Двинские берега
Глава 1
Август ещё обещает немного тепла, Лампа ворует у ночи кусочек стола, Ветка стучится в окно, за окном темнота. Выглянешь – улица та, и как будто не та.
Думаешь, кончилось лето – такая печаль... Лета не жаль, а себя прошлогоднего жаль. Птица всё падает вверх, только яблоко вниз, Будет похоже на смерть, а окажется жизнь. (Елена Касьян)
Огонек лампадки таинственно мерцал в полумраке маленькой комнаты. Комната – не больше десяти квадратных метров, любовно украшенная незамысловатыми салфетками и кружевными накидками - выглядела уютно и чистенько. У самого окна маленький стол на трех ножках, на нем настольная лампа, бросающая кружок света на вышитую скатерть. Вплотную к столу придвинуто кресло, в котором она любила отдохнуть. Вот и сейчас, по привычке, она пыталась молиться на ночь, шепча знакомые слова молитвы чисто механически. Мысли ее убегали куда-то, фиксируясь на бытовых мелочах из прошлого, о которых даже вспоминать смешно. Каждый вечер одно и тоже, нет, надо уже взять толстую тетрадь и записать все, что еще помнится, за что цепляется ее память каждый вечер.
В маленькой комнатке все углы заставлены, старая кровать с периной занимает большую часть свободного пространства. Мебель не то чтобы старинная, скорее старая. Только зеркало в резной деревянной раме, потемневшей от времени – не выглядит старой рухлядью. Она смотрит искоса в его мутноватую глубину, поправляя жидкую косичку на затылке. Волосы совсем седые, ну это понятно, в ее то годы. Кожа на лице дряблая, вся в морщинах – тоже понятно. Кремами, да масками она ее не ублажала. Не до того было, а когда время появилось – на лице одни морщины. Тут уже самые дорогие средства не помогут. Внучка ей правда купила какой-то крем для лица, чтоб кожа не шелушилась, да она вечно про него забывает. Вдруг, спохватившись, она начинает бормотать.
- Отче наш, иже еси….
Мысль привычно убегает вдаль, скользит по старой мебели и цепляется за два портрета на стене. С портретного фото, уже полвека глядят на нее молодые девушки. Они тут с сестрой совсем молодые. Ольга в бордовом платье с белым кружевным воротником, подвитые волосы гладко зачесаны назад и скреплены гребнем. Она в голубом платье, брошь наглухо скрепляет ворот. Светлые волосы мелкой волной сбегают к плечам. Красивые, молодые, полные надежд, они серьезно глядят с портретов. Даже намека на улыбку нет. Сбоку от портретов, черно-белый, маленький, засвеченный снимок. Женщина на нем в цветастой кофте, гладко зачесанные волосы прикрыты платком. Только и остался один снимок мамы, чудом уцелел в череде переездов и катаклизмов, из которых состояла ее жизнь в молодости. Фотографий отца не сохранилось, только память настойчиво стучится по ночам, когда дневные заботы позади и все затихает. Память не дает ей спокойно уснуть, вновь и вновь рисует картины прошлого.
***
Дябрино. Июль 1927 г.
Дябрино - поселок Алексеевского сельсовета, расположенный напротив Красноборска на правом берегу Северной Двины. Впервые Дябрино Большое упоминается в писцовой книге Белослудского стана за 1623-1626 гг., насчитывало 6 дворов. Постепенно места эти стали заселятся переселенцами из других областей, много было переселенцев – поляков.
Переселенцев привлекали богатые заливные луга, хорошие пойменные земли, рыбные богатства в реке и озерах. На полях тогда выращивали овес, ячмень, рожь. В осенне-весенний период жители содержали перевоз через Северную Двину, так как перевоза через реки не было организовано. В 1925 году у Песчаного полоя* была образована лесостоянка. Лес, заготовляемый в верховьях реки Уфтюга и Лахома, сплавлялся плотами и паромами до устья полоя Песчаного, где переформировывался и плотогонами сплавлялся до города Архангельска.
Татьяна сидела на обрыве, перед ней расстилалась панорама большого села Красноборска. Июльский день, солнце жарко придвигалось к самому телу. Внизу речная вода манила прохладой, да не время и не место сейчас купаться. На виду у всего поселка. Ветер доносил женские голоса, под обрывом, на берегу реки, бабы полоскали белье, переговариваясь, горланя песни.
- Танька, жених приехал. Чего расселась, беги до дому скорей. Он уж в горнице у вас сидит.
Соседская девчонка Глашка, на пяток лет младше Тани, но бойкая и востра на язык. Тане пятнадцать лет, ростом мала и худа как тростинка. Глашка - толстощекая и рослая девка, развалилась на траве, обмахиваясь и отдуваясь, после беготни по жаре.
- Какой еще жених, чаво мелешь то? – Таня удивленно взглянула на девочку.
- Так в клубе то, помнишь? Милиционер из Копыловки, видный такой, – Глашка не удержалась и прыснула в кулак.
Детей на танцы не допускали, но в окошко она с девчонками хорошо рассмотрела кто с кем танцевал. Милиционер уж больно видный из себя, при погонах, да и танцевал только с Танькой.
- Да он старый, тоже мне жених, – пробормотала Таня, – врешь поди, к Ольге, наверное, приехали сваты.
Ольга, старшая сестра Тани, уже училась в педагогическом училище на учительницу начальных классов. Недавно приехала на каникулы, но по танцулькам не бегала. Зачем ей деревенские ухажеры, она теперь городская почти.
- Побежали, под окном послушаем. Точно говорю – к тебе сватается.
- Да, что ты, батюшка, мала еще Татьяна. По старым временам, конечно, можно было сговорить, дак ведь при советской власти не положено. Да и учиться девка надумала, в ветеринарный техникум поедет, так ты уж погоди, годика хоть через два.
Ранние браки были распространены, особенно в деревнях. Это была еще дореволюционная традиция, да и в крестьянском хозяйстве лишние руки всегда сгодятся.
- Евдокия Семеновна, я как представитель закона Советской республики, вполне разделяю и поддерживаю. Опять же дело молодое, пусть учиться, пожениться потом поженимся. А вот сговориться сейчас хотелось бы. Опять же с учебой мог бы помочь. Я насчет денег, как невесту, мог бы Таню обеспечить.
Татьяна стояла перед распахнутым окошком и слушала разговор, закусив кончик платка. Платок съехал с головы, коса растрепалась и ветер свободно играл прядями светлых, непослушных волос. Татьяна не была красива по деревенским меркам. Маленькая и худая – какая из нее работница в поле? Кожа очень белая и чистая, глаза голубые как васильки. Она стояла и переминалась, с ноги на ногу, а Глашка дергала ее за рукав простой ситцевой блузки и шептала.
- Ну что, я же говорила – женихаться приехал.
По двору бродили осоловелые от жары куры. В тишине, Таня слышала каждое слово чужого мужика и не знала, радоваться ей или печалиться.
С одной стороны, Тане было приятно сватовство взрослого, серьезного мужчины. С другой стороны, она и помыслить не могла, чтобы так рано оставить маму и уехать в другую деревню, в чужой дом. Она так и не появилась перед гостем, хмуро наблюдая из-за угла как он вышел и сел на лошадь.
- Ох, девка, где шляешься, ведь к тебе приезжал гость то. Где он тебя встретил то? Ведь из другой деревни.
Таня чувствовала себя виноватой, она не хотела замуж, но в деревне женихами не разбрасывались.
- С деньгами на учебу поможет, ты ведь учиться хотела. Сама знаешь наши обстоятельства. Ольга в большом городе, денег прорву надо. Так что думай сама.
Татьяна знала все семейные обстоятельства. Мать работала уборщицей в сельсовете. Они снимали угол у бабки, которая не только приютила их, но и выделила им полоску земли на огороде. Ни земли у них не было, ни дома, хотя родом были из этой деревни. Отец Тани был из семьи поляков-переселенцев. Женившись на местной девушке, он со временем уговорил ее продать родительский дом и землю. Не по сердцу ему был крестьянский труд, вот и отправилась семья Поспеловских в большой город Санкт-Петербург счастья искать. На тот момент в семье была уже дочь Ольга, Таня родилась в городе.
Петроград 1915 г.
Таня родилась в Санкт-Петербурге. Отец устроился работать на Путиловский завод, а мать подрабатывала, обстирывая соседей.
Таня узнала об этом, когда выросла, слушая рассказы матери о том, как прекрасно они жили в Петербурге. Большой, красивый город – это Таня совсем не помнила и очень сожалела. Она была слишком маленькой, чтобы отчетливо запомнить те блага, что они имели в городе. Она помнит большой дом, в подвале которого они снимали каморку, тесноту и сырость от кипящего на плите бака. Мать стирала чужое белье, и тут же над плитой висели соседские простыни. Самое первое и четкое воспоминание – это огромная лохань с грязной, мыльной водой, стоявшая посреди кухни. Ее убирали только по большим церковным праздникам, мать ходила в церковь, но очень редко брала с собой детей.
На первом этаже жила швея, она работала на дому. Иногда мать заходила к ней поболтать, и Таня оказывалась в сказке. Ворохи лоскутов и обрезки кружев – вот с чем ей нравилось играть. Она разглядывала эти лоскуты и представляла, какое платье или манто можно сшить кукле. Кукол у нее не было, иногда они с Ольгой ходили к витринам больших нарядных магазинов и рассматривали там вещи через стекло, замирая надолго и погружаясь в это созерцание, как в теплую воду в лохани.
- Подрастешь немного – возьму тебя ученицей! – смеялась модистка.
- Отец мечтает, чтобы девочки в гимназии учились.
- Знаешь пословицу? Загад не бывает богат. Лучше синица в руке, да и Танюше нравится с лоскутками возится, она вон уже куклу смастерила и иголку просит, чтоб платье ей шить. Знатная будут портниха, по всему видно, – смеялась швея, а Евдокия только отмахивалась, но с надеждой посматривала на дочь.
Большой город сулил для ее дочерей большие возможности, в этот момент она благодарила Бога, что послушала мужа и хоть и боязно было, но оставила родную деревню. Муж неплохо зарабатывал даже по меркам большого города. Все изменилось в одночасье.
- Заноси, аккуратнее! Да аккуратнее, черти! – командовал дворник Василий, распахивая дверь в их каморку.
Двое мужчин занесли отца и положили на застеленную кровать. Мать, стиравшая белье у печки, так и застыла, подняв руки над корытом.
- Дуня, ты не волнуйся, за доктором послали.
Дворник сочувственно сопел и крякал, в каморке сразу стало тесно и накурено. Таня ничего не поняла, ей было странно, что отец лежит на кровати в одежде, да еще днем.
- Что же это! – мать как заведенная повторяла одну и ту же фразу, утирая слезы.
Потом явился доктор, еще какие-то люди, про Таню забыли до вечера. Она замерла в своем углу, удивляясь непривычному скоплению народа.
Отец так и не встал с кровати. Таня подходила к кровати и всматривалась в серое лицо. Она не понимала, зачем отец все время лежит и спит.
- Танюша, не беспокой отца, ему плохо.
- Он заболел?
Мать только молча отворачивалась и начинала плакать. Через несколько дней отца не стало.
*Поло́й "глубокая ложбина, где в половодье застаивается вода" (Мельников), арханг. (Подв.); ср. проло́й "вода между двумя реками в половодье", арханг.
Глава 2
ла
Великий Устюг. 1930 г.
Издревле Север представлял собой край бесконечных, непроходимых лесов, где продвигаться можно было только по воде, а все развитие этого района было обусловлено наличием множества рек. На стыке крупнейших рек этого края — Сухоны, Юга и Северной Двины, располагался древний городок Великий Устюг. Именно сюда отправилась Татьяна на учебу. Выбор был не случаен, это самый юг Архангельской области и не так уж далеко от родных мест. Прошло несколько лет, но повзрослев, Таня все также скучала и тосковала по матери, и хотела быть к ней как можно ближе.
Таня шла по Набережной, руки безвольно висели, лицо заплаканное. Майское солнце припекало вовсю, но на Тане было плотное, коричневое платье, совсем не подходящее для такого теплого, почти летнего денька.
Самой красивой улицей города всегда была Набережная. Белоснежные, с золочеными куполами храмы, богато украшенные жилые дома, деревянная обшивка берега, придавали Набережной нарядный вид. С Набережной открывалась чудесная панорама на Сухону и на заречную сторону. Здесь же, на пристани, всегда стояло много судов: барж, пароходов, крытых лодок, а также дебаркадеров. Обычно, Таня любила прогуливаться по Набережной, любуясь на открывавшуюся панораму, но сегодня ей было не до любования.
- Танечка, что с тобой? У тебя вид расстроенный, что случилось?
- Ох, Федя, с мамой беда, – едва выговорив эти слова, Таня залилась слезами и уткнулась в пыльную рубаху Федора. С этим пареньком они учились на одном курсе ветеринарного техникума. Таня – общительная и доброжелательная, дружила со всеми однокурсниками, но вольностей не позволяла. Сразу объявила, что замужем и хотя парни дивились, а девчата шушукались, но добрый и легкий нрав Татьяны всем пришелся по душе.
- Толком расскажи, что приключилось и как помочь?
Таня только рукой махнула и залилась слезами. Как тут поможешь если случилось страшное – мамы не стало. Ее уже давно не стало в ее жизни, но до этого момента она так остро не осознавала, что осталась совсем одна на белом свете.
- Тиф. Мама ко мне ехала и прямо на пароходе заболела. Прямо с парохода отвезли в больницу, но она уже умирала. Так врач сказал. Теперь хоронить надо, а у меня даже на гроб нет денег. Жара стоит, долго тело держать не будут. Что делать то, Федя?
Она как в бреду помнила похороны и то ощущение пустоты, которое не оставляло ее уже ни на минуту. Даже сейчас, спустя полвека, она чувствует эту утрату и жалела, что так мало ей довелось побыть с мамой.
После того как она вышла замуж и уехала в другую деревню, в дом мужа, маму она почти не видела. Они встречались в лесу, ровно на полпути между деревнями. Тут, на пеньке, мама обычно поджидала ее, и она клала голову ей на колени. Таня никогда не жаловалась, мама никогда не расспрашивала, как там живется дочери. Ни разу она не зашла в ее новый дом, как чувствовала, что не рады ей там будут. Василий постоянно был в разъездах по работе, в доме жили еще два брата со своими семьями. Жены братьев не ладили между собой. Плохо, когда две хозяйки в доме, никак не договорятся, кто корову доит, кто щи варит. Таня – молодая, да легкая на подъем, везде поспевала. Вставала раньше всех и ложилась последняя. Не всем это было по нраву, но свекровь хвалила Таню и в пример ставила. Еще злее от этих похвал становились две другие невестки. Таня боялась жаловаться, но твердо решила уехать из этого дома. Вот тут ее желание учиться и пригодилось.
Столько лет прошло, но память снова и снова возвращает в тот жаркий майский день. Не раз ей потом пришлось хоронить близких, но похороны мамы врезались в память. Как сейчас, она видит пристань и пароход «Гоголь». Многие моменты ее жизни связаны с этими берегами.
«Н. В. Гоголь» — двухпалубный пассажирский речной колесный пароход. Самые старые части судна относятся к 1911 году, поэтому «Н. В. Гоголь» является самым старым пассажирским судном России, всё ещё находящимся в регулярной эксплуатации. Это также одно из крупнейших пассажирских колёсных судов России. «Гоголь» работает на Северной Двине и по сей день.
Пережив не одну реконструкцию и ремонт, это судно до сих пор катает пассажиров по акватории Северной Двины. За вполне умеренную плату, можно купить билет на часовую прогулку вдоль береговой линии Архангельска, от Морского вокзала до Соломбалы.
Пароход был построен по последнему слову техники того времени. Пар вырабатывали два огнетрубных пролетных паровых котла, работавших на дровах. Главная паровая машина тройного расширения, установленная на пароходе, также была изготовлена на Сормовском заводе. Работая на бортовые гребные колеса, машина могла развивать мощность до 500 л. сил. Средняя скорость хода в спокойной воде около 20 верст в час.
***
- Мама, это наш клай или не наш?
Таня глянула в окно каюты. За окном тянулись однообразные песчаные берега.
- Эля, это наш край, называется Архангельская область. Смотри в окошко, вон какие большие птицы летают, чайки это, вишь, хлеба выпрашивают.
Эля родилась в 1934, в Красноборске, последние три года они жили там. Таня даже успела поработать по специальности немного, между двумя беременностями. Первенца – Ванюшу, они потеряли в годовалом возрасте, через год родилась Эля. Постоянное скитание по съемным квартирам надоело Тане, но муж обещал, что скоро он получит должность в городе. Там им дадут служебную жилплощадь.
Красноборск в то время уже считался городом, но больше напоминал большую деревню. Дома на улицах города в начале двадцатого века представляли собой смесь сельской и городской архитектуры. В отличие от домов традиционного крестьянского типа со стаей для скота и разными службами под одной с домом крышей, у домов городской застройки помещения для скота, амбары, сараи располагались отдельно от дома в глубине двора, что придавало улицам городской вид. Строились деревянные, полукаменные или каменные дома под железной крышей, наружные стены обшивались доской, окрашивались краской. Водостоки, колпаки печных труб украшались просечным железом, окна затейливыми наличниками. Вместе с тем в стороне от главной улицы стояли и обычные крестьянские избы.
- Мам, я тоже есть хочу, – захныкала Эля, – яиц не хочу, свари мне макарошков.
- Эля, дак ведь у нас тут кухни нет, где сварить то?
