Обложка История 1: Пробуждение Силы

История 1: Пробуждение Силы

Нерея Перто

0% прочитано
Стандартный
Нерея Перто

История 1: Пробуждение Силы

Глава 1

Мое самое яркое воспоминание детства – дошкольные годы в деревне. Пока городские дети отбирали друг у друга быстро надоедавшие игрушки и просиживали штаны за «сонькой», мой дедушка, Никодим Митрофанович, открывал для меня волшебный мир природы. Рассказывал, почему ножка белого гриба не розовеет на срезе, какие травы начинать собирать после песен кукушки, когда можно без боязни купаться в озере. Водил меня на рыбалку, учил отличать следы зверей на снегу, разводить костер без спичек, как найти воду в лесу – всего и не перечислить.

А еще дед рассказывал сказки. Они всегда были интересными и необычными: про духов, которые охраняют леса и поля, реки и озера, про русалок, танцующих под луной, про драконов, про воинскую доблесть и честь, про племя людей, которые могли оборачиваться волками, про домовых. Больше всего историй я запомнил именно про домовых: какие они незаменимые помощники и как оберегают дом хозяина. У деда даже стояло блюдце с печеньем и сушками – особое – для духа дома. И я, смеясь, подкладывал туда новые вкусняшки, думая, что дедушка забирает их, пока я сплю.

Дедушкины сказания про настоящих воинов не прошли даром, и я частенько приходил домой с синяками. Отстаивая честность или защищая тех, кто слабее, упорно считал, что, если допущу хоть одну несправедливость, то не смогу считать себя мужчиной.

В школе я быстро рос, опережая ровесников в силе и ловкости. На каникулах дед просил рассказывать, по какой причине я дрался. Спрашивал, как можно было обойтись без кулаков. Учил, как не быть побитым в следующий раз. Это был наш секрет от мамы, которая, конечно же, эти мальчишеские потасовки не поощряла.

Я очень люблю своих родителей, они меня вырастили и многому научили, но дед был непоколебимой опорой в моей жизни. И вот эта опора неожиданно пошатнулась...

Мы отмечали мой 25-й день рождения, когда он схватился за грудь, медленно оседая на пол. Для меня время остановилось, оставив лишь отпечатки событий: скорая, больница, разводящие руками врачи, дед на казенной койке…

Я вздрогнул, когда кто-то коснулся моего плеча, возвращая в реальность. Мама присела на краешек лавки рядом. Оказывается, я все же задремал, сидя в коридоре.

– Глеб, – мамин голос был уставшим, – езжай-ка ты. Я уже позвонила Петру Сергеевичу, он обещал помочь.

– Мам, – я почувствовал, как в горле запершило, – а дед точно в порядке?

Она улыбнулась.

– Мы все проверили: ни инсульта, ни инфаркта, ничего из возможных вариантов. Все жизненные показатели в норме. Он будто просто спит. Глубоким спокойным сном.

– Ты о таком раньше слышала?

Мама отрицательно покачала головой.

– Мы обязательно разберемся. Дед сильный, он никогда не болел, ты же знаешь, – она глубоко вздохнула. – Давай, езжай домой, выспись, а потом к деду в деревню. Нужно дом топить. А у папы сегодня офицерское собрание, он не может.

Мама посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

– Сынок, – она провела рукой по моим волосам и взъерошила их. – Всё будет хорошо! Давай. На связи.

И она ушла в ординаторскую. Бессонная ночь никогда не была поводом для мамы брать отгул на работе. Я глубоко вздохнул, глядя ей вслед, и пошел в сторону выхода из больницы. Зимний воздух обжег легкие морозом и сдул остатки дремы. На небе гасли последние звезды, и розовеющие редкие облака пророчили скорый рассвет.

Сев в машину, я завел двигатель, холодный руль обжигал руки. Подняв глаза на зеркало, я не узнал себя: осунувшееся лицо, уставший взгляд, в котором застыла боль - я выглядел почти стариком. От темноволосого улыбчивого юноши будто не осталось и следа. Только глаза, так сильно напоминавшие взгляд деда. Те же светло-серые, что казались почти прозрачными в утренних сумерках, с жёлтыми зигзагами вокруг зрачков – словно в каждом глазу поселилось своё маленькое солнце. Те же спокойные черты, тот же прямой нос, тот же твёрдый подбородок. Мать в детстве говорила, что я копия дедушки, а дед на такие слова только посмеивался и отводил взгляд.

Я смотрел на себя и невольно хмурился. Дедушка сейчас там, на больничной койке – неподвижный, бледный, будто чужой. И внутри снова поднялась та же глухая тревога, которую я гнал от себя всю ночь.

Перестав себя разглядывать, я резко тронулся с места и выехал со стоянки.

Город только просыпался. Немногочисленные прохожие спешили по своим делам. Владельцы магазинов уже начали оформлять витрины: блестели гирлянды, мигали яркие огоньки, напоминая, что скоро Новый год и нужно купить подарки близким. У остановок пестрели растяжки с поздравлениями. Дворники торопливо сметали снег с тротуаров. Начало декабря – время, когда всё вокруг начинает пахнуть мандаринами, хвоей и ожиданием чуда.

Я всегда любил это время. С детства. Но сегодня смотрел на мигающие огни и не чувствовал ничего. Праздник был где-то там, за стеклом, в чужой жизни, где люди спешили за подарками и строили планы. А у меня внутри было пусто и глухо, как в занесённом снегом поле.

Доехав до дома, ложиться спать я не стал. Собрал вещи в небольшую спортивную сумку – тёплые вещи, зарядку, документы, которые так и остались лежать в прихожей, – и снова поехал, наметив продуктовый магазин по пути.

За городом лежали пушистые сугробы, отражая солнечный свет миллиардами блестинок, переливающимися всеми цветами радуги. Дорога была пустая, воздух – морозный и звонкий, и впервые за последние сутки мне стало легче дышать.

Родные пейзажи за окном понемногу возвращали меня к жизни. Деревня погружала в покой, обволакивала своей неспешностью, словно время здесь и правда замирало. Вился дымок над крышами, укрытыми снегом. В некоторых окнах уже горел свет. Тихонько хрустел снег, сминаясь под колёсами моего внедорожника. Убаюканный покоем, я не заметил, как подъехал к знакомым воротам.

