Цветы для мертвой невесты
Глава 1. Приглашение
Белый бутон, в сердце — синь,
Спит душа, вся в шипах и рубцах...
Осень, 3376 год.
Стук дождя по стеклу успокаивал. Благодаря непогоде покупателей почти не было, и в душе Индарин разливалось блаженное спокойствие. Горячий чай согревал озябшие пальцы, мысли неторопливо текли одна за другой. Она ждала его всё это лето и сейчас то и дело поглядывала в окно, подолгу провожая взглядом стекающие капли, а затем вновь возвращалась к цветам.
Букет, над которым она работала, вышел каким-то тоскливым. Бутоны белых роз были ещё плотно сжаты, но через несколько дней они раскроются и покажут миру синюю глубину своей сердцевины. Кто-нибудь обязательно заметит скрытую красоту и купит букет.
К концу подходил первый месяц осени. Экзамены в столичной академии Лантарга вот-вот закончатся, и город наполнится ликующими выпускниками со всего острова. Один такой непременно заглянет в цветочную лавку, начнёт хвастаться и оправдываться за то, что не приходил всё лето. Он скорее всего будет морщить нос, когда начнёт смеяться, станет поправлять длинные рыжие волосы, когда занервничает, задержится у порога, прежде чем выйти, словно надеясь, что она его остановит.
Почему она думает о Моглисе? Зачем ждёт его в дождливую погоду? И вообще, с чего бы ей его ждать? «Просто привычка», — убеждала она себя. В прошлые каникулы он торчал в лавке безвылазно, словно у него не находилось больше дел. Говорил без умолку: о пустяках, цветах, об учёбе, и как только язык не уставал?
Уже много лет подряд, каждое лето, в начале месяца, он появлялся. Сначала робко, потом всё увереннее, обычно с поручениями от отца, потом под каким-нибудь благовидным предлогом, а в конце — просто так. Она привыкла к этому ритуалу, к неугомонному мальчишке, к его голосу, к пристальному взгляду медовых глаз, к его шуткам и бесконечным рассказам о редких сортах.
Индарин воткнула последний стебель в вазу и выпрямилась. До конца рабочего дня оставалось всего ничего. И с каждой минутой вероятность, что придётся идти домой под дождём, становилась всё выше.
— И как нам теперь возвращаться? Не прекращается, — вздыхала её коллега Аргин. Они думали об одном и том же. — День впустую…
— Да уж…
Индарин сняла фартук, разгладила тёмное платье с белым кружевным воротничком и зашла за прилавок. Прошло уже много лет с тех пор, как она стала носить траурные цвета.
Ровно девятнадцать лет со дня Прорыва Фуй. С того дня, как над цветущими северными землями острова Афадеус сомкнулась туча крылатых тварей с острыми клыками и уничтожила всё живое. Скот, взрослых, детей... Осталась только она одна.
Когда в лавку вошла молодая женщина с корзинкой, Индарин обрадовалась — появился хоть какой-то повод отвлечься. Покупательница взяла букет осенних хризантем, оставила на прилавке пять медных монет и мокрые следы от грязной обуви на полу, после чего поспешно удалилась.
Индарин принялась мыть пол. Из подсобки доносился голос Аргин: она наливала себе уже седьмую чашку чая и со вздохом советовала подруге присесть и не мельтешить. И тут дверь снова распахнулась. На чистый пол, вместе с потоками дождевой воды, шагнул человек в лёгком плаще.
Индарин замерла, сперва не поверив своим глазам.
Она знала, что двадцать восемь лет — примерно тот возраст, когда парня уже сложно назвать мальчишкой. Но ещё в начале года Моглис не выглядел настолько взрослым. Тёмные от влаги рыжие волосы свободно падали на плечи, смуглая кожа блестела от влаги, только раньше лицо его было совсем другим… Или она успела забыть.
— Здравствуйте, Индарин, — сказал он, глядя так, будто не видел её целую вечность.
— Здравствуйте, Моглис, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как прошли экзамены?
Он улыбнулся шире, обнажая белые крупные зубы, отчего показался ей ещё старше, чем она привыкла считать.
— Сдал. С отличием.
— Поздравляю.
— Благодарю…
Он приблизился к прилавку, и она опустила взгляд. Моглис молчал, словно чего-то ждал от неё, но Индарин растеряла все слова.
— Всё лето готовился, — продолжил он, вроде бы оправдываясь за своё отсутствие. — У меня лучший балл среди выпускников.
— Вам вручат награду? — предположила она, хватаясь за эту мысль. — Мм… на Афадеусе лучших учеников чествовали на главной площади. Вас тоже ждёт церемония?
— Да, — он кашлянул. Было ясно, что разговор идёт не по его плану. — Но это в следующем месяце. Вы ведь не сердитесь на меня?
— Что вы, с чего бы… Хотя если бы вы прохлаждались в лавке перед выпускными экзаменами, я бы, наверное, рассердилась.
— Я? — он тихо рассмеялся. — Я не бездельничал, а всегда…
Из подсобки вышла Аргин — поздороваться с хозяйским сыном. Раскланялась, любезно предложила горячего чаю, а когда он отказался, с укоризной заметила, что он непременно простудится, и снова скрылась за дверью.
— Индарин, я хочу кое-что у вас спросить.
— М?
— Я уже давно хочу вам сказать, Индарин, — он говорил негромко, словно ему не хватало воздуха. — У меня есть для вас приглашение. Я пришёл, чтобы вручить его. Прошу, примите.
— Куда оно? — она осторожно взяла красный конверт из его длинных пальцев.
— На праздничный вечер в имении Тавеаль. По случаю моего выпуска.
— Моглис, — недовольно выдохнула Индарин. — Это не смешно. Мне там не место.
— Я и не думал шутить. Это приглашение — моё искреннее желание видеть вас там. Прошу, не отказывайтесь. Мы ведь знакомы уже много лет. Разве этого недостаточно?
Обижать его и впрямь не хотелось. В голову пришли десятки причин для отказа, но они встали в горле не желая складываться в слова. Моглис криво улыбался ожидая отпора, готовясь вступить в спор и начать уговаривать. Индарин знала: переспорить его не удастся.
— Я ничего не обещаю, но подумаю, — коротко ответила она, проводя пальцами по бархатистой бумаге. — Когда состоится вечер?
— В шестой день недели, в семь вечера, — он нервной рукой заправил за ухо мокрую прядь. — В конверте лежит одноразовый порт в приёмную. Достаточно надломить его и он сработает. Вы же придёте?
— Я подумаю.
— Я буду вам безмерно благодарен, если вы разделите со мной этот скромный праздник…
— Кхм, спасибо за приглашение, Моглис, — она грустно улыбнулась. — Обещать ничего не стану…
— Ваше присутствие будет для меня лучшим подарком. Ничего другого не нужно, — протараторил он и накинул капюшон готовясь уходить. — Я буду вас ждать!
— До свидания, Моглис.
Стоило за ним закрыться двери, как из подсобки выскочила Аргин уперев руки в бока.
— Ин, в смысле «подумаю»? А? Я чего-то путаю или ты у нас принцесса, которую надо уламывать? Этот парень сохнет по тебе уже который год, а ты носом воротишь!
— Аргин… — она поморщилась.
— Аргин-Аргин! Да пойми ты! Молодой, красивый, наследник древнего рода, — капала на мозг подруга. — Ты с ним такая колючка… нет бы улыбнуться, приобнять. Уже бы замужем была.
— Я была замужем…
— Ин, я понимаю, но ты не должна… ты молодая девушка, тебе самый возраст детей рожать. Зачем ты себя хоронишь?
— Пожалуйста, прекрати.
Последний час до закрытия лавки Индарин считала секунды слушая нотации Аргин. По сути, подруга была права во всём. Ей сейчас сорок один год, некоторые в этом возрасте только начинают думать о браке. Это она без памяти влюбилась и сразу после обязательного года академии стала женой Лийриса. Родители предлагали оплатить полное обучение, но она упёрлась…
Мало кто способен любить так глубоко, как любила она своего мужа. И будь у неё возможность вернуться в прошлое и выбрать, кого спасти ценой собственной жизни, она выбрала бы его. Сколько раз она ни корила себя за эту мысль, испытывая стыд перед памятью о матери и младшем брате, но в честных мыслях, она выбирала Лийриса. Боль по утрате мужа была куда сильнее и не ослабла за девятнадцать лет. Боль оттого, что выжила она.
Порой она утешала себя мыслью, что судьба сберегла её по какой-то особой причине. В тот день не последовать за семьёй за грань заставляла мысль о возможной беременности. Но потом… В итоге так получилось, что она просто продолжала жить в ожидании того момента, который оправдал бы её спасение.
Эта выигранная у судьбы жизнь для Индарин определялось не как великое благословение, а как личное проклятие. Её что-то разъедало изнутри, и чем больнее ей было, тем легче она себя чувствовала, воспринимая муку, как плату за неясные грехи.
Как на её родном Афадеусе, так и на Лантарге люди не верили в высшие силы, только в Великих магов, но она, как и жители острова Дарелисы, считала, что боги существуют. Ибо только им ведомо за что ей выпала такая судьба.
К закрытию дождь немного стих. Её дом, в котором ей принадлежала одна комната и угол кухни, находился в двадцати минутах ходьбы. Для столицы это совсем близко, и ей очень повезло купить коммунную комнату настолько близко к богатому кварталу.
По дороге, обходя лужи, она думала о Моглисе и словах Аргин. О том, что подруга права, и о том, что терзало сердце.
Кухня пустовала — соседи либо ещё не вернулись с работы, либо сидели по своим комнатам. В такую погоду и ей хотелось бы лечь спать пораньше, но как заснуть, когда в кармане куртки горит бархатный конверт? На каждом этаже имелась общая кухня и две ванные комнаты. Индарин жила на втором и в дождливые дни с потолка то и дело капало. Она опустошила пару ковшей с белёсой от штукатурки водой и осмотрела потолки на новые течи, прежде чем отправиться в свою комнату.
В соседней спальне обитала Дрейси, с которой они быстро подружились. Третью комнату снимали родители Дрейси, четвёртую — вечно отсутствующий пожилой холостяк. На первом этаже жила старая женщина и молодая пара, копившая на собственный дом и собиравшаяся вскоре съехать. Остальные две комнаты принадлежали пекарю Нилигусу, благодаря нему на их кухне всегда имелся свежий и бесплатный хлеб, иногда даже пирожки.
Индарин сняла мокрый плащ, повесила его на крючок у двери и вошла в свою комнату. Активировала старый артефакт-свечку и забралась с ногами в любимое глубокое кресло у окна. Выдохнула, зябко поведя плечом. Мягкий свет нехотя разрастался по комнате, разгоняя сумрак, но позволяя видеть очертания тёмной улочки: мокрую брусчатку под фонарями и вывески соседних лавок.
В её комнате нет ничего лишнего: узкая кровать, застланная мягким и толстым кремовым пледом, шкаф с одеждой, стол с выдвижным ящиком, где она хранила письменные принадлежности и детективные романы, которые брала в библиотеке. Стены, как и пол, уже не первый год оставались пустыми.
Бархатный красный конверт приятно скользил в пальцах. Аккуратно сорвав печать, она извлекла письмо, оставив тонкую палочку трансгреспорта в конверте. Индарин даже боялась прикасаться к нему, чтобы случайно не перенестись в имение Тавеаль.
«Уважаемая Индарин Метар! По случаю моего выпуска из столичной академии имени короля Лантарга Даргилара второго имею честь пригласить Вас на праздничный вечер, который состоится в 270-й день года в семь часов. Ваше присутствие станет для меня величайшей честью. С искренним уважением, Моглис Тавеаль».
— Моглис, что ты творишь? — прошептала она в тишину.
Индарин накинула на плечи шаль и подошла к окну. Огни города расплывались в мокрой темноте жёлтыми пятнами. Где-то там стояло имение Тавеаль. Где-то там молодой человек сидел в своей богато обставленной комнате, и думал о ней. О простой работнице лавки, вдове.
Она знала: когда он волнуется, то не может усидеть на месте — ходит, о чём-то говорит лишь бы заполнить тишину. Когда он счастлив — начинает насвистывать дурацкую мелодию. А когда Моглис молчит, глядя на цветы, погружённый в свои мысли — значит, ему грустно. Для женщины, которая не хотела сближаться, она знала о нём слишком много.
Индарин закрыла глаза чувствуя, как что-то внутри неё сжимается и колет между лопатками. Она боялась привязаться к кому-то и снова потерять, ведь счастье не для неё — за слишком прекрасными днями всегда следует утрата. Даже сейчас, в одиночестве, она не хотела признаваться, что ей хочет узнать Моглиса ближе.
Она убрала письмо в ящик стола и переоделась в домашнее платье. Хлопнула соседняя дверь — Дрейси постучала к ней, будто чувствуя её настроение.
— Я знаю ты дома, — зазвучал её звонкий голос. — Ин, я купила у дяди Нилигуса абрикосовый пирог. Ты же любишь абрикосы? Жду на кухне!
Невольная улыбка тронула губы, и на душе стало чуть теплее. С Дрейси ей было гораздо комфортнее чем с напористой Аргин, хотя и ту она… тоже любила?
Да, сколько бы Индарин ни сопротивлялась, у неё были связи с людьми, и в её жизни случались светлые мгновения. Но стоило остаться одной, как чувство вины за эти сладкие эмоции обрушивалось на неё ледяной водой, заставляя содрогаться от отвращения к самой себе. Индарин понимала своё состояние, отдавала отчёт, что так нельзя и она ни в чём не виновата. Не её вина, что все вдруг умерли у неё на глазах. Но она ничего не могла поделать с этой давящей болью.
— Как я могу, — прошептала Индарин, бросая взгляд на ящик стола.
Как можно давать молодому человеку надежду на совместное будущее? Будущее с женщиной, которая мертва внутри. С женщиной, которая неровня ему по положению. С женщиной, которая не способна ответить на любовь без чувства вины.
***
Когда Моглис появился на портальной площади у цветочной лавки, дождь хлестал по брусчатке, размывал очертания зданий, превращая столицу Лантарга в акварельный пейзаж с размазанными красками. Он не спал этой ночью в ожидании результатов экзамена. Последние, самые трудные дни, отняли все силы, но внутри пульсировало предвкушение.
Четыре месяца — вечность, он и представить не мог, что так трудно будет не заходить в лавку. Каждый день, просыпаясь утром, он представлял, как открывает знакомую дверь, слышит звон колокольчика, видит её за прилавком, как она поднимает голову, и в печальных тёмно-синих глазах мелькает что-то тёплое.
Он запретил себе приходить к ней, не мог позволить себе отвлечься ею. Если бы он увидел её, если бы услышал её голос — он бы уже не ушёл. Бросил бы учёбу и торчал у неё днями напролёт. Он знал это так же верно, как то, что каждое утро восходит Риджуло.
И вот теперь, не замечая, как вода просачивается сквозь лёгкий плащ, а волосы тяжелеют от влаги, он бежал по скользкой мостовой, зная этот путь наизусть, что мог бы пройти с закрытыми глазами.
Он на миг замер, а затем шагнул внутрь. Сердце колотилось так, будто именно сейчас его последний экзамен, самый решающий. Она совсем не изменилась: тёмные гладкие волосы с ярким сливовым оттенком, тот же строгий силуэт в тёмно-синем платье, та же холодная сдержанность. Всё в ней разбивало его и собирало заново.
— Здравствуйте, Индарин.
— Здравствуйте, Моглис, — ответила она, и он уловил в её голосе мягкость, которую она прятала за официальностью. — Как экзамены?
Он улыбнулся шире: «Ей правда интересно?», — от того, что она спросила, внутри разлилось тепло, а кончики ушей вспыхнули жаром.
Она молчала и он готов был смотреть на неё часами, как на картину в галерее, как на холст знаменитого художника Гирисуара из рода Натай. В его тёмных полотнах преобладал хаос и циничный надлом, потеря и живая, пронизывающая смесь чего-то астрономического, потустороннего и недосягаемого. И вот она живое воплощение картин Гирисуара… И, ох, как он хотел оживить эту розу в бренном саду уныний! Беспокойное горячее сердце билось в его груди обливаясь слезами, глядя на то, как эта женщина не находит покоя. И он готов был пасть к её ногам и сделать невозможное только бы она вновь познала счастье и вкус жизни.
«Дай мне надежду — и я умру ради тебя», — он прикусил язык. Знал! Если она поймёт, насколько он безумен в своей тяги к ней то сбежит, назовёт мальчишкой, скажет, что он обманулся и им не быть вместе. Но даже если по каким-то неведомым причинам соединить их жизни невозможно, он мечтал хотя бы рассеять тьму, что гнездится в глубине её сердца.
— Всё лето готовился, — продолжил он, чувствуя, как слова вырываются быстрее, чем он успевает их обдумывать.
Ему хотелось сказать что-то другое: «Я скучал по тебе. Я не спал, думая о тебе. Ты — единственная, кому я готов подарить своё сердце вырвав его из своей груди». Руки его дрожали от нахлынувших чувств, и он словно парил в воздухе, и если бы не остатки воли, он рухнул бы к её ногам.
Из подсобки вышла Аргин, и разговор прервался. С добродушной улыбкой на пухлых губах женщина поклонилась, предложила чаю, но он отказался. Он ждал, когда они снова останутся вдвоём. В кармане лежал конверт с гербом Тавеаль и он боялся, что Индарин откажет, испугается и закроется от него.
— У меня есть для вас приглашение. Я пришёл, чтобы вручить его. Прошу, примите.
Он протянул конверт и спрятал руки, чтобы она не заметила дрожи. Внутри поднималась волна отчаяния, он не хотел давить, пугать, но и отступить не смел. Особенно сейчас.
— Прошу, не отказывайтесь. Мы ведь знакомы уже много лет. Разве этого недостаточно?
Он видел, как она борется с собой, как ищет слова для отказа, но не находит. Индарин осторожно и нежно гладила бархатную бумагу, и это заставил его дыхание сбиться.
— Я подумаю.
Он улыбнулся, не той дежурной улыбкой, а той, что вырывается наружу, когда ощущаешь удачу.
— Я буду ждать!
И, натянув капюшон, поспешил к выходу. Если бы он задержался хоть на секунду, то наговорил бы много лишнего. Выплеснул все свои чувства, весь жар, дрожь и отчаяние, а это неминуемо обернулось бы трагедией и позором.
Она сказала ему «до свидания» и в голосе её послышалось что-то тёплое, почти нежное. Или ему просто хотелось так думать? Выйдя под дождь, он остановился у двери, позволяя холодным каплям остудить пылающее лицо. Затем, закусив губу, сгорая от надежды, зашагал вперёд, не разбирая дороги. Он не замечал луж, хлюпал туфлями, глупо шлёпая на каждом шагу. Внутри него горел огонь, тихий, ровный, тёплый, он сделал всё правильно. Осталось только ждать.
«Индарин», — повторял он её имя про себя, чувствуя, как трепещет сердце в груди.
Глава 2. Признание
Удержи меня, я боюсь, позади — Тени кровавого боя.
Ночь прошла в череде поверхностных сновидений: она ворочалась, сбивала ногами одеяло и просыпалась от собственного громкого сердцебиения. Приподнявшись на постели, Индарин провела ладонью по влажному лбу и задержала взгляд на окне. Дневное светило, Риджуло, уже начинало подниматься, разгоняя утренний туман, окутавший за ночь город.
Старый артефакт-свечка, горевший всю ночь, мерцал, устав от долгой работы, и Индарин потушила его, бросив магический импульс. Свесила ноги с кровати, бездумно осматриваясь, словно видела родную спальню впервые. Взгляд упал на стол, и она снова рухнула на подушку.
Ей совсем не хотелось начинать этот день. Она устала мучиться сомнениями и метаться между двумя решениями, каждое из которых казалось одинаково неверным.
Отказаться и проигнорировать приглашение? Аргин ей все уши прожужжала, что такой поступок оскорбит не только Моглиса, но и его отца, Саргиса Тавеаля, их начальника. Дрейси, которой Индарин рассказала о приглашении, убеждала, что один вечер в гостях ещё не означает согласия на какие-либо отношения, а добрые связи с аристократией всегда полезны.
Согласиться? Но что ей там делать, среди юных отпрысков знатных родов? Она не знает светского этикета, к тому же осознаёт, что Моглис испытывает к ней особые чувства и давать ему надежду не в её стиле.
А вдруг это злая шутка и её зовут в качестве шута? Индарин не была настолько наивна — слышала тёмные слухи о развлечениях богачей. Однако род Тавеалей никогда не был замешан в подобных скандалах и всё же.
Сил встать с кровати совсем не было. Накопившиеся дела, как стирка, уборка, покупка продуктов, мысленно перенеслись на следующий день, и даже недочитанная книга не побуждала к действиям, как и скулящий от голода живот. Ближе к полудню в дверь постучали.
— Ин, открывай! — раздался голос Дрейси.
Индарин нехотя поднялась и отперла замок. На пороге стояла соседка с корзинкой, полной фруктов, а за её спиной возвышалась Аргин — раскрасневшаяся, с большим свёртком в руках.
— Вы всё-таки пришли…
— Сколько можно валяться, — Аргин сунула ей в руки обещанное платье и отступила на шаг. — Мы ждём тебя на кухне. Пойдём, Дрейси?
— Да! — Дрейси так энергично кивнула, что её пружинистые кудри весело подпрыгнули, и, увлекая Аргин за собой, вышла.
Приняв душ и переодевшись в домашнее, Индарин направилась на кухню, нервно теребя кремовый манжет платья, там подруги о чём-то загадочно перешёптывались. Сев за стол семьи Дрейси и сложив руки лодочкой Индарин с упрямством прошелестела едва слышно:
— Я не хочу идти.
— Тебя там никто не съест, — отмахнулась Дрейси, пододвигая к ней кружку с чаем и тарелку с пирогом, который украшали дольки нарезанных фруктов.
— Разве, что Моглис, — громко рассмеялась Аргин, но Дрейси на неё предупреждающе зашикала. — Я же шучу, ну…
Казалось, до назначенных семи часов ещё уйма времени, но оно пролетело с невероятной скоростью. Подруги сумели поднять Индарин настроение и даже вселить в неё немного уверенности. За час до назначенного срока Индарин стояла посреди комнаты в одолженном платье.
Аргин дала ей тёмно-фиолетовое, почти чёрное, сатиновое платье с серебряной вышивкой по подолу. Оно сидело идеально, подчёркивая тонкую талию мягким корсетом и открывая мягкую линию плеч. Дрейси принесла мамины украшения: тонкое ожерелье с вкраплениями красного камня, серьги-капли и браслет на запястье. Четыре руки уложили волосы в пышный пучок, закрепив шпильками и оставался только макияж, и кое-какие средства для этого у Индарин нашлись.
Девушки перевели её в соседнюю комнату — в спальне Дрейси стояло ростовое зеркало. Бледное лицо с лёгким румянцем, тёмные глаза в обрамлении длинных ресниц, аккуратная причёска, изящная шея, где между ключицами мерцал кулон красного камня. Она была… красива и это пугало. Такая внешность не могла не привлекать чужих взглядов.
— Видишь, — тихо выдохнула Аргин. — Ты прекрасна, Ин. Тебе осталось только принять это и научиться использовать.
Индарин закусила губу, ей хотелось сорвать с себя платье, стереть с лица незнакомый румянец, спрятаться в траурные тряпки и никогда не выходить из комнаты. Но другая часть её души — маленькая, упрямая — шептала: «Один вечер. Ты сможешь выдержать один вечер».
— Хорошо, оставим так, спасибо, — наконец выдохнула она.
Лица подруг просияли, Дрейси захлопала в ладоши, радуясь больше чем приглашённая на вечер. Индарин взяла тонкий и тёплый от магии артефакт перемещения, такие вещи стоят бешеных денег. Моглис не пожалел средств, чтобы она могла прибыть с удобством, вот только обратно… если ей захочется сбежать, то придётся идти пешком не меньше часа, с учётом узких туфлей.
Она подошла к окну, на улице уже вечерело, приближалось время, когда в имении Тавеаль начнётся праздник. Через несколько минут она будет там. Или не будет...
— Что ты стоишь? — поторопила Аргин.
Индарин посмотрела на трансгреспорт в своих пальцах. Потом перевела взгляд на подруг.
— Спасибо вам.
— Поблагодаришь потом, — улыбнулась Дрейси. — Я буду ждать твоего возвращения. Ломай же.
Индарин сжала палочку и резко надломила её пополам. И в следующее мгновение её ноги мягко опустились на охровый ковёр в узорчатых переплетениях в ослепительно светлом зале. Она замерла посреди пустой приёмной имения Тавеаль, не зная куда идти. Обернулась волчком на месте и увидела Моглиса, застывшего у подножия широкой лестницы.
— Вы… пришли, Индарин.
***
Последние три дня он изводил себя мыслями, его порывало снова зайти в лавку, но понимал, что только испортит её отношение к себе. Моглис и так позволял себе назойливость, но это было в период каникул и тогда его поведение могли счесть за блажь аристократа. А сейчас он показал… вернее, намекнул о своих намерениях, как мужчина.
«Заметила ли она?», — маялся он вопросами и нервничал.
В оранжерее распускались белые бутоны, и их тёмно-синяя сердцевина завораживала его. Отец вывел этот сорт, когда Моглису исполнилось семнадцать. Уже тогда в цветах чудилось что-то неземное, а спустя несколько лет, глава рода хвастался за ужином семье о том, что нашёл в цветочную лавку работницу. Молодую женщину с Афадеуса по имени Индарин с невероятно синими глазами, точь-в-точь такими же, как сердцевина новой розы.
Ему захотелось просто взглянуть на неё, Моглису не верилось, что у человека могут быть глаза… такие глаза. И да! Они были... В её взгляде таилась пелена забвения, оторванность от мира, неземная грусть и нечто хрупкое, невыразимо прекрасное. Вдох сорвался с его губ, разрубившись на два судорожных, сжавших грудь, удара сердца. Он закрыл глаза и образ, въевшийся в память до единой черты, вспыхнул, как наяву.
Яркая и нежная, подобно крыльям тропических бабочек, что водятся в восточных лесах Лантарга. И она увядала. Её красота была подобна пустой кукле, лишённой надежды и радости. Чудесная оболочка, с клокочущей внутри вьюгой. Ему сразу же, ещё вчерашнему ребёнку, захотелось протянуть руки и согреть её бледные щёки своим дыханием, обхватив лицо ладонями. Но тогда бы снежинка растаяла — она растаяла бы, превратившись в капли на его руках.
Моглис любил снег, но на Лантарге он выпадал редко, раз в несколько лет. И тот, что слетал с небес, был похож на рассыпанные кусочки сахарной ваты — округлые, пушистые. Снежинки таяли, едва коснувшись земли. Однажды они с семьёй посетили остров Радшер — там зимы суровые, дороги заметало по пояс. Он планировал когда-нибудь съездить туда ещё, может быть.
Моглис осторожно коснулся белого бутона и цветок, словно прося ещё больше ласки, качнулся, прильнув к его ладони. Но он знал: если не хочешь, чтобы бутон засох слишком рано, лучше не прикасаться слишком...
— Ин-да-рин… — прошептал он её имя.
Родители знали о его чувствах. В их роду браки всегда заключались по любви и возможно, именно благодаря тёплым чувствам, наполнявшим дом, цветы разрастались особенно пышно. То, что его мать происходила из такой же богатой семьи, было простой случайностью, если заглянуть в родословную, большинство Тавеалей женились на простых горожанах. Наверняка, поэтому их род не был самым влиятельным, но зато одним из древнейших.
Моглис примчался в гостиную ровно в назначенный час — и застыл. На миг ему показалось, что весь свет померк, сосредоточившись вокруг неё. Девушка в сатиновом платье с открытыми плечами, с широко распахнутыми от удивления глазами, озиралась по сторонам, словно дикий зверёк в клетке.
Он не мог вымолвить ни слова, только смотрел. Хотел сказать что-то остроумное, но с губ сорвался лишь дрожащий шёпот. Моглис мысленно проклял себя, но Индарин, кажется, не заметила его смятения.
— Добрый вечер, Моглис, — тихо ответила она и он наконец обрёл способность двигаться.
— Позволите взять вас под руку? — Он был почти уверен, что она откажется, но Индарин покорно позволила и Моглис осторожно положил её ладонь себе на предплечье. — Пройдём в большой зал?
Из арочного проёма они вышли в широкий коридор, мягкий ковёр заглушал шаги и в этом молчании она не могла не слышать, как бешено колотится его сердце, когда они идут так близко. Как же он мечтал, чтобы когда-нибудь её сердце забилось в унисон с его. Но она всё-таки пришла! Великие Маги, она пришла! И одной этой надежды ему было довольно.
Все приглашённые — родственники и близкие — знали, что Моглис ждёт особую гостью. И каждый в роду прекрасно понимал, что данный вечер — лишь предлог. Причина, чтобы привести в дом робкую девушку, показать ей, что и среди знати найдётся для неё место и, что эта семья готова принять Индарин из рода Метар как невесту Моглиса.
Племянники и племянницы, тётки и дядья, двоюродные братья и сёстры — все были на его стороне и старались не выдать скрытых намерений ни взглядом, ни жестом. Тавеали чтили силу любви и теперь изо всех сил пытались выразить своё расположение. Пожалуй, они перестарались. Прекрасная цветочница что-то заподозрила, испугалась, смутилась, ярко покраснела под тонким слоем пудры… и сбежала, не прошло и часа. Прежде чем подали десерт, слуга доложил, что Индарин вышла через парадную дверь.
Моглис схватил плащ, не для себя — для неё, глупой и любимой, оставшейся с голыми плечами и бросился в сырой вечерний сумрак.
— Индарин! — окликнул он, чувствуя себя охотником, настигающим добычу.
Она не остановилась, но сбавила шаг и обернулась.
— Простите, Моглис, я… — Тёплая ткань, пахнущая его духами, легла на плечи, и она осеклась. — Моглис…
— Вы захотели уйти, я понимаю. Я провожу вас до общественного портала.
— Мне хочется немного пройтись… — солгала она, упрямо не сворачивая в ту сторону, куда он указывал.
— Тогда я провожу вас до дома.
— Не нужно.
— Я не оставлю вас одну.
Они шли молча. Моглис слышал её дыхание — сбивчивое, тихое и впервые так долго не находил слов. Все заготовленные речи разлетелись, как сухие листья на брусчатке.
— Зачем вы позвали меня? — неожиданно спросила она, не глядя на него.
Он скользнул взглядом по небу, сквозь облака, проступала россыпь ярких звёзд. Сердце грохотало в груди и Моглис поймал её руку, чего делать не следовало. Она остановилась и вскинула на него колючий пытливый взгляд. И он, нервно улыбнувшись, прошептал то, что рвалось из самой глубины:
— Я люблю вас, — он не ждал от неё ответа. Знал, что в её сердце ещё нет чувств к нему. — Позвольте мне вас любить. Больше ничего. Вы согласны принять мои чувства?
Индарин молчала. Он видел, как сменяют друг друга эмоции на её лице: неверие, страх, боль. Затем она тихо рассмеялась — горько и сухо. Моглис невольно отшатнулся, чувствуя, как под рёбрами острые шипы царапают внутренности. Он сглотнул вязкую слюну, но руки её не отпустил.
— Вы ничего не понимаете, — прошептала она. — А ваша семья? Они знают?
— Знают.
— …так и думала.
— Мне жаль…
— Вам не за что извиняться, Моглис. — Она посмотрела на него с болью во взгляде. — Любовь — самое прекрасное чувство. Я знаю это и не вправе запрещать вам любить, как не вправе запрещать дышать, могу лишь дать повод разочароваться во мне.
— Мне ничего от вас не нужно. Просто позвольте быть рядом и, если не сложится… я отпущу вас. Обещаю. Пожалуйста… дайте мне шанс.
Он видел, что она колеблется, затаил дыхание, готовый принять любой ответ. Нет… не готовый. Нет. Нет. Если она не подарит ему даже крошечной надежды — он умрёт здесь и сейчас.
***
Как только за ней закрылась входная дверь, её затрясло. Она с трудом переставляла непослушные ноги, цепляясь пальцами за шершавые перила, чтобы подняться на свой этаж. Как она оказалась в объятиях Дрейси — она совершенно не помнила.
Когда сквозь пелену панического тумана до неё начали доноситься слова соседки, Индарин поняла, что сидит на кухне, и резко отстранилась.
— Он ничего мне не сделал, — испуганно прошептала она, заглядывая в тёплые карие глаза. — Не надо звать стражу… Прости, что напугала тебя. Всё не так, как ты думаешь.
И ей пришлось рассказать всё в подробностях, чтобы переубедить подругу, которая уже настроилась решительно действовать. Изначально Индарин вовсе не собиралась открывать душу, но теперь выбора не осталось и всему виной затуманившие разум дурацкие чувства.
— И что же? — допытывалась Дрейси, вкладывая в озябшие пальцы соседки кружку с успокаивающим травяным чаем.
— Я решила сказать ему правду. О родовом проклятии.
— Это сказки…
— Нет, Дрейси, это правда. В нашем роду дети рождаются только у тех супругов, кто любит друг друга по-настоящему.
— Но он ведь любит тебя?
— И что с того? — нервно усмехнулась Индарин. — Он — да, а в моём сердце по-прежнему только Лийрис. И я уже…
— Ясно, это ясно, — соседка с сомнением кивнула. — И что Светлость ответил?
— Сказал, что это не проклятие, потому что его род живёт по тем же законам.
— Ну вот видишь, я же говорила. Никакое это не проклятие, — фыркнула Дрейси с торжествующей ноткой. — Просто нужно провести обряд совместимости.
— Обряд?
— В конце концов род Тавеаль может себе позволить Кокон Жизни. Ты же слышала о таком? Изобретение с вашего острова так-то.
— Артефакт суррогатного материнства, я знаю, — недовольно заметила Индарин. — А что касается совместимости, то в моём случае его заменяют мои чувства к человеку.
— Не может быть, чтобы подходил только один единственный человек на свете.
— Я этого не говорила…
— Ладно… И что, услышав это, он от тебя отступился?
— Отсутствие наследников его не испугало, — со скорбными нотами в голосе, она осушила остывший напиток.
— Я всё ещё не понимаю, из-за чего ты тогда плакала?
— Потому что он очень влюблён…
Она долго лежала без сна, глядя в тёмный потолок, и слушала скрипучее дыхание дома. Индарин видела, Моглис признавался не с целью понравиться — слова рвались из глубины, ощущались чем-то живым, обнажённым. Ей это знакомо, она так смотрела на Лийриса, а он на неё. Но сейчас слова любви обращены к другой Индарин: к женщине, которая каждое утро силой разлепляет глаза, потому что тревожный разум всю ночь крутил кошмары. Ей хотелось бы исчезнуть, только не нести на себе тяжесть чужого горячего сердца, не принимать решений. Забыться вечным сном.
Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под рёбрами медленно ворочается старая боль. Лийрис. Его имя до сих пор отзывалось внутри почти физическим ощущением — будто между ними осталась связующая нить. Индарин боялась, что когда-нибудь у Моглиса получится занять это место. Или, что ещё хуже, она не сможет ответить ему даже каплей тепла, и её безответность станет жестокостью по отношению к искренним чувствам молодого мужчины. Холодной водой для его яркого пламени.
У неё не было права тащить призрак умершего мужа в новую жизнь — но не было и желания отпускать его. Её верность давно превратилась в тихую пытку. Однако признание Моглиса распахнуло дверь к свету и по ту сторону можно было снова ощутить себя живой.
Она повернулась на бок и подтянула колени к груди. Индарин часто убеждала себя перед сном, что утро не наступит. Боги не могут быть настолько жестоки, чтобы заставлять её жить дальше, но следующий день наступал. Жизнь текла сквозь неё, как вода сквозь пальцы, не задерживаясь, а теперь Моглис встал посреди этого потока заслонив бреши.
Если бы он сказал так: «Забудьте прошлое, полюбите меня, принадлежите только мне» — отказать было бы легче, потому что это невозможно.
Впервые за долгие годы ей захотелось остаться и проснуться, это желание отзывалось медовой горечью на старых ранах. Она снова уткнулась лицом в подушку и заплакала. Не о тех, кто умер, а о себе самой, слишком долго не решавшейся жить.
Глава 3. Когда их губы коснулись
Пока держишь — дышу,
Не отпускай в темноту.
Я прорасту сквозь золу,
я смогу.
За окном соседские дети прыгали по лужам, уже долго звенел их беззаботный смех, пока не раздался женский голос, их матери, позвавший ребят домой. Прозаичная картина, обычное утро, но в душе Индарин медленно начинало что-то меняться. Раньше кипящая параллельно ей чужая жизнь проходила мимо, а сейчас мир наполнялся звуками.
Сегодня у неё был выходной, завтра три рабочих и вновь два дня отдыха. Она всегда проводила такие дни одинаково: уборка, стирка, детектив из библиотеки, но сегодня ей не сиделось дома. Переодевшись и накинув лёгкую стёганую куртку, она вышла на свежую после дождя улицу. Осторожно ступая по мокрой брусчатке, Индарин в обход большого проспекта, свернула на тихий переулок и словно в прострации побрела не зная куда, пока не замерла перед цветочной лавкой. «Цветник рода Тавеаль» — гласила знакомая вывеска, но здесь работали другие девушки, лишь пару раз ей приходилось подменять тут смену.
Белые розы за стеклянной витриной уже полностью распустились, и в вазе оставалось всего несколько стеблей… «Кто станет покупать всего два цветка? Может, купить их самой?», — Индарин прильнула к витрине позабыв о прохожих. Наверняка им она казалась сейчас чудачкой — эта мысль заставила сделать шаг назад, пальцы нервно сжали на груди тонкий шарф, там внутри что-то уныло тянуло. «Цветы должны достаться тому, кто действительно в них нуждается, Ин прийди в себя», — она покачала головой пытаясь сбросить наваждение.
— Доброе утро, Индарин!
Она вздрогнула от неожиданности и обернулась на знакомый голос. Хозяин цветочных лавок, отец Моглиса — Саргис Тавеаль, стоял совсем близко. Ему было немного за пятьдесят, густые рыжие кудри, как обычно, стянуты сзади в хвост, взгляд — мягкий и спокойный. В руке он держал зонт, а на пальце поблёскивал массивный перстень с родовым гербом. Саргис был старше её всего на пятнадцать лет, и, скорее походил на старшего брата Моглиса, чем на отца.
Почему-то это сравнение в одно мгновение разрушило одну из стен, которую она мысленно возводила — их с Моглисом возрастного разрыва. В мире, где старость наступает далеко за сотню, так глупо терзаться мыслями, что она недостаточно хороша для наследника Тавеаль. Просто ещё весной Моглис воспринимался просто сыном начальника и ей было бы комфортно и дальше придерживаться мысли, что он недостаточно взрослый.
— Доброе утро, Ваша Светлость, — робко поздоровалась она и поклонилась.
— Как вы себя чувствуете? Вчера вы ушли довольно рано, — в его голосе слышалась искренняя забота. — Выпьете со мной чай? В той чайной привозят с Дарелисы мой любимый сорт.
— Простите, Саргис, — Индарин почувствовала, как щёки заливает жар. — Я на самом деле тороплюсь.
— Тогда заглядывайте в любое время, — он учтиво склонил голову, давая понять, что не задерживает. — В имении Тавеаль всегда вам рады.
Она почти бежала, пока не свернула за угол, прячась от возможного взгляда главы рода, сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках.
«Почему ты бежишь?» — въедливо спросил внутренний голос, когда Индарин прислонилась к холодной стене пытаясь отдышаться. — «Они слишком живые для тебя? А ты привыкла мысленно общаться с покойниками, да?»
Удушающая паника, что гнала её прочь, сменилась странной, щемящей пустотой. «Отказавшись от чая, я отказалась от общества и снова выбрала одиночество», — и впервые за девятнадцать лет это одиночество показалось ей не спасительным коконом, а чем-то неправильным.
Через пару дней осень вошла в полную силу, окрасив кроны деревьев в золото. Дождей стало меньше, воздух наполнился прозрачным теплом, а по утрам по городу плавал завораживающий её туман. Индарин каждую смену открывала лавку, расставляла вазы, машинально кивала болтовне… и, сама себе не признавалась, но ждала.
Он появился на исходе недели, его рыжие волосы, собранные в низкий хвост, контрастно вились языками пламени на мягкой ткани плаща. А на его безупречном лице не отражалось ни вины за долгое молчания, ни робости, скорее пугающее спокойствие. Аргин поклонившись юркнула в подсобку, красноречиво загремела ведрами и затихла, явно прислушиваясь, а Индарин растерянно замерла с секатором в руке.
— Здравствуйте, Индарин, — Моглис приблизился к прилавку и положил на деревянную стойку вещицу. — Я не задержу вас.
— Добрый день, Моглис, — она не могла поднять на него глаз, с трудом сглотнула, рассматривая холщовый мешочек с восковой печатью на завязках. — Что это?
— Чай с Дарелисы, о котором говорил отец. Я подумал, что если вы не любите шумных мест, то сможете попробовать его дома. Увидимся завтра, — он не стал ждать ответ, мягко улыбнулся, кивнул и вышел на улицу.
«Он обсуждает меня с отцом. Это слишком серьёзно…», — Индарин долго смотрела на оставленный подарок. В груди что-то дрожало, словно дай ей повод и её накроет новой истерикой. «Почему он ведёт себя так правильно?». Будь у неё повод на отказ, возможность оскорбиться, найти изъян в нём, а не в себе, то... но Моглис просто оставил немного тепла и ушёл, давая ей перевести дух и эта тихая осада обезоруживала эффективнее любого натиска.
С этого дня началась игра, правила которой Моглис устанавливал с пугающей чуткостью. Он начал заходить каждый первый день её смены, заносил свежую выпечку или сладости, обменивался парой слов и уходил. Невыносимо правильно с его стороны. Моглис — молодой мужчина, наследник древнего рода, осторожно, шаг за шагом, пытался приручить её израненную душу. Индарин невольно пришлось увидеть его с новой стороны: как красиво очерчены его скулы, как уверенно и спокойно он держится, как глубоко звучит его голос и какие большие у него ладони.
К концу месяца Дрейси, заглянув на кухню, удивлённо отметила, что Индарин удачно сменила причёску. Всего-то строгие шпильки сменились лазуритовым крабом и выбившиеся пряди мягко обрамили лицо — это не было чем-то новым. Просто Дрейси интуитивно подметила некую перемену в соседке, что-то такое, неуловимое, сделавшее её вид цветущим. Индарин борясь с неправильным чувством внутри себя — сделать наперекор, оставила как есть, хотя руки тянулись вернуть более строгий пучок.
Их первая встреча за пределами лавки произошла обыденно и случайно: Индарин возвращалась из библиотеки, неся в сумке новый детективный роман, когда начался мелкий дождь. Она не успела добежать до навеса, как над её головой раскрылся широкий зонт, вздрогнув и резко обернувшись — встретилась взглядом с Моглисом.
— Погода решила вспомнить о своих привычках, — невозмутимо заметил он и в его золотисто-желтых глазах плескались весёлые искорки. — Позволите вас проводить?
— Что вы здесь делаете? — Индарин вскинула бровь, и удивилась тому, как настороженно прозвучал её голос.
Моглис тихо рассмеялся, но поспешил объясниться:
— Я не следил за вами, Индарин. Навещал кузена, вы ведь знаете Фаргиса? Он живёт за теми домами.
— Простите...
Дождь барабанил по куполу зонта, отсекая их мощным потоком от остальных прохожих. На узком тротуаре их плечи соприкасались, и чувствуя исходящее от него тепло она с ужасом осознавала, что ей не хочется отстраниться. Моглис увлечённо рассказывал о теориях происхождения фамильяров, как всегда, заполняя её тишину. Индарин слушала и замечала, как ей нравится звук его голоса, как он жестикулирует свободной рукой, как хмурится, подыскивая точное слово. В нём было столько жизненной силы и переизбытка энергии, и при этом ни капли высокомерия, которое читалось во многих отпрысках высоких родов, что это невольно располагало.
К тому времени, как они дошли до её дома, дождь уже закончился, но Моглис продолжал идти рядом.
— Спасибо, что позволили вас проводить, Индарин, — он слегка поклонился.
Ей не пришлось придумывать о чём говорить и даже вымученно приглашать на чай, как подобает вежливому человеку. Он продолжил:
— И… если позволите, я зайду во второй день недели, в ваш последний рабочий день. У Северного моста, есть одна чайная, где варят замечательный горячий шоколад, говорят, отлично помогает от осенней хандры. Составите мне компанию?
Индарин посмотрела на свои руки, сжимающие ручки сумки, затем подняла взгляд на Моглиса и медленно повторила:
— Во второй день недели… я заканчиваю в шесть.
Улыбка, озарившая его лицо, казалась ярче дневного светила, пробившегося сквозь хмурые облака. Ей пришлось опустить взгляд, потому что это тепло слепило, вытесняя внутреннюю хмарь, которую она взращивала много лет по доброй воле.
— Я знаю. До встречи, Индарин.
Назначенный день, в самом конце первого месяца осени, стал переломным. Сидя у окна в уютной чайной, глядя на людей, снующих по Северному мосту, Индарин впервые за долгие годы почувствовала себя здесь и сейчас. Не в воспоминаниях о Прорыве Фуи, не в бесконечном диалоге с призраками погибшей семьи. Она сидела в глубоком и мягком кресле, пила густой шоколад, слушала смех Моглиса и размышляла: «Наши отношения обретают неоспоримую форму. Имею ли я право на это?»
Но в разрез с её вечными сомнениями и терзаниями, теперь они гуляли почти каждый вечер. Моглис показывал ей свой Лантарг — город уютных двориков, старых книжных лавок и тихих набережных. Один из вечеров они стояли на смотровой площадке, откуда открывался вид на реку. Внизу, в тёмной воде, отражались огни магических фонарей, рассыпаясь тысячами искр. Порыв ветра заставил Индарин поёжиться и плотнее запахнуть тонкую куртку, а Моглис, стоявший рядом, молча шагнул ближе, вставая со стороны ветра, чтобы закрыть её собой.
— Замерзли? — тихо спросил он.
— Немного, — призналась она.
— Домой?
— Не торопитесь, давайте ещё постоим здесь.
Он, давая ей время, поднял руку и тыльной стороной ладони осторожно коснулся её щеки. Его кожа была горячей, а её сердце провалилось куда-то вниз, но тут же забилось часто-часто, разгоняя кровь по телу. Она не отстранилась, наоборот, едва заметным движением подалась навстречу его руке, позволяя пальцам скользнуть по скуле. Моглис шумно выдохнул, словно сдерживал дыхание всю последнюю минуту. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, и в них плескалась такая глубина чувств, что у Индарин закружилась голова.
— Индарин… — его голос дрогнул. — Вы даже не представляете, как вы прекрасны.
Индарин смотрела в его лицо, ощущая тепло его ладони на щеке, и уговаривала себя: «Имею право… я имею право», — ледяная глыба внутри дала трещину, и сквозь неё упрямо пробивался росток новой жизни. Она всё ещё боялась — разницы в положении, осуждения, кошмаров внутри себя, того, что сказка может закончиться. Но сейчас, стоя рядом с мужчиной, который смотрел на неё будто она величайшее сокровище, поняла одну простую истину: «Хочу попробовать жить».
— Можно пригласить вас на официальное свидание?
— Я не обещаю, что у нас получится, — напомнила она о своих сомнениях, но согласилась.
***
Моглис не повёл её в дорогой пафосный ресторан, а выбрал совсем не стандартное место — огромный шатёр на окраине театрального квартала, где гастролировала труппа прославленных гимнастов и иллюзионистов.
Атмосфера под гигантским куполом была ошеломляющей, шумной, пропитанной предвкушением толпы. В воздухе смешивались запахи жжёного сахара и жареного мяса на вертелах, для них Моглис взял пару корзинок солёного миндаля и сладкого чая. Когда они уселись в небольшую ложу, не успела Индарин осмотреться, как арена погрузилась в темноту, ропот затих и тишину разорвал низкий, гулкий рокот барабанов, отдающийся в животе. С шипением взметнулись ввысь снопы искр, запах огненного порошка защекотал нос, а взгляд уловил тени, скользнувшие на песчаную арену.
Они казались посланцами иного мира: гладко выбритые головы, вытянутые торсы, блестящие от пота и масла. Их лица скрывал резкий, гротескный грим: глубокие впадины щёк пересекали толстые чёрные линии, а обведённые кроваво-красным глаза походили на провалы. Они не шли — перетекали из одной позы в другую, выгибая суставы под немыслимыми углами, эти люди напоминали Индарин змеиный клубок, который распался, занимая свои места по арене.
С рычащим горловым криком один из артистов запрокинул голову и извергнул грохочущее пламя, озарив арену пульсирующим светом. Пылающие цепи в руках гимнаста по центру с шипением рассекали воздух в пугающей близости от обнажённой кожи. Гибкие тела акробатов изгибались дугой, уходя от ударов смертельной плети, в чудаковатом хороводе. Жар от арены долетал до верхних ярусов, окатывая Индарин сухой волной тепла и она сама взяла Моглиса за руку. Свет выхватывал из полумрака дикую пляску, и она замирала, от каждого взмаха огненного бича, который оставлял в воздухе оранжевые шрамы, тающие на глазах.
Ритм барабанов сливался с бешеным биением её сердца, а когда погас последний факел и рассеялся бледный дым, грохот сменился пронзительной мелодией струнных. Индарин не успела перевести дух, как два луча света скрестились на головокружительной высоте, высвечивая тонкие качели.
В этом пространстве появились люди в расшитых бисером сверкающих костюмах, у них не было страховочных сетей — только собственные мышцы и абсолютное доверие друг к другу. Номер начался без разбега: ловчий повис вниз головой на тонкой перекладине и раскачивался, пока его собственное тело не превратилось в размытый маятник. Хрупкая девушка с замотанными сверкающей тканью запястьями застыла на площадке, в ожидании нужного момента.
Удар в металлический диск подобный грому разнёсшийся в наступившей тишине и гимнастка оттолкнулась в пустоту. Индарин показалось, что время растянулось, видела, как вздулись вены на шее ловца, как магнезия слетела с его пальцев белым облаком, когда он потянулся навстречу. Девушка, плотно сгруппировавшись в воздухе совершила три невероятно быстрых оборота, расстояние казалось слишком большим, а скорость фатальной. Она стремительно падала, теряя высоту и в последний миг, когда зал в едином порыве втянул воздух, гимнастка резко выбросила руки вперёд. Звук жёсткого шлепка, хлёсткий, как удар, отскочил от купола — пальцы мужчины сомкнулись на её запястьях стальным капканом. Мышцы его вздулись, принимая на себя весь вес и инерцию свободного падения, перекладина жалобно скрипнула, а девушка повисла над ареной, победно выгнув спину и откинув голову назад.
Зал взорвался оглушительным рёвом и шквалом аплодисментов, только руки Индарин намертво сжались на рукаве Моглиса. Это был чистый концентрат адреналина и триумф над гравитацией, кровь пульсировала в висках с такой силой, что закладывало уши и ей на долгую минуту стало дурно от этих эмоций.
Индарин ощущала тепло, исходящее от его плеча, улавливала волнующий и знакомый аромат духов и неосознанно, под впечатлением льнула плотнее. Когда на арене разворачивалось что-то особенно опасное, Моглис наклонялся к её уху и тихим шёпотом пояснял устройство защитных чар, оберегающих артистов и зрителей. От его горячего дыхания по спине пробегали мурашки, бархатистый голос успокаивал мечущиеся мысли и когда она прислушивалась к нему, то теряла ход выступления.
После представления они долго гуляли по мощеным тропинкам, их разговор, начавшийся с обсуждения иллюзий, незаметно перетёк в нечто личное. Моглис говорил о доверии — о том, что гимнаст, отпускающий перекладину, должен абсолютно верить, что чужие руки поймают. И предлагал себя в качестве тех самых рук, готовых поддержать, во всём и в любой момент.
Индарин, к собственному удивлению, не закрылась, сама не поняла, как начала рассказывать о своём детстве на Афадеусе, о цветущих северных землях, об укладе семьи. Даже говорила о Лийрисе и не как о кровоточащей ране, а как о светлом воспоминании, впервые позволив себе произнести его имя без удушающих слёз.
Моглис не перебивал, не пытался соперничать с призраками прошлого и не осыпал её банальными утешениями. Шёл рядом, принимая её боль и память с уважением. Она увлеклась и только подходя к дому, вдруг опомнилась:
— Простите, мне не стоило…
Но он с ободряющей улыбкой перебил:
— Я благодарен, что вы поделились со мной воспоминаниями.
***
Золотистые отблески магических фонарей, выстроившихся вдоль набережной Лантарга, дрожали на поверхности реки. Отражённый свет скользил по лицу Индарин выхватывая из темноты пленительные черты лица. Влажный осенний ветер играл выбившимися из причёски тёмно-сливовыми прядями, и она не пыталась их поправить. Напротив, чуть запрокинула голову, подставляла лицо прохладному речному ветру. И Моглису в этом виделось столько грации и беззащитного доверия к миру, что у него подрагивали пальцы от желания прижать её к себе.
Вспугнутые приближением лодки, стайки маленьких светящихся рыб выпрыгивали из воды, разбрасывая серебряные брызги. Индарин подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть, и на её губах мелькнула едва заметная улыбка.
В груди Моглиса разливалась пульсирующая волна обжигающей нежности, он чувствовал себя садовником, который долгими ночами согревал дыханием самый редкий в мире, казалось бы, мёртвый бутон, и вот теперь этот цветок, доверившись его теплу, начинал осторожно раскрывать лепестки.
Ему до одури хотелось рвануть вперёд, взять её руку, прижать и накрыть её рот в сводящем с ума поцелуе. Он сдерживал себя. У него не было права торопить её весну. Уже достаточно просто видеть, как глубоко вздымается её грудь, как губы трогает улыбка, и знать, что этот хрупкий, пробивающийся сквозь толщу горя свет — то, ради чего он готов отдать всю свою жизнь, без остатка.
***
Лантарг готовился к зиме: в промозглом воздухе чувствовался запах дыма из печей домов, а ветер безустанно хлестал, срывая с деревьев остатки сухих листьев — швырял их на брусчатку, создавая высокие завихрения. Если у Моглиса не нашлось бы хороших знакомых, готовых назвать цену на прямой порт в ремесленный квартал, то попасть сюда удалось бы только к весне.
Они стояли на ярусной галерее Гильдии стеклодувов — в помещении с высокими сводами, где в гигантских печах ревело магическое пламя, превращая кварц в тягучую субстанцию, похожую на жидкий мёд.
Моглис почти не смотрел на мастеров, выдувавших из раскалённой массы тонкие светящиеся сферы. Всё его внимание было приковано к профилю Индарин.
Она стояла, уперевшись руками в кованые перила, тяжёлое шерстяное пальто с высоким воротником надёжно укрывало от ветра, а от контраста холода и жара на её бледных щеках проступил яркий румянец. Индарин щурилась от ослепительного света печи, и в её тёмно-синих глазах танцевали живые отблески пламени, оттесняя привычную пустоту. Когда резкий порыв ветра пронёсся по галерее, Индарин доверчиво прижалась к нему и Моглис не теряя возможности обнял, прижимаясь грудью к её спине.
— Меховое манто, — шёпотом полным соблазна напомнил он.
— Нет, — так же упёрто отказалась она от подарка, продолжая наблюдать за умельцами.
Внизу мастер резко взмахнул щипцами, разбивая бракованную сферу, и в воздух взметнулся сноп золотых искр, медленно оседая на холодный камень. Её надолго заворожил процесс, но они всё-таки поднялись по лестнице на крышу здания, где в скрытой от посторонних глаз чайной открывался вид на весь город.
Заведение принадлежало гильдии и посторонним с трудом удавалось в него попасть, не каждый был готов платить взнос или ждать месяцами своей очереди. Особенностью этого места была крыша из витражного стекла, покрытого акустическими кристаллами — капли дождя, ударяясь о неё, превращались в тихую мелодию, наполнявшую сумрачный зал. Поэтому список очереди тянулся крайне медленно, администрация приглашала лишь пару тройку людей за вечер, в дождливый день, для полного погружения.
Полумрак чайной освещался лишь мягким светом настольных магических сфер, заключённых в матовое стекло. Моглис помог ей снять пальто и осматриваясь медленно повёл к забронированному угловому столику у окна. Таинственная атмосфера и воздух, наполненный магией, пробирал до мурашек даже его. Он сел напротив Индарин и не в силах заставить себя отвести от неё взгляд, молчал, слушая мелодию дождя. Сейчас, обхватив тонкими пальцами горячую глиняную кружку с чаем, она смотрела прямо на него, без неловкости, расслабленно и может быть… влюблённо?
— Вы сегодня очень тихий, — её голос прозвучал мягко, почти интимно, вплетаясь в перезвон мелодии. — Устали?
— Немного, — признался он, наклоняясь ближе к ней. — Вчера мы с коллегами допоздна пытаясь стабилизировать артефакт-памяти. Половина расчётов пошла прахом — ничего не вышло. Но сейчас я об этом совершенно не думал.
— О чём же вы думали?
— О вас.
Индарин улыбнулась, отставила кружку и, к его полнейшей неожиданности, её пальцы коснулись его лица. Весь мир сжался до единственного ощущения — прохладного прикосновения к коже.
— У вас здесь… соринка, — прошептала она. Но была ли там соринка?
Он видел лёгкий румянец, выдававший смущение от собственной смелости, и то, как в её глазах плескалась нежность. Она начинала заботиться о нём в ответ и от этого понимания Моглис не мог сдержать порывистый вздох, перешедший в тихий радостный смех. Надежда, что его любовь больше не стучится в запертую дверь разрасталась, придавая уверенности и лёгкости. Моглис наслаждался музыкальной дробью дождя по крыше и трепещущем ожиданием их общего будущего.
***
Зима полностью вошла в свои права, выстудив столичные улицы и покрыв каналы хрупкой коркой льда. Настоящий снег здесь выпадал редко, но в преддверии зимнего солнцестояния маги превратили центральный парк столицы в сияющую ледяную сказку. Моглис выбрал для этого свидания лабиринт Ледяного сада — временную выставку, где вдоль аллей тянулись деревья из магического льда и стояли статуи мифических зверей потому что любил атмосферу зимы и надеялся, что Индарин сможет разделить с ним это чувство.
Воздух в саду был морозным, пахло хвоей и сладковатым дымом от жаровен, расставленных вдоль дорожек. Выбирая интересные места Моглис всякий раз предвкушал, какие эмоции увидит на очаровательном лице Индарин. И сейчас, в мерцающем полумраке, не в силах был смотреть на чудеса магии — всё его внимание безраздельно принадлежало женщине, идущей с ним рука об руку.
Под ногами мягко хрустел искусственный снег, издалека доносилась музыка, когда она остановилась перед огромной ледяной статуей химеры, излучавшей изумрудный свет. Индарин заворожённо подняла голову, тёплый мех манто обрамлял её раскрасневшееся от холода лицо, а в тёмно-синих глазах отражалось волшебное сияние. Она медленно стянула шерстяные перчатки и коснулась голой рукой ледяного крыла зверя. По статуе пробежала малахитовая рябь, и Индарин тихо, искренне рассмеялась. У Моглиса закружилась голова от порочных мыслей, что в последнее время одолевали его с непомерной силой.
Индарин, не замечая его смятения, смотрела на него мягко, с тёплой уверенностью нащупала его руку и переплела их пальцы. Они медленно пошли дальше, углубляясь в более тихую часть парка. Миновав широкую аллею, вышли к роще — ряду деревьев с длинными, свисающими до земли ветвями, искусно вырезанными из тончайшего прозрачного льда. Каждый раз, когда ветер пробегал по этим искусственным зарослям, хрустальные листья соприкасались, рождая тихую, прекрасную мелодию — будто шептали сотни крошечных колокольчиков.
Моглис купил у торговца горячего ягодного чая с гвоздикой и согревая руки, вдыхая ароматный пар от кружек, они двинулись дальше.
Следующая их остановка случилась у ажурных перил, окружавших застывший фонтан. Струи воды, взметнувшиеся вопреки гравитации, застыли в воздухе, образуя сложные, идеальные арки. Внутри ледяных потоков, подчиняясь дыханию магии пульсировали золотистые и лиловые огни, свет преломлялся и рассеивался яркой дымкой.
Индарин допила чай, повернула голову и встретив его взгляд, слизнула с губ влажный след. Моглис больше не мог… Осторожно забрав из её пальцев пустую кружку отставил на ледяные перила, поднял руки и осторожно, почти невесомо, лёг широкими ладонями на прохладные от мороза щёки. Он чувствовал тепло её дыхания с ароматом гвоздики и сладких ягод, её ресницы дрогнули, и она медленно закрыла глаза, доверчиво и мягко подаваясь навстречу его рукам.
Их первый поцелуй, полный трепета и вопроса — легкое, бережное касание. Индарин шумно, порывисто выдохнула, её руки скользнули по лацканам его пальто и уверенно обвились вокруг шеи, притягивая ближе. Моглис обхватил её талию, прижимая к себе, срываясь и отдаваясь моменту без остатка. Все его ощущения сжались до вкуса её губ и ощущения ритма чужого сердца бьющееся в унисон с его.
***
С каждым свиданием Индарин всё отчётливее осознавала: тот мальчишка, что когда-то приходил с поручениями от Саргиса Тавеаль, растворяется из её памяти. Словно перед ней всегда был взрослый мужчина и она много лет знала его именно таким: с широкими плечами, с уверенной, плавной походкой. В нём чувствовалась сила и в то же время бережное, деликатное, что-то почти по-женски мягкое, когда он касался её, подавал руку, придерживал за талию, и это завораживало.
Её тело бессознательно начинало пробуждаться. Индарин замечала, что ждёт его прикосновений — случайного касания пальцев или тяжести ладони, мягко направляющей в толпе. Слушая его смех и купаясь в ощущении абсолютной защищённости рядом с ним, она осторожно, но с неопровержимой уверенностью признавалась себе: «Я влюблена, так по-глупому влюблена…».
И в этот день, смотря на огни в хрустальных струях застывшего фонтана, она мысленно была далека от этого магического чуда: «Как я могла зайти так далеко?». Индарин чувствовала, как внутри всё сжимается от тягучего, мучительного противоречия: «Разве я имею право на эти чувства?»
«Ты пустая», — шептал ей старый, въевшийся под корку страх. — «Что ты можешь дать Моглису, кроме своих кошмаров?»
Чувство вины боролось с изголодавшейся жаждой жизни, но отчаянное желание попробовать, внезапно оказалось сильнее страха. Индарин затаила дыхание в предвкушении и медленно прикрыла глаза, сдаваясь его теплу.
Сдерживаемая страсть в этом нежном и терпком касании вскружило голову не оставив мыслей, она потянулась к нему углубляя поцелуй. Руки Индарин скользнули по крепкой груди, обвили шею, пальцами она зарылась в рыжие мягкие волосы. Её губы плавились от жара, в голове сладко шумело, а по венам, смывая остатки вины и печали, горячей волной хлынула кровь — и в этом беге пульса она чувствовала, что жива.
Глава 4. Помолвка
Ты — сладкий мёд на губах.
И в зиме, в пустоте,
Вопреки —
расцвело.
Тяжелый серый купол, что всю зиму нависал над столицей, разорвался последним теплым ливнем, и небо очистилось до пронзительной лазури. В воздухе запахло зеленью, пробивающейся из согретой земли напоминая, что наступление нового года совсем близко. Он праздновался в день весеннего равноденствия, но столица гудела вдвойне, предвкушая легендарный карнавал, который отмечался раз в одиннадцать лет.
Индарин ещё в детстве прочла все сказки и повести связанные с карнавалом Кальтимира, но ответа: почему он так редок, внятного так и не получила. Бабушка сказала, что такова магия времени, а она для себя поняла это так: «Если каждый год праздновать одно и тоже, как день рождения, то с возрастом это станет обыденным и менее значимым». Когда Индарин выросла, то так и не нашла подходящего ответа и придерживалась бабушкиной мудрости.
У праздника имелась своя предыстория, карнавал проводился в память о пятом пропавшем острове Кальтимира. И ей казалось странным устраивать гуляния длиной в девяносто один день: «Почему же никто не грустит?», — спрашивала она бабулю и та с задумчивой теплотой отвечала: «Жители Кальтимиры любили торжества, маскарады и музыку, они бы оценили, как о них вспоминают».
Бабушка тоже любила торжества и созывала всех родственников за один большой стол при каждом удобном случае. Жаль, но Индарин никогда не нашла бы в себе сил устроить что-то подобное, как шумное застолье в честь погибших родных, даже если бы они просили её об этом.
За прошедшие месяцы Моглис вытащил её из тьмы, она позволила себе снова наслаждаться жизнью, ждать нового дня и его. Перестала засыпать с мыслями о прошлом и просыпаться от удушающих кошмаров, даже ждала предстоящих праздников в ожидании веселья.
Всё началось за три дня до большого приёма, который род Тавеаль традиционно устраивал накануне смены года. В цветочную лавку явился посыльный с официальным приглашением, запечатанным родовой печатью. А вечером того же дня слуги доставили в коммуный дом Индарин большую шкатулку, перевязанную серебряной лентой. Внутри лежало платье из струящегося шёлка глубокого сапфирового цвета.
К назначенному вечеру нарядные Аргин и Дрейси, как оказалось тоже в тайне приглашённые, помогли собраться и подруге. Уложили её волосы, оставив несколько прядей свободно струиться по изящной шее. Лёгким макияжем подчеркнули бездонную глубину синих глаз и полностью стёрли с лица остатки зимней бледности. Взглянув в зеркало, Индарин затаила дыхание — на неё смотрела загадочная и элегантная женщина, словно и не она вовсе.
К назначенному времени подруги использовали порт в приёмную имения Тавеаль где их уже встречал Моглис. Обычно расслабленный и с озорным блеском в глазах, сегодня молодой мужчина был пугающе серьёзен. Строгий силуэт его костюма с серебряным гербом рода на воротнике особенно это подчеркивал. Он, не замечая никого вокруг, подошёл, изящно взял её руку и прикоснулся губами к пальцам.
— Я рад вас видеть, моя Индарин, — торжественно сказал он. И так на неё посмотрел, что внутри всё сжалось, ноги ослабли и если бы не его рука, то она точно запнулась по дороге к большому залу.
На приёме вновь собрались только самые близкие: родственники и друзья. Индарин казалось, что людей будет так много, что подругам и ей самой удастся затеряться среди гостей. Высшее общество пугало, вернее, то, что они втроём из него явно выбивались, как бы не старались наряжаться. К тому же, Индарин всё ещё испытывала неловкость в присутствии родителей Моглиса. К Саргису она хоть и привыкла давно, как к начальнику, но свой новый статус в их семье боялась принять.
Вечер протекал плавно, наполненный тихой музыкой, звоном хрусталя и тёплыми разговорами. Успокаивало, что Моглис не отходил ни на шаг, его рука постоянно находилась рядом, даря чувство защищенности, но когда вечер достиг своей кульминации, музыка внезапно смолкла, как и шум голосов. Тогда Моглис поднялся и, мягко взяв её за руку, вывел в центр зала.
— Семья моя и друзья мои, — голос его звучал уверенно и глубоко. — Мы собрались здесь, чтобы проводить Старый год, но я хочу взять слово.
Моглис повернулся к Индарин, которая боялась поднять взгляд на гостей, зная, что каждый неотрывно смотрит сейчас в её сторону. Из тишины зала она выловила восхищенный вздох Дрейси и тихий всхлип Аргин , не удержалась, посмотрела в их сторону и встретила ободряющие улыбки подруг. Она не понимала, её не предупреждали, неужели ей нужно сказать пожелания гостям или… она вновь посмотрела с мольбой на Моглиса и тот вновь заговорил.
— Индарин, — произнёс он, обращаясь теперь только к ней. — Я знаю о твоих страхах и знаю, что вместе мы их сможем преодолеть. Ты — мой воздух, свет и я хочу, чтобы ты знала: моя жизнь отныне и навеки принадлежит тебе.
Он достал из кармана бархатную коробочку и открыл, являя ей яркий сапфир на помолвочном кольце. Не дав тишине стать пугающей Моглис продолжил несмотря на пробирающую его от волнения дрожь:
— Индарин Метар. Окажешь ли ты мне величайшую честь — стать моей невестой, моей судьбой до конца дней моих?
В этот момент Индарин ждала, что из тёмных глубин памяти выползет удушающий страх, как чувство вины ледяными пальцами сожмёт горло. Но в золотистых глазах Моглиса плескалась такая нежность, что страху не осталось места. Внутри воцарился покой, грудь расправилась, впуская воздух, окаменение спало, и она протянула руки накрывая его дрожащие пальцы своими ладонями.
— Да, — голос её прозвучал звонко и поразительно уверенно. — Да, Моглис. Я согласна.
Когда он надел ей на палец прохладное кольцо и привлёк в свои объятия, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Саргис Тавеаль первым поднял бокал, следом за ним — его жена. Дрейси уткнувшись в кружевной платок без стеснения всхлипывала, Аргин опустошив до дна бокал игристого начала икать и покраснела до самых ушей от стыда. Моглис же целовал Индарин, не ведая о запоздалых сомнениях в её голове.
Остаток вечера прошёл в размытом бреду: поздравления, объятия, смех — всё кружило голову. В ту ночь она впервые осталась в особняке Тавеалей и крепкий сон, бывший редким гостем, вытеснил из головы беспокойные мысли. Она проснулась полной сил, с ощущением, что ошибки быть не может, её ответ — истинно верное решение. Уверившись в этом, ей стало проще спуститься к завтраку.
— Начало этого года вы должны встретить в Хигрисе, — произнесла Вингера, мать Моглиса, после очередных поздравлений о помолвке.
— Если останетесь, вас затянет водоворот официальных визитов, — вторил жене Саргис.
— Я хочу украсть тебя у всего мира, — прошептал Моглис искушая. — А когда начнётся карнавал, мы наденем маски и растворимся в весёлой толпе.
***
За неделю до начала карнавала, они отправились в небольшое поместье Тавеалей у границ Хигриса. Этот дом не походил на столичную архитектуру: притаившийся на холме, увитый виноградными лозами, он создавал идеалистическую, домашнюю атмосферу. Индарин оперлась о деревянные перила балкона, ещё хранящие дневное тепло, и снова посмотрела на сапфировое кольцо.
Моглис в белой рубашке с распахнутым воротом неспешно вышел из своей спальни на общий балкон и Индарин обернулась на тихие шаги за спиной. В лучах заходящего светила его рыжие волосы казались пылающим огнём, и ей безумно захотелось запустить в них пальцы. Только он опередил, привлёк к себе и прижал к груди, позволив им в молчании насладиться близостью объятий.
— О чём задумалась? — низкий голос у самого уха вызвал сладкую дрожь.
— Просто смотрю, — тихо ответила Индарин, положив голову ему на плечо. — Смотрю на загорающиеся огни за деревьями, на сад внизу, чувствую твои руки — и мне совсем не страшно.
Моглис тяжело сглотнул, накрыл её руку своей, переплетая их пальцы, набрал в грудь воздуха и срывающимся от волнения голосом попытался заговорить о своих чувствах:
— Ты должна знать… моя любовь к тебе так велика, что мы…
Индарин ободряюще повернулась к нему и поцеловала, прижалась к нему всем телом, чувствуя, как гулко бьётся его сердце. Его язык… его руки… Губы Моглиса скользнули по её подбородку, к скуле, а затем он шутливо чмокнул её в нос, развеивая мгновение страстного забвения. Индарин провела ладонями по его загнанно вздымающейся груди, чувствуя каких сил ему стоило прекратить то, что она не собиралась останавливать.
— Весна здесь совсем другая. Более… смелая.
— Как и ты, — Моглис нежно поцеловал её в висок. — Управляющий разжёг камин в гостиной. Я хочу, чтобы ты попробовала моё любимое гранатовое вино.
В камине весело потрескивали поленья, наполняя комнату смолистым ароматом, они сидели прямо на мягком ворсистом ковре у огня, плечом к плечу. Индарин слушала, как Моглис рассказывал о своём детстве — о лете, проведённом здесь, о побегах к озеру и прятках в сосновом лесу. Глядя на его профиль в золотых отблесках пламени, она чувствовала, как сердце переполняется бесконечной жаркой любовью.
— Когда-то мама говорила мне, — начала Индарин, ставя хрустальный бокал на низкий столик. — Год Кальтимиры — время перемен, когда Великие Маги исполняют желания.
Она повернулась к Моглису, и в его глазах вспыхнул тёмный отблеск огня, нежные пальцы запутались в её волосах и переместились на затылок, притягивая к себе.
— Ты — моё желание, — выдохнул он в её губы.
Его поцелуй обрушился, сметая остатки мыслей. В нём уже не было той сдержанной осторожности, с которой он касался её раньше, только жажда — глубокая, настойчивая и требующая. Индарин отвечала с отчаянной преданностью, чувствуя, как внизу живота закручивается тугим узлом пульсирующее тепло. Её рука легла ему на грудь, вторая на напрягшийся живот, сперва несмело, но с каждой секундой интерес нарастал и непослушные пальцы пробрались под тонкий хлопок, ощупывая жар упругой кожи.
Моглис с глухим стоном подхватил её на руки и взбежал по широкой лестнице, словно она ничего не весила. Окутанная полумраком спальня освещалась лишь мягким светом из распахнутого окна. Весенний ветер чуть колыхал занавески, откуда-то издалека доносился стрекот оживших сверчков. Но именно сейчас тонкая игла страха и неловкости нарушила момент уколом между лопаток, почти прорвав вуаль желания.
Моглис не торопился, давая ей время принять решение. Медленно, не отрывая от её лица замутнённого взгляда, снял с её ног домашние туфли. Его горячие ладони скользнули от лодыжек к икрам, к коленям, и каждое прикосновение, оставляло на коже жгучий след, заставляя её покрываться мурашками.
— Индарин…
Когда он наклонился и прижался губами к её колену сквозь тонкую ткань платья, Индарин судорожно выдохнула и запустила пальцы в его волосы. Моглис потянулся к застёжке её платья, и она помогла ему не чувствуя смущения. Он смотрел на её обнажённые плечи, ключицы, белую вздымающуюся грудь — так, словно видел творение искусства, а не простую женщину. Это не могло не льстить и забыться в ощущениях, в голове плыло и она прикрыла веки отдаваясь его воле.