Но Эля продолжала хныкать и Таня решила попроситься на пароходную кухню. На пароходе был буфет и ресторан, но это было им не по карману. Таня взяла с собой вареные яйца и картошку, несколько огурцов и помидоров, но Эля, ела не все подряд. С собой у них был небольшой мешочек круп и вермишели. Ехали они к сестре Ольге, но Таня не хотела быть в тягость, всегда рассчитывала только на себя, да и с продуктами было порой напряженно.
Вот чего уж не любила она - так это готовить, при любой возможности задерживалась в коровнике или конюшне. Хорошо, что в Красноборске у нее была возможность работать. Коров и лошадей, Таня любила всем сердцем.
- Тебе только бы с коровами возиться, а на дочку наплевать, – Василий прекрасно видел, что Таня при малейшей возможности отлынивает от семейных обязанностей.
Дочку сдала в ясли, а сама устроилась на работу, хотя могла бы и не работать.
Лошадей она любила намного больше, чем людей. Что хорошего она видела от людей? Зависть, попреки, насмешки. Муж холодно к ней относился, порой Тане казалось – умри она завтра – погорюет один день для приличия и забудет. Лошади и коровы, чувствуя ее заботу и ласку, тянулись к ней. Таня с болью наблюдала, как совхоз механизируется и сокращает поголовье. Скоро тракторы и машины полностью заменят лошадей, так на собрании им объяснял председатель. Таня, конечно, все понимала, но в душе ей жалко благородных животных, чья судьба предрешена и ничего нельзя изменить.
К дочери она была всегда равнодушна. Нет, она заботилась о ней и уделяла внимание, но не было в ее душе теплоты и любви для Эли. При первой возможности, она отправила Элю в детский садик.
- Эля, тебе нравится в детском садике? – спрашивали соседские бабы, жалостно качая головами.
Соседки традиционно сидели дома, занимаясь хозяйством и детьми. Считалось, что в садик отдают детей из бедности и крайней нужды.
Эля с важным видом кивала головой.
- Нравится, вот только дети слишком балованные.
- Значит, дети тебе не нравятся, а что тогда нравится?
- Граммофон. Когда вырасту – стану певицей, – рассуждала с серьезным видом Эля и удивлялась, чего это взрослые смеются.
Таня понимала, что дочь ни в чем не виновата, но измениться было не в ее силах, а вот мужа она не могла простить. Может она просто не любила его, может не знала, что такое любовь.
Она смотрела на пустынные берега Северной Двины и размышляла. Берега одной реки, а такие разные. На одном - печальные пустоши, на другом – веселый сосновый бор. Вот и они с мужем как два берега, сосуществуют параллельно и не пересекаются в своих интересах. Даже дочь не скрепила семью.
- Эй, мамаша, вермишель то переварила. Мечтать поменьше надо.
Таня принесла кастрюлю в каюту и поставила перед Элей.
- Ешь давай, раз просила, кастрюлю освобождать надо и вернуть.
Эля нехотя поковыряла слипшуюся, переваренную вермишель и потеряла к ней интерес. Как не ругалась Татьяна, дочка лишь равнодушно смотрела в окно на проплывающие берега.
Глава 3
Татьяна не любила идеальных людей. Слишком много их было, стремящихся к идеалу. Строителей светлого будущего. Покойный муж был из их числа.
- Имя им Легион, – прошептала она в зеркало и быстро перекрестилась, покосившись на лампадку.
Лампадка мирно теплилась, освещая дешевенькие образа из церковной лавки. Опять вспомнился старый дом в Дябрино, и старинные закопченные иконы в красном углу. Эх, где сейчас эти иконы? В какой-нибудь частной коллекции, лежат под замком в сейфе. Или пылятся на полке у какого-нибудь любителя старины. Сама она лишь недавно ударилась в богомолье. При советской власти это не поощрялось, да и некогда ей было по церквам расхаживать, да поклоны отбивать. Это сейчас всякие стиральные машинки напридумывали, а раньше надо было на речку бежать. Даже зимой в лютый мороз, полоскали белье в проруби, так сподручнее. Большую часть жизни без водопровода жила. Сейчас вот есть у нее стиральная машина – Эля купила, да только она в ванне сначала белье на несколько раз замочит, потом отстирает на руках, а белое еще и прокипятит. Да подсинит. Привыкла она так – чего уж под старость переучиваться. Не пользуется она этой машиной. Эля ругается, да вот кажется ей, что плохо отстирывает белье машина. Не доверяет ей Таня в таком важном деле.
Покойный муж порядок любил. Пока по молодости в разъездах – это не тяготило Таню. Главное, чтобы обед был приготовлен, покормить мужика с дороги. Потом уже в городе, как осели на одном месте – трудно стало. Тут разлад и размолвки пошли. Любила Таня грешным делом с книгой посидеть, а Василию это было не по душе.
- Всю работу на Элю свалила, сама как колода в кресле сидишь да романчики почитываешь! – ругался муж.
Хорошо, хоть весь день на работе, приходил поздно. А в выходной Таня стирку затевала на общей кухне, чтоб поменьше глаза они друг другу мозолили. В Архангельск они приехали перед самой войной, в мае 1941, Эле как раз семь лет исполнилось. Вот и хорошо, думала, в школу в городе пойдет. Сколько можно было по деревням мотаться, по чужим углам мыкаться. Таня приехала в город уже беременной третьим ребенком, она надеялась, что будет мальчик. Вот только родился он в самое тяжелое, безрадостное время. Война.
Ох, как вспомнит то время – сразу сердце начинает колоть и ноги в коленях заболят. Колени она лечит аппликатором, Эля ей купила, у нее тоже колени больные с детства. Тогда, в войну и началась болезнь.
Архангельск. 1942 г.
Большинство строений Архангельска, в том числе заводских, были деревянными. На лесобиржах и в портовых участках скопилось огромное количество пиломатериалов, да и сам город фактически стоял на отходах деревообрабатывающего производства. Даже улицы были выложены деревянным настилом либо брусчаткой, опять же деревянной. Архангельск был не просто пожароопасным городом, а, по сути дела, он представлял собой готовый костер, к которому лишь требовалось поднести спичку.
Проблема пожаротушения в городе была решена оригинальным способом. Вдоль центральных улиц тянулись металлические трубы, имеющие разветвления по перекресткам и выходящие к реке. Там стояли пожарные пароходы с насосами и шлангами длиной по километру. Последние в случае необходимости могли быть подключены к трубам, и вода могла подаваться на значительные расстояния. Кроме того, по реке курсировали буксиры с мощными водоотливными средствами. На перекрестках были установлены пожарные пульты с кнопками, провода от которых шли к городскому штабу МПВО. Это теоретически позволяло быстро реагировать на обстановку во время возможных пожаров.
Однако в действительности все было не так радужно. Многие участки этой системы за мирные месяцы пришли в упадок, а пожарные водоемы превратились в болота с квакающими лягушками.
Американский моряк Пол Лунд, прибывший в город с уцелевшими судами конвоя PQ-17 в июле 1942 г., вспоминал: «Мы часто гадали, каким может быть результат массированного налета с использованием зажигательных бомб на город, построенный из дерева. В Архангельске даже высокие наблюдательные вышки, на которых дежурили женщины, были сделаны из дерева. А пожарные машины, которые нам удалось увидеть, словно пришли из комических фильмов».
Начштаба морских арктических операций К. С. Бадигин так описывал происходящее: «Послышались редкие выстрелы зениток, загремели первые разрывы фугасных бомб... в разных концах города кострами горели сухие деревянные дома. Бомбы разворотили несколько домов справа и слева от здания штаба. Никакого укрытия у нас не было... Бомба упала в наш двор. Мы ждали взрыва, но фугаска не взорвалась».
- Таня, вы почему не в бомбоубежище, разве не слышали сигнал воздушной тревоги? – сосед Митька, инвалид детства выкатился на общую кухню и застыл в удивлении.
- Да ну их. Может ложная тревога, а нам сидеть там по колено в холодной воде часами. У Эли ноги как колоды. Не пойдем мы туда, тут все вместе разом и помрем. Василию только не говори, ругаться будет.
Немцы бомбили в основном порт, где стояли английские и американские суда, хотя и жилым районам доставалось.
Архангельск – большой деревянный город, растянутый по берегам Северной Двины более чем на 30 км; а река – прекрасный ориентир для летчиков. Забрасывая жилые кварталы зажигалками и вызывая интенсивные пожары, они затем пикировали на месте скопления людей, бомбили их фугасками и не давали бороться с огнем. Вражеские самолеты действовали почти безнаказанно.
Таня часто вспоминала то страшное время. Воют сирены, полыхают пожары. Сначала она хватала детей и бежала в бомбоубежище, но потом, когда колени у Эли распухли, да и сил уже не было бежать, они спускались на первый этаж и сидели на лестнице. Муж поначалу ругался, но потом махнул рукой. Эля долго мучилась с ногами, уже после войны, подлеченная и окрепшая, она вновь и вновь жаловалась на боли в коленях.
Страшнее бомбежек был голод. За хлебом стояли огромные очереди. На иждивенческую карточку давали 200 гр. хлеба, но надо было еще достояться и получить. Выручал тюлений жир, он был вонючий и Эля отказывалась его есть. Тогда Татьяна придумала поджаривать на нем хлеб.
- Где ты бродишь, ну неужели нельзя пораньше прийти из школы? Ты ведь знаешь, мне надо за хлебом в магазин, а Сережу не с кем оставить. Не тащить же его в очередь, – Таня весь последний час бегала от окна ко окну, высматривая Элю. Сергей спал в их кровати, а Эля только пришла вся заиндевевшая с мороза.
- Сама не велела на трамвае, если народу много. Я пешком шла, вся закоченела, – в голосе девочки слышались слезы. Эля мерзла в своем штапельном платьишке в школе, у нее ничего не было из одежды нового. Из теплой кофты она выросла, да и зимнее пальто ей уже коротко, а где другое взять, Татьяна не знала. Можно было бы обменять на продукты, это была самая ходовая валюта, да вот где взять лишние? Многие выращивали картошку и овощи у дома, но они приезжие, для них не было земли. Муж сутками пропадал на работе, приходил уставший, почерневший лицом и сразу валился спать. Таня видела, что не до этих проблем Василию, может поэтому, оставила годовалого Сережу на Элю и на все лето уехала в деревню. Вернулась с последним пароходом и мешками с картошкой. Прямо у крыльца она упала, потеряв сознание. С этими мешками она и надорвала сердце и печень, но зато семья не бедствовала, а у Эли было новое пальто к зиме.
Глава 4
Виновата она перед дочерью, не отмолишь свою вину за всю оставшуюся жизнь. Когда первенец умер, она измученная душой и телом, зареклась иметь детей и долго отказывала мужу в близости. Это было невиданно и неслыханно по деревенским меркам, но ведь она – образованная, плевали ей вслед завидущие соседки. У Тани были густые, волнистые волосы, пепельного оттенка, волной струящиеся до самой поясницы. После бани, она лишь расчесывала их и не пряча под платок, гордо шла домой под завистливый шепоток бабенок. Таня собирала не только завистливые бабские взгляды, но и похотливые мужские. Дома муж устраивал ей скандал, мог ударить по лицу. Василий ревновал свою неприлично молодую и симпатичную жену, а ведь Таня никогда не была красавицей. Маленькая и худенькая – в чем только душа держалась – по сравнению с высоким, статным Василием, она казалась замухрышкой. Если в дом приходили приятели мужа, она быстро собирала на стол и уходила в другую комнату. Не дай Бог, кому-нибудь взглянуть на нее с интересом.
Когда родилась Эля, муж как будто немного помягчел, растаял душой, а вот она не испытывала к девочке нежных чувств. Уж очень похожа была Эля и характером, и внешностью на мужа.
Она с дочкой каждое лето ездила к сестре в Верхнюю Тойму. Прокатиться по реке для нее всегда за радость и Эле нравились их поездки. Вот только с сестрой они плохо ладили, часто ссорились по пустякам, теперь уж и не вспомнишь из-за чего. Ольга считала, что мужа ей надо бросить и переехать к ней. Таня больше отмалчивалась, но чувствовала себя неуютно, разряжала обстановку маленькая Эля.
- Тетка Ольга, отдай мне эти занавески с кошками, мама сошьет мне новое платье. Тебе ведь не жалко? – огорошив в очередной раз тетку, девочка лукаво замолкала и ждала реакции.
Ольга каждый раз терялась перед этой маленькой девочкой, рассуждавшей не по летам серьезно.
Таня сама не уставала дивиться на дочь, вспоминая ее серьезный, тяжелый взгляд и странные недетские разговоры. Порой ей казалось, что с Элей что-то не так. Дочка почти не играла, очень рано научилась читать и любила слушать граммофон. Могла часами сидеть и слушать одну и ту же пластинку.
- Ох, не к добру это, лучше бы бегала и шалила как все дети, – жаловалась Таня соседкам.
- Да ну тебя, она еще даст тебе прикурить! – отшучивались бабы, не понимая забот Тани.
Их дети росли как сорная трава на улице.
– Ты ее к хозяйству приучай, раз играть не хочет. Нечего барыней сидеть, дело ей дай по силам.
Таня хорошо шила, вышивала, пряла самую тонкую пряжу, но больше всего любила полежать с книжкой. Очень часто чувствовала себя усталой, даже больной, но объяснить, что болит не могла.
- Вечно ты нездорова, – ругался муж, затапливая печь, – спать поменьше надо по утрам, а вечером пораньше ложиться, а не с книжкой до полночи сидеть.
- Я уснуть долго не могу, – виновато оправдывалась Таня.
Бессонница уже тогда мучила ее, особенно летом, в светлые ночи, когда солнце почти не садилось и светло было как в пасмурный день. В такие ночи, Таня часто засиживалась у окна с книгой или шитьем. Василий не понимал этого и злился, считая, что Таня делает это назло ему.
- Зачем ты его терпишь, Татьяна? – сестра изредка навещала их в свой отпуск. Замуж она так и не вышла, хотя директор школы пытался ухаживать за красивой гордячкой.
- А кому я нужна с детьми, без профессии в городе? В деревню ехать прикажешь? Нет, хватит с меня коровников холодных, да мужичья пьяного. Это по молодости романтика, а под сорок лет, да с детьми…Им учиться надо, а в деревне сама знаешь, – Таня отводила глаза, ведь сейчас Ольга вспылит и раскричится, что в деревне школа не хуже.
Вот только не будет там никакой перспективы у ее детей. Особенно для младшего – Сереженьки – ее любимца и баловня.
Они уже тогда жили несколько лет в Архангельске, и Таня мечтала, чтоб Ольга перебралась в город. Да, с жильем здесь плохо было, но в общежитие ей бы дали комнату. Она уже потеряла надежду, что Ольга выйдет замуж, но очень хотелось иметь родного человека не за тысячи километров, а здесь, в большом и чужом городе. Она уже не первый год здесь, но горожанкой себя не считала, ведь большая часть жизни прошла в деревне. По деревенским просторам, по лесу, Таня так и не перестала скучать. Душа ее осталась там, в Дябрино, на высоком песчаном берегу, заблудилась в сосновом бору, где мама как будто до сих пор ее ждала.
Когда переехали в Архангельск, Таня с надеждой думала, что хотя бы коммунальные проблемы решены и ей будет облегчение в домашних хлопотах. Она слышала, что в городе вода сама льется из крана, не надо бегать за водой и на двор в уборную. Это оказалось правдой. И пусть кран был только на общей кухне, где заправляло несколько хозяек, а полоскать белье привычно ходили на речку – для Тани по первости все эти блага казались раем. Вот только человек быстро привыкает ко всему хорошему и опять ему чего-нибудь не хватает для счастья. Да и какое там счастье ее ждало, если через два месяца началась война. И пусть линия фронта была далеко и ужасы оккупации их миновали, для каждого человека эта война не только общей была, народной, но и персональной. Может не все тогда это понимали, Таня тоже не сразу это осознала, но жизнь заставила взглянуть ее на многие вещи по–новому.
Таня хорошо помнит тот день, когда приступ боли ее скрутил на самом крыльце дома. Тут она и рухнула как подкошенная. Первый раз это случилось во время войны, в 1943. Тем летом, она ездила в деревню сажать картошку. Все было неплохо, родня мужа встретила как родную. Таня все свободное время от огорода проводила в лесу. Вроде как за грибами, да за малиной, а сама сядет на пенек и вспоминает, как они тут с мамой сидели. Вроде давно это было, сама уж мама, а воспоминания о тех днях все не отпускали. И поехала она в деревню, даже не столько из-за картошки, а соскучилась по хмурым елям, веселым соснам. По белому мху сосновых боров, где можно гулять как в парке солнечным ясным деньком и купаться в лучах света. Эти лучи, пропущенные сквозь ветки, пронизывают все пространство и растворяют все печали в душе. Только здесь, в сосновом бору, можно хоть на время забыть, что идет война, гибнут люди. Вдыхая смолистый воздух, забываешь о прошлом, о потерях и боли и рана на сердце немного затягивается. Здесь в лесу время растворяется, останавливается и катится вспять. Вот она, молодая девчонка собирает малину с подругами и рассказывает всякие небылицы про леших и ведьм. Кто-то заворочался в кустах, засопел и девчонки с визгами и хохотом, бегут стремглав, побросав корзинки, полные ягод. Как хорошо тогда было, знала ли она об этом, догадывалась ли?
По приезду в город, она попала в больницу.
Страшно ли умирать в тридцать лет? Сейчас, она пыталась вспомнить все свои ощущения, но память молчала. Она только помнила отрывки разговоров и странные фразы, которыми перебрасывались муж и врач в больнице.
- Да краше в гроб кладут. Зачем вы ее выписываете, она же умрет дома.
- Она умирает, мы ей помочь не можем. Лекарств нет. Если бы не война, я бы рекомендовал санаторно-курортное лечение. Минеральные воды, усиленное питание, отдых.
- Так что, вы ее умирать выписываете? Чтобы дома померла, на глазах у детей?
Муж что-то еще кричал, доказывал. Рассказывал про маленького Сережу, про ответственную работу, на которой он пропадает целыми днями. Таня уже не слушала, она все пыталась понять, страшно ли ей умирать.
Сейчас на склоне жизни, когда старость и болезни замучили, она точно знает, что умирать не хочет. Хотела бы еще пожить, пока на своих ногах. Вот только бессонница одолевает, спать почти не может ночью, а поутру лежит и дрыхнет до обеда как колода неповоротливая. Как старая сосна, срубленная под корень, но не потерявшая интерес к жизни. Таня смотрит в мутное зеркало, пытаясь разглядеть тени давно ушедшего прошлого.
Ее выписали из больницы домой, но ненадолго. Она так и не встала с постели, муж подсуетился и снова отправил ее умирать в больницу. Дома ей было лучше, спокойнее, но он и слушать никого не хотел, даже свою любимицу Элю.
- Эля, ты не понимаешь, матери уход нужен. В больнице ей будет лучше.
- Я справлюсь, папа, мне соседки помогут если что. Присмотрят, пока я в школе.
- Ну, что ты говоришь? Ты ведь не сиделка, на тебе все хозяйство домашнее и Сережа, а тебе учиться надо, а не горшки за матерью выносить.
Таня помнит, как Эля бросилась ей на грудь и затихла. Она из последних сил гладила волосы дочери, уверенная, что это их последние минуты. Больше она не увидит детей, там и умрет в больнице. Муж потом женится, долго горевать не будет, а вот дети…
Эта мысль удержала ее на земле, а что еще ее могло спасти? Ведь не пирамидон, которым ее пичкали в больнице. Эля постоянно прибегала к ней после школы, рассказывала о своих успехах.
- Мам, я пироги вчера испекла, отец муки принес, так я плюшки и с картошкой, – щебетала дочь, гладя ее худую, словно высохшую, руку. Иногда Тане казалось, что вся она уже иссохла, как щепка и только зажги искру – вспыхнет и сгорит вмиг. Муж почти не навешал, а если приходил, то посидев минуту, сразу убегал к врачу.
Ее снова выписали и на носилках отправили домой. Если нет мне смерти, дай жить, молила она Бога. Ладно, она мучилась, но детям за что? Про мужа она не думала, к нему у нее на тот момент не осталось никаких чувств. Ей казалось, он ждет с нетерпением ее смерти. Она связала его по рукам и ногам. Ведь он еще молодой и симпатичный мужчина, после войны столько одиноких женщин. Вся страна встречала Победу и радовалась, а Таня все готовилась к смерти и не было в ее душе радости. Она не верила, что одолеет смерть, ее персональная война закончилась осенью 1945, когда ее на носилках погрузили в поезд и отправили в Ессентуки.
Глава 5
Таня не верила в чудеса, не надеялась, что может поправиться. Какое уж тут чудо, если врачи тебя приговорили? Надо смириться. Но Василий не смирился, он раз за разом отправлял Таню на воды, в южные санатории. Таня ничего уже не хотела, только покоя, но не было сил возражать, когда погрузили на носилках в поезд. Домой она вернулась уже на своих ногах.
С Петром Алексеевичем она познакомилась во второй свой приезд. Весна самое прекрасное время в Ессентуках. Жара еще не давит, все кругом цветет. Ей уже было легче, но до цветения было далеко. Худая как щепка, старые платья болтались на ней, выручал светлый пыльник, который она купила у знакомой. Она надевала его сверху платья в самый теплый день, да и не был он лишним - она постоянно мерзла. Даже на солнце.
Таня закрывает глаза, погружаясь мысленно в тот солнечный, почти летний день, такой мирный и прекрасный, напоенный ароматами цветущих деревьев и кустов.
- Можно присесть? – слышит она мужской голос, но только плотнее закутывается в свой пыльник. Ей не интересно, кто сел рядом, мысли ее далеко отсюда в родных лесах, где она помнит каждый кустик. В тот момент ей казалось, что радость жизни уже никогда не наполнит ее, она будет доживать свой век тихо и незаметно, загруженная домашними делами и заботами о муже и детях.
В первый свой приезд, она почти ничего не помнила. Все как в сером бредовом тумане. Помнит, что много было военных на лечении, инвалидов, как будто попала в военный госпиталь недалеко от линии фронта. Во второй раз, она уже могла удивляться распускающимся розам во дворе, наслаждаться теплым ароматным ветром, заглянувшим в ее номер. Хорошо-то как! Иногда эта мысль на мгновение посещала ее и снова ускользала.
- Вам надо побольше гулять, если тяжело ходить, сидите на скамейке. У нас хорошая библиотека при санатории, любите читать?
Читать она любила. Приключения и любовные романы. Зачитывалась, забывая про все, рискуя пропустить даже обед, чего делать не следовало.
- Можно я посижу с вами? – опять этот голос, вроде она уже слышала его. Подняла глаза и наткнулась на внимательный взгляд печальных глаз.
Таня закрывает глаза, вызывая снова и снова в своей памяти тот взгляд. Образ мужчины, похожий на Дон Кихота, почему ей пришло в голову такое дурацкое сравнение? Может потому, что недавно читала Сервантеса или фигурой мужчина напомнил ей рыцаря печального образа. Высокий, худой, с тоской в усталом взгляде, как у побитой собаки, которая потеряла хозяина. Она не хотела его боли, своей хватало, но ей не хватило силы воли прогнать его. Она постепенно привыкла к его взгляду и ей даже стали нравится те мелкие знаки внимания, которыми он пытался покорить ее сердце.
Все это напоминало ей любовный роман, который она забыла на скамейке перед обедом. Она не легкомысленная дурочка и сразу дала понять ему, что зря теряет время. Он не обиделся и не оставил попыток приглашать прогуляться. Сначала по аллеям санатория, потом по городу. Таня не заметила, как привязалась к этому мужчине. Приехав в следующий раз, она испытывала щемящую тоску по их общению и прогулкам.
Коренной ленинградец, он потерял во время войны жену и маленькую дочь. Таня равнодушно выслушивала его исповедь. Все кого-то потеряли, миллионы людей погибли и это случилось совсем недавно. Душевная боль как мутный осадок еще не успела осесть и пеленой затягивала глаза. Таня выслушивала снова и снова как он терзается, но ничем не могла ему помочь. В душе ее давно была выжженная пустыня, она уже смирилась со своей смертью, так какое ей дело до смерти других.
Он пытался договорится о встрече, пытался узнать ее адрес, но Таня лишь качала головой. В ее жизни уже был муж и дети, зачем что-то менять.
- Я сделаю вас счастливой, нам будет хорошо вместе. Переезжайте ко мне и детей забирайте, ведь вы не любите мужа.
С чего это он взял, удивлялась Таня, вот ведь, взрослый мужик, а такой фантазер. Это только в романах все просто, да по любви, а в ее годы начинать все заново, да на незнакомом месте. Хотя Петр ей нравился, с ним интересно было беседовать.
Человеку нужен человек. Свой человек, единственный и это не фантазии. Можно жить годами с мужем, растить детей, спать в одной постели и быть чужими. Духовно чужими. Когда мужу наплевать, что творится у тебя на душе, хорошо ли тебе с ним или плохо. Скажите, все так живут? Таня это и сама знала, но до встречи с Петром не задумывалась. Просто жила как все. Прекрасно видела и слышала, как ругаются соседи за стеной, а утром, сталкивалась с побитой соседкой, а та вроде как гордилась. Бьет – значит любит.
Таня подыскала себе работу и постепенно стала оглядываться вокруг. Прошло несколько лет после войны, жизнь продолжалась, как будто и не было тех страшных военных лет. Василий был недоволен, что Таня опять вырвалась из тесного домашнего мирка, но дети уже подросли, Эля вполне справлялась по хозяйству после школы и сказать ему было нечего.
Тем удивительнее стало для нее событие резко изменившее жизнь их семьи.
- Я развожусь с тобой. Разъехаться мы не сможем, поэтому я буду жить в одной комнате, а ты размешайся с детьми в другой.
Таня от неожиданности онемела. Снова перед глазами встал летний знойный день, когда молодой милиционер приехал к ней свататься. Сердце тревожно замерло на минуту, но потом она с облегчением подумала, что все к лучшему. Работа у нее есть, дети уже подросли, проживут. Вот только тесно им будет в одной комнате, но ничего, как–нибудь справятся.
- Шкаф поперек комнаты поставьте – вот и разгородите. Сейчас все так живут, – буркнул Василий на ее попытки пожаловаться на тесноту.
Сейчас, по прошествии стольких лет, Таня пытается прислушаться к себе и понять, какие чувства будят эти воспоминания. Ведь было между ними и хорошее, светлое. Может она сама во многом виновата, что не сумела стать ближе к мужу.
Они уже несколько лет жили раздельно, хотя разделяла их только тонкая стенка, когда мужа парализовало. После развода, он вдруг запил. Частенько Таня слышала пьяные бабские визги, а по утрам сталкивалась с незнакомыми женщинами, выскальзывавшими из комнаты мужа в общий коридор и украдкой пробирающихся в уборную.
Поначалу это ее слегка задевало, особенно косые взгляды и шушуканье соседок за спиной на общей кухне.
- И как она это терпит, уж я бы этой кошке облезлой показала.
- Да что бы ты показала, они ведь в разводе.
Да, в разводе, но сердце Тани долго болело, когда натыкалась на вопросительный взгляд Сережи. Дети ни о чем не спрашивали. Когда с Василием случилась беда, всех пришлых баб как ветром сдуло, но и Таня не собиралась за ним ухаживать. Когда Эля заявила, что не бросит отца в беде, она только плечами пожала.
- Правильно. Это я с ним в разводе, а вы – родные люди и всегда ими останетесь.
Эля до школы успевала протопить комнату и покормить отца, прибегая из школы – первым делом заглядывала к нему. Она всегда была больше привязана к отцу и тяжело переживала развод родителей. Таня понимала, что дочь во всем винит ее, хотя это было несправедливо. Даже сейчас, при мысли об этом, на глаза наворачивались слезы. Фото мужа в военной форме висело на стене рядом с ее портретом. Красивый мужчина – надменный взгляд темных глаз, волевой подбородок. Снимок черно-белый и Таня пытается вспомнить, какого цвета были его грозовые глаза. Карие или зеленовато-серые? Последнее, что врезалось в память – запах обгорелой кожи.
Он заснул с сигаретой. Дело было днем, все на работе и в школе. Заметили беду, когда дым уже повалил из открытой форточки.
Эля прибежала к ней на работу вся в слезах и сообщила, что отец поджег диван и сам едва не сгорел.
- Он в больнице? – Таня машинально одевалась, как в бреду повторяя про себя, лишь бы жив остался. Все простит, будет ухаживать, забудет обиды. Лишь бы живой.
В ту последнюю ночь, она сидела у обгорелого тела мужа и пыталась запомнить его лицо. Он был не жилец, умирал, не приходя в сознание. Удивляло его лицо - спокойное и умиротворенное. Ей даже казалось, что он доволен, что все так получилось.
Муж умер в 1952 г., а за год до этого, она ездила к сестре в Верхнюю Тойму. Ездила одна, налегке и провела там незабываемый месяц. Она уже давно не ездит никуда, может поэтому с особой теплотой вспоминает те летние деньки в селе Красное.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
