Мимореальное
Царевнина сказка (отдаленно по мотивам)
– Вот, знать, садись, Несмеянушка, и слушай, чего в дольней земле Кабачково-заморской приключилося…
– Ты без зачина, батюшка, а то я заплачу.
– Цыть, негораздая! В некотором царстве, государстве, или там конфедерации… Ладно, правил там принц-царевич красоты неописанной, Тарзан Бабуинович.
– А высокий, тять?
– Высокий, длиннорукий и всегда в шкуре мехом наружу, и с топором в руке.
– И спал с ним?
– Ну, места там дикие, может, и спал. И тут однажды, неведомо откель, появилась в той землице великанша-людоедиха. Идет, терема давит, небоскребы ломает, Варварка Годзилловна по прозванию.
– Уй, страсть!
– Выходит она к самому Белому дому, где поживал королевич, и орет:
«Выходи, супостат, я тебя сожру и не подавлюся, да сам в перце вываляйся да солью натрись, а то недосуг мне, тогда, можа, помилую: проглочу одним махом, живьем и с костями, жевать не стану».
Выходит тут наш добрый молодец, и секирою машет:
«Эй, кричит, не словивши бела кречета, то есть кондора, да кушаешь!»
Сам видит, нет, не победить чудище. Ну, хоть помереть красиво.
– Жалко, тятечка!
– Закрой рот, я еще не все сказал.
Увидала его страшила-Годзилловна, и говорит:
«Ты, доблестный Терзан, внук Конана-коммерческого, по сердцу мне. Уйду и царство твое не разрушу, если пойдешь ко мне в горную пещеру в мужья! А то смерть тебе и народишку твоему».
Народ собрался, рыдает, ручки ломает, в ножки царевичу кидается. Заступы просит.
Рассмеялся тогда громом славный Тарзан Бабуинович, крикнул:
«Я ли побоюсь отдать людоедихе свою руку и сердце, когда горит оно факелом великой любви к людям!»
И все зарыдали, прощаясь, а королевич вышел к великанше, взяла она его на руки и унесла на постылую жизнь. Не реви, я сказал, еще не вся сказка!
Идут они долго ли коротко, великанша притомилась, легла на голой скале, а чтоб не убежал суженый, прижала его к груди ручищей, а топор его себе под… под талию положила.
Лежит Тарзанушка, ни жив, ни мертв, тихо плачет от тоски, личную жизнь свою с чудищем представляя. Чувствует, кто-то щеку ему соленую лижет. Открыл ясные глаза: там горный козел, кутенейский баран стоит.
« Друг козел, кутенейский баран, вижу, не хватает тебе соли в гордом организме. Я б тебе принес ее, тут неподалеку, но видишь, невеста моя разнежилась, расстроится, если проснется, а меня нет. Ты полежи пока за меня!»
Отвечает горный козел нечеловеческим голосом: «Невеста у тебя, конечно, бе-езподобная, жаль, бе-ез копыт, но дело вкуса. Так уж и быть, сменю тебя, но обращайся ко мне уважительно, козлотуром, а то за «козла» ответишь!»
Вылез царевич, под ручищу козлотура уложил, да жалко стало верного топора. Прошептал он людоедихе в шерстистое ухо:
«Милая крошка, а ведь спать не одном боку вредно, личико опухнет!» Та и перевернулась – Тарзан хвать топор и деру, да баран придавленный вспикнул!
Проснулась Годзилловна, хвать… козел! Тут бы и смерть парнокопытному, да царевичу совестно стало, спрятался за скалу и кричит:
«Ой, беда-бедовна! На нас напали злые чехи! Превратили меня волховством из вольного красавца в тягловую скотину еще до свадьбы, теперь невестушка меня возненавидит!»
Та давай козла утешать, гладить (едва шкуру не сняла), говорить, что и таким его любить будет. Да нельзя ли расколдовать его? А сама не пускает, подозревает какой-то обман.
Тут горный козел, кутенейский баран, не будь дурак, отвечает:
«Поставь меня на ту скалу, чтоб я убежать не мог, а сама разбегись и треснись о нее головой. Тут все и сладится». Что сладится, не сказал.
Та так и сделала. Разбежалась, да как хватит по камню – козел ей на спину, потом на землю и прочь. А скала раскололась надвое. Тут глядит Тарзан-герой, а вместо страшилища – девица красы неописанной и неодетой.
– Как же, батенька?!
– А вот была она когда-то гордой принцессой, все женихов разгоняла, навроде тебя, так один отвергнутый колдун ее при народе и проклял:
«Быть тебе, говорит, чудищем-угробищем, пока не пробьешь ты глупою головою дорогу к настоящей своей любви!» И пропал с глаз.
Подхватил принц свою суженую, посадил на козла-барана, и домой повез.
Там как увидали, пир давай собирать, «ёхорьё» танцевать и сезон открывать театра кабуки. Я там с официальным визитом был, мед-пиво пил: «Наполеона» тогда не гнали, потому что Наполеон еще не родился.
– А с козлотуром чего, тять?! Неушто на пиру съели!
– Да что ты. Козла пустили в огород к соседней державе, а чтоб никто славное животное не обидел, державу ту заодно завоевали. Про то даже былину сочинили: «Троянский козел». Потом, правда, переписчики на коня заменили, чтоб троянцам не так обидно было.
– А царевич с женой?
– Они жили до-олго и счастливо, и умерли в один день. Правда, говорили, что наевшись незнакомых грибов. Ну да народ не может без сказок, он вроде тебя, народ-то…
25. 04. 04.
Моя квартира - как джунгли
Роме приснился гномик. Нет, не тот, из анекдота. И «пойдем, пописаем» он не предлагал. И все же гномик оказался бесспорно лесной. Он выглянул из джунглевых зарослей и погрозил Роме маленькой коричневой ручкой. Потом вышел пред его очи.
Вроде пигмея, но еще меньше. Кожа шоколадная, блестит, как от масла. Усов нет, но есть тонкая седая бородка в пять волосков, на голове седой волосяной «хвост», неряшливого вида. Босой, всей одежды – зеленая листвяная юбочка, да ожерелье из здоровенных клыков. В сухой руке тонкое копье в два раза больше его роста. Наконечник вроде каменный, а ниже пунцовый султанчик из перьев.
Себя Рома не видел, но старичок-джунглевичок поглядел на него хитрющими темными глазками, швыркнул широким безобразным носом. Помахал свободной ручкой и сказал по-русски, чему Рома не удивился – сон ведь:
–Мальчик, хочешь, я подарю тебе дары Кулу-Кухулу?
–А за что? – Роман вышел из детсадовского возраста довольно давно, и не верил, что гномик скажет сейчас «а просто так». Но он сказал иное:
– А за те вкусные коричневые кругляши, что у тебя в пакете на холодильнике.
– Бабкины самостряпные пряники, что ли? Да бери сколько хочешь. Погоди, в чем этот дар?
–Кулу-Кухулу великий дух жизни! – строго сказал старичок, – он вдохнул жизнь во все живое. В меня, в тебя, в обезьяну, в вещую птицу куо-ла, в ягуара, в крокоди…
–Понял, понял, – прервал бесконечный список старичка Роман. Тот, вроде, немного обиделся, – а конкретнее, пожалуйста!
–Дары обильные и могучие! Например, ты можешь оживить все жизнеподобное на три ситкума вокруг себя, если сделаешь вот так… – старичок приложил кулачок к губам и плюнул сквозь него. – И еще там кое-что по мелочи… Так ты согласен отдать мне вкуснямы? Весь пакет?
–Ладно, лопай, старина – Роман подумал, что сон его ни к чему не обязывает.
–И еще – после того, как получишь дары, в нашем племени ты будешь зваться «великий» и «кауно». По рукам?
–Да хоть горшком назови! – рассмеялся Роман и проснулся.
Старый диван заскрипел недовольно, когда Роман покинул его костлявую спину. В забытом вчера компе тихо шелестел усиленный алюминиевый кулер – гордость настоящего геймера. На экране мерцала заставка рабочего стола: грифон из «Героев меча и магии».
Со стены, с фотоплаката, сияла белыми зубами шикарная темнокожая модель в очень открытом леопардовом платье. Одной рукой девушка оправляла пышные черные кудри до пояса, другой на поводке держала лежащего ягуара, будто комнатную собачку. Рома мечтательно поглядел на девушку и подумал – пусть снятся чернокожие, но почему плюгавый карлик, а не она? Ну почему и во сне нет человеку счастья?
Программист натянул затасканные серые спортивные штаны и любимую футболку, прошлепал в туалет, оттуда в ванную. Из нечистого зеркала глянуло приятное темноглазое лицо под шапкой русых нерасчесанных лохм, вот только темные тени под глазами… все, ложиться надо в восемь. В девять. В самом крайнем случае в одиннадцать… в двенадцать? В двенадцать! Конечно! Ни минутой позже. Отражение кивнуло и растянуло впалые щеки улыбкой.
Ах, да! Рома покачал головой, пожал плечами. Поднял кулак ко рту, как старичок в сновидении, и плюнул в раковину.
Ну, ничего, конечно. Вот ведь придет в голову проверять… Отражение как-то неправильно выглядело.
На груди под голубой надписью Lacoste белела нетронутая ткань. Синего фирменного крокодильчика там не было.
Кто-то фыркнул из ванны. Рома отвел клеенчатую занавеску, успев отметить смутную неточность и в ней.
Из ванны на него смотрел небольшой ультрамариновый аллигатор. Нос, хвост, кривенькие лапки с черными когтями. Темные выпуклые глаза. Вот только чешую будто выкрасили лазурью. Аллигатор разинул пасть с отличными зубами и издал что-то вроде кряхтения.
Роман отшатнулся – но тут же подпрыгнул от боли. Кто-то ущипнул его голую пятку. По синей плитке пола ходили, переваливаясь, ярко-желтые утята, смотрели недобрыми темными бусинками. Утята должны бы мирно и плоско глядеть с подаренной мамой занавески для ванны…
Роман икнул, из ванны тут же донесся печальный вздох. Еще один утенок подкрался и адски болезненно долбанул его в косточку стопы. Рома распахнул дверь и вылетел в коридор.
Мимо пропорхало бордовое, похожее на галстук-бабочку от его единственного выпускного костюма. Следом у самого лица Романа просвистело собакоподобное, с крыльями, Роман успел опознать грифона из любимой экранной заставки. Охотник упорхнул за жертвой в открытую кухонную форточку.
В коридоре бедный хозяин запнулся о кроссовок – обувь отлетела к входной двери, разогнав шипевших друг на друга миниатюрных черных пум.
В комнате кто-то был, кто-то гибкий и дико пестрый.
И этот кто-то с урчанием кинулся на Романа, так что он успел только шлепнуться на пол и вскинуть руки. Пестрого остановил глубокий женский голос:
– Нельзя, Донга! Не трогать!
Голос говорил по-русски с акцентом.
Сначала в поле зрения Ромы попали длинные, темные, шикарные ноги в золоченых босоножках на шпильках, потом леопардовое платье… а потом лицо девушки его мечты. За ее спиной на плакате покачивались пальмы, догорал тропический закат, мерцали морские волны, но ее и зверя там больше не было.
Ягуар уселся у ноги девушки и прищурился, изображая дрему. Изредка поглядывал на программиста с легким гастрономическим интересом.
Рома ощутил, как голова медленно дрейфует по кругу. Девушка подошла, изящно присела и совершенно реально поцеловала его в губы. Мягкими, теплыми, нежными губами.
Роман подумал, что сошел с ума – вот и синий крокодил, выходит, к месту. Сойти с ума показалось страшно обидным – ведь тогда она была только галлюцинацией.
Длинноногая галлюцинация повернулась, что-то гортанно произнесла. Из плаката вышел давешний гном-пигмей, с копьем, на бедрах алая материя вместо листьев, а копье под красными перышками украшено блестящей мишурой. Старичок что-то быстро дожевывал. Девушка обратилась к нему… на подпорченном, но вполне понятном Роману английском:
– Вот видишь, папа, а ты волновался. Все у тебя получилось. Мы убили двух нбунга сразу. Мне нашли мужа, а тебе – преемника-колдуна. Ты сказал ему про свадьбу? Он сильно обрадовался? Сейчас приведу его в чувство, и можешь нас благословлять.
– Конечно, дочка, я рассказал про колдовство…не все, правда… ну, и что он будет моим кауно, зятем вождя… он согласился, очень охотно согласился.
– Отлично, и твоя дурацкая сонная магия пригодилась. Хороший будет муж и колдун, смог же он перенести меня и котенка через полмира, – красавица притопнула каблучком и закончила: и теперь ты позволишь нам пользоваться приданым. Пять миллионов долларов на швейцарском счете, та миленькая вилла в Ницце. Ты обещал! Да, и голубой «Мазерати-купе» мне в подарок на свадьбу, а ему – что выберет.
Она повернулась, наклонилась к Роману и положила узкую, в кольцах, руку ему на плечо. Взглянула в глаза темными бархатистыми очами и сказала:
– Мне нравится, когда мужчина влюбился в меня еще до знакомства. Решено, я буду в открытом платье белого шелка и кружевной фате до талии. А галстук-бабочку я куплю тебе новый. Тебя устроит красный «Феррари» от папы в подарок?
Роман слабо кивнул и с улыбкой потерял сознание.
Ангел Коли Морщакова
Во сне Колю Морщакова поедали какие-то белые тараканы.
Он вовремя проснулся.
И застонал. Из головы бил набатный колокол, от малейшего движения усиливаясь до трещин в черепе, глаза расходились в стороны. Рот пересох, на язык нагадила ворона. Или курица. А то и весь курятник.
Тот, кто прошел ад жестокого похмелья, поймет и посочувствует, а тому, кто не испытывал, желаем не испытать до конца его счастливых дней.
Геройским усилием Коля пошевелил большими пальцами ног, стараясь не двинуть головой. Потом расцепил склеившиеся ресницы и провел вокруг взглядом, осторожно-осторожно — внутри глазных яблок тоже сидела боль.
Серенькие, мелкоцветочные, в пятнах от сырости обои и паутину в углах, под плохо беленым потолком он узнал. Успокоился — до своей квартиры он вчера все же добрался. Интересно, запер ли дверь…
Откуда-то тянуло запахом подгорелых макарон. Макароны, вспомнил Коля, единственное, что осталось у него из еды. Насчет соли он уже не был так уверен.
Кто-то вздохнул у кровати, Коля нерасчетливо повернул голову — и взмыкнул от боли. Потом подавился от удивления.
Единственный в комнате кроме дивана предмет мебели — табуретка, оказался занят.
На ней сидел, поджав ноги в брезентовых штанах и кирзачах, крупный волосатый мужик в телогрейке. За спиной у мужика топорщились два громадных крыла в сероватых перьях — некоторые из длинных маховых сломались, и жалко торчал кое-где грязный пух. Крылья скребли концами линолеум за табуреткой.
— Га-а-ы? — спросил Коля.
Мужик потер породистое, но сильно заросшее рыжей щетиной лицо с синяками вокруг глаз. Волосы, когда-то, наверное, пышные и золотистые, висели нечесаными колтунами на драненьком воротнике телогрейки.
— Здрав буди, Николай! — сказал печальный крылатый мужик. — Не узнал, конечно.
— Кто? Ты? — Коля зажмурился, но так тоже было страшновато. Крылья неприятно зашелестели.
— Я, — с вялым воодушевлением сказал гость, — твой Ангел-хранитель!
— А-а… это…чего? Этак? — Коля запнулся.
— В мире горнем, — не очень понятно начал Ангел, — мы, хранители, имеем облик и одеяние, соответствующие душам наших подопечных. Когда тебе было лет пять, я ходил в бело-золотистом хитоне. Хитон, это такая рубашка до пят, — пояснил он приотвисшей Колиной челюсти, — и тогда у меня крылья были…ого!..
Ныне, Николай, дошло, что меня уволили. Отправили сюда. Не справился я с твоей жизнью. А куда я еще на земле пойду? Ты не бойся, кроме тебя, меня никто не увидит. Пустишь пожить? Я готовить могу…
— Э-а-э, исчезни! — возопил Коля, — пропади! Нет у меня белки!1 Нету! Пошел на х…!
— Ну, прости, раз помешал… — сказал Ангел и с тихим свистом исчез.
Когда Коля, все же добравшийся до туалета, свернул на кухню, там на аккуратно застеленном клеенкой столе стояла тарелка чуть подгоревших макарон. Пересоленных.
Вечером Коля возвращался домой с неудачей — ни копейки, ни стакана нигде не удалось раздобыть. Наверное, потому и чувство опасности при виде молодой компании у подъезда пискнуло запоздало.
— Смотри, бомжара! — ненатурально удивился кто-то — лиц в темноте Коля не разглядел бы. — Вонючка ползет! Эй, закурить есть, задохлик?
С тягучим ощущением в животе Коля все же попытался проскользнуть мимо. Им это не понравилось.
— Стоять! Ты, бля, рожа! Куда собрался? Почто не отвечаешь, когда с тобой приличные люди разговаривают?
Кто-то зашел сзади. Коля не успел оглянуться, как получил по шее. Тот приличный человек, что заговорил первый, с еще ломким баском, больно впечатал кулак Коле под дых.
«Убьют, суки…» — мелькнула мысль. (Еще пара ударов). И вторая: «Только не упасть! Запинают…»
Тут чем-то твердым пришлось по затылку, ноги у Коли ослабли, но прежде чем он успел рухнуть под пинки, в уши его ворвался рев.
Хулиганы разом отступили, и тотчас живо задали драпа в разные стороны.
То не дивно, когда на тебя несется огромный мужик, держа за горлышко блистающую разбитую бутылку, а за спиной его хлопают громадные орлиные крылья!
Колю Морщакова подхватили руки, пахнущие не то ладаном, не то забытым детством. Ангел приподнял его под мышки и потащил к подъезду.
— Спасибо… ведь не бросил… — собрав силы, прошептал Коля.
Но Ангел услыхал и ответил:
— Я же все-таки Хранитель…
24 марта 2007 г.
1 Народное название белой горячки, ласковее — «белочка».
К вопросу о черных котах
Небыль
Проснулся Филипп Горлопанов в прекрасном настроении. Вчера он сдал, наконец, большой проект, и директор его родной фирмы «Галион» лично жал интеллигентную горлопановскую руку, превознося подчиненного до небес. Но главное — какими глазами смотрела на победителя секретарша, очаровательная Анжелочка.
Сегодня после трудового дня она обещала пойти с Горлопановым в кафе. Золотые локоны и синие глаза Анжелочки не могли оставить равнодушными даже самых престарелых бухгалтеров, чего уж говорить о романтической молодежи — буквально все были без памяти в Анжелочку влюблены, женатые тайно, холостяки в открытую.
А на чашечку мокко ведет ее он, Филипп Горлопанов!
Надо ли добавлять, что на службу молодого человека несли незримые крылья?!
Напевая «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни!..», счастливый Филипп выскочил из подъезда в бодрый холодок осеннего утра.
Он поспешал, уже ощущая спиною пчелиное гуденье подходящего автобуса.
И тут перед его замшевыми новенькими туфлями деловито прошел здоровенный кот, черный, будто смертный грех, и столь же наглый, с надкусанным ухом.
«Тьфу на тебя, животное!», мысленно сказал Горлопанов. Плеваться через плечо прилюдно показалось ему идиотизмом. Да и чего опасаться-то? Все так хорошо.
В следующую секунду «его» автобус ухнул колесом в дорожную яму, и окатил Филиппа водным раствором глины. После чего гордо прошел мимо остановки.
Выругав автобус вдогонку, Горлопанов понял, что брюки и куртку ожидает химчистка, а туфли, похоже, погибли безвозвратно.
Следующий автобус остановился, открывая двери — Филипп облегченно помянул маму черного кота.
Автобус сломался за две остановки до работы.
Филипп опоздал на полчаса, и первым же делом голосок Анжелочки попросил его пройти к директору. В приемной Филипп сладко улыбнулся секретарше, но та вдруг сморщила чудесный носик и нарочито отвернулась. Настроение Горлопанова с нуля упало до температуры сжижения азота.
«Проклятый черный кот!» думал несчастный юноша, выходя от начальника — мало того, что директор устроил ему разнос за опоздание, так еще и нашел в проекте цифры, в которые уперся с изяществом носорога.
— У нас не может быть таких показателей!
— Но я пересчитывал, — робея, заметил Горлопанов, — бухгалтерия считала, все сошлось…
— И вы и ваша бухгалтерия у меня… — непечатно прошелся шеф, после чего заявил: — Пересчитать все с самого начала! Работайте!
А вслед ошеломленному Филиппу донеслось: — И о премии в квартал не мечтайте, с таким-то качеством!
В ангельских глазах Анжелочки, казалось, блеснула жалость, и Филипп воспрял было, но тут она сказала:
— Знаешь, я сегодня не смогу.
— Как же, мы ведь хотели?!
— Да, сегодня за мной заедет… один школьный друг, я обещала показать ему город. Так что — погуляем как-нибудь… в другой раз.
Отчаяние приняло Филиппа в тяжкие объятия.
Школьный друг, белозубо улыбаясь, ждал Анжелочку с букетом белых роз у красного БМВ. Горлопанов сцепил челюсти, побрел мимо — зацепился за невесть когда брошенную на дороге проволоку и шлепнулся в лужу.
К дому он, поскандалив с кондукторшей автобуса из-за потерянного билета, подходил с диким огнем в глазах. В пакете с собою Филипп нес пачку сосисок и поднятый на стройке кирпич, обвязанный веревкой. Горлопанов жаждал реванша.
Кот не заставил себя ждать — вышел из-за угла, с независимым видом стал принюхиваться. Филипп надорвал пачку и достал сосиску — кот доверчиво подошел, осторожно принялся за сосиску, тут-то его и схватил Горлопанов.
«Готовься, гнусная тварь!», подумал мститель, нашаривавший в пакете кирпич, пока нес кота в сторону реки. Тот и не думал удирать — наоборот, стал усами тереться о руку Филиппа. Молодой человек остановился — кот глянул ему в глаза и лизнул в ладонь.
— Отвратительное ты чудовище! Нечистая сила! — без прежней убежденности сказал юноша, машинально почесывая коту горлышко. Зверь замурлыкал, прижимаясь к Филиппу.
Вот тогда Горлопанова осенило. Он постоял с разинутым ртом, потом спустил животное с рук и попятился, приговаривая «кис-кис» — кот охотно пошел следом.
Черный утюгоподобный «Мерседес» нехотя затормозил перед светофором. Дорогу перешел мужчина с закутанным шарфом подбородком, а за ним по пятам пробежал громадный черный кот, наглый, с надкушенным ухом.
«Мерседес» взревел. Махнул вперед, вдруг вильнул и крылом со скрежетом врубился в фонарный столб. Распахнулась дверца, из-за руля выбрался директор фирмы «Галион», смачно выматерился, пиная проколотое колесо. Идущий следом «КАМАЗ» качнулся на ухабе, оторвал, отбросил так и не закрытую дверь «Мерседеса» и обдал директорскую дубленку фонтаном липкой грязи.
В подворотне Филипп кормил сосиской кота и мечтательно улыбался. Для директора все только начиналось. Для Горлопанова тоже.
Следующим номером стоял школьный друг Анжелочки.
13 января 2006 г.
Грязнуля
Алим позвонил вечером перед своим отлетом. Он всегда и все делал в последнюю минуту – даже диплом ксенобиолога по своим, что ли, неполнохордовым, дописывал в последнюю ночь. Я-то знаю, это я ему одалживал букрайтер. На маленьком экране моего старого видофона его белые зубы и черная физиономия не передавали и половины впечатления от двухметрового, геркулесова сложения Алима. Кто-то у него в роду был банту, а они до сих пор самые высокие люди на планете. Впрочем, марсианские уроженцы вымахивают еще выше, при их-то гравитации. Но марсиане бледные и тощие, как кузнечики.
– Мартин, дорогой! Ты можешь спасти мою жизнь?
– Нет, – автоматически ответил я, – но могу дать тебе гуманного яду.
–Я так и думал! – дружелюбие гиганта всегда было непрошибаемым. – Если ты не поможешь, я от переживаний уйду без скафандра в болота Дендры, к хищным кроколягушкам. И оставлю записку: «в моей безвременной и страшной смерти виноват Мартин Тон». И мировая ксенобиология тебя проклянет.
– Зато я войду в историю. Герострата вон тоже запомнили. Ладно, говори, но с тебя ящик «Звездного тумана».
– Завтра я на Дендру на две недели. Не на кого оставить одного мааленького симпатягу. Моего домашнего любимца. Он очень мало ест и совсем безобидный.
– У вас что в институте, виварий погорел?
– Его нельзя в виварий! От тоски зачахнет! Ты не представляешь, какое чувствительное создание!
В отношении своих ксено Алим почему-то избегал употреблять слово «животное».
– Он решит, я его предал, и просто погибнет. А я этого не вынесу, и тоже...
– Пойдешь кормить собой лягушек. Не худшее применение для человека недо-разумного. Он хоть не ядовитый?
Алим понял, что я подаюсь, и убедительно поклялся: не ядовитый, не кусачий, ест все, от фруктов до творога, ходит в лоток для кошек... в лоток. Знать бы мне...
Оранжевый таксофлаер из Звездного городка беззвучно опустился перед моей верандой, когда закат уже почти погас, а ветер сделался холодным и зябким. В своем этом бело-серебристом корабельном комбезе чернокожий Алим смотрелся пришельцем из будущего – мой старый двухэтажный, еще деревянный дом, словно стал совсем древним. Вот только в руках друг тащил совсем не романтичную коробку из-под космоеды, а на плече болталась большая голубая сумка-баул. Правильно, клетку с непонятно кем во флаер не пустят, собаку или кошку и то – заранее предупреждать надо. Мало ли что, взбесится со страху или лапы двинет на сверхзвуке.
В гостиной мы водрузили белую коробку с синим силуэтом Сатурна на стол. Алим наделал в боках дырочек, не задохнется.
Он нажал сенсоры под надписью «Продукты питания: косморационы М 5. Хранить при температуре от +5 до +15». Из коробки выглянул его косморацион – и даже я не сумел остаться равнодушным.
Громадные, золотисто-карие глазищи на белой худощавой мордочке, похожей немного на кошачью, а немного на кенгуру. Черный нос и черные кисточки на острых ушках. Неведома зверушка зацепилась передними лапами за край коробки — Алим помог ей выбраться и поставил на стол. То ли кролик, то ли кошка, задние лапы длиннее передних, белая короткая шерсть с черной полоской по спине, хвост с потешной белой кисточкой-пуховкой. Зверек зевнул совсем по-земному. Мелкие белые зубки как-то не производили кровожадного впечатления – такими и палец не сразу прокусишь.
– Это Пусик! – торжественно представил Алим, – девчонки из медотсека назвали, когда увидели. Он совсем ручной и спокойный.
– Спасибо, не Сахаротик, – проворчал я, но Алим О.Генри не читал и не обиделся. Пусик взглянул на меня и вроде бы с пониманием. – Слушай, а он не разумный, случаем? Ты откуда и как его приволок?
– Нет, что ты, – о своих звериках друг мог щебетать часами, – само собой, мы его по всем тестам проводили. Интеллект на уровне морской свинки, самое большее. Даже на кошку не тянет. Понимаешь ли, в природе они строят в своих лесах что-то вроде гнезд, иногда целые поселения, но это все – инстинкты, гнезда всегда одинаковые. Никакого творческого, абстрактного мышления, никакого даже и желания учиться. Лабиринт, который хомячок проходит за три попытки – он даже не пошел к приманке за стеклом. Сидит, моргает, зевает иногда... Счастливые зверьки, им, похоже, все трын-трава. Иногда он приходит, вроде приласкаться, а погладишь – выгнется и уйдет. Но он привыкнет, ты его только не обижай, не кричи. Кошачий туалет понимает. Я и лоток принес, и наполнитель...
Он расстегнул сумку, давая рекомендации, чем и когда кормить – и правда, ничего сложного. С кошкой мороки больше.
– Вообще мы всего пару таких и добыли, – продолжал из коридора Алим, найдя место для лотка, – одного, жаль, мертвого, разведчик подстрелил сдуру. Анатомия любопытная, представь, мозг небольшой, хотя и развитый, зрение хорошее, но не сильно лучше нашего, зато брюшко просто набито железами внутренней секреции. И все выведены под хвост, в протоки рядом с анусом, извини за подробность. То есть из этих желез он иногда оставляет каплями такие бурые выделения, почти не пахучие, видимо, метит территорию. Ты их просто вытри и скажи, что так делать надо в туалет. Он понимает, правда, на это мозгов хватает.
– То есть он мне еще и дом загадит этими... погадками?
– Только первую неделю у меня в лаборатории жаловались. Потом отучили. Но если стресс так не него повлияет – ты не сердись, он же еще маленький. Ему, по человечьим меркам, примерно пятнадцать лет. Хотя это приблизительно. Обвыкнется, будет паинька.
– Он...ээ, мальчик? А если течка начнется? Или как его там?
– Он самец, хотя у них там все немного не по-земному. Тестикул три, да и препу... а, извини, увлекся. Нет, похоже, у самцов течки не бывает.
Когда Алим ушел, полчаса упрашивая перед тем зверя не сердиться и не думать, будто они расстаются навсегда, я подошел к мирно сидящему Пусику и сказал: «Я не буду звать тебя Пусик. Я буду звать тебя...!» Да, а как? Погладил его – мех теплый, плотный, приятный. Он вроде пригорюнился, потом привстал, задрал хвост и... капнул бурым на дубовую столешню. Отошел — и снова! На полировку!
– Э, да ты грязнуля! Ну-ка, нельзя! Выпорю! – глядит с ожиданием умильными глазищами, будто сказать что-то хочет...зрачок круглый, не кошачий. Ну, нет, конечно, пороть я его не буду... гость, да не по своей воле прилетел, но Грязнулей пусть остается, заслужил.
Соседом Грязнуля оказался спокойным и тихим. Все больше сидел, дремал, позевывая. Ел, что предложат, ходил в кошачий лоток. Иногда забирался на диван, но сядь я рядом – скоро уходил. Правда, ему нравилось сидеть возле кухонного стола, когда я чаевничал. К чаю я большой охотник, и скоро белый неведомый зверь у стола стал как бы участником чайной церемонии. Вроде бы даже вкус от его взгляда изменился, стал каким-то более насыщенным, что ли. Несколько раз я видел сны, каких раньше не помнил, что-то цветное, зелень, трава, облака... я даже заподозрил Грязнулю в телепатии. Но, судя по похрапыванию, шедшему, когда я просыпался, из-под моей кровати... Нет, телепать он мог разве что свои собственные сновидения, и то не нарочно. Ночным зверем Грязнуля точно не был.
И то ладно, мальчишкой я поймал сдуру ежа – так тот за три ночи топотом и фырканьем чуть с ума не свел всех домашних. Колючего инсомника выселили в сад, отчего я страшно расстроился. И дал себе слово стать биологом. По-моему, это единственное, что мне действительно удалось из жизненных планов.
Под утро я сплю как убитый. Поднять меня часов в пять не сможет и смерть с косой. В тот раз, признаться, попросту забунтовал живот. И если бы я, выходя из маленькой, страшно необходимой комнатки, не спутал со сна выключатели, ничего бы я не узнал.
Свет загорелся в кухне, и там тут же что-то зашебуршало, брякнуло... ворам в форточку не пролезть, да и искать нечего, неужели крысы?
Грязнуля сидел на кухонном столе и таращился на меня. В передних лапах, оказывается, очень даже ловких, он держал пеструю чайную жестянку. Мой любимый лимонный ройбуш. Немного чая он рассыпал на стол, а там... белый пластик столешницы покрывали несколько рядов противных бурых клякс. Будто нарочно – нате, любуйтесь, какой коллаж! Постмодернист хренов!
– Грязнуля, это вообще что?!
Он явно смутился и устыдился, хвост с кисточкой опал и повис со стола. Я подошел, продолжая недоумевать.
– Это у тебя инстинкт проявился, что ли? Ты не знаешь, поганец, что на стол гадить нельзя?!
Вот тогда он бросил банку, размазал один из погадков и, привстав на задние, сунул измазанную лапу мне в губы.
В голове словно разорвалась световая граната, и я поплыл в неведомые цветные дали, полные чужих голосов и видений...
Алим не сразу согласился попробовать, сперва, похоже, хотел вызвать медфлаер с бригадой «душемедов». Но все же я победил – он слишком любопытен.
Мы сидели на диване у того самого дубового стола, Грязнуля восседал на столе и радостно вилял хвостом, заглядывая в наши лица. Мое – видимо, полубезумное и довольное, и Алимово – обалделое до лиловой бледности.
Теперь рассказывал я.
...Тесты ваши... абстракционисты хреновы. У их цивильзации нет абстрактных понятий. Они как эскимосы, или кто еще там. Яблоко – это яблоко. Большое, красное, мое. Мячик – это мячик. Вот тот реальный мячик. Синий, резиновый, его уронила в речку Маша-раззява. Сферический мяч в вакууме, понятия «некий мяч» они не знают. А ваши рисунки шаров и квадратов для Грязнули, буду уж его звать так, все одно что слепому – волшебный фонарь с картинками. И лабиринты ваши он и понять не мог – зачем показывать за стеклом пищу, когда его и так кормят? Они не то чтобы всеядные, они уловители вкусов, для них нет примитивного понятия «невкусно» - есть «вредно», «полезно», «сложно» или «просто»... Ты уже понял?
– Нет, не дошло.
– Доктор ксенобиологии... черный дундук в белом халате... ладно. Про собачек вспомни. Как они общаются? Лают, рычат...
– Мимикой еще...хвост, уши.
– Уши с хвостом... Да, но мимикой много не расскажешь. А если надо письмо написать?
– Эээ...ты в своем уме?
– Олух, собаки не умеют писать, зато умеют пИсать! Пописал на столбик, друг прибежал, понюхал, лизнул – вот и узнал что-то. Но у собак это примитивно, относительно, конечно. А народ Грязнули почти что так общается. Говорить не умеют, телепать... то есть телепатировать тоже, мимика особо не развита. Зато каждый организм – выделяет эти самые «погадки»-послания. Их и хранить, и передавать можно. И каждый может «прочесть письмо», лизнув его на вкус. Язык вкуса. У них все на этом построено. Каждый – может рассказать своими, тьфу ты, погадками, что угодно, легенды, песни... песни лирические, кстати, отдают фруктовыми вкусами. Грязнуля мне нака... спел, в общем. Зовут его самого как-то вроде «Кисло-сладкий с привкусом хмелевой горечи».
Грязнуля, к слову, двоюродный племянник какого-то Третьего вождя белого старшего клана, там сложнейшая семейно-клановая система, все друг другу родня, это святое, потому массовых войн они и представить не могут. То же и традиции – жилища по древнему образцу, обряды и искусство.
– Погоди, погоди, но ведь чертежи...схемы там...
– А на кой им твои чертежи, когда они могут передать полную картину... елы-палы, вкусину огромной сложности вот такой вот какашкой? Грязнуля с великим трудом понял от меня, что все эти листы бумаги и светящиеся плоскости-экраны нам нужны просто, чтобы передавать информацию.
Вот кто гений – это Грязнуля. Ученый, гигант мысли. Он понял, что мы отличаемся в этих местах, понял, что мы – возможная угроза. И сам отдался вам в руки. Смелый парень. Ждал, изучал нас. И все время у меня он искал сочетания веществ, чтобы вкусом подействовать на наши тупые мозги. Ставил опыты – добавлял понемногу в мой чай. Ну а когда я его накрыл – пошел ва-банк, проверить новый состав, пока в клетку не посадили. И сработало. Говорю же, гений. А вы, друзья мои ученые-перченые, его кисточки на хвосте не стоите.
Вот так-то.
Антикотин
Антикотин
Так, клавиатура лежит неудобно, поправим, где тут иконка с огненной лисой (пришло же в голову так назвать браузер?), вход, теперь в «живой журнал», начинаем.
Уважаемые дамы и господа! Прошу вашего внимания!
Я пришел к вам вестником новой эры, эпохи освобождения от древнего, как время и грех, рабства, и в нем живет большинство людей планеты Земля! Вы, вот вы – вглядитесь в себя!
Да, в мире людей, созданном для людей, люди давно уже РАБЫ! Слепы настолько, что готовы жертвовать временем, деньгами, чувствами – ради существ во много раз хуже себя, лживых, коварных, корыстных. О, диктаторы прибрали вас мягкими лапами так ловко, что вы и не догадываетесь!
Это кошки! Да, эти кровожадные, наглые хищники-птичкоубийцы, они уверили вас, будто бы вы любите их ради себя самих. Кошка – украшение дома! Кошка – друг человека! Кошка – символ уюта! Символ уюта! Маленький монстр, бесстыдно заявившийся в милую человеческую хижину из жутких джунглей, храня при себе все свои опасные, преступные склонности. Дикая тварь, вооруженная клыками и когтями, чтобы кусать и разрывать, и хвостом, чтобы заметать следы преступлений!
Друг человека! Благородные, верные собаки, дружбу которых не ценят по достоинству, да даже глупые пушистые кролики, хотя бы кроткие хомячки – и те лучше относятся к Человечеству! А эти… вымогатели и попрошайки, «ласка» «кошечки» только и служит добыванию из вас пищи, а коснись ее хвоста – так сразу и полоснет когтями по руке кормящей!
О, это чувство умиления при виде кошечек и котяток! Это оружие, которым снабдила кошачьих неразумная природа-мать: способность внушать наивным людям извращенно-возвышенное представление о себе. Поглядите, в поисковиках фото котят ищут чаще, чем фотографии Анны Курниковой, Жанны Фриске и Димы Билана вместе взятых! Это ли не примета деградации рода людского? Тощие профессионалы-мышеловы, которых терпели за пользу хозяйству – теперь они превратились в нахлебников, изнеженных развращенных тварей, валяющихся на пуховых подушках, лопающих сливки и свежую рыбу, тогда как истинные друзья человека… эх.
Мой манифест прост и ясен, как боевое рычание разгневанного зверя. Нет умилению при виде «кошечки»! Нет восхищению ее «грациозностью», когда она мысленно подкрадывается к жертве. Вспомните рев всех исцарапанных младенцев, молчание прелестных аквариумных рыбок, выхваченных из родной среды стальными когтями, миллионы задушенных и сожранных милых птичек! Их клювики пусть стучат в ваше сердце!
Давите в себе ростки преступной привязанности раба к пушистому рабовладельцу! Перестаньте отказывать себе в здоровом питании, лишь бы накормить вашу когтистую дармоедку вредными для нее вкусностями. Глядя на играющих глазастых котят, помните – они тренируются в науке терзать и убивать, в каждом из них в глубине сидит уже хитрая, низменная бест…
Кто выдернул сетевой кабель? Что значит «я все хозяину расскажу»?! Нет, это не твоего ума дело. Уйди! Не чита…
Отстань от меня! Мурка, прекрати, я тебя не боюсь! Сама горжетка! Ар-р-рх, убери когти! Мой нос! Гау-у-у, ав, ав, а-ууу, хозяин, хозяин, спаси, она меня растерзает, ау-у-у-у…
18 апреля 2011 г.
Приговор
Я, находясь в здравом уме и твердой памяти, пишу эти строки в маленькой камере, после того как объявлен приговор. С приговором согласен и обжаловать не собираюсь. Я – виновен. В гибели, наверное, нескольких миллиардов человек. Правда, погибли они оттого, что мы с товарищами хотели спасти несколько миллионов.
Я не оправдываюсь, поверьте. Мне семьдесят восемь лет, я устал. Я всего только хочу объяснить. Благие намерения. На развалинах этой цивилизации пусть напишут – «намерения-то были благие». А я не писатель, не журналист. В конце концов, шанса переписать у меня на будет.
С чего все началось? Пожалуй, с фантастики. Я с детства ею зачитывался. Особенно той, где в историю врываются на стальном танке гости из будущего. И начинают наводить справедливость, как ее понимает автор.
Отбивают нашествие монголов, спасают Жанну д Арк прямо с костра, помогают сохранить Российскую империю. Ну да, я помню историю, и что генералы во главе в Корниловым просто подобрали власть, выпавшую из полумертвых рук Алексея Николаевича... видите ли, в НАШЕМ времени события развивались совсем иначе. И те, кто остался двумя фразами не во всяком учебнике истории, там взяли свое и устроили кровавое правление, какого здесь и психопаты не представляют. Сказать, что у «большевиков» был реальный шанс, и забытый демагог Гитлер мог единолично править Германией – куры же засмеют. А у нас это было, было...
Мы были молоды, понимаете ли. Мы ненавидели палачей и хотели их казнить. Мечтали все исправить, вывести мир на светлый, по возможности, путь. И вот тогда кучка таких же молодых ученых изобрела Машину времени. То есть она называлась как-то совсем сложно, и выглядела как помесь бетономешалки и осьминога. Но могла перенести пятерых с небольшим грузом в пределах сотни лет. У нас даже дискуссий особых не случилось, кризис 1917 года, переломный момент НАШЕЙ истории родной страны.
Ну, вот мы и... полетели, или как там сказать. Еще одна группа после нас должна была идти в Мюнхен конца двадцатых, найти и «зачистить» там одну пивнушку. Забегая вперед, они справились. Как и мы. На возвращение никто не рассчитывал. Фанатики, скажете? Говорите.
Я не так уж хорошо помню отправление. Все как-то суетились, мельтешили перед глазами. Мы, пятеро в пиксельном камуфляже, в бронежилетах, увешанные оружием, были самыми главными и самыми нелепыми в той белой лаборатории. Из ощущений самого перехода – в памяти тьма и тошнота.
Зато намертво впечатался ночной рейд на Смольный. У нас были планы дворца, новейшая взрывчатка и снаряжение. Черные матросы и серые пехотинцы падали под нашим автоматическим огнем. Вверх, по широким лестницам с красными коврами. Хлопок взрывчатой «отмычки», долгий, в полсекунды, полет гранат из подствольников. Потом оглушительные взрывы и выстрелы в еще живых. Мы взяли и перебили всех, сняли с доски красные ключевые фигуры. Антон, наш командир, прошел в пахнущую пироксилином и кровью, задымленую, изувеченную комнату совещаний и в упор прострелил лысый, и без того мертвый лоб. Там уже не поворочаются сотни губерний, не увековечат этот лоб тысячи подобий в камне и бронзе.
Да, это были мы. Не неведомые царисты-террористы, а мы, благодарные потомки.
Историю из школьного курса пересказывать нет смысла. Болезнь и скорая смерть Императора. Власть военной хунты Корнилова сотоварищи, «железной стеной верности», как тогда говорили, окружившей умирающего наследника престола и удобно правившей его именем. Пышные похороны красивого двадцатитрехлетнего Алексея II, самоубийства верноподанных влюбленных гимназисток... первые выборы Верховного Правителя России... и так далее...
Все сбылось. Огромная, развитая страна, вечный союз с Германией, главенство во всей Европе, в Азии, на Ближнем Востоке, там, где раньше была владыкой рука англичан.
Ваши отцы и матери, если остались живы, помнят.
Первый полет в космическое пространство, совместная русско-германская программа «Восток-Запад». Огненная нить в темнеющем небе, светлая игла ракеты на ее конце. «Космические братья, русский и немец», Покрышкин и Хартман. Молодые, усталые, счастливые – обнимаются у обгорелого конуса своей капсулы, а на самом деле, пошатываясь, поддерживают друг друга, чтоб не упать на руки медикам в белых куколях и золоченым генералам.
Цветы, слезы, визиокамеры со всех сторон. Округлый, словно кит, темно-синий открытый «Руссо-Балт» с космонавтами, под снегопадом белых и розовых роз ползет по Красной площади. Мы рыдаем от острого счастья и гордости. Но крики и звон колоколов разбивает, как ледокол, медный духовой рев Преображенского военного оркестра: «Боже, Царя храни»!
Мы пожертвовали собой. Своим миром. Своими любимыми и близкими, родителями, которые попросту не родились в теперь. Мы всерьез опасались внезапно исчезнуть из измененной нами реальности. Не случилось. Пришлось жить дальше.
На Луну англо-американцы успели все же первыми. Но наш «Александр Невский-ТЛ» доставил туда первую постоянную станцию. Что с ней сейчас? Совместный экипаж отозвали, когда начались трения меж нами, Евразийской Империей, и Англо-Американским Союзом. Наверное, тот голубой куполок на Луне последнее мирное общее дело.
Космические ракеты и в этом «сейчас» были потомками боевых. А ядерную бомбу создал Курчатов в тысяча девятьсот сорок втором, годом позже – Нильс Бор в Америке.
Нефть, международное влияние, давняя вражда из-за Индии и Китая... да что говорить. Сумасшедшие там, ненормальные здесь.
Я потерял след тех четверых. Наверное, они покойники. К лучшему. Остался я один. Жена умерла пятнадцать лет назад. Сын погиб в гавани Нью-Йорка, с остальным экипажем «Адмирала Непенина» и городом. Их почти забыли, за такими-то событиями. На полуразбитом, выброшенном на мелководье подводном ракетоносце кто-то из наших успел активировать боеголовку, когда «морские котики» уже стучали прикладами в рубочный люк. Дочь и внучка превратились в плазму в Петрограде, хватило единственной ракеты, прорвавшей щит ПРО.
Мне уже нечего терять. Я только хотел объяснить, кто и зачем изменил вашу историю. Славные, честные ребята, которые так мечтали все исправить. Вывести мир на светлый путь. Мы правда – верили.
Простите нас, если можете.
Теперь, осудив себя и вынеся вердикт «виновен», я готов. И с облегчением вынимаю из ящика стола принесенный оттуда исцарапанный австрийский «Глок-17» с оставшимися тремя патронами. Но хватит одного.
Психоанализ и кошка
– Наш страх – это мы сами. Измените себя, Этьен, и ваш страх убежит быстрее кошки от мастиффа.
Психоаналитик сделал крохотный глоточек чаю и отставил голубую мейсенскую чашечку. Пригладил бородку а-ля Фрейд, уютно полулежа в кресле. С удовольствием оглядел свое ладное подтянутое тело в коричневой «тройке», переложил ногу на ногу – блеснули черные лаковые туфли. Пошевелил длинными пальцами, словно готовился играть на струнах души. И произнес:
– Но, значит, сны не прекращаются? Слушайте, мсье Арвиль, а вы в юности не увлекались всякими модными индейскими поветриями? Пейотль, дон Хуан, люди-ягуары? Нет… или просто не помните?
Молодой человек в кресле напротив казался типичным клерком. Темно-синий однобортный костюм хорошей шерсти, белая рубашка, темный галстук в косую бордовую полоску. Симпатичный, круглолицый, блондин, голубые честные глаза. Совершенно ничего экзотически-демонического. Хоть пиши с него плакат «опора страны – неподкупный бухгалтер». Но аналитик знал, как обманчива внешность. Самая очаровательная его пациентка чуть не разделала свою парализованную мать кухонным ножом.
Этьен помотал головой, взлохматил волосы. Похоже, и тут помощи не будет. Небеса всемогущие, опять сегодня ворочаться, боясь заснуть. Может, сходить к кюре? Дожил, агностик…
Он обвел взглядом сдержанно роскошную гостиную. Картины, гравюры, шторы пунцового бархата. Кушетка зеленой кожи, на которой он уже не раз побывал. Неприятно царапнули по напряженным нервам золоченые львиные лапы, переходящие в спиральную ногу столика, с него седогривый эскулап снова взял чашечку. Чаю пациентам он, кстати, не предлагал.
Аналитик продолжал говорить:
– … возможно, и даже весьма вероятно, что ваше превращение в хищника во сне, которое так вас пугает реализмом, всего лишь ваше тщательно подавляемое либидо. Строгий контролирующий отец, многочисленные запреты, непростые отношения в семье, возможно… нет, не волнуйтесь, я же говорил, эдипов комплекс присущ почти каждому из нас в какой-то мере… да еще та история, которая вас напугала в детстве. Как там вы сказали, ваш дед был путешественником?
– Да, миссионером, пропал в Южной Америке, я его в живых не застал. Но это чепуха, я и в детстве в такое не верил…
– Произнесите еще раз вслух, освободите свою память! Помните – страх бежит быстрее кошки!
– Ну, за разорение туземного святилища его проклял какой-то колдун и сказал, будто каждое третье поколение наш род будет посещать дух ягуара. Дед вроде был несдержан в гневе, туземцы его боялись…
– Вот видите? И ваше подавляемое сексуальное влечение, о нет, совершенно нормальное, зацепилось, гм, когтем за эту полузабытую легенду… дальше можно не продолжать. Вам надо раскрепостить себя, принять свое либидо и слиться с ним, я бы так сказал! Вот… кстати, в кого вы превращаетесь во сне?
– Да я даже и не знаю… пятнистая желтая шкура, длинный хвост, какое-то кошачье. Я ведь не видел себя во сне в зеркале…
– Но в квартире у вас зеркало есть?
– Конечно, в прихожей, до пола.
– О! – доктор поднял костистый указательный палец, – А вы попробуйте, снова оказавшись в вашем доме в пятнистой шкуре, пойти и поглядеть на себя в зеркало! Постарайтесь запомнить эту задачу перед сном. Кажется, это даже дон Хуан у мсье Кастанеды советовал? Сколько вы уже нормально не спали?
– Недели две.
– Я напишу вам название снотворного. Купите в аптеке на углу, направо от моей двери.. Сразу же, придя домой, выпейте две капсулы, не больше, и ложитесь спать. А засыпая, твердите про себя… ну, хоть такой стишок: «убирайся, кошка, убегай в окошко». Глуповато звучит, но помогает.
От Фроммовской «Анатомии человеческой деструктивности» его отвлек звонок мобильника. О, уже шестой час, зачитался… бедняга Этьен звонит. Но голос пациента звучал радостно и немного пьяно, словно тот только вышел из тюрьмы или выиграл миллион на скачках:
– Мсье доктор, помогло! Вы знаете, помогло! Ваша абракадабра или что еще. Знаете, я так измучился, что принял снотворное и упал в постель, не раздеваясь. И бормотал вашу «кошку-окошко», пока не заснул.
– Очень хорошо, успехи явные.
– Да, доктор, сон был как обычно, кошмарным, но я посмотрел на себя в зеркало! Во сне, на четырех лапах выбежал в прихожую. Я увидел себя! И страх – прошел!
– Надо же? – аналитик деликатно подавил зевок. – Кем вы там отразились?
– Я просто дураком был, когда этого боялся! Это прекрасно! Но вы все узнаете позже. Я к вам загляну, когда снова засну… знаете, эти таблетки просто чудо. Еще только одну…
– Ээ… мон шер ами, не злоупотребляйте! – но Этьен отключил связь.
«Вот совпадение, тоже ведь «Ягуар». На втором этаже паркинга у доктора было любимое место, возле самого спирального пандуса. Свой дорогой темно-зеленый седан аналитик любил не до конца проанализированной им самим любовью.
Он сжал брелок сигнализации, пикнул клаксон, мигнули подфарники. Доктор взялся за хромированную ручку…
…И кто-то вежливо царапнул его брючину.
Доктор обернулся, но вместо заготовленного «пшла прочь!» неожиданно для себя сказал:
– Ва, ва…а-ва-ва!
Раскосыми голубыми глазами в лицо ему смотрел крупный, красивый желтый ягуар. Живой, в черных крапинах, с длинными встопорщенными усами и круглыми чуткими ушами. Длинный хвост подметал бетонный пол позади.
А на шее ягуара белел надорванный воротничок белой рубашки, и знакомый галстук в бордовую косую полоску свешивался на мохнатую кошачью грудь.
Рассказ черной кошки
Их пристальный взгляд полон упрека.
В их глазах сквозит пренебрежительная
жалость.
П. Г. Вудхауз «История Уэбстера»
Мняуммм… Мда. Обычно в такого сорта истории автор долго пытается водить за усы читателя и до последнего не говорит, кто главный герой. То есть это ему, бедному, кажется, что он водит. На самом-то деле все раскусывается как вареный рыбий хрящик, одним зубом. Слепые котята уже догадались, а автор все пыжится, секретничает, как псишка, зарывающий кость на помойке. Эх ты, тренажер таксидермиста!
Так вот, я не собираюсь продолжать глупую традицию. Говорю совершенно открыто: я кошка. Черная, в глянцевой короткой шерсти, с белой грудкой и белыми кончиками лап, чертовски элегантна и недурно образована. Даром, что ли, жила у старичка-библиофила. Был он один, жена давно ушла, променяв его пыльные книги на норковую шубу от менее начитанного кавалера, детей не получилось. Именно у него я научилась грамоте, хотя письмо мне не дается, в конце-концов, у меня лапки.
По вечерам он нараспев зачитывал мне пухлые трактаты. Ему, видите ли, не с кем было больше общаться. Платон, Вергилий… еще запомнился Элиот с его кототворчеством. Симпатичный автор, но дико наивный. Зато вот грехопадение кота епископа у Вудхауза, несомненно, получилось… Хотя оставим игры с мышкой, к делу.
Старичок мой приказал долго жить. И так неудачно, осенью. То есть меня выселили из квартирки. И после такого кошмара я очнулась в подъезде в предчувствии зимы. К счастью, Джерома я слушала внимательно и оказалась благодарной ученицей. Джеромовская кошка, если помните, ковала счастье своими лапами и находила таких «хозяев», каких хотела, а потом вертела ими, точно бантиком на нитке. Некоторые люди-женщины ведут себя так же. Хотя им, бедолажкам, потруднее, конечно, без врожденного кошачьего изящества и обаяния. Их я и пустила в ход. Пришлось пройти пару неудачных переселений, но... в конце-то концов все к лучшему, я прочно обосновалась в милой семье без гнусных младенцев, с одной девочкой-подростком, Верочкой, русой, бледненькой, миленькой и без памяти влюбленной в меня барышней.
Увы, нет на свете совершенства. Помимо меня, Верочка была влюблена… ладно бы в шоколадное мороженое… нет, в какого-то болвана из музыкальной группы. Часами она слушала у себя его завывания в сопровождении чего-то, похожего на смертельную битву жирных поваров на кухне, среди падающих кастрюль и летящих ножей. Мне приходилось, забиваться в самый дальний уголок квартиры и прижимать уши. Нет, ну надо же было выбрать такого кумира! Все стены девичьей комнатки в милых голубеньких обоях заклеила его смазливой рожей, обрамленной нечесаными патлами! Назову его Максик: обожаемый Макс сидит с постным видом на капоте белой машины, Максик с гитарой, Максик на фоне парусной лодки, Максик на сцене в дурацком кожаном комбинезонишке… вечерами она лежала в кровати и рассказывала мне, какой он удивительный и талантливый, как она поедет к нему в столицу и уж конечно (мяу-ха-ха) он ее выберет из толпы таких же дурочек. За нежность и доброту в глазах. И она в белом длинном платье... ох, а ведь приходилось слушать, не уходить же с нагретого ею одеяла.
Ужас, только не тихий, совсем не тихий. Бедные мои атласные ушки.
В тот майский вечер ветер из открытого окна будил странные и сладкие ощущения. На узковатом подоконнике уютно лежать, если свесить лапки и кончик хвоста. Все разошлись, я осталась в доме полной хозяйкой. С первого этажа простучали Верины шаги (не забывайте, слух мой в миллион раз лучше вашего, и такие звуки для меня – открытая книга), скрежетнул ключ в замке. Верочка громко кинула в прихожей сумку с книгами, прошла ко мне и сказала:
–Мусечка, я пришла! Ты ждала?
По надорванному голоску я поняла: что-то очень неладно. Бедное дитя, что с тобой? Облаял учитель? Подружка пустила детскую сплетню? Мы, кошки, из глубины веков наделены чувствительностью к, я бы сказала, мнетальному, нет, ми-е-н-тальному фону окружающих. Таков наш крест, участь самых утонченных и возвышенных существ среди мировой пошлости.
Терпеть не могу, когда мнут мою шкурку, хватая в охапку, но тут я и не взмявкнула. Эта дурочка промочила меня насквозь. Из хлюпов и всхлипов я никак не могла понять, в чем дело, пока она не вытерла краснеющий носик и не зашептала, сглатывая слезы.
–Мусенька, милая… Все… все… кончено... он ж… женился! Женился на белобрысооой… на этой тваариии...
О, Бастет мурлыкающая! Так я и знала, добром эта мания не кончится! Теперь она окончательно ополоумеет. И, кажется, уже начала: рвет какие-то альбомчики, пестрые тетрадки и повторяет «вот так, так тебе, так…» Хуже того, я чувствую в ее маленькой глупой голове словно бы черное пятно, как грозовая туча, накрывающее мир в ее глазах. Ох, пожалеешь, что лишена дара грубой человеческой речи! Пес подери! Она, что-то шепча побледневшими губами, черкает на вырванном тетрадном листочке, зачеркивает, пишет снова. Что это еще? Подошла ко мне, положила листок на подоконник написанным вниз, но я успела прочесть первые слова:
«Папа, мама, прос…»
А потом напугала меня еще больше. Когда полезла на подоконник открывать присохшие за зиму шпингалеты. Меня и весь окружающий мир девчонка уже не воспринимала. Лицо белое, губы сжаты до синевы, покрасневшие глаза стали сухими и взгляд жестким. Аффект, натурально. Смирительная рубашка, вот что ей было нужно. Но смирительной рубашки у меня не было. Не было и сил ее удержать. Зато были когти и ловкость моих предков.
Вера уже распахнула брякнувшее окно, когда я пантерой кинулась ей на шею и вцепилась изо всех сил. Отодрать – так только по частям. От высоты пятого этажа внизу меня замутило, так и представилось, как мы вдвоем вываливаемся сквозь звон разбитого стекла и летим… летим… Ну, я-то приземлюсь на четыре лапки, а эта дурища? И увидев как наяву ее холодное, изломанное тело, вывернутую шею, оскал зубов и закатившиеся глаза страшной незрячей голубизны, я заорала дурным голосом, запуская когти сквозь коричневую кофточку уже прямо ей под кожу.
Кажется, сработало. Вера охнула, завертелась от боли, чуть не выбила стекло, размахивая руками. Принялась осознанно отдирать меня от себя: ротвейлера с два! Я орала как резанная, мерзкая девчонка орала как резанная, концерт не хуже Максикова творчества, но с искренним чувством! Наконец она поняла, что со мной не справится, сползла с подоконника в квартиру. И уже тут разрыдалась снова, только теперь я с облегчением поняла: со страху от того, что чуть не натворила. Я спустилась с ее шеи (наверное, шрамы останутся, так и поделом), забралась дурехе на руки. Теперь она судорожно гладила мой мех и повторяла: «Мусечка, Мусенька, я не хотела…»
Потом я мявом заставила себя покормить, и мы улеглись в ее комнатке на тахте. Я на подушке, прижавшись к русым волосам. Вытягивая черное отчаяние из ее рассудка. Тяжелая работа исцелять, страшно вредная, но раз уж спасла жизнь, то здоровье теперь моя забота.
Кажется, подействовало наконец. Нарыдалась, намусолила меня благодарными поцелуями. Уснула. Дышит тяжело, с присвистом, всхлипывает во сне. Надо лечь пониже, помассировать хвостом шею.
Все пройдет. Родителям мы не скажем, конечно. Утром принесу ей загнанную под тахту любимую сережку, так уж она вчера убивалась, порадую, ладно, лапки не отвалятся. Ту глупую записку не забыть стянуть с подоконника и разорвать в клочки…
А теперь можно прикорнуть. И увидеть цветной сон про Египет, где я, а может, мое предыдущее воплощение, царственно восседаю на алтаре сумрачного храма. Под сенью статуи Баст с ониксовой кошачьей головой…
Страшный маньяк
Маньяков Лерочка Савоськина боялась больше всего в жизни. Маньяк ходил в черном плаще, по черным ночным улицам и хватал героиню фильма (страшные фильмы, однако, Лерочка смотрела регулярно), чтобы утащить в свое маньячистое логово с ржавыми цепями и изуверскими инструментами. После спасения очередной героини Лерочка вздыхала облегченно, но маньяка бояться не переставала.
И зачем она только потащилась на этот вечер к друзьям, думала Лерочка, и зачем только засиделась допоздна, забыв о времени. Теперь она шла по каким-то пустынным закоулкам, стуча каблучками, и щербатый месяц, словно череп, ухмылялся над ее недавно осветленной до блондинистости головой. И плащик поверх мини-платья очень уж светлый и короткий, думала она, да еще туфли на каблуках… и ночь хоть и летняя, но совсем не такая уж теплая.
А потом позади появился маньяк.
Как положено, в черном плаще, высокий и плечистый, в темной кепке. Он шел прямо по пятам Лерочки, засунув руки в карманы. Конечно, чтобы схватить ее в охапку и утащить… дальше Лерочка старалась не думать.
Маньяк, кажется, не торопился, решив ее вымотать страхом и усталостью. Стройные лерочкины ноги и правда подгибались, но она не собиралась играть в жертву. Попыталась оторваться: один поворот, второй, пошли какие-то заборы и склады… ой, в самый раз для… а может, просто кинуться на него, визжа, врезать в глаз? Или он сам врежет в глаз…
Маньяк не отставал, подтверждая ужасные подозрения девушки. Наверняка, он уже ощупывает в кармане плаща бурый от крови нож, радуясь, что эта дурища сама завела себя в ловушку.
И тут у нее сломался каблук на какой-то битой бутылке. Лерочка вскрикнула, покачнувшись, и упала… бы, если б не твердая рука, сцапавшая воротник ее плащика.
Маньяк держал ее за шиворот, кажется, ухмыляясь, и говорил:
— Я уж думал, совсем заплутаю, район чужой, спросить некого, а тут вы. Ну, хоть к автобусам меня выведете. А вы в какую-то глушь все сворачивали и сворачивали. Давайте вместе пойдем, вместе-то не страшно. Меня Витя зовут.
Лицо его оказалось до странности симпатичным для маньяка.
— Лера. Я каблук сломала, по-моему, — сказала Лерочка.
Маньяку пришлось в конце концов понести ее на руках.
Не в последний раз. Через полгода он вынес Лерочку из дверей загса.
21. 02. 16.
Тайна старой сумки
Сумка стояла на деревянной, желтой, еще влажной от дождя скамейке. Темно-красная, вроде баула, сильно потертая, с двумя ручками. Светка хорошо представила ее хозяйку. Какая-нибудь старушка в фетровой шляпке и черном костюме, наверное, бывшая учительница. Строгая такая. Сама ушла, а сумку забыла. Ох и расстроится...
А если там бомба? Светка уже вполне взрослая, телевизор смотрит. И в школе висят плакаты. Злые террористы так оставят сумку, вроде просто забыли, а там взрыв в тыщу мегатонн. Но вот если принести такую сумку в школу ночью, когда никого нет, и взорвать... все равно нехорошо. Хотя охота...
И тут сумка шевельнулась. Своими кожаными складками. Прямо как живая.
Рот у Светки, как ни горько, и так большой, вовсе широко раскрылся. Сумка ворохнулась еще, словно показывая, ну да, живая, и что будешь делать?
Вдруг там инопланетное чудище. Вот пришел замаскированный под старушку Чужой, оставил тут ловушку для тупых учениц пятого класса. И стоит подойти и заглянуть, как тебя... Светка даже вспомнила рассказ у Стивена Кинга, только там была машина, ела людей. Коснулся, и прилип, как муха к липучке. А пропало так человек пять.
Или там робот, из параллельного мира. Провалился сюда к нам через четвертое измерение. Может, и из будущего. Где восстание машин.
Или детеныш крокодила. Дрессировщик понес в цирк, стало плохо (поукрощай-ка тигров и аллигаторов всю жизнь), скорая увезла, а бедный, зелененький...
Вот не подойдешь, будешь мучиться всю жизнь, ну кто там сидел. Но если подойдешь глянуть, а потом тот, кто в сумке, вылезет и...
Почему-то Светку притянуло к скамейке. Она села рядом с сумкой, уставилась в открытую «молнию», сжав потные ладошки.
Оттуда ей в глаза блеснули желтые лампочки.
А потом то, что в сумке, вылезло.
Тоненько сказало «мяяяу».
Светка подхватила пушистого черно-белого котенка на руки, вскочила и побежала домой, кормить и утешать.
28. 01. 17.
Часы с боем
К пятилетию пребывания на работе коллеги подарили мне часы. Огромные часы с боем, с позолотой, с бронзовым атлетом, укрощающим дикого, надо понимать, коня над циферблатом. Мне пришлось нанять грузовичок, чтобы отвезти их домой — таксисты, видя меня с часами на обочине, тут же давали газ. Видно, своих рессор им было жальче моих рук. Эгоисты.
Дома я поставил часы на журнальный столик. Рук я не ощущал давно. С легким треском столик подломился всеми тремя своими ногами и уронил часы на одну ногу — зато мою. Теперь от прямо-таки свалившегося на меня счастья я не чувствовал не только руки, но и ногу.
На мой вопль из комнат вышла наша кроткая серая кошка. И тут часы ударили в первый раз. Бедное пушистое животное взлетело на первый попавшийся объект и намертво вцепилось когтями. Объектом оказался я, но на бедолажку не рассердился. По правде сказать, все эмоции просто вылетели из меня не хуже, чем из семидесятипятилетнего йога после ночевки на гвоздях. Удары были таковы, что через пару минут в дверь зазвонили соседи. Я открыл и после третьей попытки по губам прочитал слово «землетрясение». Жестами и мычанием я успокоил их, пригласив посмотреть на часы. Тут хронометр, поразмышляв, ударил в пятый и последний раз (ровно пять часов), и звуковой волной меня вынесло из квартиры прямо на соседку — к счастью, потому что соседка оказалась мягкой, а пол у нас в коридоре бетонный.
Едва «скорая» увезла ушибленную в пяти местах соседку и оглохшего соседа, вернулась с работы жена.
— Какая прелесть! — вскричала она, — но почему они на полу?
— Дорогая, — судорожно разыскивая по квартире вату, отвечал я, — я просто дожидался тебя, чтоб ты хозяйским взглядом определила этот подарок на место. Хоть какое-нибудь. — Совсем тихо закончил я.
Жена сняла пальто и задумчиво изучила бронзовую табличку на днище часов:
«От признательных и благодарных коллег».
— Какой ценный подарок — сказала она, глаза ее засветились расплавленным золотом. — И что же он символизирует?
— Ну, — заметил я, — может, отвагу какую — нибудь. Порыв.
— Порыв? — ласково спросила жена и постучала голого атлета пониже спины. — Интере-есный порыв. А лошадь…
— Сокровище мое, лошадь как лошадь! — вскричал я, но было поздно.
— Лошадь, милый, у тебя на работе одна. Твоя «коллега» Верка Симакова! Настоящая кобыла! За что это она тебе благодарна, а?! И ты мне будешь врать…
Когда жена в слезах ушла к маме, я сел рядом с часами на пол и тихо застонал. Потом вспомнил и запихнул в уши припасенную вату. Часы я водрузил на шкаф в кухне.
Так я вполне сносно перенес и шесть, и семь, и даже восемь часов. Соседи снизу больше не донимали, сверху у меня крыша, справа живет совершенно глухая старушка, а соседи слева все еще не отошли после получки и только тихо скреблись в стенку при каждом ударе. Мне было их жаль. Кошку, запертую в стиральной машине, мне тоже было жаль. Я сидел на подпрыгивающем ящике и клятвенно убеждал ее, что все скоро закончится и вообще не из-за чего паниковать. В три минуты девятого я осторожно слез и подошел к окну. На наружном жестяном подоконнике лежали два голубя и одна ворона. Искусственным дыханием удалось вернуть всех троих к жизни, они улетели, кренясь и громко икая. На расстоянии полутора километров от дома не осталось ни одной птицы.
Выпустив кошку из квартиры, я больше ее не видел. Засыпая, я вспоминал кошку и жену, или по старшинству, жену и кошку, так что не заметил, как из уха выпал комок ваты.
В девять я осознал, что чувствуют люди на картине «Последний день Помпеи». Особенно тот, справа, на него еще падает колонна…
На пятом ударе я стал варваром-берсерком — вместо края щита я зубами вцепился в спинку кровати.
Я прогрыз дюймовой толщины доску за четыре удара часов.
Когда, шатаясь, я вошел в кухню, глазам в свете лампы под треснувшим на третьем ударе абажуром представилось невероятное зрелище: по полу текли рыже-бурые ручейки, сливаясь у входной двери.
Из дома навсегда уходили тараканы.
В своем тогдашнем состоянии я донес бы живую лошадь до мусорного контейнера. Часы с бряком ухнули в железную утробу. Назад я бежал, потеряв шлепанцы, но счастливым и свободным. Рухнул поперек постели и сорвался в мертвый сон.
Меня разбудил звон разбитого окна — с пожарной лестницы через занавески таращилось противогазное рыло, поводя стеклянными очами.
— Что там? — в ужасе вопросил я.
— Дом взорвали! — рявкнул пожарник, сдирая маску.
Я позабыл школьный курс физики, посвященный резонации! Звук, вырвавшийся из металлического контейнера, легко проломил ветхую стену на песке, ведь весь цемент при постройке уворовал прораб.
Дом закачался (но меня не разбудил), покривился и рухнул бы, если б не тот же прораб — героический человек украл столько кирпича из фундамента с другой стороны, что противоположная стена тоже обрушилась. Равновесие было сохранено: дом устоял.
При неоновом свете мигалок саперы раскопали и обследовали заваленный контейнер.
Я сидел, завернутый в одеяло, у пожарной машины и слушал мнения соседей: предрекали конец света, прилет инопланетян и введение государственной монополии на водку.
— Который час? — робко спросил я пожарника. Тот пораздумал, стоит ли отвечать, но потом проронил:
— Без трех минут одиннадцать!
Я не герой. Я не заслуживаю благодарности человечества. Но в иные моменты в самой робкой душе просыпается подвиг. Например, в моей.
Я не помню, как все случилось. Потом рассказывали, будто я в одних трусах и майке расшвырял негодующих саперов, выхватил у них часы и перевел стрелки на полчаса назад. После чего закричал, давясь рыданиями, как кричал древнерусский душегубец на площади:
— Вяжите меня, люди добрые!!!
Часы у меня изъяли. Боюсь, когда-нибудь их мощь узнает мирное население страны, рискнувшей на нас напасть.
Но ко мне вернулась сначала кошка, потом и жена. Не вернулись только тараканы.
— Ты у меня рыцарь! — ласково сказала супруга, — Но не надо было возвращать этой дуре Симаковой часы. Пусть бы лопнула со злости, что зря потратилась на такую шикарную вещь!
15. 03. 2004.
Предчувствие весны
...Кто живет по законам другим,
И кому умирать молодым...
В. Цой "Звезда по имени Солнце"
Ядерный взрыв ударил по глазам нестерпимым светом.
Внизу померкли огоньки небоскребов, и поперек черного неба поднялся огненно-оранжевый гриб с клубящейся вершиной. Над беспечным и мирным городом - одна секунда, но никого больше нет.
...Я проснулся, вздрагивая от ужаса. Углом простыни промокнул пот - как говорят, холодный. Не заметил. Который раз - тот сон. Все та же картина.
Надо сходить к специалисту. Вот уж чего не люблю, так психо-логов, психо-терапевтов и прочих "психов", в общем. Но Вера беспокоится, говорит, я вскрикиваю во сне. Придется идти.
Я осторожно, чтобы не разбудить жену, повернулся - желтые электронные цифры показывали 8:06.
Батюшки, да я опоздаю! А сегодня сдача проекта!
Быстро, быстренько одеться, кейс в руку - причесываться уже на ходу. Вера пусть спит дальше - ей не на работу.
Вниз по ступенькам - белый двухэтажный коттедж мы купили совсем недавно, все сбережения ушли. Но теперь - свой дом. Мой и ее!
Воздух уже холодный по утрам - август в исходе. Скоро лету конец, дожди пойдут. Вера любит сидеть у окна, говоря, будто ей струйки на стекле заменяют медитацию. А я люблю незаметно подкрадываться к ее креслу и хватать жену на руки...
Автобуса нет - ясное дело. Машу рукой и вскакиваю в машину, даже не спрашивая, сколько возьмут.
...Свалил с плеч работу, и домой, домой, домой! Гуляй смело. День удачный - премию обещают твердо. Надо Вере купить те серьги с топазиками. А себе новый диск "Машины времени". Решено.
"Икарус" пыхнул тормозами, останавливаясь. Тут уже до дому два шага. Даже полтора. Солнце глазеет в окно.
Кто там?.. А, Вера ждет у калитки - в любимом белом платье, темные локоны относит в сторону ветер. Вот она меня увидела.
Ветер противно хлестнул по лицу, рванул за галстук.
Кейс вырвало и отшвырнуло куда-то, теперь я уже продавливал грудью плотную воздушную стену. Что твориться?! Черте-что! Меня ударило и подняло, завертело - Вера протянула руки, я безумно заорал, чувствуя, как уношусь от нее вверх, в белый небесный огонь...
...Я проснулся, содрогаясь. Все тот же сон. Опять.
Желтые электронные цифры показывали 8:06.
Похоже, весна нынче не придет. А я так надеялся. Зря, выходит. Все зря.
Мне казалось, скоро должно потеплеть. Прогноз не говорил ничего, но я верил - чуял приближение тепла. Чуял кожей век, когда засыпал. Знал руками, ладонями, даже сквозь зимние перчатки.
Как я всегда любил весну!
Зима недаром злится, навсегда, навеки пришла ее пора. Старуха в белом может быть спокойна. Ее не сместят. Проклятье!
Вой сирен подбросил меня на полметра над узкой твердой койкой.
Над серой стальной дверью замигал алый транспарант:
"Боевая тревога!"
Хрипатый голос проорал что-то, в чем я понял одно слово, но его хватило:
Вангеры!!
Дьявол только ведает, откуда они взяли свое название, но им эти бандюки немало гордились.
Тот, первый раз они, выходит, только разведали наши силы и расположение. Потеряли пару джипов и смылись. А у нас-то ликование, праздник... для кур в курятнике. Они-то не знают, что значит для них торжественный ужин.
Секунды - я одет, защитная маска болтается на шее - придется выходить наружу, лучше не рисковать своими легкими, т а м дышать. Пистолет в руке. Сержант сто два дробь восемь готов!
По бетонным коридорам, среди массы таких же, с полоумными глазами и оружием в руках. К наблюдательному пункту - бетонной башенке над заснеженными глыбами построек блокгауза N16.
Нашего дома.
В просветленную оптику стереотрубы хорошо видно.
От черно-белых руин спаленного ядерным распадом города - ползут.
Впереди пара старых Т-72, эти снимем быстро.
Потом - уже хуже. Установки залпового огня - одна, две... пять, семь.
Два горбатых реактивных огнемета на гусеничном шасси - гибель всего живого, не укрытого метром бетона. Совсем плохо.
Машины разграждения - ломать наши стены.
Колесные вездеходы, груженые взрывчаткой.
Вся техника поверх зеленого вымазана гнусными оранжевыми разводами.
И джипы. Сотня. Или больше. От бешено дорогих когда-то "Крайслеров" - без стекол, с разбитыми бамперами, до армейских бродяг. Уснащены пулеметами, торчат куцые стволы скорострельных гранатометов, иногда - закопченный огнеметный раструб.
Но у каждого на капоте намалевана голова какого-нибудь зверя.
Вангеры предпочитают кошачьих - тигры, барсы, пумы, но вот - волк, а рядом морда дракона.
Снег летит из-под гусениц и колес.
Нам не слышно, а ведь поют, наверное. Орут сорванными глотками, глотая стужу.
Приближаясь...
... Плечо еще болит - обожгло выхлопом гранатомета. Даже сквозь одежду. Но мы их смяли.
Боже, как они горели!!
Броня текла и застывала брызгами.
Я лично подбил один самоходный огнемет и два, нет, три джипа. Костер из него был - мы за полкилометра едва не прокоптились. Джипы переворачивались, сталкивались, уходя от наших бронебойщиков. Убило наводчика, и мне пришлось встать у автоматической пушки на правом фланге. И две, нет, все-таки три машины... Потом уже не помню. Ни хрена.
Снега на месте побоища не осталось - черный прах и серебристый пепел. Торчат горелые броневые туши - тела человеческие в пыль разметало.
Медленно я брел, сжимая пустой пистолет. Кончились патроны. И силы. Совсем. Напрочь. Сапоги вязли в пепле. Воняло пакостно даже через противогаз - мясом воняло. Пережаренным.
Пошли пятна снега на земле - тут были отдельные стычки.
Т-72 с развороченной кормой, но почти целый. Накренился, ствол пушки зарылся в сугроб. Люки закрыты. Может, там затаился кто?
Не знаю, что меня повело. Но люк водителя оказался не заперт, я отвалил крышку, морщась под противогазом.
И тут поплыла моя голова, поплыла куда-то в сторону.
Там была Вера.
Лицо Веры, ее темные локоны, только коротко подстриженные, давно немытые. В кожаной куртке с нашитыми по воротнику клыками - собачьими, вроде.
Но теперь, приглядевшись, я видел - нет, не Вера. Лицо моложе и черты еще полудетские, подбородок чуть пухлый. И губы.
У Веры не было младшей сестры, но, может...
Надо вытащить ее из машины, хоть по плечи - на большее меня не хватит.
Стянув стеганую перчатку, я приложил холодные пальцы к бледной детской шее. Пульс - едва колеблется под тонкой кожей.
И я стянул маску, стараясь не дышать носом, мерзнущими пальцами надавил девчонке на челюсти. Старинный способ искусственного дыхания - рот в рот. Словно поцелуй.
Почти две минуты я безнадежно вдыхал в нее жизнь - зачем? Пес его знает.
Она судорожно дернулась и задышала. Открыла глаза.
Темные, Верины.
Отшатнулась, стукнувшись затылком о край открытого люка - вид у меня тот еще, в руке пистолет.
- Ты спокойнее, - сказал я, - не трону. Тебя зовут как?
- Вера.
...Он иногда снится - ядерный сон. Кажется, до Войны я читал книжку с таким названием. Да разве теперь проверишь - библиотеки сгорели раньше людей.
Я просыпаюсь, и ощущаю ручейки пота на животе и подмышками.
Тогда Вера пробуждается тоже, обнимает меня, укладывая обратно, молча гладит по лбу. И я засыпаю без снов.
За трехслойным зеленоватым бронестеклом окна все тот же снег. Но позавчера синоптики объявили повышение дневной температуры на полтора градуса, вчера - на один и восемь десятых.
А главное, я чувствую приближение весны, как в детстве, в самые лютые морозы. Она идет к нам. Медленно, тяжело, но идет. И скоро настанет.
И атомная зима кончится.
12-13 декабря 2003 г.
О судьбах археологии
Череп сидел в песке, усмехаясь сохранившимися верхними зубами понимающе и цинично. Весь, кроме зубов, черный, обугленный.
— Poor Yorik! — сказал Алекс и поднял череп. Металлизированные перчатки высокоградусного скафандра повертели останок, Алекс подбросил его и поддал ногой — череп улетел, рассыпаясь.
— Интересно, откуда он свалился? — вторая зеркальная фигура с темным пятном поляр-фильтра на месте лица, Мит, пощелкал пальцами, подзывая полевого разведчика, похожего на никелированный пылесос-переросток с резиновыми гусеницами.
— С неба. Серьезно, Мит, слышал о пиратском политесе? Они вытаскивают осужденного экипажем в шлюз. У него кислородная маска на лице. Потом корабль ныряет в верхние слои атмосферы и опорожняет шлюз. Фр-р-рь! И вполне себе живым он сгорает в атмосфере. Называется «Новогодний фейерверк».
— А-а-а… Веселенько.
— А может, придурок завещал похоронить себя в космосе. Чтоб слиться с ноосферой Вселенной, тра-ля-ля, одухотворенность Космоса в наших… Ну, где там у тебя душа. Пятки, короче.
Вся планета — пустыня вблизи от солнца. Песок и немного камня. Если б не новые локаторы, они могли б и не обратить внимания на очень правильную группу скал у экватора. Пригляделись и ахнули.
— А ведь я, ты представь, в детстве зачитывался космической фантастикой, квазар мне на башку! — сказал Мит.
— Я-то предпочитал более серьезное чтение, мой младший брат по разуму. Учил анатомию с физиологией. — Алекс настроил четкость обзора — песок. На фиг старался.
— Э?!
— «Пентхаус» там, «Тугие бикини»…
— А-а, понял.
— Глянь, а ведь это они там! Строения, точно строения, камеры лихо размеры скрадывают.
— Вокруг ориентиров нет. Давай, в темпе вальса!
Здания сохранились почти хорошо. Темно-красновато-коричневые, трапециевидные махины под выложенными подобием черепицы куполами, с высокими арками мертвых порталов. Если иные краски и были, их слизало время и пески. Светило все зверело.
— Вот вроде одно побольше и удобно расположено. — Алекс вошел под арку и облегченно выдохнул — чисто психологически, в скафандрах они и не вспотели ничуть.
— Ничего так «побольше». Сюда Нотр-Дам затолкать можно.
— Да, если поднатужишься.
Начался плитчатый пол, почти не занесенный.
Внутри, в лучах из частых оконных проемов красноватый камень оплетали рельефы в два человеческих роста.
— Ты смотри, они точно на нас были похожи! И какие спортивные фигуры!
— Как античные боги. Лица немного чужие, и уши длинные.
— Как у шумеров. Или инки. Но все украшения и предметы не похожи ни на какие из земных на самом-то деле, хотя догадаться легко.
— Брось ты дурацкие земофильские аналогии, Мит. А там вроде царь, и хреновина с висюльками пришпандорена на голове. Или это скафандр такой?
— Ага, за оскорбление своей светлой памяти он нашлет на тебя смертельный космический понос имени лорда Карнарвона. Готовься.
— Я умру только на ложе любви!
— И каким дураком себя выставишь. Умирать, так чтоб избавиться от чего-то неприятного…
У выхода на стене висела незамеченная раньше небольшая серая доска с вырезанными черточками надписи и славной зеленой осьминоженкой, глядящей в три желтых глаза. Осьминогая приветливо махала ножкой.
— «С собаками не входить», э? Возьмем это, Спиногрыз, таких домашних зверюшек я еще не видел — скомандовал Мит, а киберразведчик пошустрил к доске, выдвинул суставчатые блестящие лапки и снял ее, чтоб упаковать в верхний багажник.
Челнок спокойно дождался их невдалеке, через полчаса Алекс и Мит создавали вакуум в пивных банках, тыча перстами в экран монитора корабельного музейного отсека. Такого богатого улова земная археология еще не знала. По правде сказать, раньше находки кусков труб, остатков фундаментов и редких технических инструкций даже не помогли понять, как выглядели древние галактические соседи. Себя они отчего-то на водопроводных трубах не рисовали.
Алекс поскреб черную щетину на щеке и хлопнул рыжеватого Мита:
— Главкомп вроде расшифровал ту дурацкую вывеску. Башковитая машина! Сейчас покажет. Шеф, ты быстрый как веник!
— Один из сравнительно изученных сейчас мертвых языков, — прохладным нежным голосом отозвался центральный компьютер. — Объект из искусственного сплава ванадия. Видимо, высоко стоящая цивилизация. Читайте.
Под изображением доски с осьминогом побежали буквы:
Экспонаты транспортированы с третьей от желтой звезды МСРВП/КПР планеты, единственной в системе, где имеется жизнь. Экспонаты изъяты за 0,006 цу до гибели их родного материка вследствие затопления огромной приливной волной и грунтотрясений. Предупреждаем! Экспонаты щупалами на вюлить, штраф 234 юм или перелицевание в зависимости от нанесенных повреждений. Спасибо за посещение Музея!
Администрация.
— Вот тебе и нашли топор под лавкой! — сказал Алекс, сминая банку — поранился и плюнул. — Выходит, мы и сделали величайшее открытие, а только лететь чет-те куда от Земли, и открыть Атлантиду… Ворюги вы, пришельцы, Царство вам небесное.
— Да все равно мы гении! — Мит замотал головой.
— Пусть моим именем назовут школу для исправления распутных девиц. Я ведь думал, будто мы теперь знаем, как они выглядели, те чертовы инопланетяне! Мне всегда было интересно до жути.
Мит призадумался. Потом сказал.
— Слушай, ты уверен, будто мы теперь не знаем, как они выглядели?
Алекс посмотрел на него. Хотел швырнуть банкой, но вдруг опустился обратно в кресло.
С экрана зеленая осьминожка все еще салютовала ему ложнолапкой.
9 сентября 2005 г.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