Он прижался губами к ямочке между ключиц, скользнул ниже щекоча дыханием грудь, и она тихо ахнула, запрокинув голову, чувствуя, как его горячий язык скользит по её коже. Она провела ладонью по мужской обнажённой груди и почувствовала дрожь магии, сила его гудела, готовая выплеснуться через край мощного резерва.
Когда их тела соприкоснулись, от контраста прохладных простыней и горячей кожи — Индарин сотрясла крупная дрожь. Моглис навис над ней, опираясь на предплечья, его волосы соскользнули вниз, щекоча щёки и она взяла его лицо в свои ладони. Притянула к себе вовлекая в глубокий поцелуй, безмолвно позволяя ему продолжать и ни в коем случае не останавливаться. Его рот спустился к груди, обвёл языком сосок от нехитрой ласки живот свела сладкая судорога и она выгнулась, прижимаясь всем телом, в желании чувствовать его всего.
— Только… не останавливайся… — сорвалось с её губ вместе с прерывистым стоном.
Моглис сбросил остатки одежды, и они снова слились в объятиях. Индарин обвила ногами его тело, чувствуя, как жар, исходящий от него, окутывает её без остатка. Он целовал — и каждое прикосновение было для неё возрождением. Индарин глухо застонала, впиваясь ногтями в его плечи стоило их телам стать единым целым. Ощущение казалось настолько сильным, полным и правильным, что она непроизвольно зажмурилась, словно бурлящая вода накрыла её с головой.
Моглис замер, давая им время привыкнуть, тяжело дыша ей в шею, ждал, пока она не подалась навстречу, принимая его глубже. Низкий, хриплый стон — походил на звериное урчание довольного хищника и Индарин невольно улыбнулась этому сравнению.
Плавный, глубокий ритм, нарастал с каждой секундой, она слышала своё прерывистое дыхание, шелест простыней, тихие, их с Моглисом стоны и его сбивчивый шёпот, где её имя перемешивалось с бессвязными словами любви. Каждое его движение отдавалось в ней сладким спазмом, поднимая из глубин волны удовольствия. Она таяла в жаре, в силе толчков и ощущении вырвавшейся и ластящейся к коже его магии.
Моглис переплёл их пальцы и прижал её руки к подушке, замедлился, чему она протестующе замычала, не находя в себе сил на слова.
— Моя Индарин, — выдохнул он.
Внутреннее напряжение скручивалось в тугую, раскалённую спираль. Индарин коротко, надрывно вдохнула, тело выгнулось ему навстречу, требуя ещё, сильнее. Он отстранился, его рука скользнула между их телами, и первое же прикосновение пронзило её. Индарин запрокинула голову с немым криком, ногтями впиваясь в его плечи, сжимаясь от острого наслаждения и содрогающего её тело магического всплеска.
Они лежали в тишине, не в силах разомкнуть объятия. Её тело всё ещё мелко дрожало, в ушах звенело, а его сердце медленно возвращало привычный ритм. Индарин гладила его влажную спину, чувствуя приятную, тягучую тяжесть в мышцах и улыбалась. Моглис приподнялся на локтях, осмотрел её лицо с такой нежностью, что у неё защипало глаза, от переполняющих чувств.
— Ты в порядке? — прошептал он.
— Да…
Он наклонился, осыпал её лицо осторожными поцелуями и привлёк к себе, укрывая их обоих тонким покрывалом. Индарин прижалась к его груди и прошептала:
— Я люблю тебя.
Моглис замер на мгновение, а затем прижал её к себе крепче.
— Спасибо, Ин.
Глава 5. Карнавал Кальтимира
Помню, рассвет стал тьмой,
Я выжила, никто другой.
3377 год.
Вечерний Хигрис был пропитан свежестью от тёплого и мелкого дождя, сегодня они весь день гуляли по ярмарочным рядам обдумывая и планируя образы к карнавалу. Моглис откинул плотный полог шатра, пропуская Индарин вперёд, и на мгновение прищурился от яркого света. Десятки магических светильников, подвешенных под высоким куполом, заливали просторное помещение ровным, почти полуденным сиянием. Стены, многоярусные стеллажи, цветные стойки и даже подвесные конструкции под потолком — пестрели сотнями масок. Золото и кармин, пронзительная лазурь и глубокая изумрудная зелень зарябили в глазах. Моглис с восхищением осматривал это великолепие: классические маски и половинчатые, из расписного глазурованного фаянса с безупречными пропорциями, из вздыбленных крашеных перьев и переливающиеся перламутровой чешуёй.
Сам мастер Регс, одержимый своим ремеслом человек, в запачканном красками фартуке и с артефактом-моноклем на правом глазу, приветливо кивнул им. А разглядев гостей получше, шустро подскочил из-за длинного стола, заваленного гипсовыми формами и широким жестом пригласил осмотреть готовую коллекцию.
Моглис шёл следом за Индарин, наблюдая, с каким неподдельным, почти детским восторгом её взгляд скользит по ассортименту. Вот она остановилась у тяжелой маски неведомой химеры. Ей нравились мифические звери и в целом животные. Его фамильяром Крошкой, который жил с родителями, она и вовсе была очарована.
Рубиновые глаза маски неотрывно следили за каждым их шагом, создавая тревожное волнение, но такая монструозная маска скорее мужская, чем женская. Рядом висела другая, из тончайшего прозрачного хрусталя, внутри которой непрерывно бушевала иллюзорная метель, но Моглиса бы расстроил этот выбор: он желал, чтобы её руки тянулись к чему-то более тёплому. Потом она перевела взгляд на соседнюю полку, где сияла полумаска, усыпанная гранёными осколками стекла, преломлявшими свет в радужный спектр. И этому варианту он мысленно поставил десять очков, но Индарин не остановилась.
— Карнавал Кальтимиры не терпит блёклых красок, — произнёс Регс, приближаясь к стойке в центре шатра. — Взгляните вот на это. Иллюзия высшего ранга. Основа материальна, но истинный потенциал раскрывается лишь при активации магическим потоком. Примерьте и разгадайте секрет, который в них сокрыт.
Индарин неуверенно протянула руку к полумаске, обтянутой глубоким лазурным бархатом с изящными тёмными перьями. Стоило ей примерить и отправить магический импульс — физические границы маски мягко растаяли, сливаясь с её кожей. Иллюзорные нити вспыхнули крошечными, мерцающими звёздами вокруг глаз, а перья обрели легкое призрачное свечение, из-за чего казалось, будто они колышутся на несуществующем ветру.
— Тебе невероятно идёт, — выдохнул Моглис, не в силах оторвать от неё взгляд. Сияние иллюзорных звёзд отражалось в глазах Индарин, превращая её в астрономическое, нереальное существо, о чём он ей и поведал. Она зарделась от комплимента, и вот уже румянца на её щеках маска не скрыла. Это хорошо, он хочет видеть все её эмоции, чтобы знать когда ей особенно хорошо или грустно.
Моглис перевёл взгляд на стойку и снял приглянувшуюся маску для себя. В руках она казалась просто виртуозной работой из тонкой полированной меди и кожи, окрашенной в яркий оранжевый. Стоило приложить её к лицу и металл ожил — иллюзия мгновенно превратила жесткую форму в поток тёплых, переливающихся искр, заостряя черты лица. Светящаяся золотая пыльца мягко запульсировала в такт его дыханию, полностью меняя облик, превращая его кожу в дух карнавального огня.
Они стояли в центре залитого светом шатра, окружённые сотнями пустых лиц, глядя друг на друга сквозь великолепную магическую призму Регса. В безумной карнавальной толпе Хигриса никто не догадался бы, что перед ними — серьёзный исследователь столичной академии и его будущая жена. А значит — это успех.
Глядя на то, как магия иллюзий мягко пульсирует вокруг лица Индарин, Моглис невольно вспомнил о другой магии — той, что текла в их собственных жилах. Внешне он выглядел совершенно расслабленным, но в глубине души у него ещё звучало эхо недавнего разговора с целителем рода Тавеаль.
Моглис отправился к нему один, чтобы прояснить вопрос с Коконом Жизни — великим афадеусовским артефактом суррогатного материнства. Он хотел подарить Индарин идеальное решение, которое освободило бы её от тревог о будущем.
Однако диагноз целителя оказался сложным:
— «Ваши магические потоки обладают слишком широким диапазоном, — с сожалением произнес тогда старый маг, изучая слепки их аур. — Кокон Жизни — хрупкая экосистема. В момент энергетической подпитки, когда артефакт будет требовать совместной магии для формирования плода, ваш резонанс просто выжжет инкубатор. Слишком много силы, слишком бурные потоки. На данный момент искусственное вынашивание для вашей пары невозможно».
Моглис помнил, как похолодело всё внутри. Он не боялся отсутствия кровных наследников, но знал, как это может ранить Индарин, едва обретшую надежду. Только целитель тут же дал им отсрочку:
— «С возрастом магия успокоится, потоки сузятся и станут более стабильными. К середине жизни, годам к девяноста или ста, есть огромная вероятность, что они придут в тот баланс, который позволит Кокону Жизни выдержать нагрузку. У вас впереди много беззаботных лет, Моглис. Просто подождите».
Путь естественного зачатия оставался открытым, но именно этого Моглис боялся больше всего на свете. Зная историю рода Метар, зная, какие физические и душевные травмы пережила Индарин в прошлом, он ни за что не допустил бы, чтобы малейшая случайность снова разрушила её жизнь. Беременность могла обернуться для неё фатальными последствиями, и он ни при каких обстоятельствах не собирался подвергать любимую женщину такому риску.
Тогда, в кабинете целителя, Моглис принял единственно верное решение. Он потребовал для себя противозачаточный эликсир длительного действия. Сильнейший блокатор, который гарантировал, что Индарин никогда не забеременеет случайно. Он взял на себя этот физиологический контроль, устранив любую угрозу для её тела. И ни на секунду не пожалел о своём решении. Его главный приоритет — её жизнь, покой и здоровье.
А что касается детей… Всего пару ночей назад, когда они лежали в постели, слушая стрекот сверчков, у них состоялся долгий и очень важный разговор. Индарин сама заговорила о будущем. Приняв тот факт, что кровные дети появятся у них ещё очень нескоро, она сделала предложение, от которого сердце Моглиса забилось быстрее. Индарин говорила о детях-сиротах, которым они могли бы дать дом, тепло и любовь. В её глазах светилась спокойная, зрелая решимость женщины, готовой стать матерью и Моглис с радостью поддержал её выбор.
На следующий день Риджуло щедро заливало золотым светом окна загородного поместья. Комнаты, омытые этим мягким сиянием, казались нереально яркими, словно густо написанные масляными красками. Моглис стоял у распахнутых дверей гостиной и, прислонившись плечом к дверному косяку, с затаенным обожанием наблюдал за суетой, развернувшейся в центре комнаты.
Вокруг Индарин, вооруженная булавками, порхала приглашенная из города модистка — полная, но невероятно проворная женщина. Весь пол был усеян обрезками шёлка, бархата и кружев, а Индарин, стоя на маленьком подиуме, послушно поднимая и опуская руки по команде портнихи… тихо смеялась.
Для неё шили костюм, который сочетался бы с уже купленной карнавальной маской. Глубокая, мерцающая сапфировыми переливами ткань идеально оттеняла её светлую кожу и подчёркивала цвет глаз. Вшитые в подол и рукава тончайшие нити с иллюзией создавали за каждым её движением невесомый светящийся шлейф.
Глядя на свою невесту, Моглис чувствовал, как в груди разливается жгучее тепло. Она была так прекрасна в своей беззаботной радости, так полна жизни, что порой ему хотелось ущипнуть себя, чтобы поверить — это реальность. Белый бутон поддался, раскрыл свою сердцевину и сейчас он дышал полной грудью, вбирая аромат её любви.
— Моглис? — звонкий голос вырвал его из раздумий.
Она уже отпустила модистку и стояла прямо перед ним. Маска ночной птицы переливалась на её лице, делая похожей на мифическую диву, сошедшую с древних фресок.
— О чем ты задумался с таким серьёзным видом? — она придвинулась вплотную, положив прохладные ладони ему на грудь.
— Я решал, насколько сильно мне повезло, — Моглис обнял её за талию, привлёк к себе, и мягко поцеловал. — И пришёл к выводу, что мне досталась самая прекрасная женщина под лучами Риджуло. Ты готова к завтрашнему безумию, моя леди?
— С тобой — к чему угодно, — тихо ответила она, увлекая его в поцелуй.
***
Индарин сидела за длинным столом накрытым белоснежной скатертью, которая чуть колыхалась на ветру. Пахло свежеиспечёнными пирогами, мёдом, молоком и прогретой луговой травой. Она чувствовала, как тёплый воздух окутывает плечи, как соломенная шляпа съезжает на лоб, как травинки щекочут лодыжки.
Смеялась.
Вокруг все говорили и тоже смеялись. Женщины в лёгких летних платьях и ярких шляпках, мужчины в простых рубашках. Чуть поодаль, на выгоне, умиротворённо звенели колокольчики на шеях коров, а стадо коз породы кили с шелковистой длинной шерстью теснилось друг к другу тихонько блея.
Муж сидел напротив, шутил, только слов его не разобрать, но она засмеялась, чтобы поддержать веселье.
А потом небо на горизонте сломалось. Налетел шквал, сдувая со стола салфетки, срывая с её головы шляпу. Кто-то, не понимая, что происходит, засмеялся и крикнули: «Буря идёт! Накрывайте еду!»
Козы, почуявшие беду первыми, забились об изгородь, захрипели, дико вращая глазами, коровы подняли тяжёлые головы и взревели — низко, утробно, страшно. Тогда же долину разорвал вопль и кровь у всех застыла, сделав лица разом серыми, от первобытного ужаса. За первым рёвом — второй, третий, десятки… нет, их сотни.
Серокожие, человекоподобные, они принесли на своих перепончатых крыльях удушливый запах мертвой земли и пепла с Хизлавура. Фуи обрушились с неба, как чёрные молнии, и первый же удар пришёлся на стадо. Корову подбросило в воздух и разорвало на части. Они не ели, это не голод — первобытная ярость. Кровь ударила брызгами, заливая траву.
Начался хаос, лишь Индарин застыла. Мужчины выскочили вперёд, швыряя боевые магические снаряды — вспышки, взрывы, дым. Тварей было слишком много, они накатывали волнами, с боков, с воздуха, отрезая путь к дому. Быстрые, смертоносные. Бабушка ринулась в самую гущу. Её магия была страшной — ослепительные разряды били точно, один за другим, превращая фуй в горящие куски плоти. Но даже она не смогла сдержать их поток. С отвратительным, влажным хрустом монстры рвали, швыряли окровавленные куски оземь и тут же бросались на следующую жертву. Крики слились в один сплошной, пронзительный вой.
Мать схватила Индарин за руку. Лицо её мраморное, а голос полон смиренной пустоты:
— Помоги мне. Ты должна помочь, Ин.
Мать нашептала заклинание — дети сонно заморгали и отключились, становясь податливыми, словно куклы. Индарин не знала, что матушка так может, но чувствуя, как немеют пальцы, а сердце бешено колотится в горле, помогла спрятать малышей под стол. Мать магией потянула на себя растерзанные ошмётки коров и коз, нагромождая эту чудовищную гору мяса поверх стола. Отвлекающий манёвр — поняла Индарин. Взгляд матери — отчаянный, безумный, прощальный — врезался в память. И последнее, что Индарин почувствовала, прежде чем провалиться во тьму — тяжесть огромного влажного груза.
В нос ударил приторный смрад разлагающейся крови, Индарин открыла глаза, но увидела только мутную кровавую слизь. Задыхаясь, она барахталась в липкой грязи, упираясь ладонями, из последних сил выталкивая себя наружу. С противным чавкающим звуком раздутая туша коровы сдвинулась в сторону и ей удалось вывалиться. Индарин упала на колени и её скрутила пустая горькая рвота.
В ушах стоял сводящий с ума гул — над долиной роились тучи насекомых, привлечённых запахом кровавого пиршества. Её сухие губы немым шёпотом складывались в слова: «Мне надо проснуться».
Белоснежная скатерть впитала кровь, почернела от копоти. Повсюду лежали обломки, словно сломанные игрушки. Она услышала хриплое бульканье агонии, где-то тонкий, детский, ничего не понимающий голос шептал: «ма-ма-ма…». Под босыми ногами хлюпала земля. Индарин, потерявшая связь со своим телом, побрела вперёд, откинула мокрый кусок скатерти с маленького тельца — но глаза племянницы Лийриса уже смотрели на неё мёртвым взглядом.
Она бросилась искать мужа, споткнулась о что-то мягкое, опустила взгляд — рука. Затем, в нескольких метрах, из-под растерзанного туловища монстра — нога. Она узнала, издала беззвучный вопль, рванула, рухнула, и остервенело разгребая куски, добралась до головы.
Когда повернула лицо к себе — чёрные волосы мужа внезапно вспыхнули медно-рыжим огнём. Широко раскрытые, стеклянно-липкие медовые глаза уставились на неё пустотой. Лицо в крови и пепле — но это был Моглис.
— Нет… — Индарин захрипела пятясь назад. — Нет…
«Это ты виновата, — прошелестел в её голове въедливый голос. — Пустота заразна. Твоя любовь — сама смерть».
Индарин закричала, попыталась сжать руками собственную шею и, сделав огромный, захлёбывающийся вдох, резко вырвалась из глубин кошмара. Ночная рубашка прилипла к телу, грудь ходила ходуном и первые несколько секунд она не понимала, где находится. Запах железа и разложения всё ещё стоял в носу, а в ушах гудел рой насекомых.
— Ин?
Матрас прогнулся, и большие, горячие — целые — руки обхватили её за плечи, притягивая к груди. Тёплые капли крови, стекавшие у неё из носа, он вытер краем простыни. Глаза Индарин были распахнуты, перед её взором всё ещё стояла поляна и теперь там был не Лийрис. Индарин крепко зажмурилась и затрясла головой, но видение не исчезало. Оно накладывалось на реальность двойной экспозицией: живой, тёплый, испуганный Моглис, сжимающий её плечи, и мёртвый, растерзанный, навечно застывший в том кошмаре.
— Индарин! — голос его прорвал пелену. — Ты здесь. Ты со мной. Слышишь? Посмотри на меня.
Она вцепилась в его плечи мёртвой хваткой, прижалась носом к его ключице, жадно вдыхая запах. Ни гари. Ни крови. Мыло, тепло сна и ровно пульсирующая жизнь.
— Я здесь, — тихо, успокаивающе бормотал Моглис, медленно и ритмично поглаживая её дрожащую спину. — Всё хорошо. Это сон. Я держу тебя.
Она слышала под ухом ровный, сильный стук сердца и каждый удар оттеснял страшные воспоминания, возвращая в реальность.
***
Риджуло уже клонилось к горизонту, окрашивая небо Хигриса в густое, тягучее золото и багрянец, а карнавал Кальтимиры только начинался. Моглис стоял на главной улице Хигриса, впитывая всё сразу: грохот барабанов, взрывы смеха, крики зазывал, звон колокольчиков, детский визг. Воздух был пропитан запахами — жареного мяса, карамели, пряностей, дымом разнотравья и сахарной ваты.
— Смотри! — крикнул прохожий, указывая в небо. Над головами людского потока проплывал полупрозрачный змей-фамильяр с гривой из живого тумана, он вился меж зелёных флагов, оставляя за собой след серебряной пыли. Индарин ахнула и прижимаясь к его плечу, следила за ускользающим зверем.
— Фамильяр короля! — фраза сливалась в единый гул толпы. Дети визжали и прыгали, пытаясь дотянуться и поймать оставленные фамильяром серебряные искорки, но оседая на тело они сразу же растворялись.
Когда змей скрылся из виду Индарин с детской непосредственностью попросила сахарной ваты и он рассмеялся. Невеста потянула его за руку к лотку, где над медными котлами кружились розовые и голубые сахарные облака. Продавец ловко наматывал пушистые комья на деревянные палочки и отдавал их всего за одну медную монету, почти даром.
— Держите, госпожа! — продавец протянул Индарин розовое облако.
Отойдя в сторонку, она не колеблясь откусила кусочек, сахар тут же растаял на её губах, оставляя липкий след и Моглис украл сладкий поцелуй. Подростки засвистели и заулюлюкал, выражая протест подобному зрелищу и пара, смеясь, скрылась в тихом переулке.
Музыка становилась громче, толпа плотнее, а невероятные наряды прохожих смешивались в чудаковатый калейдоскоп. У одного гостя на лице плыли грозовые облака, молнии пробегали по скулам, а в глазницах клубился туман. У другого распускались и осыпались полупрозрачные лиловые лепестки на щеках. Там — перламутровые костяные маски, светящиеся изнутри мягким светом, а там — паутинная вуаль, под которой плывут черты лица… звериные морды… и…
Воздух звенел от криков зазывал, звона монет и хлопков петард. Лавируя между жонглёрами, Моглис притянул Индарин ближе.
Мимо проплыла женщина с веером из лепестков, которые, осыпались и превращались в розовые капли на брусчатке. Маленький мальчик, держащий за руку старика, протискивался сквозь толпу, их лица были гладкими зеркалами, отражавшими каждого, кто на них смотрел. Прошёл мужчина в плаще из сотен тонких лент, которые шевелились сами по себе, как водоросли в воде, а на плече у него сидела большая крыса-фамильяр с прозрачными крыльями. Чуть дальше два подростка, втиснутые в одну огромную рубашку, хохотали, пытаясь идти в ногу.
Моглис купил две глиняные кружки с холодным ягодным морсом. Чтобы перевести дух, они остановились в тени колонны у края площади. Индарин смеялась. Щёки её раскраснелись, в волосах запутался блестящий серпантин, а в глазах танцевали все огни карнавала. Глядя на неё, Моглис чувствовал, как в груди разливается пьянящая, неудержимая радость.
— Что? — заметив его взгляд, она склонила голову набок.
— Ты счастлива.
— Да!
Сдав пустые стаканы лавочнику, они вышли на центральную площадь. Казалось, что пробиться ближе к сцене просто нереально. Мимо них с хохотом пронеслась стайка девушек в масках стрекоз с прозрачными, трепещущими за спиной иллюзорными крыльями. Крупный мужчина в высокой шляпе и фарфоровой маске с птичьим лицом с гордостью выгуливал шестиногую ящерицу-фамильяра, то и дело показывающую длинный синий язык.
Индарин остановилась, заворожённо глядя на портальные врата под алым знаменем с гербом в виде розы. На площади было три арки — по числу трёх соседних островов. Каждые светились своим цветом: алые, синие, оранжевые — и то и дело из них появлялись семьи, влюблённые пары, компании друзей.
Тяжелые барабаны забили, завизжали струнные, и к ним присоединились весёлые духовые. Музыка была дикой, заразительной, мгновенно вплетающейся в кровь. Окружающая толпа пришла в движение, люди начали хлопать в ладоши, собираясь в большой круг. Моглис не стал сопротивляться ритму, в его глазах зажёгся огонь азарта. Здесь никто не стремился танцевать по правилам, люди кружились, подпрыгивали, менялись партнёрами, хлопали в ладоши и просто смеялись. Моглис обхватил Индарин за талию и закружил так, что её ноги оторвались от земли. Юбка взметнулась, маска засияла звёздами, и она снова звонко рассмеялась.
В цветном дыму и конфетти они кружились вместе с весёлыми незнакомцами. Индарин с удивительной грацией легко следовала за каждым его движением, сапфировое платье полыхало, словно крылья. Моглис крепко держал её за руку и чувствовал, как по её венам бежит мощный, пульсирующий ток жизни.
Когда ритм ударных разогнался до предела и музыканты завершили мелодию оглушительным аккордом, толпа взорвалась аплодисментами. Запыхавшиеся, смеющиеся, они выбрались из танцевального круга, опираясь друг на друга. Грудь Индарин тяжело вздымалась, на лбу блестели капельки пота. Она вспомнила и вынула веер из кармана юбки.
— Идём к воде, — Моглис потянул её за собой, уводя на тихую улочку, в сторону набережной, где воздух был прохладнее.
Но широкий канал, пересекающий центр Хигриса, тоже был забит до отказа. Зрители сидели на каменных парапетах, наблюдая за представлением гильдии гидромантов. Маги в облегающих костюмах, переливающихся, как серебряная чешуя, вздымали над каналом огромные столбы воды. По движению их рук вода принимала формы скачущих лошадей, распускающихся бутонов и гигантских птиц. Водяные творения светились изнутри вплетёнными иллюзиями. Огромная фиолетовая щука с грохотом рухнула в канал, окатив зрителей освежающей моросью. Индарин с удовольствием закрыла глаза, подставляя лицо брызгам.
Чуть дальше вдоль канала выстроились игровые шатры. Моглис никогда не был азартным человеком, но карнавальное безумие толкало его вперёд.
— Сможешь попасть? — Индарин лукаво кивнула в сторону яркого полосатого шатра.
Там ушлый торговец предлагал гостям сбить летающих бумажных стрекоз маленькими бархатными мячиками. В качестве призов на полках стояли различные сувениры: стеклянные жабы, в чьих брюшках мельтешили крыльями светящиеся мухи; резные музыкальные шкатулки; изящные заколки для волос и огромные карамельные леденцы.
— Только после вас, — усмехнулся Моглис, бросая торговцу серебряную монету.
Индарин с улыбкой приняла вызов, подошла к низкой деревянной ограде и взяла первый снаряд. Пёстрые бумажные стрекозы носились по совершенно непредсказуемым траекториям — то пикируя вниз, то зависая под самым потолком, шелестя бумажными крыльями. Мячик прошёл в волоске от цели — стрекоза нагло вильнула бумажным хвостом и ушла в крутое пике. Индарин недовольно цокнула и схватила второй мяч. На этот раз точнее: бархатный снаряд задел крыло, и стрекоза зашаталась, опасно накренилась, но всё же удержалась в воздухе, продолжая судорожный полёт. Третий, последний, ушёл далеко в сторону и с глухим стуком ударился о стенку шатра.
Торговец снисходительно развел руками. Индарин со смехом обернулась, шутливо ткнула Моглиса в плечо и освободила место у ограды. Он прищурился и фыркнул, изображая превосходство. В своих силах Моглис был уверен — его реакция и расчет траекторий отточены годами тренировок. Раз, два, три. И все мячи с глухим стуком сбили цели одну за другой.
Торговец разочарованно крякнул, поняв, что нарвался на профессионала, но честно указал на полку с главными призами:
— Выбирай, господин.
Моглис снял с полки изящный гребень вырезанный из прозрачного камня, и осторожно вплел его в волосы Индарин, стараясь не нарушить причёску.
— Идеально, — сказал он, смотря, как искры освещают её волосы.
— Спасибо, — прошептала она, прижимаясь к нему в объятиях.
У Горбатого моста они наткнулись на огромную медную жаровню, вокруг которой толпились горожане. Там девушки в легких накидках продавали мешочки со смесью ароматных смол и прошлогодних трав. Люди бросали их в огонь, прощаясь с горестями старого года и прося Великих магов об удаче.
Моглис купил два мешочка и протянул один Индарин. Дождавшись своей очереди, они подошли ближе и замерли, наблюдая за пламенем. Моглис знал, что Индарин оставляет в этом огне — все годы скорби, свои кошмары, холод прошлого. Она разжала пальцы первой, и он последовал её примеру, прося для них обоих всего самого лучшего.
Пламя жадно лизнуло травы и взметнулось вверх, внезапно ослепив ярким багровым светом. Индарин ахнула, отступив на шаг, и прислонилась спиной к его груди. Он обнял её за талию, прижал к себе и мягко положил подбородок на её макушку. Смола трещала, в воздухе разлился густой, сладкий аромат обновления, и Моглис не сомневался: их ждёт только самое лучшее.
Глава 6. Кошмары прошлого
Ты шепчешь: «Останься, я твой»,
А я уже — за чертой.
Индарин не знала, как долго простояла, глядя на руины того, что когда-то было её домом. Воздух был пропитан гарью, смрадом палёной плоти и приторно-сладким запахом разложения. Полуденное светило палило всё беспощаднее. Когда она наконец заставила себя сделать первый шаг, её ноги казались чужими, а под ними осколки, щепки, куски плоти, внутренности… Жужжание откормленных мух сводило с ума.
Выбитые окна зияли чёрными провалами, словно пустые глазницы мёртвого великана, а рухнувшая стена обнажила гостиную. На искорëженном диване, где пружины торчали, точно переломанные рёбра, лежал отец в неестественно вывернутой позе. Индарин подошла ближе. У неё не было сил кричать или плакать, но лучше бы она этого не видела. Знать, что он мёртв… но увидеть, как…
Лицо — анатомический кошмар: правая половина обнажала влажную белизну кости. Но левая чудом сохранила знакомые черты — тонкую, всегда тревожно сведённую бровь, прядь чёрных волос, прилипшую к виску, опущенный уголок губ. Индарин машинально потянулась поправить прядь, но пальцы погрузились в вязкую, ещё тёплую слизь. Она отпрянула и уставилась на алые разводы на собственной коже. Сознание отказывалось признавать увиденное, но ужас снова и снова накатывал волной дрожи, чтобы через мгновение отступить. Реальность расплывалась.
Пятясь назад, Индарин споткнулась о доску и рухнула глухо ударившись головой, сознание ухнуло во тьму и тут же вернулось. Это немного отрезвило и заставило собраться. Чуть поодаль чадил амбар — в него попал шальной магический снаряд во время резни, и там до сих пор что-то трещало и корчилось в огне. Со стороны выпасов донёсся протяжный вой, полный первобытного, леденящего ужаса.
Она побрела к главной улице. Нужно было уйти подальше. Не ради себя, ради ребёнка которого возможно носит под сердцем. Ужас не ограничивался руинами её дома. Кровь заполняла выбоины в брусчатке, стекала в канавы, на стенах застыли кровавые потёки. Она боялась смотреть, но зрение неумолимо выхватывало детали: части, куски, спутанные волосы, розовая жижа из смеси молока и крови, взбитая в пену. Из тёмного переулка донёсся плач — тонкий писк младенца, у которого не осталось сил кричать громче.
Индарин остановилась. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Она попыталась свернуть в переулок, откуда доносился детский плач, но ноги не слушались. Пришлось замереть, беспомощно глядя за угол.
— Тихо, — прошептала она невидимому ребёнку. — Тихо, я сейчас приду…
Но тело отказывалось повиноваться. Казалось, душа покинула её, оставив лишь пустую оболочку, неспособную откликнуться на чужую беду. Когда плач оборвался, оцепенение наконец отпустило. Индарин заглянула в переулок, но младенца там не оказалось.
Риджуло клонилось к закату, когда руины сменились мягкой землёй. Поля простирались до самого горизонта — ухоженные, ровные, не тронутые бойней, с зелёными виноградниками и подсолнухами. Это создавало жуткую, насмешливую иллюзию мира, а по пути её преследовал плачь ребёнка.
Она волочила непослушные ноги, мучаясь от сухой горечи в горле, от раскалывающейся головы и непрерывных белых вспышек перед глазами. Выбравшись к окраинам соседнего городка, она увидела, что разрушения здесь не столь тотальны, но повсюду оставались следы недавней бойни: выбитые стёкла, опрокинутые телеги, кое-где ещё тлели угли сгоревших строений. И в их багровом свете Индарин заметила тени, мечущиеся между домами. Она опустилась на колени и упала лицом в холодную мокрую траву чужого полисадника — силы иссякли.
В темноте сомкнутых век всплыло лицо Лийриса — живое, с тем самым насмешливым прищуром. Он протягивал ей руку.
— Идём, — беззвучно шевелились его губы.
Индарин попыталась встать и дотянуться до него, но тело не двигалось.
— Я не могу, — прошептала она с обречённой усталостью и его образ распался, оставив тьму.
Сначала раздался гул тысяч голосов, затем пространство закрутилось вихрем: лиловые и маслянисто-зелёные краски перетекали одна в другую, пульсируя в лихорадочном ритме. Из хаоса проступали силуэты: неестественно длинные конечности, перепончатые крылья, зубастые пасти, десятки немигающих глаз.
Фуи кружились вокруг неё в безумном хороводе. Их тела переплетались, распадались и срастались заново, образуя причудливые узоры. Индарин парила в центре водоворота, невольно протягивая к ним руки. Пальцы скользили по шершавой, тёплой коже, вздувшимся жилам и лохматым головам.
В сознание ворвалась карнавальная музыка. Фуи терзали оборванные струны и били в обтянутые кожей барабаны. Ритм нарастал — всё быстрее, всё неистовее, в такт ему их глаза — жёлтые, красные, чёрные, синие — вспыхивали, и Индарин радостно закружилась вместе с ними, теряя себя в безумии. Пьянящее возбуждение растекалось по венам, превращая кровь в огонь. Исчезли страх, злоба и голод. Остался лишь первобытный экстаз разрушения.
Она не заметила, когда перестала быть собой. Кожа стала серой, позвонки стали разрастаться, прорывая лопатки и вытягиваясь в перепончатые крылья, покрытые тонкой, смолистой плёнкой. Руки удлинились, обратившись в серповидные когти. Твари расступились, образовав извивающийся коридор. В самом его конце стоял Моглис. Живой, тёплый, с бесконечной любовью во взгляде. Внутри Индарин взревела древняя тьма. Она ринулась вперёд, с влажным хрустом распахивая крылья. Когти вонзились в его плечи, и горячая кровь брызнула ей в лицо.
— Индарин… — донеслось с его губ, сквозь одобрительный визг Фуи.
Она рванула, и с сочным звуком лопнувшей струны его левая рука отделилась от тела. Вторым ударом вспорола живот, раздавливая скользкие внутренности. Ни мыслей, ни чувств — она безостановочно терзала его. Раздирала мышцы, ломала кости. Грудная клетка распахнулась, обнажая рёбра. Ноги Моглиса подкосились, но она не позволила ему упасть — схватила за волосы, дёрнула и сломала шейные позвонки.
— Ненавижу тебя, — прошептал въедливый голос ртом Моглиса, и она раздавила его череп.
С хриплым, прерывистым вздохом она проснулась...
Моглис лежал рядом на боку, подложив ладонь под щёку. Рыжие волосы разметались по белоснежной наволочке. Индарин смотрела на его спину, на линию позвоночника, угадывающуюся под тонкой тканью рубашки, и не замечала дыхания.
— Моглис, — хрипло позвала она.
Коснулась его плеча и отдёрнула руку: кожа была ледяной.
— Моглис!
Она встряхнула его — сначала осторожно, затем всё сильнее. Голова безвольно повернулась, открывая лицо с полуоткрытыми глазами. Расширенные зрачки застыли, а приоткрытые губы не издавали ни звука.
— Проснись! — Индарин вцепилась в него и закричала. — Проснись, прошу тебя!
Но он не отзывался. Лежал в её руках — холодный, безжизненный.
Индарин перевела взгляд на свои пальцы, сжимающие его плечо — тонкая серая звериная лапа с загнутыми когтями.
— Нет, — прошептала она, пытаясь ослабить хватку, но когти лишь глубже погружались в плоть. — Нет, нет, нет…
Она отпрянула, вырвав когти из его плеча, — и в тот же миг кровь брызнула ей в лицо. Из горла вырвался звериный рёв. За спиной распахнулись крылья, сметая безделушки с комода. В следующую секунду Индарин с влажным хрустом разорвала ему грудную клетку, нащупала слабо бьющееся сердце и сжала его.
— Ты убиваешь его! — завизжал голос её подсознания.
С диким, рвущим связки криком Индарин вынырнула из кошмара, вся мокрая от пота. Сильные руки Моглиса тут же сжали её плечи.
— Я здесь! Это сон! — его голос прорывался сквозь оглушающий гул в ушах.
Индарин смотрела на него, но зрение обманывало: вместо гладкой кожи она видела, как плоть отслаивается, обнажая белые кости черепа.
— Я убила тебя, — захрипела она чужим голосом, дёрнулась назад и с силой ударилась об изголовье кровати.
— Дыши, Индарин. Смотри на меня. Ты здесь. Ты в Хигрисе. Это сон.
Горло сжалось, и воздух проходил через узкую, дрожащую щель. Слова долетали до неё, она слышала, но не понимала. Звон, пятна, сердце о рёбра, кровь в висках, пот. Кости заломило, судорога до боли свела кисти. Руки-фуи, руки-монстра. Она монстр. Она убивает. Воздуха нет, его нет. Она ударила себя в грудь, пытаясь сделать вдох.
— Индарин! — его голос стал твёрже. — Ты слышишь меня? Посмотри на меня.
Она подняла голову — их взгляды встретились. Золотые глаза, живые, полные тревоги, блестели в свете ночника. Ей удалось сделать судорожный вдох, но стоило моргнуть, как они стали мутными и навеки застывшими. Индарин изо всех сил зажмурилась и отчаянно затрясла головой, прогоняя видение.
— Не смотри на меня, — прошептала она, и голос сорвался в рыдание.
Она поднесла ладони к лицу, втянула носом воздух — и её вырвало. В ноздрях стоял запах железа — густой, липкий, невыносимый. Она тёрла пальцы о простыни, ночную рубашку, собственные волосы, пытаясь стереть невидимую грязь, но смрад не исчезал — он был внутри, под кожей, в лёгких, в каждой клетке тела. Индарин попыталась вдохнуть, но горло словно сомкнулось.
— Мне… Я… задыхаюсь…
Она попыталась встать, но ноги подкосились, и Индарин рухнула на ковёр. Комната закружилась, стены накренились, надвигаясь, чтобы раздавить её. Она исступлённо вцепилась ногтями в собственные предплечья, оставляя глубокие красные полосы. Боль не рассеяла туман — вместо своей руки ей всё ещё мерещилась серая звериная лапа.
— Посмотри на меня, — он оказался рядом на коленях.
Моглис медленно протянул руку, взял её за запястья, отрывая окровавленные пальцы от ран.
— Ты в Хигрисе. Ты проснулась, — его голос дрожал от страха.
Он сжал её ладони в своих и прижался сухими горячими губами ко лбу. Прикосновение было настолько обжигающим и ощутимым, что Индарин наконец смогла отличить реальность от сна.
— Ты никого не убивала, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Её взгляд метался по его лицу — от скул к губам, носу, глазам, — в поисках признаков лжи, доказательств того, что он очередная иллюзия.
— Я настоящий. Я здесь. Ты в безопасности.
Она мелко и судорожно дрожала от холода, который шёл изнутри. Моглис обхватил её плечи, притянул к себе, укутывая теплом своего тела. Его родной запах постепенно вытеснял смрад гнили. Она слышала, как бьётся его сердце — тудум-тудум, тудум-тудум. Воздух понемногу начал проникать в лёгкие. Вдох — короткий, хриплый, со всхлипами. Выдох — дрожащий, прерывистый. Вдох — глубже, больнее, но с каждым разом в груди освобождалось всё больше места для кислорода.
— Я здесь, — шептал он, медленно поглаживая её по спине.
Осознание того, где она находится и что только что произошло, накрыло её удушливой волной стыда. Она только-только поверила в своё исцеление. Думала, что стала нормальной, а вместо этого снова превратилась в сломанную, бьющуюся в истерике женщину.
— Прости… — выдохнула она, и её голос сорвался. Слезы, теперь уже тихие, бессильные, снова покатились по щекам. — Прости меня, Моглис. Я… я всё испортила.
— Ты ничего не испортила, — твердо произнес он, большими пальцами стирая слезы с её распухших щёк. Он прижался лбом к её лбу и продолжил:
— Тебе больше не нужно справляться с этим одной. Я с тобой.
***
Как только Индарин осознала, что кошмар закончился, Моглис вызвал родового целителя Тавеалей. Даремс незамедлительно прибыл в поместье, воспользовавшись трансгреспортом для экстренных случаев. Пожилой мужчина вошёл в спальню с профессиональной осторожностью, понимая деликатность ситуации.
Моглис коснулся плеча Индарин и помог ей сесть для осмотра. Апатия накрыла её с головой, вытянув все краски, которые он по крупицам пробуждал в ней все эти месяцы. Она безвольно наблюдала за лицом Даремса, который вглядывался в её магические потоки сквозь призму магической формулы.
— Нервное истощение, физически Индарин полностью здорова, если не считать небольшого недостатка жидкости, — негромко резюмировал целитель и задумчиво потёр подбородок. — Душевные травмы слабо изучены. Однако всплеск эмоций, даже позитивный, мог вызвать назойливую тревожность и кошмар, о котором вы рассказывали.
— Вы сможете узнать, как с душевной болью справляются на Афадеусе? После Прорыва Фуй многие люди теперь страдают, как Индарин, они наверняка знают ответ.
— Чаще всего это умиротворяющие капли, Моглис, — разочарованно выдохнул пожилой человек и присел на стул. — Я выпишу их. Мы можем попробовать настойку для глубокого сна, но я боюсь, что кошмары могут оказаться сильнее. Ей нужен абсолютный покой и время.
— Может практики есть? Медитации?
— Медитации и практики есть, но это индивидуально, я выпишу весь имеющийся у меня материал, свяжусь с представительством гильдии целителей Полифора, может они нашли новые способы купировать душевную травму.
Перед уходом Даремс оставил назначенные капли. Когда за ним закрылась дверь, Моглис вернулся к кровати. Утро выдалось до рези в глазах ясным, словно насмехаясь над хтоническим ужасом, который им пришлось пережить этой ночью. Моглис присел на край измятой постели, вслушиваясь в поверхностное, прерывистое дыхание Индарин. Она не спала — просто лежала на боку и смотрела в окно. Ещё вчера её лицо сияло румянцем на карнавале, а теперь напоминало посмертную маску: заострившиеся скулы, глубокие тени под глазами, плотно сжатые бескровные губы. Взгляд Моглиса задержался на хрупкой, напряжённой линии её плеч. Внутри поднималась глухая, отчаянная решимость.
— Пожалуйста, поговори со мной.
Он аккуратно отмерил порцию прозрачного зелья из флакона в мензурку и поставил флакон на прикроватную тумбочку. Его тревожило молчание Индарин, то, как она замыкалась в себе.
— Ин, — позвал он предельно мягко, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Нужно выпить лекарство.
Индарин медленно повернула голову. В её взгляде была такая глухая безнадёжность, что Моглису захотелось взвыть. Когда он поднёс мензурку к её губам, она механически выпила лекарство, даже не поморщившись от горького травяного вкуса. Моглис поставил пустую мензурку рядом с флаконом и взял её ладонь обеими руками, согревая горячими пальцами.
— Я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь, — тихо произнёс Моглис, глядя прямо в её потухшие глаза. — Но это не твоя вина и…
Она заметно вздрогнула, и он сжал её пальцы чуть крепче.
— Послушай меня внимательно, Индарин. Я никуда не уйду, — он поднёс её руку к своим губам и прижался поцелуем к тонкому запястью. — Я не требую от тебя быть сильной. Если не можешь идти — понесу тебя. Хочешь спрятаться от всего мира — мы запрём двери. Просто скажи, что тебе нужно — я сделаю.
Она слабо улыбнулась, и от этой улыбки ему отчего-то стало почти физически больно.
— Спасибо.
Моглис наклонился и поцеловал её в лоб.
— Ты готова начать этот день? Целитель сказал, что ты обезвожена, но ты не пьёшь, почему?
— Я выпью, — она протянула руку и взяла стакан, который он ей тут же подал.
— Я хочу, чтобы ты знала, если тебе понадобятся годы, чтобы исцелиться, я буду рядом, не тороплю, не злюсь, понимаешь?
Индарин посмотрела на него, и он увидел проблеск жизни на дне синих озёр.
— Спасибо, но я не…
— Ты шепчешь, я не разбираю слов.
— Я не знаю, зачем тебе такая жена, — прошептала она чуть громче.
У него перехватило дыхание, а она продолжила:
— Это правда. Ты достоин лучшего.
— Не решай за меня. Мне нужна только ты.
Индарин не ответила, но едва заметно кивнула. Он помог ей умыться, расчесать спутанные волосы и переодеться в чистое домашнее платье. Она двигалась покорно, подставляя руки и лицо. Успокоительное зелье сняло тревогу, но не придало сил. Моглис помог ей спуститься вниз, где слуга быстро накрыл для них завтрак.
***
Индарин исправно пила горьковатые капли по часам, позволяя спасительному и неправильному безразличию укрывать её от внешнего мира. Она видела, как Моглис старается ради неё: окружает заботой, ловит каждый взгляд, не отходит, поддерживает, но его тревога долетала до неё глухо. Даже по ночам, лёжа в его тёплых объятиях, она ощущала лишь ровную, звенящую пустоту.
В тот день они сидели за столом. За окнами мягко колыхались согретые Риджуло ветви сада. На столе дымился горячий обед, украшенный зеленью и тепличным крохотным томатом. Моглис, сидевший напротив, что-то негромко рассказывал, стараясь заполнить повисшее между ними молчание, но Индарин лишь машинально кивала, разглядывая узор на кайме фарфорового блюда.
Неожиданно его голос прервался на полуслове. Индарин медленно подняла взгляд и заметила, как Моглис замер, неловко отпустил ложку, и та с тихим звоном скатилась с края тарелки. Его смуглая кожа приобрела пугающий землистый оттенок, на лбу выступила испарина, которую он резко стёр ладонью. Он попытался встать, опёрся рукой о край стола, но пальцы соскользнули по ткани. Его тело качнулось в сторону, и в следующее мгновение Моглис тяжело рухнул со стула на пол.
Случись это несколько дней назад… Но сейчас в её крови плескалось выписанное целителем зелье, и оно намертво блокировало любую панику. Сердце даже не ускорило бег — в голове царила холодная, отстранённая ясность.
«Ты его убиваешь», — напомнила она сама себе вместо того, другого, голоса.
Индарин спокойно отложила приборы, поднялась из-за стола и опустилась на колени рядом с Моглисом. Его глаза были закрыты, рыжие волосы рассыпались по паркету, а грудь вздымалась совсем слабо и поверхностно. Она коснулась его щеки — кожа оказалась пугающе холодной, и даже несмотря на действие зелья, её пальцы заметно дрожали.
Но она чётко знала, что нужно делать. Поднявшись, Индарин быстрым шагом направилась к комоду, где Моглис держал связующий трансгресфик для экстренного вызова целителя рода. Тонкая вещица сухо щёлкнула в её пальцах, когда она направила в неё слабый магический импульс, посылая сигнал тревоги.
Она вернулась к Моглису, снова присела рядом и положила его голову себе на колени, размеренно перебирая влажные у корней пряди. Внутри не было ни слёз, ни тревоги. Мысленно она считала секунды до прибытия целителя, чтобы назвать точное время обморока. Ровно через три с половиной минуты из прихожей раздались торопливые шаги.
— Целитель, столовая! — крикнула она, поняв, что тот может пойти привычно на второй этаж.
Пожилой мужчина вошёл в столовую, легко неся увесистый чемодан со снадобьями. Оценив обстановку цепким взглядом, он без лишних вопросов опустился на колени с другой стороны от Моглиса.
— Когда это случилось, Индарин? — негромко спросил он, выстраивая перед глазами призму магической формулы, чтобы просмотреть состояние его потоков.
— Четыре минут назад. Он просто замолчал, покачнулся и упал. А я ничего не почувствовала.
— Не вините себя, в вашем положении это благо.
Даремс сосредоточенно нахмурился, вглядываясь в плетение, затем быстро открыл свою сумку и вынул небольшой флакон с резким травяным составом. Он вытянул пробку и провёл горлышком у носа Моглиса, одновременно направляя короткий тонизирующий импульс в область груди.
Моглис судорожно, со всхлипом втянул воздух. Его веки задрожали, на переносице залегла болезненная складка, и он медленно приоткрыл мутные, растерянные глаза.
— Индарин… — хрипло выдохнул он, первым делом отыскав взглядом её лицо, и попытался приподняться, но целитель мягко придержал его за плечо.
— Лежите спокойно, Моглис, вам сейчас нельзя резко вставать, — строго остановил его пожилой мужчина.
Индарин смотрела сверху вниз в тревожные золотистые глаза жениха и понимала, что должна испытывать облегчение оттого, что он очнулся, однако внутри по-прежнему оставалась лишь стылая гладь.
— Я здесь, — тихо произнесла она, легко сжимая его похолодевшую ладонь.
Даремс заверил, что ничего страшного не произошло, но устроил допрос о том, что Моглис ел и пил, а после взял кровь для анализа. Развернув свою мини-лабораторию прямо в столовой, он пришёл к однозначному выводу: непереносимость компонентов противозачаточного зелья.
— Это не проблема, но не очень хорошо, моя вина, что я не проверил совместимость. Простите Моглис, моя беспечность могла стоить вам жизни. Вы человек далёкий от аллергии, однако концентрация трав валурги оказалась для вас непереносима. Готов понести ответственность.
— Не нужно Даремс, не нужно, — отмахнулся Моглис уже пересев на диван. — Я вас не виню и вам не советую. Лучше скажите, как быть?
— Я составлю индивидуальный рецепт, простите, что не обеспокоился проверкой. Препарат, который вы принимали проверен годами, у меня и мысли не закралось, хотя моя обязанность…
— Не нужно, — он вновь махнул рукой, его состояние всё ещё было вялы. — Забыли, хорошо? Просто скажите на какой срок откладывается приём зелья.
— На неделю, — уверенно ответил тот и обратил внимание на Индарин. — А как вы себя чувствуете?
— Пустой.
— Так и должно быть. Ещё дня три придерживайтесь первичных рекомендаций и на четвёртый уберите одну каплю. Не в коем случае не останавливайте и не уменьшайте больше, чем я требую.
Она кивнула и поняла: «Я его убиваю».
Глава 7. Её решение
Синяя сердцевина раскроется вновь,
В белой розе — любовь моя.
Я угасну вдали,
Прости.
Слова целителя снова и снова звучали в её разуме, лишённом эмоций, но не логики. Напротив, теперь всё казалось удивительно ясным. Мужчины редко шли на подобный шаг, а Моглис пил противозачаточные ради неё, потому что искренне любил и заботился о ней. Индарин пыталась взять эту ответственность на себя, но он не позволил. Редкая аллергия на валургу — она как чувствовала, что нечто подобное обязательно всплывёт. Иначе и быть не могло. Разве могло? Её проклятая рука уже обвилась вокруг шеи молодого мужчины и высасывала из него жизнь.
Успокаивающее зелье помогло прочистить разум. То, что прежде шептало извне, теперь заговорило её собственным голосом. «Я его убиваю». Не предположение. Не страх. Знание. Мысль кристаллизовалась в чёткое, непоколебимое осознание, и Индарин почти испытала облегчение оттого, что наконец поняла происходящее.
Рядом с ней Смерть ходит по пятам. Она всегда это чувствовала. Всегда. Даже тогда, когда пыталась убедить себя в обратном. Да, тот въедливый голос заглушили капли, как и кошмары, но это ведь был голос Смерти, не иначе. Кому ещё знать о ней столько? Кто ещё мог говорить с такой уверенностью? Лийриса и всю семью на Афадеусе она забрала, не тронув лишь Индарин, но теперь пожалела о досадной ошибке и преследовала её. А теперь её цель — Моглис.
Разве не очевидно? Сначала Лийрис. Потом семья. Теперь Моглис. Смерть не оставляла её в покое, только меняла тех, через кого пыталась до неё добраться. Тьма внутри Индарин, кошмары, её изломанная судьба — всё это неизбежно тянуло окружающих на дно. И стоило каплям заглушить голос Смерти, как та вцепилась в самого близкого Индарин человека. Как иначе объяснить случившееся? Моглис был здоров, счастлив, полон сил. И вдруг рухнул на пол. Именно тогда, когда она начала верить, что может быть счастлива рядом с ним. Слишком точное совпадение. Слишком жестокое, чтобы оказаться случайностью.
Выбора не было. Вернее, он был, но только один. Либо она встретится со Смертью за гранью, либо у неё заберут очередную часть сердца. А потом ещё одну. И ещё. Пока не останется никого, кого она любит.
Но сперва ей нужно побывать там, где всё началось, на севере Афадеуса. За прошедшие две недели Моглис успел поверить, что всё стало лучше. Поэтому согласился на её неожиданное предложение посетить родные места. Чтобы проститься с прошлым. Ну да, как же… Она произнесла это так спокойно, так убедительно, что он поверил. Конечно, поверил. Ведь она больше не плакала, не просыпалась с криками, не цеплялась за него в ужасе. Разве это не означало, что ей стало лучше?
Она отвернулась от окна и посмотрела ему в лицо — родное, упрямое, лишённое мальчишеской бравады, полное мужской решимости. Индарин сделала шаг вперёд и уткнулась в его плечо. Моглис обнял её, крепко прижимая к себе и зарываясь лицом в её волосы.
— Обещай сразу же использовать порт, при малейшем сомнении или если что-то случиться, — в который раз повторял он и она кивнула. — Ты уверена, что хочешь сделать это одна?
— Да, Моглис, так будет правильно, мне так будет лучше.
— Хорошо, — нехотя согласился он и отступил. — Могу ли я хотя бы проводить тебя на большую площадь к аркам?
— Мне нужно самой, поверь, я так хочу.
— Ладно, но в слу…
— Моглис, — она его перебила и нарочито весело рассмеялась. — Я всё помню, не переживай. Дай мне четыре дня, а потом можешь бить тревогу, но не раньше.
— Индарин, может…
— Всё будет хорошо.
Проститься с домом она и вправду собиралась. Вернее, с местом: вряд ли там осталось хоть что-то после налёта монстров. По слухам, на север Афадеуса редко кто теперь решался переехать. Сперва она намеревалась посетить супругов, которые почти год после катастрофы позволили ей жить в их доме. Помогали справиться с пережитым, кормили, поили, не хотели потом отпускать. Именно благодаря их стараниям она так долго продолжала жить. Им она хотя бы могла сказать спасибо. Не объясняя, почему больше никогда не вернётся.
Выйдя из арки в Элдоне, таком же городе, как и Хигрис, она отправилась в местное почтовое отделение, отдала письмо, купила пару портов до нужного места и отправилась искать порт-площадку. На самом деле она сейчас как никогда была довольна собой и своей решимостью. Со стороны она могла показаться даже счастливой. Лицо её было спокойно, движения уверенны, а мысли наконец перестали спорить друг с другом. Всё встало на свои места. Всё было правильно. И оттого, что предстояло сделать, ей становилось только легче.
***
Он скучал. До нелепого, почти мальчишеского желания бросить все дела и отправиться следом. Но Индарин просила довериться ей. Впервые за долгое время она сама чего-то захотела, сама предложила поездку, даже смеялась, когда он в очередной раз напомнил о предосторожностях. Как же он обрадовался тогда этому смеху! Ему хотелось верить, что за ним стоит настоящее облегчение, а не действие целительских капель.
И всё же что-то не давало покоя. Моглис вспоминал, как она прижалась к его плечу перед расставанием, как долго не поднимала головы. Он принял это за нежелание отпускать его. Теперь же, оставшись один, почему-то снова и снова возвращался к тому моменту. Ему хотелось вспомнить выражение её глаз, но не получалось.
Он провёл ладонью по лицу. Нет, нельзя превращать заботу в недоверие. Она должна почувствовать, что способна жить самостоятельно, без его постоянного присутствия. Четыре дня. Всего четыре дня. Потом он встретит её, обнимет, выслушает всё, что она захочет рассказать. Может быть, они даже посмеются над его чрезмерной тревожностью.
Моглис невольно улыбнулся этой мысли.
В дверь робко постучали. На пороге стоял слуга, держа в руках конверт.
— Почта со штампом Афадеуса, ваша Светлость.
Моглис выхватил письмо, сорвал печать так резко, что надорвал бумагу, и принялся читать. Знакомый, аккуратный почерк Индарин прыгал перед глазами.
«Мой милый, бесконечно любимый Моглис.
Если ты читаешь, значит, у меня всё получилось. Ты подарил мне весну, заставил поверить, что я могу быть счастливой. Я буду благодарить тебя за каждый день, за каждый твой поцелуй, за каждую улыбку до самого своего последнего вздоха.
Но я ошиблась, поверив, что могу обмануть судьбу. Тот приступ за обедом — это не случайность, Моглис. Это предупреждение. Я несу в себе пустоту и смерть, и она тянется к тем, кого я люблю. Сначала она забрала Лийриса и мою семью. А теперь она пришла за тобой. Моя любовь стала ядом, убивающим тебя. Я видела это. Я чувствовала.
Успокоительное зелье помогло мне ясно всё понять. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить моей тьме забрать твою жизнь. Не ищи меня, прошу. Дай мне уйти вместе с моим прошлым, чтобы у тебя было будущее.
Живи. Пожалуйста, просто живи. Навеки твоя, Индарин».
Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной, первобытной яростью, что в ушах зазвенело.
— Хешес... — прорычал он, отшвыривая стоящий на дороге стул. — Какие же мы идиоты!
Он не заметил, как слуга отступил к двери. Перед глазами стояло лицо Индарин — спокойное, почти безмятежное. Ему хотелось кричать от ужаса. Хотелось немедленно оказаться рядом, схватить её за плечи, заставить посмотреть ему в глаза и повторить всё, что он говорил прежде. Что она не проклята. Что не виновата в смерти близких. Что его обморок был всего лишь реакцией на зелье. Что он любит её и ни за что не позволит ей расплатиться собственной жизнью за его любовь.
Но сейчас она была далеко. И, возможно, уже сделала то, о чём он боялся даже подумать.
Зелье. Проклятое зелье, которое выписал целитель, чтобы избавить её от паники! Оно не дало ей исцеления — просто ампутировало эмоции, оставив её наедине с искажённой, травмированной логикой. Лишённая способности чувствовать страх она хладнокровно вычислила, что единственная переменная, которую нужно устранить ради его спасения, — это она сама.
Моглис сжал письмо так сильно, что бумага смялась в кулаке. Тут же испугался, расправил лист дрожащими пальцами и осторожно разгладил складки. Её почерк. Её слова. Последнее, что она хотела ему оставить.
Нет. Не последнее. Он не позволит этому письму стать последним.
Внутри него больше не было сдержанного, деликатного юноши, который боялся спугнуть хрупкую птицу. Индарин решила поиграть со Смертью, поверив, что сама стала монстром из своих кошмаров. Но она забыла, что он — Тавеаль. И если ради её спасения ему придётся сжечь весь Афадеус и вырвать её из рук самой Смерти, он сделает это не задумываясь.
Только бы успеть.
***
3399 год. Восьмой месяц года. 22 года спустя.
Мужчина, сидевший на узкой каменной скамье, был красив той редкой, почти болезненной красотой, которую время не в силах уничтожить, но способно обратить в нечто пугающее. Длинные медно-рыжие волосы, утратившие прежний блеск, небрежно спадали на плечи. На смуглом лице залегли глубокие тени, а золотистые глаза, некогда живые и насмешливые, смотрели на противоположную стену с таким безразличием, словно за ней не существовало ничего достойного внимания.
Темница была сырой. Где-то за стеной мерно капала вода, и этот однообразный звук сопровождал его уже столько дней, что давно перестал раздражать. Поначалу он считал капли, потом часы, затем перестал считать вовсе.
Моглис Тавеаль никогда не думал, что однажды научится так долго молчать. В юности он не выносил тишины. Говорил без умолку, смеялся, увлечённо рассуждал о магии, цветах, искусстве и находил тысячу причин, чтобы задержаться в маленькой цветочной лавке. Там работала женщина с синими, словно ночное небо, глазами, и ради одной её улыбки он был готов говорить до хрипоты.
Он полюбил её, как любил трагичные полотна Гирисуара. Любил её внутренний слом, её боль и жаждал её исцелить. Мечтал собрать осколки, словно мозаику, отдать всего себя, лишь бы согревать её холодные руки. Но теперь в нём самом не осталось того огня.
Моглис медленно опустил взгляд на собственные ладони. Большие, с длинными пальцами, когда-то неизменно горячие. Индарин любила греть о них руки. Иногда, просыпаясь среди ночи, она искала его ладонь под одеялом и прижимала к своей щеке. Тогда он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить это маленькое, почти неосознанное проявление доверия.
Странно, сколько всего способна сохранить память. Он уже с трудом мог вспомнить, что ел накануне, сколько дней провёл за решёткой и какими словами тот выродок объявил ему приговор. Зато помнил, как пахли волосы Индарин после купания. Как она морщила нос, пробуя слишком горячий чай. Как смеялась, прикрывая губы ладонью, будто стеснялась собственного счастья.
И её последнее письмо помнил. Каждое слово. Когда-то он ненавидел эти строки. Перечитывал их, пока бумага не начала рваться на сгибах, искал скрытый смысл, ошибку, хоть что-нибудь, что позволило бы изменить уже случившееся. Она просила его жить.
Моглис усмехнулся. Губы едва дрогнули, но лицо осталось неподвижным.
— Я пытался, Ин, — произнёс он тихо.
Голос прозвучал хрипло и непривычно. Он давно не разговаривал сам с собой.
За дверью послышались шаги. Моглис не поднял головы. Кому бы они ни принадлежали, пришедший вряд ли мог сообщить что-нибудь способное его удивить.
Он проиграл.
Месть, которой он отдал столько сил, закончилась ничем. Всё, что он задумал, всё, ради чего продолжал вставать по утрам, оказалось напрасным. И всё же сожаления не было.
Когда-то ему казалось, что самое страшное — потерять любимую женщину. Потом он узнал, что существует нечто хуже: продолжать жить, зная, что в последние мгновения её жизни ты не сумел оказаться рядом.
Моглис запрокинул голову, прислонившись затылком к холодной стене. Высоко под потолком темнело узкое окно, за которым медленно угасал день. Последние лучи Риджуло проникали сквозь решётку, ложились на каменный пол длинными золотистыми полосами.
В этом свете ему вдруг вспомнилась оранжерея родного дома. Белые розы с тёмно-синими сердцевинами. Он не знал, будет ли их и дальше выращивать отец. И почему-то именно эта мысль причинила ему боль.
Когда-то он обещал Индарин, что однажды вся столичная оранжерея будет принадлежать ей. Она смеялась, называла его расточительным глупцом и уверяла, что для счастья ей достаточно нескольких цветочных горшков на подоконнике. А он уже представлял, как она ходит среди роз, выбирая самые красивые, и наконец перестаёт считать каждую потраченную монету.
Они столько всего собирались сделать.
Моглис прикрыл глаза. Воспоминания, прежде приносившие утешение, теперь были подобны старым ранам: стоило неосторожно коснуться — и боль возвращалась с прежней силой.
Индарин согласилась стать его женой не сразу. Он ждал этого долгие годы, терпеливо, хотя порой ему казалось, что терпение вот-вот иссякнет. А когда она наконец позволила ему надеяться, счастье оказалось таким огромным, что Моглис едва умещал его в себе. Ему хотелось говорить о нём каждому встречному, кричать с балкона родительского дома, писать стихи, пусть даже самые бездарные, лишь бы сохранить хоть частицу переполнявшего его восторга.
Они обсуждали свадьбу, будущий дом, детей. Обращались к целителю, расспрашивали о Коконе Жизни. Даже узнав, что надежды на собственного ребёнка невелики, Моглис не расстроился. Разве мало на свете сирот? Разве непременно нужно передать кому-то собственную кровь, чтобы полюбить всем сердцем?
Индарин тогда долго молчала, а потом поцеловала его. Он помнил этот поцелуй. И не мог простить себе, что не понял его.
Ведь именно тогда, наверное, следовало заметить, как часто она стала задумываться, как подолгу смотрела в окно, как иногда обнимала его с такой отчаянной нежностью, словно прощалась. Он принимал эти минуты за проявление любви, радовался каждому прикосновению, каждому мгновению, когда она сама искала его близости.
Глупец.
Он, всю жизнь восхищавшийся её печалью, так и не научился различать её оттенки.
Индарин отправилась на север Афадеуса, к местам, где когда-то погибла её семья. Он знал об этой поездке и не стал удерживать. Напротив, надеялся, что это принесёт ей облегчение. Она ведь столько лет носила в себе вину перед мёртвыми, словно само её спасение было преступлением.
И тогда же Индарин написала королю Афадеуса. Сама. Предложила себя в качестве матери избранного ребёнка, которого требовал Великий маг в уплату долга за спасение острова от Фуй.
Моглис до сих пор помнил, как впервые услышал об этом. Слова показались ему нелепостью, дурной шуткой, недоразумением, которое разрешится, стоит только встретиться с Индарин. Она ведь не могла согласиться на подобное! Не могла добровольно отказаться от него, от их будущего, от всего, что они так бережно строили.
А главное, она не могла не понимать, чем это закончится. Они с Индарин знали о несовместимости магических потоков. Не в подробностях, разумеется, но достаточно, чтобы осознавать опасность.
Что же заставило её решиться на ребёнка от Берриона Шириона? Этот вопрос Моглис задавал себе тысячи раз. И тысячи раз находил один и тот же ответ. Она хотела умереть.
Не от отчаяния одного-единственного дня, не под влиянием внезапного порыва. Она слишком долго шла к этому решению, слишком тщательно скрывала от него свои мысли. Он был рядом, целовал её, согревал ладони, говорил о будущем, а она, должно быть, уже выбирала, как покинет этот мир. Моглис стиснул зубы. Он не хотел верить в это даже теперь.
В тот день, когда ему наконец удалось добраться до малого дворца, где поселили будущую супругу короля, он ещё надеялся, что всё можно исправить.
Индарин встретила его спокойно. Именно это спокойствие он возненавидел прежде всего. Он ожидал увидеть испуганную женщину, запутавшуюся в обстоятельствах, поддавшуюся уговорам, обманутую обещаниями. Тогда он знал бы, что делать. Разрушил бы чары, если бы на ней обнаружилось воздействие, разоблачил обман, если бы кто-то воспользовался её доверчивостью. Увёз бы силой, если бы ей угрожали. Но Индарин не просила о помощи.
— Собирайся, — сказал он вместо приветствия. — Мы уходим.
Она побледнела.
— Моглис…
— Я всё приготовил. Нам нельзя задерживаться. Об остальном поговорим позже.
Он протянул ей руку. Как же долго он потом вспоминал эту протянутую руку! Надо было усыпить её и увести силой.
— Я не могу.
— Можешь. Ты ещё ничего не потеряла, Ин. Мы скроемся, переждём. Я найду способ расторгнуть договор.
— Его нельзя расторгнуть.
— Замолчи!
Он почти выкрикнул это, не заботясь о том, услышат ли их за дверью.
— Пусть объявляют меня преступником! Пусть отнимают титул, имущество, всё, что пожелают! Мне ничего не нужно, кроме тебя. Ты слышишь?
Индарин опустила голову.
— Прости меня.
Он схватил её за руки. Холодные, как всегда, но теперь этот холод испугал его.
— Я не сержусь, Ин. Только пойдём со мной.
Она покачала головой. И Моглис вдруг почувствовал, что начинает задыхаться.
— Ты знаешь, что произойдёт? — спросил он. — Ты ведь понимаешь, что не переживёшь родов?
Индарин молчала.
— Посмотри на меня!
Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но не было удивления. Ни малейшего. Он отступил на шаг. Индарин закрыла лицо ладонями.
До этого мгновения он ещё мог обманывать себя. Представлять её жертвой королевского произвола, несчастной женщиной, которую заманили во дворец обещаниями богатства и почестей. Но теперь перед ним стояла его любимая Индарин, которая сознательно согласилась отдать собственную жизнь за рождение ребёнка. Чужого ребёнка. И от этой мысли становилось ещё страшнее.
— Почему? — спросил он.
Индарин плакала.
— Скажи мне почему! Я ведь люблю тебя. Я готов на всё ради тебя. Чего тебе не хватало? Что я сделал не так?
— Ничего, — выдохнула она. — Ты ничего не сделал, Моглис.
— Тогда почему ты выбираешь смерть?
Она не ответила. Он подошёл, обнял её, прижал к груди так крепко, словно надеялся удержать не только тело, но и душу, которая уже давно стремилась прочь.
— Пожалуйста, — шептал он ей в волосы. — Ин, родная моя, не делай этого. Мы будем счастливы. Я обещаю. Не сразу, возможно, но обязательно будем. Я помогу тебе. Всё, что пожелаешь. Только останься.
Она обняла его в ответ. И Моглис едва не расплакался от облегчения. Ему показалось, что она наконец услышала. Он гладил её волосы, целовал мокрые щёки, повторял, как сильно любит, как долго ждал её и сколько ещё готов ждать. А потом Индарин отстранилась.
— Прости.
Он уже ненавидел это слово.
— Не смей, — выдохнул он. — Не смей снова просить прощения, если всё равно не пойдёшь со мной!
— Я должна.
— Кому?!
Она вздрогнула.
— Кому ты должна собственную жизнь, Индарин? Тем, кого уже нет? Ты думаешь, они хотели бы этого? Твой муж, твоя семья… Неужели ты веришь, что им станет легче, если ты умрёшь?!
Он увидел, как исказилось её лицо, и осёкся. Никогда прежде Моглис не позволял себе говорить с ней о погибших так жестоко. Он всегда боялся причинить ей боль, старался обходить самые страшные воспоминания, терпеливо выслушивал, когда она сама решалась о них рассказать. Теперь же он готов был причинить любую боль, лишь бы заставить её испугаться смерти. Но Индарин не отступила.
Тогда он попытался увезти её силой.
Моглис помнил, как крепко держал её за запястье, как она упиралась, умоляла остановиться. Помнил собственный голос, громкий, чужой, совершенно не похожий на тот, которым он когда-то читал ей стихи. Помнил стражу, ворвавшуюся на шум, и то, как Индарин встала между ним и вооружёнными людьми.
Он мог справиться с ними. Был достаточно силён, чтобы пробиться к выходу. Возможно, даже сумел бы покинуть дворец вместе с ней. Но Индарин сама помешала ему. Она не желала спасаться.
И именно это сломило его сопротивление. После скандала ему запретили появляться на Афадеусе. Он покинул остров, но не оставил надежды. Искал способы оспорить договор, обращался к тем, кто разбирался в королевских обязательствах и магических клятвах, пытался придумать, как вернуть Индарин, не подвергая её ещё большей опасности.
Он всё ещё верил, что время у него есть. Пока однажды не пришло известие о её смерти.
Моглис медленно открыл глаза. Каменная стена напротив оставалась неподвижной. В узком окне уже почти погас последний свет Риджуло. Двадцать два года. Он прожил без неё двадцать два года, хотя когда-то не мог представить даже одного.
Индарин родила дочь Берриону Ширион. Девочку с её глазами, её кровью, её чертами лица. И умерла, оставив Моглису письмо, в котором просила его жить. Он исполнил эту просьбу. Во всяком случае, не умер.
Но сколько раз за прошедшие годы ему хотелось спросить её: почему она считала, что имеет право просить его об этом, когда сама не захотела остаться?
А потом он увидел её дочь. Моглис помнил первую встречу с Лиралин до мельчайших подробностей. Тёмные волосы, синие глаза, черты лица, в которых проступало пугающее сходство с Индарин. Он знал, чья кровь течёт в жилах девушки, знал, что перед ним дочь ненавистного Берриона. И всё же на какое-то мгновение прошлое оказалось сильнее разума. Ему почудилось, будто Индарин вернулась.
Не той женщиной, которую он потерял, а совсем юной, ещё не знавшей горя, не успевшей похоронить семью и разучиться радоваться жизни. Он ненавидел себя за эту слабость.
Лиралин не была Индарин. Она была дочерью Берриона Ширион, наследницей крови, из-за которой погибла его возлюбленная. Живым напоминанием о договоре, заключённом ценой чужой жизни.
Моглис долго готовился к этой встрече. Его месть не ограничивалась смертью короля. Он хотел уничтожить весь род Ширион, не оставить ни одного наследника, способного продолжить его существование. За прошедшие годы он нашёл людей, готовых разделить его ненависть, потратил состояние, силы, молодость. Планы становились всё сложнее, а надежда на их исполнение — единственным, что заставляло его просыпаться по утрам.
И вот перед ним стояла дочь Индарин. Моглис помнил, как преподнёс ей кулон с портретом. На нём они с Индарин были счастливы. Ещё не женаты, ещё не разлучены, ещё не знавшие, насколько коротким окажется отпущенное им время. Он сохранил этот образ на долгие годы. А затем превратил его в ловушку. Стоит ей уколоться об острый вензель на кулоне, как пробудится заключённое в нём проклятие. Моглис знал, что делает.
Он не обманывал себя тем, что Лиралин виновна в смерти матери. Девушка не выбирала своего рождения, не заключала договора с Великим магом, не просила Индарин пожертвовать собой. Но она была Ширион. И этого оказалось достаточно.
Когда-то он мечтал усыновить ребёнка вместе с Индарин. Теперь пытался убить её единственную дочь. Моглис медленно провёл ладонью по лицу.
Он не любил вспоминать об этом противоречии. Не потому, что оно заставляло его раскаиваться. Просто в нём было что-то невыносимо уродливое, несовместимое с тем прекрасным чувством, которое он пронёс через всю жизнь.
Его замысел провалился. Лиралин осталась жива. Заговор раскрыли, сообщников нашли, планы, которые он выстраивал годами, один за другим обратились в ничто. Он лишился возможности завершить начатое, а вместе с ней и последней причины надеяться на завтрашний день. Моглис не сожалел о том, что попытался сделать. Он сожалел, что не сумел.
И всё же сейчас, сидя в темнице, он думал не о Беррионе, не о Лиралин и даже не о приговоре. Все эти люди принадлежали последним двадцати двум годам его жизни, а он снова и снова возвращался туда, где ещё существовала возможность другого будущего.
Он не требовал от Индарин забыть погибшего мужа. Не требовал перестать скорбеть. Был готов разделить с ней всё, даже ту часть её сердца, которая навсегда принадлежала мёртвым.
Моглис сжал руку в кулак. Сколько бы он ни возвращался мыслями к тому дню, сколько бы ни искал собственную ошибку, перед глазами неизменно возникала Индарин, стоявшая у дверей дворцовых покоев. Он протягивал ей руку. А она не шла. И ни двадцать два года, ни сотни бессонных ночей, ни кровь, которой он пытался расплатиться за её смерть, не могли изменить этого единственного мгновения.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
