Обложка О бездне и кораблях

О бездне и кораблях

Evmilos

0% прочитано
Стандартный
Evmilos

О бездне и кораблях

Глава 1

Смерти нет.

Тяжёлое звёздное небо укрыло горы Закавказья. Муровдаг, испещрённый ущельями и оврагами, стремительно погружался в летнюю ночь. Стихли трели певчих птиц и звонкий ястребиный клёкот, зашуршали в кустах лисы, в высоких кронах с шумным хлопаньем пролетела сова.

Гамеш поёжился от прохладного ветра, посмотрел вперёд и вверх — над ущельем сомкнули челюсти холмы, ещё видимые в рассеянном вечернем свете. Внизу, в тени, тускло горела окнами и маленькими кострами деревенька, названия которой он уже не помнил. Его Анаит застегнула ветровку, поправила собранные в хвост светлые волосы, потянула Гамеша за рукав.

— Идём, дорогой. Мать будет волноваться, если не вернёмся до темноты. Да и скоро совсем ничего видно не будет.

Гамеш молча улыбнулся и стал спускаться, придерживая жену за руку. В последнее время его раздражала шумная, крикливая родня Анаит, с которой им приходилось соседствовать уже около двух недель. Раздражали ежедневные разговоры с жителями деревеньки — такими же шумными, простыми и бесцеремонными. Раздражали и странные традиции, о которых в городах сейчас только читают в книжках или узнают от бабушек и дедушек: пожалуй, только здесь по-прежнему помнили о празднике весны и поклонялись Мардуку. Впрочем, их можно было понять. Под плотными массивами гор дремал череп жестокой матери Тиамат, едва не поглотившей рождённый ею же мир; дремал и ждал, когда ослабнет влияние младших богов, и больше ничего не будет удерживать её в летаргии.

Однако, отпуск уже подходил к концу, и всего через несколько дней им пора будет отвезти родителей в город и самим ехать домой. А там и новое плавание через какой-то месяц...

Анаит снова расстроится — подумал Гамеш. Но как-нибудь переживёт, ведь не в первый уже раз, да и знала, за кого выходила замуж. Ему бы и радоваться её верности: в конце концов, почти ни у кого из моряков не получается найти себе такую жену и удержать её. Он даже сумел убедить Анаит отказаться от мечты завести ребёнка — с его-то графиком и обязанностями ей будет слишком трудно тянуть всё одной. Да и, пожалуй, теперь уже поздно.

Но спокойствия не было. Что-то незримое, неназванное никак не давало покоя, заставляло снова и снова обращаться мыслями в будущее и надеяться, что всё будет по-другому, лучше...

Стемнело совсем быстро, ступать приходилось осторожно и медленно, хоть этот склон они изучили до мелочей. Вскоре склон спустился до грунтовой дороги, пересекающей деревеньку насквозь и ведущей к городу. Анаит отпустила его руку и пошла к дому.

Гамеш остановился и задрал голову. Высоко в небе светили колючие звёзды, крупные, густо рассыпанные вокруг полосы Млечного пути — и безучастно смотрели глазами бога Ану́.

* * *

Яркие солнечные лучи, рассеиваясь сквозь лежащие у горизонта облака, расчертили персиковое небо. Гамеш тихо встал, выскользнув из постели, подошёл к шкафу; Анаит сонно перевернулась на другой бок и укрылась одеялом с головой. Он достал почти собранный и запыленный чемодан, наскоро уложил туда одежду на несколько месяцев вперёд, вытащил из шкафа капитанскую форму и тихо ушёл с ней в душ.

После душа он, одетый и с мокрыми волосами, вышел на кухню. Включил чайник, отдёрнул шторы и задумчиво посмотрел в окно. Рассвет уже отгорел, и светло-голубое небо далеко справа сливалось со сверкающим спокойным морем. Внутри колыхнулась смутная тревога, но Гамеш выбросил мрачные мысли из головы и стал готовить себе завтрак.

Анаит вышла из спальни, когда он шёл за чемоданом, чтобы забрать его и тихо выйти из дома. Она выглядела помятой и бледной от недосыпа, но взгляд её был уже осознанным и полным печали. Столкнувшись с ним, она поджала губы.

— Ты хотел уйти без предупреждения, — её голос был хриплым и просел в конце фразы; Анаит закашлялась.

Гамеш подошёл к жене, обнял — она не шевельнулась.

— Прости. Ты же знаешь, какие у нас приметы.

Конечно, она понимает, что это всё надуманные оправдания, — подумал Гамеш.

— Ваши чёртовы корабли управляются автопилотами! Ещё несколько лет — и на них вообще не понадобятся люди. Гамеш, хватит. Ты мог хотя бы предупредить меня. Я имею право знать, в конце концов, когда ты снова уйдёшь... на сколько месяцев в этот раз?

— На... — он запнулся. — На пять. Я вернусь к концу декабря. Только не устраивай сцен.

Анаит сцепила зубы и отстранилась.

— Прекрасно. Что ж... Счастливого плавания, — процедила она и пошла обратно в спальню, задержавшись в дверях. — Знаешь... Я ведь всегда дожидалась и была тебе верна. Я просто хочу иметь семью и не чувствовать каждый раз, будто бы меня бросают. Никогда не пойму, за что ты так жестоко со мной обходишься.

Гамеш смотрел, как она захлопывает дверь, и чувствовал переполняющую его тоску. Лишь вот так, уходя, он чувствовал, что оставляет дома что-то важное — но после первого же месяца в море это ощущение ускользало, тонуло в синих глубинах. Тонуло — и не возвращалось на берегу. Поэтому уже несколько лет он возвращался не к Анаит, проводил первые недели в чужом доме с молодой Лилит, и лишь потом, когда и там ему наскучивало, возвращался к своей верной жене.

* * *

Море, как и всегда, охотно приняло его в свои объятия. Отдалившись от берега, судно пошло мягко и плавно, едва покачиваясь на лёгких волнах под скрип снастей, крики чаек и плеск воды. Жизнь на корабле закипела. Сновали матросы, понукаемые беспокойными выкриками младших командиров, гремели инструментом механики. Гамеш нахмурился, оглядел судно, поднялся на корму, где штурман Эшба изучал планшет с автоматически выстроенным маршрутом и курил. Завидев капитана, штурман коротко ему кивнул и отложил планшет.

— Вроде и удобно делают маршруты, без ошибок, править курс уже не приходится. В скалу теперь не врежешься... Но до сих пор можно вчесаться в другой корабль. Слышал про твой прошлый выход в море.

— Н-да... — Гамеш кашлянул, снял фуражку, рассеянно повертел в руках. — В управлении сказали, такого уже лет пять не было. Датчики орали так, что матрос после суток работы вскочил и прибежал. Чудом успели свернуть с курса, только по чужому носу боком проехались. Под малым углом.

— Вот и верь теперь в эти россказни про «автоматизацию», — Эшба с неодобрением выплюнул это слово. — Системы, может, и стали до жопы умные, но человека так и не заменят. Да и жрецы Энлиля это не одобряют. Они-то своё дело сделают, жертву принесут, а вот что Энлиль сделает с пустым кораблём...

— Тиамат страшнее. Может, и правда лучше не соваться к ней лишний раз. Разбудим ещё. Сам видишь, что с морем творится. Успеть бы вернуться до штормов...

Эшба скривился, щелчком отправил докуренную сигарету за борт.

— Всё равно все в конечном счёте предстанем перед Эрешкигаль. Это ж не повод об этом всё время думать.

Гамеш неопределённо пожал плечами, с неодобрением глядя на столпившихся у фок-мачты матросов — молодых, из новичков, их он раньше не видел в работе, только на представлении перед отплытием.

— Что они там возятся... — проворчал он, надел фуражку и тяжёлым шагом пошёл к носу.

Заметив его, юнцы засуетились, чуть разошлись, выпрямились; двое за их спинами стали что-то лихорадочно прятать. Гамеш грубо отпихнул ближайшего матроса и шагнул к тем двоим. В их руках он увидел трос для груза со сломанным карабином. Матросы, взглянув в лицо капитана, побледнели; Гамеш мельком подумал, что эти двое, видимо, с ним уже плавали. Выхватив карабин из ослабевших рук парней, он грозно оглядел матросов.

— Кто?

— Капитан Генаба... — неуверенно начал один из матросов, шагнув к нему.

— Так. Считайте, что мне всё равно, — резко прервал матроса Гамеш и сунул карабин ему в руки. — Крысы, мать вашу, такелажные... Чтобы за час всё починили и закрепили как надо. Приду и проверю. А после — пройтись вдоль бортов и очистить ржавчину.

— Всю, что ли? — в ужасе переспросил самый молодой матрос.

— Нам плыть больше месяца в одну сторону. Успеете.

Гамеш взглянул на часы и, больше не говоря ни слова, пошёл в ходовую рубку, где его уже ждали беспорядочно накиданные в папку документы на груз, на топливо и на корабль. После полудня должны были зайти с отчётом механики, а перед вечерним обходом палубы и грузового отсека следовало упорядочить все документы, зафиксировать отчёты и пересчитать расходы топлива — хотя бы приблизительно, всё равно не раз придётся пересчитывать.

День только начинался.

* * *

Душный солёный воздух повис над горячей палубой. Под стылыми бортами тихо плескались чёрные волны, блестящие серебром в остром свете серпа полумесяца. Гамеш тихо вышел из рубки, поднялся на нос корабля, сжимая в кулаке самокрутку. Остановился перед бортом, поднёс к губам сигарету, закурил, медленно выпустил через нос густой и едкий дым. За его спиной тихо гудел корабль — гудел моторами где-то в глубине своего деревянного скелета, гудел из-под палубы разговорами матросов, ещё не успевших соскучиться по земле. Поскрипывали мачты, стропы и грузовые стрелы.

Гамеш расстегнул капитанский пиджак, устало потёр шею, откинул назад голову; прохладный бриз прошёлся по коже, выхватил и унёс разгорячённый влажный воздух из-под бортов и лацканов, развеял облачко белёсого дыма.

Капитан прикрыл глаза, поглубже вдохнул влажный морской воздух. Постепенно гул и скрип корабля стихали и отдалялись, растворялись в мерном шёпоте волн. Всё сильнее ощущалась качка. Море беспокоилось и ворчало, шуршало брызгами о борта корабля, перекатывалось крупными волнами. Гамеш поёжился и открыл глаза, смял окурок и бросил остатки в воду. Россыпь табачных лоскутков бесследно скрылась в захлебнувшейся у судна волне, море всхлипнуло и вздыбилось вдруг высокой крутой волной. Капитан крепко ухватился за борт, поднял глаза и столкнулся со взглядом холодных звёзд, смотрящих на него с горизонта.

* * *

Дни потекли за днями, один за другим выныривая из холодного океана вслед за раскалённым солнечным диском. Работа постепенно наладилась, почти дошла до автоматизма, и капитан с мрачной сосредоточенностью обходил судно по несколько раз на дню, выверяя каждую мелочь и временами прикрикивая на матросов за мелкие провинности. Даже штурман Эшба теперь нет-нет, да смотрел на Гамеша с неодобрением, тогда как другие опасались позволить себе даже это.

— Мы везём ценный груз, — говорил ему Гамеш в те редкие вечерние часы, когда они оба не выматывались настолько, чтобы с наступлением темноты сразу зайти в рубку и завалиться спать. — Слишком ценный, чтобы можно было пускать всё на самотёк. Я за него головой отвечаю.

— Ты теряешь человечность, Гамеш. Сам подумай. Тебя ж скоро натурально бояться будут.

Гамеш бросал мрачный взгляд в сторону кают. В памяти вновь и вновь всплывал жуткий шторм около десяти лет назад, в который он попал ещё матросом. Череда мелких ошибок и случайностей стоила жизней почти всей команды, в том числе, и его лучшего друга — что, конечно, было куда хуже, чем потеря всего груза и сломанная карьера его бывшего капитана. После того случая жрецы Энлиля, Иштар и Шамаша особенно забеспокоились о возможности пробуждения Тиамат и даже ввели несколько новых религиозных праздников, которые, впрочем, не прижились.

— Пускай боятся. Зато я буду знать, что сделал всё, что должен.

Пускай боятся, — думал Гамеш. Лишь бы ни одна живая душа не накормила собой Тиамат и её океан. Пока всё идёт как до́лжно — смерти нет.

И они замолкали, глядя, как за кормой серебрится рябью море, разрезанное судном. Молча выкуривали по сигарете, после чего обычно штурман с усталым вздохом поправлял форму, жал руку капитану и уходил в каюту.

И тогда Гамеш оставался наедине с морем, с беспокойным хаосом, бесконечно уходящим вниз, под плёнку сверкающего планктона, в бездну. Оставался наедине со взволнованно дышащим океаном, в толще которого сновали рыбы и медузы, креветки, уродливые моллюски и всё то, о чём люди достоверно не знают — да и не все хотели бы знать...

И наедине с вечностью.

* * *

С октябрём начались шторма. Океан, словно раздражённый плывущими по нему кораблями, то и дело пытался стряхнуть их со своей поверхности, утянуть на дно. Гамеш стал чаще обходить груз, проверять крепления и ящики. После поднимался на палубу и подолгу наблюдал за слаженной работой матросов, да изредка нервно и отрывисто выкрикивал команды.

Как и обычно, собранный и угрюмый, капитан зашёл в ходовую рубку. Непривычно молчаливый Эшба склонился над авторулевым и беззвучно шевелил губами; на приход Гамеша он отреагировал лишь коротким взглядом в его сторону и быстрым кивком.

— В чём дело? — капитан подошёл ближе, оглядел карты и горящие экраны авторулевого, эхолокатора и прочих машин, которые успел давно изучить.

Эшба ответил не сразу.

— Помощник твой где-то гуляет.

— Отправил его проверить дефект на палубе, механики сообщили. Всё равно сам сюда собирался.

— А шёл долго. — Эшба помолчал, медленно поднял руку и с усилием потёр шею. — Аппараты хорошо справляются... Изменили курс как надо. Хотя шторм усиливается.

— И что конкретно тебе не нравится?

Штурман пожал плечами и хмуро взглянул в иллюминатор.

— Иди лучше на палубу. Пускай здесь помощник твой побудет. Там, кажется, что-то происходит.

Гамеш хмыкнул и вышел на ходовой мостик. Судно тут же резко качнулось, и Гамеш ухватился за металлические перила, посмотрел вдаль — туда указывали друг другу столпившиеся у борта матросы и механики, в основном, из тех, кто впервые вышел в море.

К западу от них, примерно в одной морской миле, поверхность океана бурлила и поднималась куполом. Мощный фонтан воды и пены вырывался вверх, к небу, рассыпался крупными брызгами. Через несколько секунд всколыхнулись волны, и меж ними блеснула покатая серая спина, изогнулась и снова ушла на глубину; крупный китовый хвост вырвался на поверхность, с усилием хлопнул по воде и скрылся под ней.

На палубе загалдели, засуетились люди.

— Посмотрели? — ворчливо прикрикнул Гамеш, и матросы вздрогнули, обернулись. — Теперь займитесь делом!

Когда капитан спустился, матросы уже рассеялись по палубе. Гамеш с лёгким раздражением посмотрел на них, но подумал о том, что они не каждый день могли такое видеть. В конце концов, он и сам начинал таким же молодым матросом, с горящими глазами, с жаждой труда и карьеры. Как и многие до него, Гамеш ошибался, думая, что будни моряка — это романтика путешествий и лёгких денег, другие страны, интересные люди. Но он также оказался одним из тех, кто выдержал суровую рутину, выучился и уже к тридцати восьми добился звания штурмана, а несколько лет назад стал и капитаном. Однако теперь, глядя на работящих крепких юношей, Гамеш ощущал не только светлую грусть о тех временах, но и тяжесть глубоко в сердце.

И жизнь на корабле, встрепенувшись после секундной передышки, потекла своим чередом.

* * *

Краткая передышка на берегу прошла для Гамеша незаметно. Отпустив матросов, сам он отправился оформлять передачу груза и документы к новой перевозке, проверять состояние корабля. Главный механик, хоть и был недоволен, но согласился заняться проверкой механизмов после ремонта вместо того, чтобы отправиться отдыхать пораньше.

В последнюю ночь на чужом берегу Гамеш стоял на пристани и курил, глядя на обманчиво-спокойную водную гладь. Крупная рябь маслянисто блестела в свете луны. Ветер был другим, не таким, как блуждал в океане: более тёплый, душный, несущий в себе запахи масла и мазута, копоти и крупных хлопьев ржавчины, пятнами покрывающих причал и заброшенные корабли.

В глазах Гамеша будто поселился морской песок, царапающий роговицу краями битых ракушек. В горле Гамеша застрял ком, словно из клейких водорослей вперемешку с горьким дымом. Табак, купленный здесь, оказался совсем другим, на вкус напоминающим глоток нефти или машинного масла. В голове Гамеша поселился белый шум, звучащий, как шелест ветра за спиной. Кто ждёт его на родном берегу? Его Анаит, добрая, всепрощающая — но до какой поры? Или жгучая черноглазая Лилит, всегда охотно раскрывающая объятия ему и его тяжёлому характеру — его ли она сейчас ждёт?

Гамеш оторвал взгляд от остывающего моря и направился в свой номер портового отеля. Через несколько часов должен начаться рассвет, и пора будет отплывать домой.

* * *

Отдаляясь от чужого берега, корабль будто просыпался после долгого сна. Матросы, оживлённые предвкушением лёгкой дороги, набравшие подарков семьям, работали рассеянно, мимоходом, увлечённые разговорами, шутками и перекурами. Гамеш, мрачный и грозный, ходил меж ними, то и дело громовыми раскатами звучал его недовольный голос. Матросы неохотно возвращались к работе под его тяжёлым взглядом.

Хмурый Эшба сидел в ходовой рубке и пил крепкий кофе у авторулевого. Металлические детали ярко отсвечивали в лучах заката. Рядом со штурманом старший помощник капитана, Шимшек, задумчиво глядя на карты, медленно проводил пальцем путь домой; Гамеш, проследив за ним, невольно представил, насколько это может растянуться во времени из-за погоды, и нахмурился.

— Шимшек, можешь идти, — окликнул его Гамеш. — Я побуду здесь.

Помощник, смуглый турок, обернулся и кивнул.

— Как скажешь. Я вернусь через пару часов и проверю маршрут.

Гамеш проследил за ним взглядом и обернулся на штурмана. Эшба так и не поднял взгляд.

— Думается мне, что он метит на моё место, — начал капитан. — На берегу я между делом получил выговор. Наверняка он нашёл какой-то недочёт и пожаловался. Или его матросы подговорили. Если первое, то мне и правда пора в отставку.

Эшба поморщился, словно обжёгся очередным глотком.

— На наше место метят машины, Гамеш. Бездушные машины. Боюсь представить, к чему это может привести.

Они замолчали и не сговариваясь посмотрели в иллюминаторы. Закат отгорел, и небо меркло, погружалось в вечерний сумрак. На корабле зажигались фонари.

— В чём дело, Эшба? Ты сам не свой.

— Здесь все не в себе.

Он помолчал; через какое-то время, вдруг со вздохом отставив кружку на стол, посмотрел на Гамеша усталыми воспалёнными глазами.

— Жена позвонила. Она забрала дочку и уехала. Я возвращаюсь в пустой дом, Гамеш. И на море меня тоже скоро не будут брать.

Гамеш, растерянный, несколько секунд смотрел на него, подбирая слова.

— Хрень это всё. Сам же видел — за системами нужно следить. И делать это должен человек.

Штурман кивнул на авторулевой, начищенный и сверкающий в свете фонарей.

— Вон она, имитация человека. Подключат к спутнику, навешают везде камер, загрузят роботов-ремонтников под завязку, и начнут этим всем руководить инженеры и биологи какие-нибудь. С учётом миграции дельфинов. А мы останемся на пустом берегу, как норвежцы в своё время, с Яры Биркеланд, помнишь? На нём же и передохнем. Гори оно всё огнём, дьявол меня забери! Даже домой заходить не буду — завалюсь в храм Иштар и перетрахаю всех жриц, которые согласятся. Может, хоть её милость так заработаю.

Капитан невольно усмехнулся, но взгляд его поднялся на карты, остановился на родном берегу и замер. Какое-то время Гамеш молчал.

— По крайней мере, Эшба, мы сделали отличную карьеру.

— Сделали... — глухо отозвался штурман.

* * *

Ночи над океаном захлопывались чёрным капканом, заключали корабль в кокон штормов. Всё чаще по небу тянулась гряда густо-фиолетовых туч, прорезаемых вспышками молний. Работы у экипажа прибавилось. С каждым рассветом приходилось закреплять груз под крепнущие ветра, убирать лужицы с палубы и бесконечно перепроверять насосы для откачки льяльных вод. Команда словно вступила в борьбу со стихией, с морозом и временем, оттягивая неизбежное крушение — надеясь, что этой борьбы хватит до самого берега.

Гамеш перестал спать по ночам. Лежал на койке почти до самого рассвета и с тревогой смотрел на качающийся потолок маленькой каюты, слушал, как свирепствует и дёргает стропы ветер, как с дробным перестуком в борта и палубу врезаются крупные морские брызги. Чувствовал, как злая стихия стискивает корабельный корпус, вгрызается в металл, дёргает судно из стороны в сторону, норовит перевернуть и потопить, проглотить синей бездной. Скверные начались шторма — живые, злобные...

Иногда он звонил Лилит (Анаит верила, что Гамеш не звонит ей из-за слишком дорогой связи, что было лишь наполовину правдой) — и короткие разговоры ненадолго его успокаивали. И с каждым разом у него оставалось всё меньше слов. Её звонкий голос повисал в ночной тишине после коротких гудков, заполнял молчание, но при этом гудел в мозгу и в сердце новой тревогой.

Наутро, угрюмый и сонный, капитан медленно совершал утренний обход, и матросы, ожидающие обычной трёпки, удивлялись его молчанию. Днём уходил в ходовую рубку, перекидывался с Эшбой дежурными фразами за кружкой крепкого кофе, просыпался на несколько часов; но вскоре, утомлённый качкой, надолго закрывал глаза, подперев голову руками. Штурман будил его тычком в плечо и, хмурясь, кивал в сторону капитанской каюты.

— Я здесь один справлюсь. Иди. Механизмы надёжные.

И Гамеш, отправляя старшего помощника на обход судна, ускользал в крохотную комнатку, падал на койку и проваливался в тяжёлый дневной сон.

* * *

Гамеш резко открыл глаза, сел на койке. Чуть не упал от резкой качки, схватился за стол, приложил руку к ноющей голове. Кровь пульсировала в ушах, виски распирало от давления. Натянув капитанскую форму, Гамеш достал сигареты и, пошатываясь, вышел в коридор. В голове его плескались остатки сна, в котором судно всё же перевернулось и, залитое брызгами, пошло ко дну. А на дне, беспокойно шевелясь, облекалось в телесную форму хтоническое необъятное божество, исцелённое собственными слезами, и обрушилось небо со звёздами, соединившись с морем, и океан, выйдя из всех берегов, затопил всю сушу и высокие горы...

Лестница на верхнюю палубу скрипела под ногами. Гамеш поднялся наверх, вдохнул полной грудью ледяной воздух, схватился за перила. Дым от зажжённой сигареты сразу унёсся, развеялся порывом ветра, а после Гамеша обдало холодными крупными брызгами, и она погасла. Капитан, едва успев удержать на голове фуражку, вскинул голову вверх.

Море бесновалось, колыхалось крупными волнами. Раньше в такой шторм экипаж не спал, особенно те, кто был в ходовой рубке — однако теперь большую часть работы выполнял авторулевой. Матросы должны были вести наблюдение и ночью — однако судно будто вымерло. Гамеш остался один, лицом к лицу с разгневанным хаосом.

Судно опасно кренилось вбок. Капитан, держась за борта, поковылял к фок-мачте, где подрагивали ящики с грузом. Ухватившись за карабины, стал отцеплять контейнеры у борта, готовясь скинуть лишние. Ветер рывками налетал на корабль, сопротивлялся, тросы норовили выскочить из рук.

Море справа по борту вспенилось, вскипело, и через мгновения на поверхность вырвалось гигантское тело кита. Кит чёрной скалой взвился в воздух, вздымая волны, хлопнул по воде мощным хвостом, пенистым гейзером выпустил воду из ноздрей... А в следующий миг рухнул вниз.

Судно зашаталось, опасно накренилось. Крепления разом вырвались из ослабевших пальцев капитана, палуба выскользнула из-под ног — и он упал, покатился к борту, зажмурился, с ужасом представляя, как на него налетят многотонные контейнеры и раздавят, или как он вылетит прямо в холодную бездну, и волны одним мигом проглотят его, не заметив, сомнут и утянут вниз...

Чья-то рука ухватилась за его плечо, рывком подняла на ноги.

— Генаба, ты совсем больной на голову?! Какого дьявола ты вообще выперся?! Всё нормально? — Разъярённый и обеспокоенный голос, искажённый шумом и ветром, звучал отдалённо и глухо.

Гамеш открыл глаза и в темноте различил перекошенное, испуганно-злое лицо промокшего Эшбы. За его спиной уже суетились матросы, вычёрпывали воду и автопогрузчиками выбрасывали за борт контейнеры. Судно выравнивалось. Зияющая пасть Тиамат захлопнулась, так и не поглотив корабль.

Гамеш перевёл взгляд на штурмана и с усилием кивнул.

* * *

Вечерний городской воздух, по-декабрьски холодный, льнул к рукам и лицу. Гамеш в тяжёлых раздумьях сидел на пристани, вытянув гудящие ноги, и курил. Первым делом, как только судно вошло в порт, капитан проверил новости. Как он и опасался, в ту ночь, когда они едва не утонули, по всем океанам забурлили аномальные шторма, бури и водовороты. Экипажи многих суден пострадали, несколько кораблей затонуло. На последнем слушании находился закон о запрете выхода людей в открытый океан, и в большой степени этому поспособствовали жрецы. Все они, даже жрецы жестокого Энлиля, сочли эти трагедии предвестниками пробуждения Тиамат, и теперь намерены сделать всё, чтобы затормозить процесс. Окончательное решение вынесут только утром.

Гамеш не был уверен, что они правы, но одно он понял точно: смерть есть. Как бы ему ни хотелось её избежать — она придёт. Все предстанут перед Эрешкигаль.

Вздрогнув от этой мысли, капитан усилием воли заставил себя отвлечься, посмотреть на корабль и привычную суматоху. Перед ним матросы и портовые работники разгружали корабль, вытаскивали чудом уцелевший груз.

Разгрузку и бумажные дела удалось решить только к ночи, и Гамеш, переодевшись в чистую форму в портовом туалете, вышел в город. Ночные огни освещали почти не изменившиеся улицы, мягко ложились на пушистый снег и ночную наледь. Повсюду встречались гирлянды и пластиковые украшения на вывесках магазинов, офисов и мастерских, издали раздавались хлопки петард, по тротуарам гуляла весёлая молодёжь.

Гамеш шёл, ощущая себя грузным ледоколом, вгрызающимся в предпраздничное веселье случайных прохожих. Малолетки при виде него стыдливо опускали глаза, понижали голос, а встречные собачники и женщины с пакетами из магазинов старались обойти по широкой дуге; даже фонарь, стоило зайти под его свет, мигнул и с тихим хлопком погас.

Но там, куда он идёт, веселье царит всегда. Лилит, смешливая и звонкая, наверняка уже ждёт его и обрадуется — возможно, даже больше, чем радовалась бы Анаит, которой Гамеш пока даже не позвонил.

Однако, зайдя в давно знакомую, но чужую квартиру, он всё ещё чувствовал себя ледоколом. Лилит обняла его, как металлический корпус обнимает корка льда, повисла на шее, засмеялась, поцеловала в просоленную щёку — и Гамешу стало холодно.

— Ну давай, рассказывай, что интересного в этот раз было? — спросила она с искренним интересом, посмотрела почти с обожанием.

Он слабо улыбнулся, медленно прошёл на кухню, сел за стол. Лилит засуетилась, стала разогревать ужин. Весь вечер она, оживлённая, расспрашивала его о дороге, а повисшее было молчание заполняла собственной болтовнёй, и Гамеш почти расслабился, успокоился, перестал смотреть на часы.

Лилит вдруг села ему на колени, развязала и распахнула халат, молча посмотрела в глаза. В свете луны и далёких уличных фонарей, льющемся из окна, она казалась прекрасной статуей, выточенной из холодного мрамора — или из белого льда. Гамеш замолк, положил руки ей на талию, взглянул в чёрные глаза — и липким комком в его горле встала тревога.

Он аккуратно оттолкнул её, встал и размашистым шагом пошёл к двери.

— В чём дело? — взволнованно спросила Лилит и посеменила следом, попыталась схватить его за руку.

Гамеш обернулся, молча посмотрел на неё — и Лилит замолкла, опустила глаза, неловко запахнула халат. Он молча оделся, обернулся на любовницу в последний раз.

— Я больше не вернусь.

— Скажи хотя бы, что случилось!

Гамеш отвернулся к двери, помолчал.

— Много чего.

Домой он шёл быстрее, не глядя по сторонам, не рассматривая город и встречных людей. Те отбегали от него, боясь, что ещё немного — и он собьёт их с ног, не заметив в своём стремительном шествии.

Гамеш тихо зашёл в квартиру, торопливо разделся, заглянул в спальню. Анаит испуганно подскочила, натянула одеяло до подбородка и, увидев его, судорожно выдохнула.

— Гамеш!.. Что ты делаешь? Почему не позвонил раньше? Ты меня до смерти испугал!

Гамеш смотрел на неё и никак не находил слов. Анаит, помедлив, встала с кровати, завернувшись в одеяло, и подошла к двери, включила свет.

— Боже, да на тебе лица нет. Что случилось?

— Анаит... Анаит, прости меня... Ты ещё хочешь ребёнка? Давай заведём. Я согласен на это. Ты только...

— Только — что? Гамеш, иди в душ и ложись спать, пожалуйста. От тебя потом несёт.

— Анаит...

— Иди уже, — она сжала его плечо на мгновение и вернулась к кровати; села, посмотрела на мужа. — Правда, давай завтра? Нельзя же так сразу.

Гамеш неуверенно улыбнулся и ушёл в ванную.

Проснувшись рано утром, Гамеш обнаружил, что Анаит уже нет в спальне. С кухни доносилось шуршание и тихий стук посуды. Он прислушался и смог даже разобрать бормотание радио: тихий голос рассказывал, что закон, запрещающий живому экипажу выходить в дальние плавания, уже подписан и утверждён мировым сообществом. Чувствуя непреодолимую сонливость, он перевернулся на живот и снова закрыл глаза, чувствуя, как проваливается в сон...

И снилось ему, как каждый мореплаватель, сошедший с корабля, возвращается домой невредимым...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге