…

Колокол звенел весь день, но сейчас его ритм изменился – стал быстрее.

Бом, бом, бом…

Горожан созывали на площадь.

На постаменте возвышалась виселица. Её поставили днем.

Вечерние лучи солнца прятались за стенами замка.

Люди собирались, и кроме простолюдинов на площади были и аристократы. Это были вассалы и родственники убитого короля. Они стояли обособленно от других, но в первых рядах.

Бом, бом, бом.

Звон колокола затих. Площадь была заполнена народом.

На постамент вывели арестанта, а вместе с ним вышли палач, дознаватель и кронпринц.

Легкий гул голосов смолк.

— Я, Ллью Генрих третий, – начал традиционную речь кронпринц, – по праву трона наследия и ввиду доказанной вины, приговариваю бывшего шута короля, Руэри Лэкха, к смертной казни, через повешение. Если кто-то сомневается в вине преступника или может доказать ложность его обвинений скажите об этом сейчас или молчите до конца времен.

— Я, Фергас Ленхайн, – продолжил речь дознаватель, – подтверждаю доказанность вины.

На несколько мгновений площадь застыла в тишине.

— Привести приговор в исполнение, – прозвучал приказ, когда стало понятно, что никто не станет оспаривать приговор.

После этих слов кронпринц Ллью и Фергас отступили назад, а вперед выступил палач. Массивный мужчина не церемонясь поднял шута за шкирку, ставя того на пустую бочку. Петля, связанная из толстой веревки, оказалась перед лицом Руэри. Палач накинул ее на шею бывшего шута и затянул.

В глазах бывшего шута плескался ужас, а уста кривила злая усмешка, карлик уже чувствовал дыхание смерти, и он крикнул:

— Вы все сгорите в пламени!

— Безумец, он безумец! – стоящие перед виселицей отшатнулись в страхе.

«Правильно, бойтесь меня», – думал Руэри.

— Вы все сгорите в пламени! – продолжал срывать голос карлик.

Палач, не обращая внимания на крики, отошел к рычагу, положил руку на него и дернул.

— Вы все сгорите в пламени!

Пол под бочкой опустился вниз и бывший шут повис на веревке.

— Вы все… – шея сломалась от резкого удара и наступившая мгновенно смерть прервала очередной выкрик Руэри.

Дело было закончено. Все начали расходиться. А вечернее солнце совсем спряталось за горизонт.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге