Так смеялись снежные горы
Глава 1
Так заведено в наших краях: все схватки между племенами проводятся ночью, чтобы не гневить горы. Да и живём мы в основном ночью – дневной свет слепит глаза, белоснежные полотна снега, тянущиеся на вечность вперёд и вверх, многих стариков лишили дара видеть: старики эти сидят в самом дальнем, самом тёмном углу пещеры, и то им кажется слишком светло, держатся за котелки с горячим варевом и раз за разом рассказывают то о слепоте своей, то о том, как они перед смертью зрения увидели великую белизну, то о самом владыке снежных гор. Я не верю в сказки, а в слепоту – верю, поэтому чту традиции наших предков: даже когда войско против, я пресекаю любые попытки выйти в горы при свете дня.
Сегодня – бой, и мы готовимся заранее. С горных высей ещё не утекла кровь заката, а она будет поопаснее, чем белая смерть. На этот страшный час мы задвигаем вход в пещеру не простой ширмой – крупным валуном, для чего требуются самые сильные мои люди. Обычно я помогаю им, хоть не настолько крепко сложен, но сегодня берегу силы для главного.
– Воины! – я стою на краю пещеры, мне в спину бьётся слабый снег, плащ из медвежьей шкуры тяжело лежит на плечах. Передо мной выстроилось войско, все наши сто с лишним боеспособных мужчин. – Сегодня будет славный бой, – говорю я, сжимая в руке копьё. – Кони сильны и сыты, хорошо подкованы, мы – бодры и разъярены. Жалкая кучка из соседнего ущелья не получит своего!
Мои люди одобрительно ревут, слаженно цокая копьём о гладкий камень трижды по три раза. Недавно во время ночного патруля к нам занесло гонца, который передал на словах требование их главаря: честная схватка в ночи на Плоском Блюде, в трети ночи от каждой из наших пещер. Треть, значит, останется на бой, и к утру все будут знать, прогнали мы захватчиков или же пали смертью храбрых. Если победят они, займут наши места, отнимут нашу еду, испортят женщин, изобьют детей, уничтожат стариков. Если победим мы, мы останемся у себя, ведь лучше и удобнее пещеры не найти, и будем изредка навещать проигравших – не нужна ли им помощь, не поделятся ли они добычей. Мы не берём дань. Мы выживаем любой ценой. Таков закон снежных гор, и его я тоже чту.
– Вперёд же, славные воины! – я продолжаю, лишь дождавшись тишины. – Мы сильнее, быстрее и храбрее, нас никто не одолеет, – я покрепче сжимаю древко копья и говорю совсем неискренне: – И да поможет нам владыка.
– Да поможет нам владыка! – вторит мне радостный хор. Старики одобрительно кивают из своих углов, я вижу их пустые глаза, направленные на меня, но они не видят моей кривой усмешки. Я не верю во владыку: горами владеют снега и ветры, кони, козлы, собаки, редкие птицы, горами владеем мы, но не какой-то выдуманный вождь, которого я никогда не видел. Я верю только в то, что вижу, и в то, что живо внутри меня, и все об этом знают. Сегодня я впервые за много лет воззвал к владыке, сам не знаю, почему.
Один из стариков поднимается на дрожащие ноги, и все взгляды обращаются к нему.
– Не покарает владыка нашего полководца, – шелестит старик и осеняет меня каким-то знаком. – Битва, перед которой молятся повелителю снежных гор, будет выиграна…
Я уже научился держать язык за зубами, когда говорю со старейшинами, поэтому только отворачиваюсь, зло хмурясь в снежную темноту. Если бы это было так, мы бы давно погибли. В отличие от моего отца, павшего в Узкой Впадине при последнем переходе, я никогда не молился владыке снежных гор перед боем – и мы всегда побеждали, всегда! Воины роптали, в первые ночи меня много раз пытались убить за это. На моём плече до сих пор белеет шрам, оставленный одним из таких же разъярённых горцев. Теперь он мой лучший друг, и он только смеётся, вспоминая об этом. Со временем люди признали, что побеждаем мы сами, никакой владыка нам не поможет… Я не просил об этом, но женщины стали говорить, словно бы я и есть сам владыка, ведь победа приходит за мной. Старики приказали им замолчать и не гневить великое. Как я уже говорил, в сказки я не верю.
Мы выходим, седлаем коней. Когда-то давно, я был ещё мальчишкой, ходили слухи о конях с Зелёного Плато, которые не приспособлены скакать по камням, подобно козлам горным, и не приучены к мясной пище. Всё это кажется теперь таким смешным – мой верный скакун разделяет со мной не только острые скалы, но и сытное мясо. В день, когда друг моего отца привёл нас сюда, к этой пещере, скакуны обитали здесь, совсем непохожие на тех, о ком говорили предки. И ярость своих копыт они любили направлять на врагов.
Плоское Блюдо – идеальная площадка для боя, не обязательно даже быть верхом, но кони нужны, чтобы в срок добраться до места. Минула треть ночи, и на дальнем краю Блюда в темноте проступили ещё более тёмные силуэты. Наши враги.
– К бою! – приказываю я, высоко вскинув копьё, и первым мчусь навстречу чуждому племени. Чутьё говорило мне не слезать с коня, и лишь потом я увидел, что вражеское войско всё на скакунах в разы мощнее наших.
– За ущелье! – вопят то ли наши, то ли чужие. В пылу битвы я не различаю голосов. – За Плато! За полководца!..
Коней убивают первыми, и вскоре мы отсылаем своих уцелевших скакунов, чтобы выжившие могли вернуться обратно. Все на ногах. Глаза, привычные к темноте, легко находят противников; ноги, привычные к льду и снегу, не решаются оступиться. Тут и там раздаётся не то крик, не то рёв, и звуки мужских голосов и лязга металла эхом отдаются от высоких заснеженных склонов. Ночью не сходят лавины, потому что горы спят. Горы спят и не видят, что происходит, только поэтому мы настолько смелы, что до сих пор дерёмся. Когда-то давно предки наши вышли состязаться днём… те, кто не ослеп, застали лавину, только после неё выжило человека два или три.
Я вижу, как справа летит копьё, а слева – сверкает острым зубом заточенный нож. Подныриваю под кого-то кряжистого, рою носом снег, затем подскакиваю на ноги и бью его в спину. Кинжал плотно застревает в крепкой, оледеневшей шкуре – я мешкаю и едва не подставляюсь под удар, но друг мой оказывается рядом и отводит кривое лезвие врага, заодно хватив по голове старой дубиной.
Отблагодарить его некогда – сверху валится очередной захватчик. В отличие от моих собратьев, эти горцы чуть более светловолосы и глаза у них расставлены шире, зато все наши лица одинаково искажены вдохновенной яростью. Мы сходимся один на один, и он умирает первым, а я не умираю вовсе.
Сын моего отца, но не моей матери тяжело оседает на краю Блюда, держась обеими руками за живот. Я не хочу бросать остальных и кидаться к нему, люди всегда умирают, но случайно ловлю его взгляд – отчаянный, беспомощный, преисполненный страдания. От трудного решения меня спасают обстоятельства: за спиной единокровного брата возникает злая фигура с дубиной.
– Умри! – велю я, выскакивая слева и чуть снизу из-за сугроба и пронзая его шею. Враг валится наземь, дубина падает вслед за ним, а я опускаюсь к брату. – А ты живи, – говорю я, хоть и вижу, что дело безнадёжное. Кровь пропитала снега, шкуру, дрожащие пальцы. Печать жизни уже покинула его лицо.
– Веди, – бормочет он заплетающимся языком и смотрит на меня так, словно ещё живой. – Веди… верь…
Уже не жилец, но всё ещё чувствует боль. Лик его взрезает столь страшная мука, что я не могу на это смотреть, целую его, корчащегося, в лоб и добиваю единокровного брата коротким, метким, отточенным ударом. Я знаю, что он благодарен, ведь так у нас принято; как я уже говорил, воинские традиции я чту… Боль в сердце взращивать некогда. Едва припорошив снегом и без того окоченевший братский лоб, я встаю на ноги и возвращаюсь в бой.
Мы не побеждаем, но и не проигрываем. Скоро минует вторая треть ночи, и всем настанет пора идти обратно… Сможем ли? Успеем ли? Меня подзывает друг; мы сражаем двух таких же воинов с незнакомыми, злыми лицами и останавливаемся для спешного разговора.
– Верхом передавим, – говорит он мне всего два слова. Я киваю.
– Раненых добивать. Своих, чужих. Нам не выходить их…
Выходить можно, но это лишний рот, лишние глаза и лишний голос. В пещерах каждый человек на счету. Мелкие ранения, которые в силах вылечить наши женщины и которые не мешают жить и выполнять нужную работу – как мой старый шрам, такие могут остаться, но безнадёжных или увечных мы обратно не повезём. Не бросим умирать в снегах мучительной смертью, но прервём их страдания одним ударом. Своих, чужих. Так заведено.
Мы продолжаем бой верхом. Мне не нравится, как кони скачут по трупам, но дело идёт быстрее… Чужие скакуны сильны, только их осталось меньше, чем наших.
– Скоро минует вторая треть! – орёт мне в ухо светловолосый враг, в знак мирного разговора поднимая руку с оружием и отводя её чуть назад. Я вторю и подвожу коня ближе. – Завтра или до смерти?
Завтра – значит, мы вернёмся вновь, едва восстановив силы. Быть может, у них в ущелье осталось больше людей, быть может, погодные условия будут не на нашей стороне.
– До смерти, – отвечаю я, и мы одновременно мчимся друг на друга.
Мой скакун спотыкается о чьё-то неудачно упавшее тело, которого только что пред нами не было. Мне в глаза забивается снег, сорванный ветром с чужой шкуры, и в следующий же миг страшный удар приходится мне прямо в грудь. Не срываюсь с коня, но едва могу дышать и видеть; не могу командовать, но знаю, что друг мой доведёт дело до конца… Добьют ли, приняв за безнадёжно раненого? Возьмут ли в плен? Пощадят ли? Никто не щадит полководцев, только вот мои люди не просты… они тоже чтят традиции: они не сдадут пещеры, даже если погибну я.
Проходит время, прежде чем я прихожу в себя. Всё ещё верхом, мой дикий конь бредёт, свесив голову, по пустым снегам. Крови нет, нет и ломаной кости, что злит меня: потерять равновесие из-за какого-то удара!.. Он пришёлся не в то место и не в то время, но я сохранил тело почти в целости – и всё же оказался вдали от своего войска.
С трудом подняв голову от конской шеи, я озираюсь. Каждое движение возрождает боль от удара, но это не та боль, которой я бы не смог побороть. Места незнакомые: мне никогда не доводилось спускаться по крутому склону в здешних горах. Следы копыт! Конь мой, приученный к крутизне получше человека, преспокойно сошёл вниз… Значит, там, по другую сторону глыбы, осталось Плоское Блюдо. Какая сейчас треть ночи? Есть ли шанс вернуться к утру или мне стоит переждать здесь и объявиться завтра?
Из-за белизны снегов даже ночь не столь черна, как в голом небе: я вижу, как белая смерть светлеет тут и там, как низкие валуны переходят в средней высоты отвесные скалы, а сами горы – столь огромные, что человеку никогда не увидать пика – упираются своими слабо сияющими носами в голодную темноту.
Тихо. Я не слышу отголосков боя.
– Вернёмся, – говорю я коню. Тот недовольно фыркает. – Вернёмся, слышишь? Скачи обратно, где…
Что-то в моём тоне ему не нравится, и он взбрыкивает, с лёгкостью выбрасывая измотанного наездника из седла. Я мог удержаться, но выбрал сберечь ушибленную грудь – в итоге падение вышло мягким, только вот скакун меня покинул. Плохо, но не безнадёжно. Я много ходил пешком… Древко копья послужит посохом, а следы – памятью дороги.
Быть может, я ошибся и ломаная кость была. Быть может, не одна. Мне предстоит подняться по крутому склону, не утонув в снегах и не скользя по льдам, превозмогая ворочающийся и бьющийся о рёбра горячий камень, засевший изнутри. Идти недолго, и я иду… Копьё помогает мне больше сбежавшей лошади… Каждый шаг отзывается криком в груди, сам же я молчу, стиснув зубы и стараясь правильно дышать.
Тихо. Тихо, как после смерти.
Даже медленный и разбитый, я уже давно должен был дойти хотя бы до середины. Я не останавливаюсь и не сползаю вниз, и всё равно я не вижу никакого продвижения: поворотная точка остаётся недосягаемой. Тишина наступает мне на пятки, окружает со всех сторон. Не слышно ничего, только молчание снегов… Они смотрят на меня и молчат осуждающе, как пещерные старейшины… Я решаю дышать громче, чтобы уничтожить беззвучие, но даже хрипы из моего горла не достигают ушей так, как хотелось бы.
Идёт последняя треть ночи, а я никак не могу дойти до перевала, хоть не останавливаюсь ни на секунду. Проклятье гор! Не в силах больше видеть недостижимый конец пути, я падаю в снег и протяжно кричу. Я вою, раздирая этим звуком и без того измождённое тело, извиваюсь лёжа, хватаясь руками за голову, корчусь и застываю так, уткнувши голову в колени. Горло саднит, а я продолжаю проклинать всё и вся неразборчивым звуком, и голос мой пропадает в никуда.
Силы покидают меня, и я наконец-то замолкаю. Лишь тогда удаётся расслышать смех.
– Глупые люди, – рокочет со всех сторон. – Всегда вам надо кричать. Шуметь. Давить звуки. Вам никогда не понять величия тишины.
Я молчу в ожидании, что ко мне подойдёт человек высокого роста с очень низким голосом. Я один в этих снегах.
– Вставай, воин. Ты ещё успеешь вернуться к свету, – говорит мне горный рык. Я перестаю гадать о том, с кем беседую: нечеловеческим усилием тела и воли я поднимаюсь, хватаюсь за оледеневшее древко, с усердием втыкаю его в снег и делаю несколько шагов. О счастье! Перевал совсем рядом, остаётся совсем чуть-чуть… Я ускоряюсь и понимаю, что это был обман. Мне по-прежнему не удаётся достигнуть края.
– Ты обманул меня!
– Владыка гор никогда не обманывает, – хохочет голос. Он раздаётся отовсюду, и я не могу определить источник. Я ищу руки, ноги, голову, лицо, но есть только голос. Лучше была бы тишина!.. – Иди, глупый человек. Пытайся. У тебя могло бы получиться.
Под звуки чужого смеха, многократно усиленного эхом и ночью, я, как последний дурак, делаю бесполезные шаги. Руки немеют, грудь разрывается от боли, ноги подкашиваются при каждом никчёмном движении, и мне всё ещё не достичь перевала. Снега начинают ползти… ещё не лавина, но уже пора в укрытие… А он всё смеётся и смеётся надо мной!
– Замолчи! – требую я и слышу, как жалко и неубедительно это звучит. Хохот продолжается. – Какой же ты владыка, – цежу сквозь зубы я, сгибаясь пополам, чтобы хоть как-то противостоять давлению высот. – Какой же ты… владыка…
– Такой владыка. Такой, в которого ты не веришь, - грохочет мне в уши со всех сторон. – Все верят, а ты не веришь. Я прощал тебя, пока ты не вздумал мне помолиться. Наивный глупец! Лучше тишина, чем пустой звук! Лучше молчать, чем говорить неискренне.
– Для моего войска это было искренне, – выдыхаю я почти без сил.
– Для меня – нет, – отвечает владыка.
Осознание рушится на меня подобно лавине. Кажется, что терять больше нечего, и я тоже смеюсь, давя из себя мёрзлый, вынужденный хохот:
– Да будь ты проклят, раз ты такой владыка!.. Если же ты хранишь тех, кто тебе молится, что случилось с моим отцом?! Он перед каждым боем взывал к тебе! – надсаживаю глотку я. Голос уже почти не мой, но слова – мои. – И где твоя благодарность, где твоя защита?! Перед тем, как умереть, он говорил… «Да поможет нам владыка снежных гор», и что же? Он умер! И люди его умерли! Мы едва дошли до пещер… ты не помог нам… ты завалил нас своими снегами!
– Вы шумели. Опять, – произносит холодный голос. – Шли куда-то. Всегда вам, людям, надо идти. Мы – горы, и мы стоим… И нам не нравится, когда по нам ходят, и когда тычут в нас своим копьём. В день, о котором ты говоришь, копий было много!
– Нас вытеснили из старой впадины, – еле ворочая языком, отвечаю я. Становится больно дышать. Чтобы не рухнуть на колени, я обнимаю то, что осталось от копья. – Нам было негде жить…
– Вот я и помог, – хохочет владыка. – Негде жить – значит, есть где умереть! А вы не послушались! Но вы были храбры… я щадил вас… и даже тебя, глупый отчаянный воин. И вот ты здесь, со мной. Веришь мне?
– Будь ты… проклят…
– Веришь мне?
– Верю! – выкрикиваю я и смотрю по сторонам. Ничего, кроме снегов и скал, которые уже начинают окрашиваться опасным светом. – Верю, но покажи мне своё лицо! Я верю в войны, в жизнь и в смерть, я верю в людей, молодых и старых, в мужчин и женщин… Я верю в то, что вижу, а тебя я пока не вижу.
– Если ты увидишь, ты поверишь?
– Да. Слово глупого воина…
Он умолкает, умолкаю и я. Вернулась тишина, ушла ночь… Я поворачиваюсь спиной к стороне, откуда потёк свет, и медленно и безнадёжно повторяю своё восхождение. На этот раз перевал и впрямь приближается, только мне это уже не поможет.
Когда наступает утро, меня настигает свет. Всё вокруг, от небес до снегов, окрашивается ярким, слепящим белым, и я изо всех сил зажмуриваю глаза, чтобы не смотреть. Так нельзя идти, так нельзя ждать, я ведь не увижу, откуда явится опасность… лавина, дикий зверь, острый выступ, бездонное ущелье…
Я иду на ощупь, свет режет мне закрытые веки, пытаясь пробраться внутрь.
Я всё понимаю.
Кое-как я дохожу до перевала, чувствую всем своим существом, что понижение близко и я могу вернуться домой. Приняв решение, распахиваю глаза – и первое, что я вижу, это совершенно незнакомая гряда, залитая белизной… Никакого Плоского Блюда нет, нет вообще ни одного родного места. Конь не мог уйти так далеко. Конь не мог…
Я оборачиваюсь к свету и смотрю во все глаза, слёзы застывают и льдинками мчатся вниз, путаются в моей шкуре. Впервые в жизни я вижу настоящие снежные горы, такие, какие они есть – цвета правды, цвета веры, цвета вечной мерзлоты.
– Владыка! Я вижу тебя, – обращаюсь я, хоть голос мой прерывается от болезненных рыданий. – Я тебя вижу… Я в тебя верю…
Больше я не видел ничего, и мог я только слышать до конца дней своих. Я слышал молчание гор, слышал тишину, и по ночам моего слуха достигал размеренный гулкий рокот.
Так смеялись снежные горы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