Дом встретил меня темнотой и пустотой, будто он тоже грустил без деда. Я растопил уже остывшую печь, поставил чайник, разобрал привезенные продукты, принёс дров с улицы. Закончив с делами, я пообедал и сел читать книгу, которую мне когда-то давно показал дед. Под тихое потрескивание бревен в печке меня сморило – все же бессонная ночь не прошла даром. Пробуждение было неприятным – так бывает, когда снится, что ты падаешь, а потом вздрагиваешь всем телом, будто и правда упал с высоты. Когда я открыл глаза, было уже темно. За окном натужно гудел ветер. Стук сердца отдавал в уши, не давая сосредоточиться. Я пытался понять, что же меня так насторожило.

В тишине раздался стук в окно – отчётливый, ровный, тук-тук-тук… Я вздрогнул. Через миг стук повторился. Затаив дыхание, я подошёл к окну и отдернул штору. За окном было непривычно серо – снег падал такой плотной стеной, что за ним нельзя было разобрать ни двора, ни машины – ничего. Я наконец понял, что мне не давало покоя. Калитка. Я точно помнил, что закрыл ее на щеколду – с улицы такую не открыть, дед сам её варил. Дом на отшибе, к лесу ближе, чем к деревне, тут без засова нельзя. Значит, чтобы подойти к окну, нужно было либо перелезть через забор – а забор у деда крепкий, в человеческий рост, – либо как-то откинуть щеколду. Но, опять же, снаружи это было невозможно сделать. Кто тогда мог стучать?

А потом постучали во второе окно, ближе к двери. По спине побежали мурашки. Пытаясь унять сильно бьющееся сердце, я торопливо накинул куртку и обулся. «А вдруг это я не закрыл калитку и соседи, увидев свет, зашли к деду? Та же баба Глаша с соседней улицы, она часто ходила за чаем» – успокаивал я себя. Я включил уличный фонарь и открыл дверь. На улице никого не было. Мороз пробрал до костей. Я отошёл подальше, до самых ворот, – может, стучавший не дождался и ждёт там. Но во дворе никого не было. Впрочем, и следов на снегу – тоже.

– Эй, кто там стучал? – крикнул я в белую завесу снега.

– Никодим Митрофанович где? – раздался приглушенный голос неподалеку.

– Нет его, приболел, – честно ответил я. – Вы хотели чего? Может, я чем помогу?

– Никодим нужен, – еще тише прошелестел голос, еле различимый за снежной пеленой.

Ориентируясь на голос, я пошел в его сторону. Показались очертания человеческого силуэта. Пока я пробирался ближе, борясь с ветром, норовившим залепить лицо и глаза снегом, силуэт издал непонятный звук и стал заваливаться в снег. Перед глазами встало недавнее несчастье с дедушкой. Тело среагировало быстрее разума: я подскочил, схватил его в охапку, побежал в дом. Руки почти не ощущали тяжести, только противоестественный холод от ткани чужой одежды.

Я вбежал в дом, как мог аккуратно усадил человека в кресло. Руки на автомате накрыли замерзающего пледом. Тут же я подкинул дров в печку и побежал закрывать двери. В это время в голове мелькали правила оказания первой помощи замерзшим: внести в помещение, укутать в теплое, не растирать, теплое питье, алкоголь нельзя. Сбросив пуховик и кое-как стянув ботинки, я метнулся к чайнику. Через мгновение теплое питье было готово. Но, когда я обернулся к сидевшему в кресле гостю, то так и застыл с чашкой в руке.

В кресле сидел скелет.

Я закрыл глаза, очень медленно выдохнул, вдохнул снова, сосчитал до десяти, выдохнул, открыл глаза – не помогло. В кресле сидел, точнее полулежал, скелет. Голова в черном капюшоне чуть завалилась набок. Из-под полы балахона выглядывали белые кости стоп. Я медленно поставил чашку и ущипнул себя за руку. Эффекта ноль. Видение не пропало. Я впал в ступор. Мозг тихонько нашептывал, что передо мной та самая Смерть в своем классическом виде, как на полотнах Босха. А в памяти всплывали обрывки рассказов, где главный герой обычно всегда вежливо обращается к незваной гостье (ну да, попробовал бы он неуважительно, смерть же). Но ни одной подсказки – что делать прямо сейчас – ни мозг, ни память не выдавали.

Моя гостья наконец зашевелилась, и в темных провалах черепа заморгал зеленоватый свет – будто поднимались и опускались веки. Гостья села ровнее и посмотрела мне в глаза, от ее взгляда в спину ощутимо повеяло холодом. В глубине души я понимал, что не боюсь ее. Совсем. Будто в голове щелкнул переключатель, и теперь все происходящее не казалось бредом сумасшедшего или страшным сном. В голове стало тесно от вопросов: как это кости вместе держатся? Почему светится зеленым в черепе? Что с ней случилось? И главный вопрос: зачем ей мой дед?

Вот тут-то мне стало по-настоящему жутко: не за дедом ли она и пришла? Не такой уж он и старый, чтобы Смерть его забирала, бодрый он, только вот…

– Внук, значит, – прошелестела гостья. – А ты ничего, симпатичный, крепкий. Весь в деда! Сразу видно – одна кровь, – бодро закончила она.

– А в… в… вы… – промямлил я, но под насмешливым взглядом зеленых огоньков разозлился и взял себя в руки. – Вы же не заберёте его? – полувопросительно-полуутвердительно закончил я мысль.

Тишина стала звенящей. Даже поленья в печке перестали трещать.

– Я всех заберу, – тихо и даже печально ответила гостья. – Но за деда тебе волноваться не стоит. Не сегодня. Точно.

Мне показалось, что она даже усмехнулась.

– Мммм, – промычал я. – Вы, это, чай будете?

Смерть, казалось, задумалась.

– Буду, – согласилась наконец она. – Только сперва…

В этот момент за печкой что-то заскреблось, я напряжённо замер. У деда домашних животных отродясь не было. Кто же это мог быть? Не крысы же. Неожиданно, чихая и пыхтя, из-за печки вывалилось что-то круглое и волосатое, оказавшееся маленьким человечком, одетым во что-то, напоминающее мешок из-под картошки. Он ещё раз громко чихнул и аккуратно протянул гостье несколько сухих стебельков. Дождался, пока Смерть их забрала, и замер в нерешительности, затем поклонился сперва ей, потом мне и стремительно убежал обратно за печь. Только тут стоял, а уже нет его. Гостья положила стебельки в чёрный провал рта. На миг её глаза полыхнули огненно-красным, затем снова стали зелёными, но гораздо ярче, чем были.

– А теперь можно и чаю испить, коли не шутишь, – уже другим голосом сказала она. Мягким, низким, мурлыкающим. Чуть помедлив, с надеждой спросила: – А чего покрепче нет?

– Покрепче – не держим, – развел я руками.

Смерть сокрушенно вздохнула и махнула ручкой:

– Чай так чай. Погорячее тогда завари, милок, уважь старушку, – попросила она.

– Какая же вы старушка? – переволновавшись выдал я. – Оскар Уайльд, например, писал о «вечно юной смерти». Ну или Блок в стихотворении «Ты вечно юная...» – медленно закончил я, протягивая гостье чашку с блюдцем.

На миг мне показалось, что её белоснежные скулы залились румянцем, а зелёные глаза блеснули интересом. Она приняла блюдце и, чуть оттопырив мизинчик, кокетливо отпила из чашки.

– Всю ночь он будит грусть мою живей,

Ответствуя, один, мечте унылой…

Так, вижу я: самих богинь сильней

Царица Смерть! И тем грозит могилой! –неуверенно продекламировал я Петрарку.

В избушке повисло молчание. Затем Смерть прищурилась.

– А ты мне нравишься! Образованный какой, воспитанный! А не забрать ли тебя себе? – хихикнула Смерть.

– Не заберёшь, матушка, не пугай зазря… Апчхи! – раздалось из-за печки.

– Будьте здоровы! – ответил я, попутно удивляясь своему будничному тону.

Смерть будто недовольно поджала губы – череп оставался черепом, но я, не задумываясь, угадывал ее мимику, словно видел. В итоге она, вздохнув, махнула рукой и перестала дуться.

– Твоя правда, не заберу. Не бойся, внучок, не обидит тебя бабушка… – На последних словах осеклась и чуть виновато улыбнулась Смерть. Было очень заметно, что происходящее в избе ее сильно забавляло. Хотя про «бабушку» было явно наиграно.

– А кто он? – я показал на печку.

– Кто? Знамо кто, домовой он. Да ты сам спроси, не бойся, чай, не укусит, – отмахнулась Смерть.

Я нерешительно повернулся к печке. В голове отзывалась нереальная мысль: значит, все дедовы истории про духов дома были правдой. Как там нужно разговаривать с домовыми? Слова сами сложились на старый манер.

– Батюшка-домовой, выйди к нам, окажи милость.

За печкой опять раздалось кряхтение и покашливание, существо медленно вышло, готовое в любой момент скрыться обратно. Я жестом указал ему на второе кресло. Домовой помялся на месте, но всё же залез на самый краешек сиденья и замер, незаметно переведя дух.

– За уважение спасибо, внук Никодимов. Вроде и не положено мне покамест показываться тебе, – пробасил домовой. – Но раз ты меня и так видишь, посему выходит, что могу я, вроде, и беседу вести. – И скромно затих.

– А зовут вас как? – аккуратно уточнил я.

– Кондратом кличут.

– Кондрат, а вы чай пьете? – спросил я. И, не дожидаясь отказа, быстро налил ему чаю. – Давайте за стол, а то неудобно как-то, – добавил я, расставив чашки.

Я пододвинул кресло Смерти к столу. Домовой пересел сам. Его голова забавно возвышалась над столом. Я изо всех сил старался не таращиться, но взгляд то и дело возвращался к нему – к сказочному персонажу, так полюбившемуся в детстве. Кондрат, казалось, смущался под моим восторженным взглядом, поправлял одежку и ерзал на стуле.

Я поймал на себе очередной насмешливый прищур Смерти и сам смутился, уставившись в свою чашку. Над столом повисла неловкая пауза. Кондрат посмотрел на меня, перевёл взгляд на Смерть, тихонько эхнул и по-хозяйски положил себе сахар в чай, помешал и отлил немного в блюдце, чтобы остудить. Его мохнатая лапка взяла сушку, и домовой принялся ее увлеченно грызть. За столом сразу стало уютно и спокойно. Будто мы так собирались не раз. Мои мысли медленно успокаивались.

Смерть уже выглядела бодрой, ну насколько это было возможно. С явным удовольствием смаковала малиновое варенье, запивая его травяным чаем. Комната мгновенно наполнилась ароматами летнего луга. Я удивленно осмотрел стол – сам не заметил, как на нем появились вазочки с душистыми ягодами в сиропе, мед, пузатый самовар, ароматные пирожки да бублики. Только Кондрат на меня хитро поглядывал, изо всех сил делая вид, что он тут ни при чем. А в моей памяти всплыло довольное лицо деда, когда вот точно так же я удивлялся накрытому столу. Оказывается, у деда всегда был помощник. А я и не знал…

Смерть раскраснелась и, довольная, откинулась на спинку кресла. Теперь уже она разглядывала меня внимательно, будто что-то для себя решая.

– Расскажи-ка мне, добрый молодец, что с дедом твоим случилось-приключилось, – неожиданно попросила она.

Я думал, что буду сбиваться и не смогу нормально рассказать то, что знал, но слова потекли сами, и я последовательно и подробно изложил все, что было накануне. Вплоть до того, был ли кто подозрительный рядом с нами и что заказали за соседним столом, фамилию врача скорой помощи и номер палаты деда.

– Мама сказала, что с ним все хорошо, только вот непонятно, почему он спит, - я замолчал, а Смерть и Кондрат понимающе переглянулись.

– Может, вы знаете, что случилось? – я переводил вопросительный взгляд с домового на гостью.

– Что думаешь, Кондрат? – Смерть посмотрела на него.

Тот задумался.

– Ну коли бы у хозяина глаза черным налились, то мертвая вода бы была. Если бы ногти пожелтели, то сон-трава. Коли…

– Коли-коли, - перебила его Смерть, - так и скажи, что не знаешь.

Домовой смутился.

– Не знаю, матушка.

– Странно все это. Сперва Никодим, потом я. Не удивлюсь, если еще что-то приключилось, – задумчиво протянула Смерть.

– Ну, – протянул я, помешивая свой чай и переводя взгляд на гостью. – Расскажите и вы, пожалуйста, что произошло с вами? И зачем вам мой дед? И что вам дал Кондрат?

– Ох, кхем-м, – кашлянула гостья, явно не ожидая обрушившихся вопросов.

Она бросила вопросительный взгляд на домового, тот еле заметно пожал плечами: вроде как его дело маленькое, если уж хочется, то пусть сама рассказывает. Смерть задумчиво погладила подбородок. Я замер, не сводя с нее глаз. Помолчав еще немного, явно для проформы, она заговорила:

– Тут дело такое, Глебушка. Если по чести, то не мне тебя в дела эти посвящать, конечно. Ты смел, отважен, учтив; можно сказать, что сегодня ты меня спас. Это дорогого стоит, поверь. Чувствую, не будет вреда большого, коли расскажу немного. Так уж и быть. Только многого не жди, – сразу оговорилась она, видя, как разгорается интерес в моих глазах. – Расскажу только то, что спросил. Стало быть, отравили меня. А к Никодиму я пришла за помощью. За противоядием от недуга моего. Кондрат, домовой ваш, первый помощник твоего деда, посему сам все понял и нужную травку нашел. Как бишь называется травка энта? – обратилась она к домовому.

– Наперстянка, матушка, от хворобы волшебной, черным словом напущенной, – сразу ответил Кондрат.

Смерть продолжила:

– Умереть я не могу, и временная слабость беду сулить может. Многое что натворить можно, пока смерть спит. Смекаешь?

– Смекаю. Так дед, выходит, знахарь? – переспросил я. – Ну, травник, то есть?

– Не совсем так, – пробасил Кондрат, беря вторую сушку. – Никодим Митрофанович, он волхв, ведун, то бишь. Как и ты…

Но на последних словах домовой осекся, крякнул и сделал вид, что сушка интереснее разговора. Меня будто ледяной водой обдало: что значит «волхв»? Что значит «ведун»? Что значит «как и ты»? Голова шла кругом.

– Ведун – это как? – не выдержал я. – Колдун, что ли? Чародей?

– Нет, – буркнул Кондрат. – Как-как… У деда и спроси, как. Права матушка, не наше это дело, не нам и рассказывать.

Домовой скрылся под столом. Протопал до того самого специального блюдечка для домового, сгреб оттуда вкусняшки (я их успел разложить, когда приехал) и, деловито переваливаясь с ноги на ногу, пошел за печку, но на полпути остановился, виновато повернулся, поклонился сначала гостье, потом мне.

– Благодарствую, внук Никодимов, за честь и уважение. Ты только не серчай, лишнее болтнул. Ну да, слово не воробей… Благодарствую, – он еще раз поклонился и исчез за печкой.

– Пойду-ка и я, милок, – сказала Смерть, провожая его взглядом. – И так засиделась.

Я посмотрел в окно: снег, казалось, стал еще плотнее.

– Вы что? В такую погоду? Ни за что! Не пущу, даже не думайте, – твердо сказал я. – Я же деду в глаза не смогу смотреть.

Смерть, казалось, опешила, а из-за печки раздалось невнятное, но одобрительное бормотание. Помолчав, она все же согласилась.

– А не побоишься кров со мной делить? – сурово спросила она.

– Не знаю, но точно не дело выставлять гостя за порог в такую метель, – уверенно сказал я, но замялся. - Даже такого, как вы…

Я постелил ей на печке.

– Дед всегда говорил, что на печке самое почетное место. Да и тепло там. Вам как раз не помешает прогреться после улицы, – сказал я, помогая забраться наверх. – Я тут рядом лягу, если что потребуется, – только скажите.

Смерть и покряхтела, и поохала, опираясь на мою руку. Она ловко устроилась на перине. Мне показалось, что она даже всхлипнула от умиления, но я решил, что почудилось.

Я погасил свет и лёг на диван. В душе творилось невообразимое, не желавшее помещаться в сознании. Казалось, что я не смогу уснуть до утра, пытаясь переварить увиденное и услышанное сегодня. В тишине отчетливо слышалось размеренное дыхание гостьи. Еле слышно шуршал домовой за печкой. Мне стало так хорошо и спокойно, как в детстве, когда мама гладила меня по голове перед сном. Я сам не заметил, как уснул.

Глава 2

Меня разбудил будильник. Я с трудом разлепил глаза. В полумраке комнаты на мгновение мне показалось, что я дома. Вот сейчас мама загремит посудой на кухне, и по коридору польются ароматы готовящегося завтрака. Но нет. Я был один. В доме у дедушки. Было очень тихо, уютно тикали часы в соседней комнате, еле слышно кричали петухи у соседей. А я лежал на диване, видимо, так и уснул там, где прилёг вечером.

«Приснится же…» – подумал я, скидывая плед и садясь. На пол упала книга «Сказания славянских народов» — «а, ну понятно, почему перед глазами всё ещё мелькали обрывки нереальных воспоминаний: жуткая метель, домовой Кондрат, Смерть. Как мы пили чай. Как они говорили непонятные мне вещи, что мой дед – ведун и что я такой же.» Усмехнувшись, я потёр лицо ладонями. «Сильно же я вчера перенервничал.» - подытожил я, вставая с дивана.

В ванной я умылся холодной водой, надеясь, что она смоет остатки сна. Не помогло. Образы делались лишь ярче. По пути на кухню я достал смартфон из кармана. Мама уже прислала сообщение: «Дедушка без изменений». Мои пальцы быстро напечатали ответ: «Спасибо, мам! Как у вас дела?». Не глядя, я открыл дверцу буфета, чтобы достать чашку. Пить хотелось ужасно. Рука скользнула по пустой полке. Я нахмурился. Где все чашки? Я заглянул за одну дверцу, за другую. Ничего. Может, я их вечером оставил на столе? Или не вымыл? Я обернулся. На кухонном столе молчаливо застыли три чашки. Три.

Так. Стоп.

Я смотрел на них и чувствовал, как по спине медленно поднимается неприятный холодок. Мои плечи передёрнуло. Перед глазами снова пронеслись яркие картинки: метель за окном, тени на стенах, разговор на кухне… Я зажмурился. Сосчитал до трёх. Открыл глаза. Чашки не исчезли. Кто-то действительно сидел здесь вчера. Со мной.

– К-Кондрат? – неуверенно позвал я.

За печкой тут же раздалось тихое кряхтение.

– Здеся я, здеся, – ответил знакомый басовитый голос. – Чегось надоть?

Внутри меня что-то опустилось, а сознание, наоборот, улетело куда-то вверх, будто чувство реальности его покинуло. Ноги моментально стали ватными, а разум – туманным. Я аккуратно присел на краешек стула. В голове суматошно толкались мысли, выталкивая друг друга: «Получается, это было на самом деле?! Домовые существуют! Да как такое вообще возможно?! Что же мне теперь делать?...»

– Что-то ты побледнел, внук Никодима. Может, тебе ко́фию навести, а? – Кондрат аккуратно подёргал меня за рукав кофты, безуспешно привлекая внимание.

Кажется, я впал в ступор. Мир вокруг сжался. В висках стучала кровь, отражаясь эхом в ушах. Горло будто перехватило невидимой рукой. В нос ударил запах свежего кофе. Пряный, ароматный, настоящий, горячий. Я сделал вдох, и грудь отозвалась спазмом, словно до этого я не дышал вовсе. В носу защипало. Я медленно опустил глаза.

Кондрат стоял рядом и протягивал мне чашку, держа её своей маленькой лапкой. Держал её так бережно, будто не кофе подносил, а лекарство. Пар поднимался и таял, а я всё смотрел на него, на этого настоящего домового, и не мог отвести взгляд.

– Бери-бери, – тихо проговорил он. – Не боись. Это просто ко́фий.

Я взял чашку. Пальцы обхватили горячий фарфор. Жар покалывал руки, возвращая меня в этот мир. Над кружкой вился пар. Домовой не сводил с меня тревожного взгляда, будто готовый в любой миг подхватить чашку, если та выпадет из моей руки. Я сделал глоток.

Горечь прокатилась по языку, обожгла горло, спустилась в грудь. В голове немного прояснилось. Мысли всё ещё метались, цеплялись то за реальность, то за эту невозможную ночь. Я сделал ещё глоток. Потом ещё. И с каждым глотком внутри становилось тише.

«Ну не сон это был, – подумал я устало. – Не сон. И что с того? Вот домовой передо мной. Ко́фий мне навел. Почему бы тогда и Смерти не заглянуть в гости? Не самая худшая компания, если разобраться…»

Кондрат выжидательно заглядывал мне в глаза. Мне стало стыдно. Я так много прочёл фантастики, каждый раз воображая себя главным героем. Представлял, как я сталкиваюсь с необъяснимым, как легко прохожу испытания. А тут… Дед наверняка бы поступил иначе. А я еще и Кондрата пугаю своей реакцией. Я опустил чашку, невидяще глядя в тёмную жидкость. Разве так себя ведут герои?

Я постарался взять себя в руки. Домовой улыбнулся, словно прочел мои мысли.

– Ну я пошел, тоды?

– Кондрат, позавтракаете со мной, пожалуйста? – попросил я.

На миг он задумался.

– А что, можно и потрапезничать, – благодушно согласился он.

Через секунду голова домового выглянула из-за столешницы напротив меня. Мохнатая лапка потянулась за сушкой.

– Благодарствую, – поблагодарил Кондрат. Я сделал еще глоток кофе и только сейчас заметил, что на столе лежал свернутый лист бумаги. Я потянул его на себя, и из него выкатилось что-то блестящее. Рефлекторно я прижал это рукой, чтобы не упало. А когда поднял – под ладонью оказалось колечко. Простая полоска серого металла. Я развернул лист, внутри ровным готическим почерком было выведено:

«Глебушко! Прости старую, что ушла без прощания, мои дела не ждут, сам понимаешь. Благодарствую за гостеприимство и за ночлег! Вот уважил, так уважил!

За доброту твою да за смелость дарю я тебе колечко. Ты не смотри, что с виду оно неказистое, сила в нём великая скрыта. Носи его, не снимай! Обережёт тебя оно покамест.

И ещё: выяснила я тут кое-что. Как проснёшься, к деду быстрее езжай, Кондрат подскажет, что делать.

Ну, бывай, милок! Не прощаюсь...»

Я перевёл взгляд на Кондрата, тот важно кивнул, положил сушку на стол, отряхнул лапки и протянул мне два конверта. На одном было подписано «Никодим», второй был без надписей.

– Тот, который подписан – Никодиму Митрофановичу, передать велено из рук в руки. А без подписи – вскрыть и аккуратно сдуть содержимое на лицо деда твоего. Чтобы недуг его, значица, прошёл, – загибая пальцы на лапках, сказал домовой. – Езжай, да и будь покоен, за хозяйством пригляжу.

Я повертел кольцо в пальцах. Обычная полоска серого металла. Но от неё шло тепло. Надевать подарок Смерти было странно, но ещё страннее было бы не надеть. Я надел. Оно аккуратно обхватило основание мизинца. Как-то сложилось, что мне раньше не довелось носить колец, и сейчас меня переполняли незнакомые ощущения. Интересно, от чего оно меня должно защитить покамест? Я махом допил кофе и пошёл обуваться. Если есть способ помочь деду, я хотел быстрее его осуществить.

Открыв дверь, я опешил: снег во дворе был аккуратно убран, будто и не было сугробов. За спиной раздалось довольное кряхтение домового.

– Доброго пути, внук Никодимов. Ворочайтесь скорее с Хозяином.

– Добро́, – неожиданно для себя ответил я и ушёл, не оборачиваясь.

Словно во сне я прыгнул за руль и, толком не прогревая машину, выехал за ворота. Кольцо непривычно грело палец. Притягивало к себе взгляд. А еще оно казалось тяжелым, что было удивительно для такой тонкой полоски металла.

«Надо же, – подумал я. – Подарок Смерти. Кто бы мог ещё таким похвастать, а?» Мой привычный и понятный мир перестал быть таковым, он словно треснул, но не для того, чтобы исчезнуть, скорее, чтобы открыть своё истинное лицо. И сейчас я стоял на пороге этого неизвестного, нового мира. Точнее, летел к нему навстречу, ведь ответить на все мои вопросы мог лишь дед, который не просыпался уже вторые сутки.

Глава 3

Через полчаса я вбежал в холл больницы. В который раз порадовавшись, что пошел в медицину по маминым стопам. В стенах городского медучреждения я был почти своим – и потому, что проходил тут практику, и потому, что был сыном главврача.

Я кивнул Илье Петровичу, старшему смены, и сразу свернул к лестнице. Перепрыгивая через две ступеньки, быстро поднялся на четвертый этаж. Заглянул в ординаторскую – мамы на месте не было, наверное, опять навещала больных, уже лично проверяя их состояние. Я повесил пуховик в шкаф, тут же переобулся и накинул свой халат, не забыв переложить оба конверта в карман.

На выходе я столкнулся с Марьей Ивановной – пожилым терапевтом и маминой подругой в одном лице.

– Ой, Глеб Иванович, напугал как! Я думала, ты в деревне.

– Марьиванна, доброе утро! Я деда навестить, – быстро ответил я. – Мне кажется, он сегодня придет в себя.

– Дай бог, чтобы так и было, – уже мне в спину проговорила она.

Коридоры были еще пусты, только где-то вдалеке грохала тележка, обещая скорый завтрак для больных. Я без помех дошел до нужной палаты. Внутри за прошедшие сутки ничего не изменилось. Та же капельница, те же провода к оборудованию, те же цифры на мониторе. Дедушка лежал в той же позе. Будто просто мирно спал.

Я достал из кармана белый конверт. Открыл. В его недрах переливался всеми оттенками зеленого мелкий порошок, похожий на плотную пыль. На мгновение задумался: что я вообще делаю? Я – без пяти минут врач – собрался лечить своего деда чем и как? Сделав глубокий вдох, я отругал себя за нерешительность. Мир шире, чем я думал. Надо это принять. Обратного пути уже нет. И доказательство лежит в плотном конверте в моей руке.

Ссыпав в ладошку порошок, я аккуратно подул. Зеленое блестящее облако окутало лицо деда. Затаив дыхание, я следил, как оно клубится, искрясь в тусклом освещении палаты. Ни на моей ладони, ни на постельном белье не осталось ни крупинки. А затем, как по волшебству, дед вдохнул всю блестящую взвесь и сразу открыл глаза.

– Глеб? А что случилось? – Никодим Митрофанович удивленно обводил взглядом палату.

Я с облегчением опустился на его койку.

– Деда, ты мне не поверишь! – только и сказал я. Но продолжить не успел. Дверь палаты открылась, и в дверном проеме застыла мама. Ее усталый взгляд скользил с меня на деда.

– Ну слава Богам! – мама всплеснула руками. – Папа, ты очнулся! Я так испугалась!

– А что, собственно, произошло? Почему я здесь? – спросил дед уже у мамы.

– Не помнишь? – спросила она. Дед отрицательно покачал головой. Мама глубоко вздохнула и продолжила: – Мы праздновали день рождения Глеба в том ресторане, который все хвалили. Ты хотел выйти подышать воздухом, схватился за грудь и упал на пол. Думала, сердце. Не приходил в себя больше суток. Все показатели в норме, ты будто просто спал.

Она подошла ближе и стала проверять показания приборов. Дед прикрыл глаза.

– Что с тобой, тебе плохо? – опять встревожилась мама.

– Нет, Мариш, все хорошо. Освободи меня от своих аппаратов, пожалуйста, мне домой надо.

– Папа, ты чего? Какое домой? Сперва все обследования, анализы! Я не могу тебя просто так отпустить!

Я уже встал с кровати и отошел, чтобы не мешать. А мама наклонилась над дедом, загораживая обзор. Поэтому я не видел его лица, но от тона его голоса по спине побежали мурашки. Это был не мягкий, привычный дедов тон. Это был тихий, властный голос. Голос, которого было невозможно ослушаться.

– Марина, ты снимаешь с меня эти провода. Отпускаешь домой. Мои анализы в норме. Я просто переволновался на празднике внука. Заполнением документации займешься сама. Проблем не будет. Повтори!

Мама тихо повторила за дедом:

– Папа, я так рада, что с тобой все хорошо! Ты просто переволновался на дне рождения внука. Анализы отличные, ты можешь ехать домой. Глеб тебя отвезет. Езжайте, я сама заполню документы и выписку, – в это время она уже заклеивала ранку от капельницы. А я, не веря своим глазам, смотрел на руку деда. От самого запястья и выше локтя поднималась татуировка, спиралью обвивая его руку.

«Но откуда? Почему мама не удивляется? Она ее вообще видит?» – мигом забыв про приказной тон деда, я задался новыми вопросами. Дед всегда был против татуировок и мне не разрешал, но почему тогда? Мой разум в очередной раз отказывался верить глазам. Я поднял взгляд на деда, тот заговорщицки подмигнул. Мама уже отключила всё оборудование, положила ему одежду. Дед легко встал с кровати.

Мама встрепенулась, будто проснувшись:

– Ой, у меня же обход! Напишите, как доедете до деревни. Пап, нужно еще собраться, мы же так и не отметили толком…

Мама поцеловала нас по очереди и ушла.

Едва за ней закрылась дверь, дед скинул больничную одежду. Я затаил дыхание – вокруг деда витал словно пар, искажая черты или наоборот очищая взор? Он казалось стал выше, еще шире в плечах, и будто состоял из тугих мускулов. Спираль татуировки с левой руки уходила за спину. А на второй руке чернело изображение меча искусной работы.

– Деда, а п-п-почему у тебя эта…

Дед замер и внимательно посмотрел в мои глаза.

– Ты сказал, что с тобой произошло что-то необычное, во что я не поверю. Неужели вид татуировок тебя впечатлил сильнее, Глеб?

Я открыл рот, чтобы возразить, но сразу закрыл его. Мне было нечего сказать. По привычке опустив руки в карманы, я нащупал конверт.

– Блин, деда, забыл тебе отдать. Тебе его передала… эта… – я запнулся, не зная, как правильно назвать ночную гостью. Просто протянул конверт.

Никодим Митрофанович с будничным видом взял его. Уже по взгляду я понял, что ему знаком и почерк, и тем более та, кто письмо передала. Дед потянулся было за очками, но бросил на меня хитрый взгляд и стал читать так. Не кряхтя, как обычно делал, сетуя, что буквы расплываются.

Я присел на кровать. Голова опять шла кругом. Дед меня воспитал, был со мной рядом бо́льшую часть моей жизни, а я, выходит, его и не знал. Почему?

– Глеб, ты слышишь меня? – голос деда вывел меня из размышлений.

– А, что?

– Поехали, говорю, дел полно, – сказал Никодим Митрофанович и вышел из палаты. Я поплелся следом.

Уже у машины дед забрал у меня ключи и сел за руль. Я был не против. Сейчас, рядом с дедом, я вновь ощутил то состояние безопасности, как в детстве: что дед все решит и все объяснит, и я мог себе позволить расслабиться и перестать спорить со своим рассудком.

Дед водил так, словно был за рулем с пеленок или был профессиональным гонщиком. Даже одну руку с руля убрал, будто бахвалился. Я уже не удивлялся, просто смотрел, про себя удивляясь, что никто деду не сигналит и сотрудники ГИБДД не проявляют к лихачествам никакого интереса. Мы будто в одно мгновение оказались на другом конце города, у большого торгового центра. Дед зарулил на подземную парковку. Даже не глянув в зеркала, с первого раза втиснул машину в неудобное место. Заглушив двигатель, он сказал:

– Глеб, я знаю, что сейчас у тебя в голове каша, что ты не понимаешь даже, какие вопросы задать мне в первую очередь. Я понимаю. Скоро все встанет на свои места, просто доверься мне. Я тебя когда-нибудь подводил?

– Никогда, – не задумываясь, ответил я.

– Тогда перестань киснуть, соберись. Ты фактически в сказку попал, как мечтал, – он широко улыбнулся, и, казалось, стал выглядеть еще моложе. – То, что сейчас происходит с тобой, и для меня неожиданность; этого не должно было произойти, понимаешь?

Я отрицательно помотал головой. Дед глубоко вздохнул.

– Ладно. Только пойдем, буду на ходу рассказывать.

Выйдя из машины, дед подошел ко мне и положил руку на плечо, что-то прошептал. Затем щелкнул пальцами.

– От лишних ушей, – ответил он на мой вопросительный взгляд. – Ну…

Дед на миг замолчал, будто решая, с чего начать.

– Когда-то давно на нашей земле были Боги. Они помогали людям, жили бок о бок с ними. Помогали, учили, делились мудростью. Не неволили и не навязывали свои желания. Поэтому, когда на Русь пришел новый бог, которого звали Единым, наши боги просто ушли. Кто-то заснул, кто-то перешел в другой мир… Но это было после, а до – наши Боги были почти неотличимы от людей, вступали с ними в связи, бывало, и женились. От этих союзов иногда рождались особенные дети. В их крови была магия Богов, которую мы называем Силой. Так было не одно тысячелетие. Где-то магия растворялась во времени, где-то обретала небывалую силу. Когда наши Боги уходили, то они обещали вернуться, когда вновь станут необходимы людям. Кто-то из их детей ушел с ними, но те, кто остался тут, собрались вместе и создали особое братство – Круг Волхвов. Круг хранил знания и ждал возвращения Богов. Тогда же вслед за Богами ушло много волшебных существ. Ушли, уснули, многих уничтожили служители новой веры – святая инквизиция. Ну еще Круг защищал людей. Поэтому, когда появился Черный колдун, за ним сперва просто следили, но когда он стал угрозой для человечества, Круг изгнал его из нашего мира. Изгнал и запечатал для него ход обратно. Но у людей короткая память. Слишком короткая. Сказания об этом передавались из уст в уста, из поколения в поколение, но многое было утеряно. Сказания превратились в обычные сказки. А черный колдун стал просто Кощеем.

Я слушал, не перебивая. Никодим Митрофанович говорил негромко, но его было хорошо слышно. Я ожидал косых взглядов окружающих нас людей. Но, к моему удивлению, они вообще не обращали внимания, будто нас тут не было. Неужели это и есть магия?

Мы не спеша поднялись на третий этаж торгового центра. Шли мимо брендовых магазинов с одеждой, обувью, сумками – я не особо понимал, зачем вообще деду здесь что-то понадобилось. В итоге, пройдя этаж почти до конца, дед остановился у павильона с восточными товарами. Коридор утопал в пряных ароматах муската, корицы, шафрана и смеси других запахов, слишком резких для меня.

Замолчав, дед шагнул в лавку, я – следом. Внутри царил идеальный порядок, стопки пестрых коробочек были расставлены с геометрической точностью, чуть ли не по цветам. Принадлежности для ванны, свечи, благовония, чай, кофе, сладости, ткани, украшения – создалось впечатление, что здесь продавали всё.

– Ахи (араб. брат) Исматулла, ас-саляму алейкум! (традиционное мусульманское приветствие, которое переводится как «мир вам») – дед издали обратился к крепкому мужчине, стоящему к нам спиной.

– Уа алейкум ас-салям (традиционный ответ на мусульманское приветствие), Никодим ахи! – продавец повернулся, и я невольно отступил назад, замерев от удивления. Мужчина был невысок, лыс и коротко выбрит, а его глаза пылали небесно-голубым светом, будто просвечивало небо в ясный июньский день. Казалось, он совсем не моргает. На колумелле его носа блестело широкое золотое кольцо. Он был одет в белые шаровары и безрукавку. На запястьях мужчины блестели желтые браслеты.

– Все ли хорошо в семье? Остро ли твое оружие?

– Все в руках Богов, ахи Исматулла, все в руках Богов, – ответил дед, похлопывая продавца по мощным плечам. – Пусть твой махзан (араб. место хранения) будет всегда полным, и покупатели не забудут к тебе дорогу!

– Машаллах (араб. «ма ша́ Аллах», переводится как «так пожелал Аллах»)! Вам сегодня как обычно, Никодим ахи?

– Нет, ахи Исматулла, мне нужно кое-что из твоих тайных запасов. Всё очень серьезно.

И они перешли на незнакомый мне язык, похожий на арабский. Договорившись, они пожали руки, и мужчина, которого дед назвал Исматулла, что-то крикнул в глубину лавки. Довольный дед развернулся ко мне.

– Исматулла, позволь тебе представить моего внука, Глеба. Глеб, это уважаемый алжин Исматулла. У него можно купить почти всё.

Алжин, не переставая улыбаться, нагнулся в глубоком поклоне. Я, не раздумывая, повторил его жест, поклонившись еще ниже.

– Машаллах! А если у меня нет нужного товара, то я знаю, где его найти! Это честь для меня, Никодим ахи. Неужели в мир пришел новый ведун?

Дед кивнул, но увел разговор в другую тему.

– Ахи Исматулла, я в скором времени приеду к тебе, и мы обсудим все новости. Сейчас же, с твоего позволения, мы очень торопимся.

Алжин вежливо кивнул и передал деду в руки объемный пакет, возникший словно из воздуха. Они еще раз обменялись фразами на другом языке. Я поклонился на прощание, и мы вышли. С неописуемым чувством облегчения я вдыхал и выдыхал обычный воздух торгового центра. Все же запахи Востока не по мне. А дед даже не поморщился.

Отойдя на порядочное расстояние от лавки, я на всякий случай обернулся на нее, убедившись, что сзади никого нет, и спросил:

– Деда, а кто такой алжин?

– Алжин – это джинн, арабский дух, – ответил дед, довольный моим вопросом. – Каким ты его увидел, кстати?

– Ну-у. Он лысый, и глаза горят голубым светом. На руках браслеты. – Пока я перечислял, дед довольно кивал.

– Верно. Не удивляйся моему вопросу, просто не все его таким могут увидеть. Не все видят его истинный вид.

Я решился задать вопрос, который беспокоил меня с больницы:

– А тебя тоже не все видят таким… как сейчас?

Никодим Митрофанович от души рассмеялся:

– А сам как думаешь? До сегодняшнего утра тебе и в голову это не приходило же, да?

– А что это на тебе? – Я жестом показал на спираль на руке.

– Это… это мое оружие, Глеб.

– Оружие? – переспросил я.

Дед кивнул.

– Этого я сейчас объяснять не стану, точнее – не смогу. Сам поймешь, когда время придет, – вдруг сказал он.

Я не спорил, хотя мало понял, как татуировка может быть оружием. Когда мы проходили мимо детского магазина, я на миг задумался и остановил деда. Я тихо спросил, могу ли сделать подарок домовому, дед недоуменно согласился. К моему удивлению он зашел в магазин вместе со мной. Я быстро нашел то, что задумал, и мы молча спустились на парковку. Оба пакета я положил на заднее сидение. Дед вырулил за город и влился в неплотный поток машин. Он снова гнал мой внедорожник на максимальной скорости.

– Деда, а что ты купил у алжина? – я все-таки задал мучивший меня вопрос.

Дед на мгновение отвлекся от дороги, посмотрев на меня.

– Там особые травы, свечи, порошки, которые потребуются нам для проведения ритуала. Та, что приходила ночью, – дед усмехнулся, – твоя гостья. Считает, что кто-то пытался проникнуть в наш мир. Точнее у него получилось проникнуть. А дальше… что-то пошло не так. И своей цели он не достиг.

– Какой цели? – не понял я.

– Тебя, – ответил дед, чуть помолчав. – Этому неизвестному нужен был ты.

– Я? Но зачем? – недоумевал я.

– Мне тоже это пока не понятно, Глеб, – ответил Никодим Митрофанович, – но именно это и спровоцировало твою Силу. В твоих жилах течет кровь богов, и в эту ночь она проснулась.

– Что??

– Именно, – кивнул дед. – Поэтому ты начал видеть то, чего раньше не замечал. Твоя Сила шевельнулась. И я хочу понять – почему.

– Но я не чувствую никакой Силы.

Дед устало усмехнулся.

– Ну вот это-то как раз нормально, что не чувствуешь. А по поводу остального… Я сам не знаю всех ответов, Глеб. Но обещаю, что разберусь. Во всем. – Он ободряюще улыбнулся.

Я задумчиво водил большим пальцем по ободку кольца, теперь стало понятно зачем Смерть мне его подарила.

– А от чего именно меня кольцо защитит? – спросил я.

– Да ото всего, – отмахнулся он. Но, поймав мой выжидательный взгляд, продолжил: – Кольцо делает тебя невидимым для тех, кто хочет причинить тебе вред. Оно охраняет от чужого колдовства. Вообще, это очень старая и ценная вещь, не только из-за защиты. Кольцо много чего может, внучок.

– Круто, – протянул я. – А летать я смогу?

– Нет, – улыбнулся дед. – Летать не сможешь. Но полезных свойств у него хватает!

Я глубоко вздохнул. Не сказал бы, что сильно расстраивался от недостатка информации, но неизвестность всегда давит. Я уставился в окно – точно помню, что мы съезжали к деревне, но не мог узнать, где мы находились.

– А где мы?

– Есть у нас тут одно место недалеко от деревни, где наши миры соприкасаются, э-э-э, стенками. Место, где грань истончается. Там-то и лез кто-то.

– Так если он сюда проник, может, он…

Дед не дал договорить:

– Нет, он обратно ушел, это точно. Те, кто живет там, за гранью, они не могут дышать нашим воздухом. Точнее – не все. Точнее, нужно особое разрешение. – Дед на меня строго взглянул. – В общем, не мог тот, кто сюда проник, тут же и остаться.

Я опять ничего не понял. Раз дед говорит, что ушел обратно, то и ладно. Я больше думал, что это за ритуал такой дед собрался проводить. Мы остановились у кромки леса, дальше проезда не было. Я забрал дедов пакет, и мы стали пробираться меж деревьев. В лесу снега меньше, чем в городе. Но все равно идти, проваливаясь почти по колено, было тяжело. Я стал уставать. Дед с усмешкой обогнал меня, чего не делал с моего детства. Это была такая игра. Наша игра. И теперь я понял, что дед мне поддавался специально. Когда я, стиснув зубы, его догнал, он, не поворачивая головы, заговорил.

– Мне потребуется твоя помощь, – начал он. – Покажу, где что расставить да знаки начертить, это не сложно. Сам ритуал тебе смотреть можно, но под руку с вопросами не лезь. Потом растолкую, если захочешь. Вокруг походить можешь, если захочешь. Но опять же, лучше стой на месте и ничего руками не трогай, даже в перчатках.

От его слов мне стало немного не по себе. Вроде бы и можно, но не лезь и не отвлекай. Но я себя осадил: как же быстро я перешел на претензии за то, чего еще вчера не знал, не видел. А тут я могу сам увидеть, как дед волховит… ворожит… колдует? В общем, проводит этот ритуал. Мешаться-то я и не собирался, наоборот, помочь бы чем-то посерьёзнее — не отказался.

– Деда, а что за ритуал это будет? Призыв чей-то?

Никодим Митрофанович рассмеялся.

– Вот ведь… Я в своё время, когда обо всём узнал, трое суток не спал, про всё спрашивал у наставника: что да как, да почему. А ты не суетишься, вопросы по делу задаёшь. Добрый знак.

Он помолчал.

– Ритуал этот закроет границу после незваного гостя. Из-за черты сюда навряд ли кто захочет пройти, а вот незнающий человек, если черту перейдёт, то пропадёт. Будет блуждать в трёх соснах, пока не умрёт. Не след чужие души губить, верно?

Я кивнул, соглашаясь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге