Эдуард Бульвер-Литтон. Парижане
Книга первая. Глава 1
КНИГА ПЕРВАЯ
Глава первая
Был ясный день раннею весной 1869 года. Весь Париж, казалось, высыпал из домов, чтобы веселиться. Тюйлери, Елисейские Поля, Булонский лес были наполнены праздными толпами. Иностранец подивился бы, где же работает Труд и в каких закоулках прячется Бедность? Миллионер с Лондонской биржи, взглянув вокруг на магазины, экипажи, наряды женщин; услыхав о ценах в лавках, о плате за квартиры, спросил бы себя с завистливым изумлением: «Как только живут эти веселые парижане? Каковы их богатства? Откуда они берутся?»
По мере того как день склонялся к вечеру, многие рассеянные зеваки стали толпиться на бульварах; в кафе и ресторанах начали зажигать огни.
В это время молодой человек, которому можно было дать лет двадцать пять или двадцать шесть, шел по Итальянскому бульвару, мало обращая внимания на толпу, сквозь которую направлял свои одинокие шаги. Во внешности и манерах его было что-то, привлекавшее внимание. Он выглядел неизвестно кем, несомненно французом, но не парижанином. Он был одет не по моде, опытный глаз различил бы в его платье вкус и покрой провинциального портного. Походка его не была походкой парижанина, менее ленива и более степенна; и, не так как парижане, он казался равнодушным ко взглядам других.
Тем не менее, на нем был отпечаток того достоинства или отличия, которое те, что с колыбели привыкли гордиться своим происхождением, усваивают себе так бессознательно, что оно кажется наследственным и врожденным. Надо сознаться также, что молодой человек был и сам одарен значительною долей того благородства, каким природа своенравно наделяет своих любимцев, мало обращая внимания на их гербы и родословные, — благородством фигуры и внешности. Он был высок и строен, с грациозными очерками членов и падения плеч; лицо его было красиво, чистейший тип французской мужественной красоты — нос, наклонный стать орлиным, тонкий, с изящным разрезом ноздрей; белая кожа, глаза большие, светло-карие, с темными ресницами, волосы темно-каштановые, без желтизны, борода и усы несколько потемнее, коротко подстриженные, не портившие очертание губ, которые были сжаты, как будто улыбка была в последнее время им не знакома; но это не гармонировало с физиономическим характером их строения, который был именно такой, что, по Лафатеру, обличал нрав, склонный к веселости и удовольствиям.
Другой человек, таких же лет, быстро вышедший из одной из улиц Шоссе д'Антен, почти наткнулся на величавого пешехода описанного выше, взглянул ему в лицо, остановился и воскликнул: «Ален!» При этой неожиданной встрече первый пешеход обернулся, взглянул спокойно на оживленное лицо, нижняя часть которого заросла черною бородой, и слегка приподняв шляпу с движением головы означавшим: «милостивый государь, вы ошиблись; я не имею чести знать вас», продолжал свой медленный равнодушный путь. Но от этого незнакомого знакомца не так легко было отделаться.
— Черт возьми, — проговорил он сквозь зубы, — несомненно я прав. Он мало изменился, не так как я; но десять лет парижской жизни переделают и орангутанга.
Ускорив шаги и поравнявшись с человеком, кого он назвал Аленом, он сказал с благовоспитанною смесью вежливости и смелости в голосе и внешности:
— Десять тысяч извинений, если я ошибаюсь. Но без сомнения я встречаю Алена де Керуэка, сына маркиза де Рошбриан.
— Точно так, милостивый государь, но...
— Но ты не помнишь меня, своего школьного друга Фредерика Лемерсье?
— Возможно ли? — вскричал Ален искренно и с оживлением, изменившим весь характер его лица. — Любезнейший Фредерик, любезный друг, вот так счастье! Значит, ты тоже в Париже?
— Разумеется; а ты? Как видно, только что приехал, — добавил он несколько насмешливо, когда, взяв своего друга под руку, взглянул на покрой его воротника.
— Я здесь уже две недели, — возразил Ален.
— Гм! Полагаю, что ты остановился в старом отеле Рошбрианов. Я проходил мимо него вчера, дивясь его громадному фасаду и не ожидая, чтобы ты был его обитателем.
— Я и не обитатель его; отель не принадлежит мне, он продан несколько лет тому назад моим отцом.
— В самом деле! Надеюсь, что твой отец получил за него хорошую цену; в последние пять лет эти старые отели утроились в цене. А как поживает твой отец? Все такой же любезный grand seigneur? Знаешь, я его видел всего один раз и никогда не забуду его улыбку, style grand monarque, когда он потрепал меня по голове и дал мне десять наполеондоров!
— Моего отца уже нет более в живых, — сказал Ален с важностью, — он умер около трех лет тому назад.
— Ciel! прости меня, я очень поражен. Гм! значит ты теперь маркиз де Рошбриан; великое историческое имя, стоит хороших денег на бирже. Мало осталось таких имен. Великолепное место твой старый замок, не правда ли?
— Великолепное место — нет, почтенная развалина — да!
— А, развалина! Тем лучше. Теперь все банкиры помешаны на развалинах: такое приятное занятие их реставрировать. Ты без сомнения реставрируешь свой. С каким архитектором я тебя познакомлю! Moyen âge у него на концах пальцев. Дорог, но гений.
Молодой маркиз улыбнулся; с тех пор как он встретился со школьным товарищем, лицо его обнаружило, что оно могло улыбаться; улыбнулся, но не весело, и отвечал:
— Я не намерен реставрировать Рошбриан. Стены еще крепки; они пережили бури шести столетий; на мой век их хватит, а со мной наша фамилия кончится.
— Ба! фамилия кончится, в самом деле! ты еще женишься. Parlez-moi de ça! В этом никто лучше меня не поможет тебе. У меня есть список всех богатых невест в Париже, переплетенный в русскую кожу. О, будь только я Рошбрианом! Адская вещь явиться на свет каким-нибудь Лемерсье. Я демократ, разумеется. Лемерсье был бы в ложном положении, если б он не был демократом. Но если бы кто-нибудь оставил мне двадцать акров земли с древним правом на де и на титул, клянусь, я был бы тогда аристократом и стоял бы за свое сословие. А теперь, благо мы встретились, пообедаем вместе. Без сомнения у тебя есть ежедневные приглашения на целый месяц. Рошбриан, только что прибывший в Париж, должен быть fêté всем Предместьем.
— Нет, — отвечал Ален просто, — я никуда не приглашен; круг моего знакомства гораздо ограниченнее, чем ты полагаешь.
— Тем лучше для меня. Я по счастию не имею приглашения на нынешний день, что не часто случается: я немножко в моде в своем кругу, хотя это не общество Предместья. Где же мы будем обедать? У Трех Братьев?
— Где угодно. Я не знаю парижских ресторанов кроме одного, очень скромного, рядом с моею квартирой.
— А propos, где твоя квартира?
— На Университетской улице, No ***.
— Славная улица, только скучная. Если у тебя уже нет собственного родового отеля, то непростительно будет тебе чахнуть в этом музее мумий, Сен-жерменском предместьи; ты должен поселиться в одном из новых кварталов в Елисейских Полях. Предоставь это мне; я тебе найду превосходное помещение. Я знаю один дом, который хотят сдать — bagatelle — 500 наполеондоров в год. Тысячи две или три будет тебе стоить отделать его порядочно, не парадно. Предоставь мне все. В три дня ты будешь устроен. А propos, лошади? Тебе нужны английские. Сколько? — три под верх, две для кареты? Я тебе достану. Завтра же напишу в Лондон. Рис (то есть Райс) будет к твоим услугам.
— Не хлопочи, любезнейший Фредерик. Я не держу ни лошадей, ни кареты, и не перееду с квартиры.
Говоря это, Рошбриан гордо выпрямился.
«Может ли быть, подумал Лемерсье, — чтобы маркиз был беден? Нет. Я всегда слышал, что Рошбрианы принадлежат к богатейшим землевладельцам Бретани. Скорее несмотря на свое неведение Сен-жерменского предместья, он достаточно знаком с ним, чтобы понять, что не пристало одному из крупнейших аристократов становиться под покровительство Фредерика Лемерсье. Sacre bleu! Если он думает важничать со мной, со своим школьным товарищем, я, я его вызову».
В то самое время как Лемерсье дошел до этого воинственного решения, маркиз сказал с улыбкой, которая несмотря на свою искренность не была лишена меланхолической важности.
— Любезнейший Фредерик, прости, если я принял твое дружеское предложение с кажущеюся неблагодарностью. Но верь, что у меня есть достаточные причины, чтобы вести в Париже жизнь, какой ты не позавидуешь. — Потом, очевидно желая переменить разговор, он сказал более веселым голосом: — Но что за чудный город ваш Париж! Вспомни, что я никогда прежде не видал его; он явился предо мною как город из Арабских Ночей две недели тому назад. И больше всего поражает меня — говорю это с сожалением и упреком совести — разумеется, не Париж прежних времен, но тот Париж, что господин Бонапарт — извини, что император воздвиг вокруг себя и отождествил за вечные времена со своим царствованием. То, что ново в Париже, то поражает и пленяет меня. Я вижу здесь жизнь Франции, а я принадлежу ее могилам!
— Я не совсем тебя понимаю, — сказал Лемерсье. — Если ты думаешь, что тебе не представляется при Империи открытого поприща для честолюбия, потому что отец и дед твои были легитимисты, ты совершенно ошибаешься. Теперь все помешаны на moyen âge и даже rococo. Ты не можешь себе представить, как ценно может быть твое имя и при дворе императора, и в какой-нибудь коммерческой компании. Но с твоим богатством ты независим это всего кроме моды и Жокей-Клуба. Кстати извини, что за негодяй делал тебе платье? Скажи мне, и я донесу на него полиции.
Частию изумленный, частию рассмешенный, Ален маркиз де Рошбриан смотрел на Фредерика Лемерсье как добродушный лев посмотрел бы на вертлявого пуделя, позволившего себе забавляться его гривой, и помолчав возразил кратко:
— Платье, что я ношу в Париже, было сделано в Бретани; если же имя Рошбриана может еще иметь какую-нибудь цену в Париже, в чем я сомневаюсь, то позволь мне надеяться, что благодаря ему меня признают за дворянина, каков бы ни был покрой моего платья и каковы бы ни были мнения клуба, состоящего из жокеев.
— Ха, ха, ха! — воскликнул Лемерсье, оставляя руку своего друга, и расхохотался еще более, увидав важный взгляд маркиза. — Извини меня, я не могу удержаться... Жокей-Клуб состоит из жокеев! Это уж слишком! Но превосходный каламбур. Любезнейший Ален, в Жокей-Клубе членами лучшие европейские фамилии; они бы не приняли такого буржуа, как я. Но это все равно; с одной стороны ты совершенно прав. Ты можешь ходить в блузе, если пожелаешь — и все-таки останешься Рошбрианом, тебя только назовут эксцентричным. Увы! я должен заказывать себе панталоны в Лондоне — вот что значит быть каким-нибудь Лемерсье. Но вот мы и в Пале-Ройяле.
Книга первая. Глава 2
Глава вторая
Залы в ресторане Трех Братьев были полны; друзья нашли себе стол с некоторым затруднением. Лемерсье предлагал было особую комнату, от чего маркиз по причинам ему известным, отказался.
Лемерсье сам, не спрашивая товарища, заказал обед и вина.
В ожидании устриц, чем, когда время, французские bonvivants обыкновенно начинают обед, Лемерсье оглядывал залу с тою неподражаемою, пытливою дерзостью, которая отличает парижских данди. Некоторые из женщин кокетливо отвечали на его взгляд, потому что Лемерсье был beau garçon; другие отворачивались с негодованием и что-то шептали мужчинам, сидевшим с ними. Из мужчин, старые покачивали головами и продолжали невозмутимо есть; молодые же быстро оборачивались и сперва смотрели гордо на Лемерсье; но встречая его взгляд сквозь стеклышко, вставленное в глаз, замечая смелое выражение его лица и его широкие плечи, они так же отворачивались и продолжали невозмутимо есть, как и старые.
— А! — воскликнул вдруг Лемерсье, — вот идет человек с кем тебе следует познакомиться, mon cher. Он может посоветовать тебе, как поместить твои деньги, человек этот пойдет далеко — будущий министр. А, bon jour Дюплеси, bon jour.
Он послал рукой поцелуй только что вошедшему господину, смотревшему, где бы поместиться.
Видно было, что он был хорошо и с хорошей стороны известен в ресторане Трех Братьев. Слуги толпились около него, указывая на стол у окна, который угрюмый англичанин, пообедав бифштексом с картофелем, готов был очистить.
Господин Дюплеси, убедившись сперва, как человек осторожный, что стол остался за ним, заказав себе устриц, шабли и potage à la bisque, прошел спокойно и медленно через залу и остановился около Лемерсье.
Здесь я на минуту остановлюсь, чтобы набросать портреты обоих парижан.
Фредерик Лемерсье одет немного чересчур нарядно, доводя господствующую моду до крайности. В галстуке у него драгоценная булавка, стоящая 2 000 франков; он носит кольца на пальцах, брелоки на часах. У него теплый, хотя смуглый цвет лица, тонкие черные брови, полные губы, нос несколько вздернутый, но не маленький, прекрасные большие темные глаза, высокомерное, открытое, несколько дерзкое выражение лица, несомненно красивого, благодаря румянцу, молодости и живости взгляда.
Люсьену Дюплеси, облокотившемуся на стол и взглянувшему сперва с любопытством на маркиза де Рошбриана, который, положив щеку на руку, кажется не замечал его, потом сосредоточившему внимание на Фредерике Лемерсье сидевшем прямо со сложенными руками, — Люсьену Дюплеси между сорока и пятьюдесятью годами, он немного ниже среднего роста, тонок, но не худощав, — что по-английски называется wiry. Одет он чрезвычайно просто; черный застегнутый сертук; черный галстук повязан выше, чем люди, следующие моде, носят теперь; ястребиный нос и ястребиные глаза; волосы темно-коричневые, очень короткие и прямые, не волнистые; щеки худые, гладко выбритые, но он носит усы и эспаньолку, в подражание своему государю, и подобно всем подражателям доводя заимствованную красоту до крайности, так что концы его усов и эспаньолки, сделанные твердыми и заостренные помощью косметики, в состав коей должно было входить железо, имели вид трех жал, стерегущих губы и челюсти от нападения; бледный, темно-оливковый цвет лица; глаза маленькие, глубоко вдавшиеся, спокойные и проницательные; выражение лица его с первого взгляда поражало только спокойною неподвижностью. Наблюдаемые более внимательно, черты эти обнаруживали много разумности, губы выражали решительность, лоб расчетливость; в общем это было лицо не обыкновенного человека, человека может быть не лишенного прекрасных и высоких качеств, скрываемых от обыкновенного взгляда обычною сдержанностью, но оправдывающих доверие тех, кого он принимал в свою короткость.
— А, mon cher, — сказал Лемерсье, — вы обещали быть у меня вчера в два часа. Я ждал вас полчаса, и вас не было.
— Нет; я зашел сперва на Биржу. Паи компании, о которой мы говорили, упали; они упадут еще ниже, покупать их теперь неблагоразумно, так что мне не зачем было идти к вам. Я полагал, что вы не станете ждать меня, если я не приду в назначенный час. Будете вы сегодня вечером в опере?
— Думаю, что нет, не стоит, кроме того я встретил старого друга, кому хочу посвятить сегодняшний вечер. Позвольте мне познакомить вас с маркизом де Рошбрианом. Ален, г. Дюплеси.
Оба поклонились.
— Я имел честь быть известным вашему отцу, — сказал Дюплеси.
— В самом деле? — отвечал Рошбриан. — Он много лет не бывал в Париже пред своею смертью.
— Я встретился с ним в Лондоне, в доме русской княгини С.
Маркиз сильно покраснел, с важностью наклонил голову и не отвечал. В это время слуга принес устрицы и шабли, и Дюплеси отошел к своему столу.
— Это самый необыкновенный человек, — сказал Фредерик, выжимая лимон на свои устрицы, — нельзя не удивляться ему.
— Как так? Я не вижу ничего по крайней мере достойного удивления в его лице, — сказал маркиз с тупостью провинциала.
— В лице? А! Ты легитимист — это предрассудок партии. Украшения на его лице напоминают императора; но само по себе это несомненно умное лицо.
— Может быть, только не приятное. Он похож на хищную птицу.
— Все умные люди хищные птицы. Орлы герои, совы мудрецы. Дюплеси не орел и не сова. Я бы назвал его скорее соколом, только не стал бы завязывать ему глаза.
— Называй его как хочешь, — сказал маркиз равнодушно, — мне до него не может быть никакого дела.
— Я в этом не так уверен, — отвечал Фредерик, несколько оскорбленный флегмою, с какою провинциал относился к претензиям парижанина. — Дюплеси, повторяю, необыкновенный человек. Хотя он не имеет титула, но происходит от древней аристократической фамилии; я думаю, как указывает и самое имя, от одних предков с Ришелье. Отец его был глубокий ученый, и я думаю, он сам много читал. Он мог бы отличиться в литературе или в судейской карьере, но родители его умерли в страшной бедности; дальние родственники, занимающиеся торговлей, заботились о нем и направили его таланты на Биржу. Семь лет тому назад он жил в одной комнате в четвертом этаже, близь Люксембурга. Теперь у него свой отель, не большой, но прекрасный, в Елисейских Полях, стоящий по меньшей мере 600 000 франков. Он составил состояние не только для себя, но и для многих других; из них некоторые такой же хорошей фамилии, как твоя. У него есть гений богатства, и он творит миллионы, как поэт свою оду, силою вдохновения. Он короток с министрами, и был приглашаем в Компьень императором. Он может быть очень полезен для тебя.
Ален сделал легкое движение недоверия и переменил разговор на воспоминание школьных дней.
Наконец обед кончился. Фредерик позвонил, велел подать счет и взглянул на него.
— Пятьдесят девять франков, — сказал он беззаботно, бросив полтора наполеондора.
Маркиз молча вынул свой кошелек и достал такую же сумму.
Выйдя из ресторана, Фредерик предложил отправиться к нему на квартиру.
— Я могу предложить тебе превосходную сигару из ящика, подаренного мне бесценным молодым испанцем, состоящим при здешнем посольстве. Таких сигар не найти в Париже ни за деньги, ни за любовь, так как женщины, как бы они ни были преданы и великодушны, никогда не предложат вам ничего лучше папироски. Такие сигары может доставить только дружба. Дружба — это сокровище.
— Я не курю, — отвечал маркиз, — но буду очень рад зайти к тебе, лишь бы не употребить во зло твое радушие. Ты без сомнения приглашен куда-нибудь вечером.
— Не раньше одиннадцати, когда я обещал быть на вечере, куда не предлагаю тебе идти со мной, потому что это одно из сборищ богемы, участие в нем может повредить тебе в Предместье, по крайней мере до тех пор пока ты не утвердил там своего положения. Скажи пожалуйста, не родня ли тебе герцогиня де Тараскон?
— Да; кузина покойной матушки.
— Поздравляю тебя. Très grande dame. Она бросит тебя in puro coelo, как Юнона одного из своих молодых павлинов.
— Знакомство между нашими домами прекратилось, — возразил маркиз сухо, — со времени ее второго брака; это было mésalliance.
— Mésalliance! Второй брак! Второй муж ее был герцог де Тараскон.
— Герцог первой Империи, внук мясника.
— Diable! Вы строгий генеалог, господин маркиз. Как же ты решаешься идти об руку со мной, чей прадед поставлял хлеб той самой армии, которой дед герцога де Тараскона поставлял мясо?
— Любезнейший Фредерик, родословная наша одинакова, потому что дружба наша с тобой началась в одно и то же время. Я порицаю герцогиню де Тараскон не за то, что она вышла замуж за внука мясника, но за то, что она вышла за человека, кого сделал герцогом узурпатор. Она отреклась от верований своего дома и от прав своего государя. Потому-то ее брак есть пятно на нашем гербе.
Фредерик поднял брови, но имел достаточно такту, чтобы не продолжать этот разговор. Кто вмешивается в семейные ссоры, тот проживет всю жизнь без друзей.
Молодые люди прибыли на квартиру Лемерсье, антресоли, выходившие на Итальянский бульвар, где было больше комнат, чем обыкновенно требуется для холостяка, довольно низких правда, но обширных, отделанных и меблированных с роскошью изумившею провинциала, хотя с благовоспитанною гордостью жителя Востока он подавлял всякое выражение удивления.
Флорентийские шкафы, заново отделанные высоким искусством Мамбро, ценные образцы старого севра и лиможа, картины и бронза и мраморные статуэтки — все хорошего выбора и дорогой цены, отражаемое зеркалами в венецианских рамах — составляло coup d'oeil, благоприятствовавший тому уважению, которое человеческий ум отдает признакам богатства. Комфорт был также не забыт, как и роскошь. Тонкие ковры покрывали полы, двойные стеганые портьеры защищали от сквозного ветра из дверных щелей. Дав своему другу несколько минут, чтоб осмотреть все и подивиться на столовую и залу, которые были лучшими комнатами, Фредерик провел его в небольшой кабинет украшенный красным сукном с золотою бахромой, на котором были красиво расположены трофеи восточного оружия и турецкие трубки с янтарными мундштуками.
Там предложив маркизу расположиться на диване и развалясь на другом, изящный парижанин приказал слуге, одетому также хорошо как он сам, принести кофе и ликеры; и после напрасных убеждений своего друга попробовать одну из его бесподобных сигар, закурил сам свою регалию.
— Им десять лет, — сказал Фредерик с сожалением в голосе по поводу лишения, которому добровольно подвергал себя Ален, — десять лет. Они явились на свет в том году, как мы расстались.
— Когда ты был так поспешно отозван из коллегии известием о болезни твоего отца. Мы напрасно ждали твоего возвращения. Ты с тех пор живешь в Париже?
— С тех пор; бедный отец мой умер от этой болезни. Состояние его оказалось гораздо больше, чем полагали, на мою часть пришлось годового дохода с бумаг, домов и пр. больше 60 000 франков; и так как оставалось еще шесть лет до моего совершеннолетия, то капитал за это время мог, разумеется, увеличиться сбережениями. Мать хотела оставить меня при себе; дядя же, назначенный вместе с нею моим опекуном, с презрением смотрел на наш бедный домик в провинции; такой богатый наследник должен был получить окончательное воспитание у парижских учителей. Далеко еще не достигнув совершеннолетия, я был уже посвящен в более тонкие тайны нашей столицы, чем те, что прославлены Евгением Сю. Когда через пять лет я мог распоряжаться своим состоянием, меня считали Крезом; и действительно для того патриархального времени я был богат. Теперь, увы! мои сбережения истрачены на обзаведение; а на 60 000 франков в год едва может жить парижанин. Не только цены на все баснословно увеличились, но чем дороже все становится, тем лучше живут люди. В начале другие спекулировали на меня, теперь же я принужден спекулировать. До сих пор я не в убытке; Дюплеси ввел меня в несколько хороших дел в нынешнем году, тысяч на сто франков. Крез советовался с Дельфийским оракулом. Дюплеси не жил во времена Креза, а то Крез советовался бы с Дюплеси.
В это время раздался звонок у наружной двери и чрез минуту слуга ввел господина лет около тридцати, приятной наружности с отпечатком благовоспитанности и светскости. Фредерик вскочил, от души приветствовал вошедшего и представил его маркизу под именем «сира Грэрма Вана».
— Решительно, — сказал гость, снимая пальто и садясь около маркиза, — решительно, любезнейший Лемерсье, — сказал он на правильном французском языке с настоящим парижским выговором и интонацией, — вы, французы, заслуживаете похвалу за просвещенное неведение языков варваров, с которою знаменитый историк отзывался о древних римлянах. Позвольте мне, маркиз, представить на ваше решение, правильно ли произнесенные вам звуки передают имя, безошибочно напечатанное на этой карточке.
На карточке, вынутой при этом из портфеля и поданной Алену, было напечатано:
Mr. Graham Vane N. Rue D'Anjou
Маркиз посмотрел на нее так же, как посмотрел бы на надпись иероглифами, и передал ее Лемерсье, храня скромное молчание.
Тот сделал новое усилие произнести варварское именование:
— Грэ-эм В'ан. C'est ca! Я торжествую! Все затруднения уступают энергии француза.
В это время подан был кофе и ликер. После краткого молчания англичанин, спокойно наблюдавший молчаливого маркиза, обратился к нему и сказал:
— Мне кажется, господин маркиз, что я помню вашего отца, который был знаком с моим отцом в Эмсе. Это было много лет тому назад; я был тогда еще ребенком. В то время граф Шамбор пил воды в Эмсе. Если наш друг Лемерсье не коверкает ваше имя, как мое, то я понял, что он назвал вас маркизом де Рошбрианом.
— Это мое имя; я рад слышать, что мой отец был в числе тех, кто съезжались в Эмс, чтобы изъявить почтение королевской особе, Которой угодно было принять титул графа Шамбора.
— Мои предки оставались приверженцами потомков Якова II, до тех пор пока их права не были погребены в могиле последнего Стюарта, и я уважаю стойких людей, которые, подобно вашему отцу, чтут в изгнаннике наследника своих древних королей.
Англичанин сказал это с чувством и грацией. Сердце маркиза сразу обратилось к нему.
«Первый верный gentilhomme кого я встречаю в Париже», подумал легитимист; «и, о позор! не француз».
Грэм Вен потянулся, взял сигару, предложенную ему Лемерсье, и сказал ему:
— Вы, кто знаете свой Париж наизусть, всех и все в нем, что стоит знать, и многих и многое, чего не стоит, не можете ли сказать мне, кто и что такое одна дама, которую каждый ясный день можно видеть прогуливающеюся в уединенном месте на опушке Булонского Леса, недалеко от виллы барона Ротшильда? Эта дама является в свое избранное место в темно-синей карете без гербовых украшений; аккуратно в третьем часу. Одета она всегда в одном и том же шелковом платье цвета grie-perle и в кашемировой шали. Ей можно дать лет двадцать, годом больше или меньше, и лицо ее производит такое же сильное впечатление, как лицо Медузы; но это не такое лицо, что может превратить человека в камень, а скорее такое, что камень может сделать человеком. Прозрачно бледное, цвета напоминающего алебастровую лампу, сквозь которую проходит свет. Это сравнение я заимствовал у сира Скотта, прилагавшего его к милору Бирону.
— Я не видывал даму, которую вы описываете, — отвечал Лемерсье, чувствуя себя уничтоженным этим признанием, — но я не был уж несколько месяцев в этой отдаленной части Леса; пойду завтра; три часа, вы говорите; предоставьте это мне; завтра вечером, если она парижанка, вы будете знать о ней все. Но, mon cher, вы не ревнивы, если поверяете свое открытие другому.
— Я очень ревнив, — возразил англичанин, — но ревность является после любви, а не предшествует ей. Я не влюблен; она только преследует меня. Не будем ли мы завтра обедать у Филиппа в семь часов?
— С величайшим удовольствием, — сказал Лемерсье, — и ты с нами, Ален.
— Нет, благодарю, — сказал быстро маркиз.
Он встал, надел перчатки и взял шляпу.
Видя, что он сбирается уходить, англичанин, у которого не было недостатка в такте и деликатности, подумал, что был лишний в tête-à-tête друзей одинаковых по летам и соотечественников; он быстро взял пальто и сказал поспешно:
— Нет, маркиз, не уходите еще и не оставляйте нашего хозяина в одиночестве. Я приглашен и спешу; я только на минутку зашел к Лемерсье, увидав у него в окнах свет. Позвольте мне надеяться, что наше знакомство этим не кончится, скажите, где я могу иметь честь сделать вам визит?
— Нет, — сказал маркиз, — я, как француз, заявляю свое право сделать первый визит иностранцу, посетившему нашу столицу и, — добавил он более тихим голосом, — мыслящему так благородно о людях, которые чтут своих изгнанных королей.
Англичанин поклонился и медленно пошел к двери; но, дойдя до порога, обернулся и сделал Лемерсье знак, не замеченный Аленом.
Фредерик понял знак и, пройдя за Грэмом Веном в соседнюю комнату, затворил дверь.
— Любезнейший Лемерсье, разумеется, я не вторгнулся бы к вам в этот час, чтобы сделать только церемонный визит. Я зашел сказать, что мадмуазель Дюваль, адрес которой вы мне прислали, не настоящая, не та, которую, зная наш обширный круг знакомства, я просил вас помочь мне найти.
— Не настоящая Дюваль? Diable! Она совершенно согласовалась с вашим описанием.
— Ничуть.
— Вы говорили, что она очень красива и молода, моложе двадцати лет.
— Вы забыли, что по моим словам она соответствовала этому описанию двадцать один год тому назад.
— А, правда; но некоторые женщины вечно молоды. «Годы, сказал один остряк в Figaro, это река, которую женщины заставляют возвращаться к источнику, когда она протекла больше двадцати лет». Ничего, soyez tranquille, я найду вашу Дюваль, если только ее возможно найти. Но почему друг ваш, кто поручил вам эти розыски, не мог выбрать другого имени менее обыкновенного? Дюваль! Нет в Париже улицы, где бы не было вывески с именем Дюваль.
— Совершенно верно, в этом-то и затруднение; однако же, любезнейший Лемерсье, прошу вас продолжайте высматривать не найдете ли Луизу Дюваль, что была молода и красива двадцать один год тому назад. Эти поиски должны интересовать меня больше, нежели то, чем я беспокоил вас сегодня вечером относительно дамы в серо-жемчужном платье; в последнем случае я только тешу свою прихоть, тогда как в первом исполняю обещание, данное другу. Вы, как истый француз, понимаете разницу; первое есть дело чести. Я уверен, что вы дадите мне знать, если найдете другую мадам или мадемуазель Дюваль; и разумеется попомните свое обещание никому не говорить о поисках, которые вы так любезно взяли на себя. Поздравляю вас с таким другом, как г. де Рошбриан. Какая благородная внешность и манеры!
Лемерсье возвратился к маркизу.
— Как жаль, что ты не можешь обедать с нами завтра. Я боюсь, что сегодня мы плохо пообедали. Но всегда лучше заранее составлять menu. Я пошлю завтра предупредить Филиппа. Будь покоен.
Маркиз помолчал с минуту, и на его молодом лице была видна борьба гордости. Наконец он сказал твердо и мужественно:
— Любезнейший Фредерик, мы с тобою не принадлежим и не можем принадлежать к одному обществу. Зачем мне стыдиться сознаться старому школьному товарищу, что я беден, очень беден; что наш сегодняшний обед для меня преступная расточительность? Я живу в одной комнате в четвертом этаже; обедаю одним блюдом в маленьком ресторане; наибольший доход, какой я могу себе выгадать, не превышает 5 000 франков в год; я не могу надеяться поправить свое состояние. В своем отечестве Ален де Рошбриан не может иметь никакой карьеры.
Лемерсье был так удивлен этим признанием, что несколько минут молчал, с широко открытым ртом и глазами; наконец он вскочил, обнял своего друга и едва не со слезами воскликнул:
— Tant mieux pour moi! Ты поместишься со мною. У меня есть превосходная лишняя спальня. Не отказывайся. Это возвысит мое собственное положение, если я буду говорить: «Я живу вместе с Рошбрианом». Это должно устроиться. Переезжай завтра же. Что же касается карьеры, о! мы с Дюплеси устроим это. Через два года ты будешь миллионером. А пока мы соединим наши капиталы: я свои скромные средства, ты свое громкое имя. Все улажено!
— Любезнейший друг мой Фредерик, — сказал молодой аристократ, глубоко тронутый, — подумав хорошенько, ты увидишь, что предлагаешь мне невозможное. Я могу быть беден, это не бесчестит меня, но жить на чужой счет я не могу не унижаясь. Не нужно быть gentilhomme'ом, чтобы понять это, довольно быть французом. Заверни ко мне, когда тебе будет время. Вот мой адрес. Ты единственный человек в Париже, для кого я буду дома. Au revoir.
И, ускользнув от объятий Лемерсье, маркиз поспешно ушел.
Книга первая. Глава 3
Глава третья
Ален достиг дома, где нанимал квартиру. Снаружи это был красивый дом, бывший во времена старого режима отелем знатной фамилии. В бельэтаже и теперь были великолепные комнаты с потолками, расписанными Лебреном, стенами, на которых тонкие шелковые ткани, их покрывавшие, казались и теперь еще свежими. Это помещение занимал богатый agent de change. Но, как и во всех подобных палатах, верхние этажи были совершенно лишены и тех удобств какие в настоящее время составляют потребность даже бедных людей: задняя лестница, узкая, грязная, никогда не освещаемая, темная как Эреб, вела в комнату занимаемую маркизом, которую мог бы занимать только бедный студент или добродетельная гризетка. Но для него была особая прелесть в этом старом отеле, и к богатейшему жильцу не относились здесь с таким церемонным уважением как к жильцу четвертого этажа. Привратник и его жена были бретонцы, из деревни Рошбриана; они знали родителей Алена, когда те были молоды; их родственник рекомендовал Алену отель, где они служили. Когда он остановился у ложи консьержа, чтобы взять ключ, оставленный там, жена консьержа ждала его возвращения, непременно хотела проводить его со свечей до квартиры, затопить камин, так как после теплого дня ночью завернул пронзительный холод, что в Париже чувствительнее даже, чем в Лондоне.
Старуха, взбежав на лестницу впереди его, отворила дверь его комнаты и занялась растапливанием камина.
— Не так много, добрая моя Марта, — сказал он, — этого полена довольно. Я был сегодня расточителен и должен теперь поприжаться за это.
— Господин маркиз шутит, — сказала смеясь старуха.
— Нет, Марта, я говорю серьезно. Я согрешил, но я исправлюсь. Entre nous, друг мой, Париж очень дорог, когда выйдешь за порог дома; я должен поспешить назад в Рошбриан.
— Господин маркиз должен повезти туда с собою маркизу, прекрасного ангела, с приличным приданым.
— Приданое приличное развалинам Рошбриана не будет достаточно, чтобы поправить их, Марта, дайте мне шлафрок и покойной ночи.
— Bon repos, Alle Marquis! beaux rêves, et bel avenir.
— Bel avenir! — пробормотал молодой человек с горечью, склонив щеку на руку, — что лучше теперешнего ждет меня в будущем? А бездействие в молодости сильнее чувствуется, чем в старости. Как легко переносил бы я бедность, если б она сопровождалась своим облагораживающим спутником, Трудом, к которому мне закрыт путь! Да, да, я должен возвратиться на свой утес; в этом океане нет для меня не только паруса, даже весла.
Ален де Рошбриан не был воспитан в ожидании бедности. Он был единственный сын отца, чьи поместья были обширнее владений самых знатных фамилий в новейшей Франции; его наследство, казалось, соответствовало его знаменитому происхождению. Получив воспитание в провинциальной академии, он возвратился шестнадцати лет в Рошбриан и жил там скромно и довольно уединенно, но все-таки как бы в некотором феодальном владении, с теткою, старшею и не замужнею сестрою своего отца.
Отца своего он видел всего два раза по выходе из училища. Блестящий seigneur редко посещал Францию, лишь на очень короткое время, и жил всегда за границей. Все доходы Рошбриана пересылались ему за исключением того, что было необходимо на содержание его сына и сестры. Оба эти честные существа питали уверенность, что маркиз в тайне употреблял свое состояние на дело Бурбонов; каким образом — того они не знали, хотя часто тешили себя догадками; и молодой человек, подрастая, питал надежду скоро услышать, что потомок Генриха Четвертого перешел границу, на белом боевом коне, высоко воздымая старую хоругвь с цветком лилии. Тогда действительно открылась бы для него карьера, и старый меч Керуэка был бы вынут из ножен. День за днем он ожидал услыхать о восстании, душою коего будет без сомнения его благородный отец. Но маркиз, хотя был искренним легитимистом, не был нимало фанатиком энтузиастом. Он был просто очень гордый, очень вежливый, очень роскошный, и хотя не лишенный доброты и великодушие, составлявших весьма обычные свойства старого французского дворянства, но очень себялюбивый grand seigneur.
Лишившись жены (которая умерла в первый же год супружества, даровав жизнь Алену) еще в очень молодых годах, он вел открыто распущенную жизнь, доколе не подпал под деспотическое ярмо одной русской княгини, которая по каким-то таинственным причинам никогда не посещала своего отечества и упорно отказывалась поселиться во Франции. Она любила путешествовать и ежегодно переезжала из Лондона в Неаполь, из Неаполя в Вену, Берлин, Мадрид, Севилью, Карлсбад, Баден-Баден, повсюду, куда увлекал ее каприз или случай, кроме Парижа. Эта прекрасная скиталица приковала к себе сердце и стопы маркиза де Рошбриана.
Она была очень богата; жила почти по-царски. Дом ее был как раз такой, где маркизу удобно было быть enfant qaté. Я подозреваю, что, подобно кошке, он был привязан скорее к самому дому, нежели к хозяйке. Он не жил в одном доме с княгиней, это не было бы согласно с приличиями, еще менее согласовалось бы с понятием маркиза о собственном достоинстве. У него была собственная карета, собственное помещение, собственная свита, как подобало такому grand seigneur и любимцу такой grande dame. Поместья его, заложенные еще прежде, чем он получил их, не доставляли дохода, соответствовавшего его потребностям; он перезакладывал имение из года в год до тех пор пока не мог уже больше перезаложить. Он продал свой парижский отель, не конфузясь принял состояние сестры, занял с одинаковым хладнокровием капитал в двести тысяч франков, который сын его, достигнув совершеннолетия, имел получить как наследство после матери. Ален уступил ему это состояние не только без ропота, но даже с гордостию; он полагал, что оно пойдет на сформирование полка для защиты цветка лилии.
Надо отдать справедливость маркизу; он был вполне уверен, что вскоре возвратит и сестре, и сыну то, что с такою беспечностью взял у них. Ему предстояло жениться на своей княгине, как только умрет ее муж. Она не жила с мужем уже много лет, и каждый год говорили, что он не проживет более года. Но он довершал меру своих супружеских несправедливостей, продолжая жить; и однажды, по ошибке, смерть похитила у его жены маркиза вместо князя.
Это была случайность, на которую маркиз никогда не рассчитывал. Он был еще довольно молод, чтобы считать себя молодым; и в действительности, одною из главнейших причин, почему сын его оставался в Бретани, было нежелание представить в свет сына «одних со мной лет», сказал бы маркиз патетически. Известие о его кончине, последовавшей в Бадене после краткого припадка бронхитиса, полученного на ужине al fresco в старом замке, было с грустью передано Рошбрианам княгинею; и удар этот был тем сильнее для Алена и его тетки, что они так мало видали покойного, что смотрели на него как на исторический миф, воплощение рыцарства осудившего себя на добровольное изгнание лишь бы не подчиняться узурпатору. Но их скоро пробудило от их печали сомнение останется ли замок Рошбриан собственностию их фамилии. Кроме владетелей закладных, кредиторы из многих европейских столиц предъявили свои требования, а все движимое имущество, переданное Алену верным итальянцем, слугою его отца, за исключением экипажей и лошадей, проданных в Бадене, состояло из великолепного несессера, где в секретном ящичке было несколько банковых билетов, тысяч на тридцать франков, трех больших ящиков заключавших в себе корреспонденцию маркиза, нескольких миниатюрных женских портретов и большего количества локонов волос.
Совершенно не приготовленный к разорению, которое теперь угрожало ему, молодой маркиз обнаружил природную твердость характера, спокойно встретив опасность и разумно взвесив и отдалив ее.
С помощию фамильного нотариуса соседнего города он привел в ясность свои обязательства и средства, и увидал, что за уплатою всех долгов и за отчислением процентов по закладным имение, долженствовавшее доставлять 10 000 фунтов годового дохода, будет давать только 400 фунтов в год. Но даже и это не было обеспечено, и опасность для имения не прекращалась, ибо главный закладчик, парижский капиталист по имени Лувье, которому при жизни покойного маркиза не раз приходилось ожидать полугодовой уплаты процентов долее, чем хватало его терпения, — а терпение его было не велико, — наотрез объявил, что если еще раз случится подобная задержка, то он воспользуется своими правами на имение; а во Франции неблагоприятные годы еще более чем в Англии влияют на получение дохода с земли. Уплачивать каждый год правильно 9 600 фунтов из 10 000 с вероятностью потерять все в случае неуплаты, будь то от неурожая, от просрочки платежа фермерами, от того, что лес упадет в цене, — значит жить под Дамокловым мечом.
Два года, однако ж, и более Ален отражал эти затруднения осторожно и стойко; он изменил образ жизни, какой до сих пор вел в замке, отказался от сельских забав коими привык пользоваться, и жил, как жили его мелкие арендаторы. Но вероятность риска в будущем не уменьшалась.
— Есть только один способ, господин маркиз, — сказал фамильный нотариус, г. Гебер, — с помощию которого вы можете достигнуть некоторой безопасности для вашего имения. Отец ваш от времени до времени возвышал сумму залога имения, так как ему нужны были деньги, и часто платил высшие проценты, чем обыкновенно платят. Вы можете значительно увеличить свой доход, консолидируя все эти закладные в одну за более низкие проценты, и сделав это расплатиться с этим ужасным заимодавцем г. Лувье, которому, я сильно подозреваю, очень хочется сделаться собственником Рошбриана. К несчастию, небольшие участки земли, которые не были сильно обременены долгами, и будучи смежны с мелкими собственниками очень удобны для них и могли бы быть с выгодою проданы, уже пошли на уплату долгов покойного маркиза. Остались однако ж две небольшие фермы, примыкающие к городу С., за которые, я думаю, можно получить хорошую цену; но эти земли вместе с другими заложены г-ну Лувье, а он соглашается освободить их только по уплате всего долга. При переводе же закладной на другого кредитора можно бы не включать эти земли и таким образом получить более 100 000 франков; вы бы могли беречь их для непредвиденных случаев, и они послужили бы основанием капиталу для постепенного выкупа имения. При небольшом капитале, господин маркиз, доходы с имения могли бы значительно увеличиться, леса и фруктовые сады можно бы привести в порядок и устроить дренаж и орошение на полях окружающих С. Теперь в Бретани начинают понимать сельское хозяйство, и в руках умного капиталиста ваша земля могла бы скоро удвоиться в цене. Итак, мой совет вам ехать в Париж, обратиться к хорошему стряпчему опытному в подобных делах, переговорить о консолидации ваших закладных на таких условиях, чтобы можно было продать отдельные дачи, и таким образом уплачивать долг по частям согласно условию; поищите, не найдется ли надежной компании или частного человека кому бы можно было сдать на года устройство лесов, дренирование полей и надзор за рыбными ловлями. Они, правда, захотят пользоваться всеми выгодами в течение многих лет, может быть двадцати; но вы еще молодой человек; по прошествии этого времени, управление имением опять перейдет к вам, с таким увеличенным доходом, что закладные, страшные теперь, покажутся вам сравнительно ничтожными.
Вследствие этого совета, молодой маркиз прибыл в Париж, снабженный письмом от г. Гебера к знаменитому стряпчему и несколькими письмами от тетки к дворянам Предместья бывшим в родстве с их домом. Одна из причин, почему г. Гебер побудил своего клиента взяться за это дело лично, а не предложил сам отравиться в Париж, не относилась к его профессии. Он искренно и глубоко любил Алена; ему жаль было этой молодой жизни, так бесплодно проходившей среди уединения и строгих лишений; он уважал рыцарские чувства преданности изгнанной династии, но был слишком практический человек, чтобы разделять эти чувства, которые лишали человека карьеры и без некоторых видоизменений отрезывали его от всех надежд и стремлений современного поколения. Он считал довольно вероятным, что атмосфера столицы была необходима для умственного здоровья, чахнувшего посреди феодальных туманов Бретани; что, попав в Париж, Ален напитается парижскими идеями, изберет себе какую-нибудь карьеру, ведущую к почестям и богатству, что было бы легко благодаря его происхождению, историческому имени, так популярному, что всякая династия старалась бы привлечь его в число своих приверженцев, — благодаря его уму, не изощренному еще соприкосновением и соперничеством с другими, но сильному в себе самом, привычному к мысли, и оживленному благородными стремлениями.
По меньшей мере Ален был бы в Париже в таком общественном положении, что ему мог представиться случай жениться, причем его происхождение и титул могли бы быть равнозначны большому состоянию, которое способствовало бы выкупу его seigneuries. На сей конец он предупредил Алена, что дело, за которым он отправляется в Париж, может затянуться, что стряпчие всегда действуют медленно, и советовал ему рассчитывать, что придется пробыть в столице несколько месяцев, может быть и год. При этом он деликатно намекнул, что до сих пор жизнь его была слишком уединенна для его лет и общественного положения, и что год в Париже, даже в случае если он потерпит неудачу, не будет потерянным временем, ибо доставит ему знание людей и жизни, которое поможет ему лучше бороться с затруднениями по возвращении.
Ален разделил с теткой свой скудный доход и прибыл в Париж, твердо решившись жить в нем на 200 фунтов в год, что пришлись на его долю. Он почувствовал во всем существе своем переворот, начавшийся как только он потерял из виду те места, где был предметом феодального почтения, которое сохранилось еще в глухих частях Бретани к представителям славных имен связанных с незапамятными преданиями этой провинции.
Самая суетня на железной дороге, с толпой пассажиров, торопливостью и бесцеремонным демократизмом путешествия, огорчила и смутила его и смягчила то чувство личного достоинства, в котором он был воспитан. Он почувствовал, что, ступив за пределы Рошбриана, становился лишь единицей в сумме человеческих существ. Прибыв в Париж и достигнув мрачного отеля, который был ему рекомендован, он приветствовал даже безотрадность того одиночества, которое обыкновенно так подавляет чужого человека в столице своей родины. Лучше быть одному, нежели чувствовать себя потерянным в копоти и давке чуждой толпы. В течение нескольких первых дней он скитался по Парижу, не заходя даже к стряпчему, к которому направил его г. Гебер. С инстинктивною находчивостью ума, которая при более правильном воспитании доставила бы ему большие выгоды, он чувствовал, что надобно пропитаться местною атмосферой и набраться общих идей, которые в больших городах так заразительны, что могут быть уловлены по первым впечатлениям, прежде чем вступать в деловые отношения.
Наконец он отправился к стряпчему г. Гандрену, на улицу Св. Флорентина. Он механически составил себе понятие о жизни и личности стряпчего из своего знакомства с Гебером. Он ожидал найти мрачный дом в мрачной улице близь делового центра, вдали от мест посещаемых ленивцами, и серьезного человека без всяких претензий и зрелых лет.
Он достиг отеля, заново отделанного снаружи, богато убранного внутри, в модном квартале близь Тюйлери. Он вступил на широкий подъезд, и был проведен в бельэтаж. Подождав в конторе, безукоризненно чистой, где щеголеватые молодые люди помещались за красивыми конторками, он был наконец допущен в великолепную комнату, к джентльмену, развалившемуся в креслах пред бюро marqueterie, genre Louie Seize, и забавлявшемуся белою курчавою комнатною собачкой с острою мордой и пронзительным лаем.
Джентльмен, при входе его, вежливо встал и пустил собачку, которая, обнюхав маркиза, соблаговолила не укусить его.
— Господин маркиз, — сказал г. Гандрен взглянув на карточку и рекомендательную записку от г. Гебера посланные ему Аленом и лежавшие теперь на секретере в стороне от кипы писем тщательно подобранных и перевязанных, — я рад чести познакомиться с вами. Вы только что прибыли в Париж? Г. Гебер — достойнейший человек, хотя я никогда не видал его, но я с ним переписывался — говорит, что вы желаете получить мой совет; он писал мне несколько дней тому назад, сообщая об этом деле — консолидации закладных. Требуется очень большая сумма, господин маркиз, и найти ее не легко.
— Тем не менее, — сказал Ален спокойно, — мне представляется, что в Париже должно быть много капиталистов, которые желают поместить свои деньги под верное обеспечение за хорошие проценты.
— Вы ошибаетесь, маркиз; очень мало таких капиталистов. Люди, у кого теперь есть деньги, любят скорый оборот и большие барыши, благодаря великолепной системе Crédit Mobilier, которая, как вы знаете, дает возможность каждому поместить деньги в торговлю или спекуляции, не вступая в обязательства, превосходящие его часть. Почти все капиталисты теперь или торговцы или спекуляторы.
— В таком случае, — сказал маркиз приподымаясь, — мне остается думать, милостивый государь, что вы не можете пособить мне.
— Нет, я не говорил этого, маркиз. Я хорошенько вникну в дело. Без сомнения, у вас есть с собою извлечение из необходимых документов, условия настоящих закладных, описание доходов имения, расчеты на его будущность и т. д.
— Милостивый государь, у меня есть такое извлечение из документов с собою в Париже; и просмотрев его вместе с г. Гебером, я могу заверить вас моим словом, что бумаги вполне согласны с положением дел.
Маркиз сказал это с наивною простотой, как будто его слова было совершенно достаточно, чтобы покончить с этою стороной вопроса.
Г. Гандрен вежливо улыбнулся и сказал:
— Eh bien, господин маркиз, пожалуйте мне это извлечение; через неделю я скажу вам мое мнение. Нравится вам Париж? Замечательно похорошел при императоре. А propos, г-жа Гандрен принимает завтра вечером. Позвольте мне воспользоваться этим случаем, чтобы познакомить вас с нею.
Не приготовленный к этому приглашению, маркиз мог только пробормотать благодарность и согласие.
Через минуту он был на улице. На следующий вечер он отправился к г-же Гандрен, где было блестящее собрание — целый движущийся букет орденских кавалеров. Исполнив церемонию представления г-же Гандрен, красивой женщине, превосходно одетой и разговаривавшей с секретарем одного из посольств, молодой аристократ забился в темный тихий уголок, наблюдая все окружающее и воображая, что сам он укрылся от наблюдений. И глядя, как молодые люди его лет мелькали мимо него или когда их разговоры достигали его слуха, убедился он, что с головы до ног, снаружи и внутри, он был старомодным, устарелым человеком, не принадлежал своему поколению, не принадлежал своему времени. Самый титул его представлялся ему пустою бумагой, документом на владение наследством давно растраченным. Не так великолепные seigneurs Рошбриан совершали свой дебют в столице своей нации. Они имели доступ в кабинеты своих королей; они блистали на балах в Версали; занимали высокие посты и отличались при дворе и на полях битв; орден Св. Луизы, казалось, был их наследственным достоянием. Отец его, хотя добровольный изгнанник в зрелые годы, был в детстве королевским пажом, и в течение всей жизни вращался в обществе принцев; а здесь, на вечере стряпчего, неизвестный, незамечаемый, ищущий покровительства стряпчего, стоял последний маркиз Рошбриан.
Не трудно догадаться, что Ален не оставался долго. Но он был там достаточно долго, чтоб убедиться, что при двухстах фунтов годового дохода светское общество Парижа, даже то общество, какое было у г. Гандрен, было не для него. Тем не менее, дня два спустя он решил сделать визит ближайшему из всех родственников, к кому имел письма от тетки. Для графа де Вандемара, одного из таких же, как он сам, аристократов заветного Предместья, он всегда останется Рошбрианом, во дворце или в хижине. Действительно Вандемары, хотя в течение многих поколений до первой революции были могущественною и блестящею фамилией, всегда признавали Рошбрианов главою своего дома, стволом от которого они были отпрыском, явившимся в пятнадцатом столетии, когда младший сын Рошбрианов женился на богатой наследнице и вместе с землею принял титул Вандемара.
С тех пор члены обеих фамилий часто вступали между собою в браки. Настоящий граф известен был своим умом, сам был крупный собственник и мог подать совет полезный Алену в его переговорах с г. Гандреном. Отель де Вандемар был напротив отеля де Рошбриан; первый был не так обширен, но такой же почтенный, мрачный и похожий на тюрьму.
Когда он отвел глаза от гербового щита, который все еще оставался, хотя потрескавшийся и обвалившийся, над порталом дома принадлежавшего его предкам и готов был перейти улицу, двое молодых людей, по-видимому года на два или на три постарше его, выехали верхом из отеля де Вандемар.
Красивые молодые люди, с надменным взглядом людей древней фамилии, были одеты с тою изысканною тщательностию, которая у родовитых людей является не щегольством, но кажется составляет часть самоуважения нераздельного со старым рыцарским чувством чести. Лошадь одного из всадников сделала скачок и очутилась как раз возле Алена, готового перейти улицу. Всадник, удержав лошадь, приподнял шляпу и извинился с благовоспитанною вежливостью, но в то же время снисходительно, как бы обращаясь к низшему. Этот незначительный случай и пренебрежительное обращение со стороны человека одних с ним лет, одинакового происхождения и без сомнения одной крови — он угадал, что это были сыновья графа де Вандемара — расстроили Алена до такой степени, которую может быть поймет только француз. Он был почти готов отложить свой визит и возвратиться. Однако ж его природное мужество взяло верх над этим болезненным чувством, которое, происходя от соединения гордости и бедности, действует точно так же, как тщеславие, хотя не есть само тщеславие.
Граф был дома, худощавый сухой человек, с узким, но высоким лбом и с выражением лица проницательным, строгим и несколько насмешливым.
Он однако же принял маркиза сначала очень радушно, — расцеловался с ним на обе щеки, называл его кузеном, выражал бесконечное сожаление, что графиня уехала по делам благотворительности, чем знатные дамы Предместья занимаются с религиозным рвением, и что сыновья его только что выехали кататься в Булонский лес.
Когда же Ален приступил просто и без ложного стыда к изложению причин побудивших его приехать в Париж, перечислил свои доходы, упомянул о скудости своих средств, улыбка исчезла с лица графа; он несколько отодвинул свое кресло с видом человека желающего удалиться от чужих затруднений; и когда Ален кончил, он несколько времени покашливал и, глядя пристально на ковер, сказал наконец:
— Любезнейший молодой друг мой, отец поступил с вами чрезвычайно дурно, бесчестно...
— Стойте! — сказал маркиз вспыхнув. — Никто не имеет права говорить так о моем отце в моем присутствии.
Граф поднял на него изумленные глаза, пожал плечами и возразил хладнокровно:
— Если вы, маркиз, довольны поведением вашего отца, то разумеется это не мое дело; он никогда не оскорблял меня. Я думаю, однако же, что принимая в расчет мои лета и общественное положение, вы пришли ко мне за советом. Не так ли?
Ален наклонил голова в знак согласия.
— Есть четыре средства, которые может избрать человек в вашем положении, — сказал граф, дотрагиваясь указательным пальцем правой руки до большего и трех других пальцев левой, — четыре средства, не больше. Первое: Поступить как советует ваш нотариус: консолидировать ваши закладные, улучшить доходы как только можно, возвратиться в Рошбриан и дожить остальную жизнь в той же бедности. При этом способе жизнь ваша будет постоянным рядом лишений и серьезной борьбы; и по всей вероятности вы не будете иметь успеха: придут один или два неурожайные года, арендаторы не заплатят денег, уплата по закладной будет просрочена, и через двадцать лет работ и мучений вы преждевременно состаритесь и останетесь без копейки. Способ второй: Рошбриан, хоть и сильно обременен долгами и может давать вам не больше доходу, чем сколько отец ваш платил своему chef de cuisine, все-таки это одно из тех великолепных имений, которые разыскивают банкиры, жиды и биржевые игроки, за которое они дадут вам громадную сумму. Если вы поместите ее в хорошие руки, то я не сомневаюсь, что вы будете в состоянии приобрести в три месяца собственность на таких условиях, что остаток, благоразумно помещенный, даст вам возможность жить в Париже как прилично вашему общественному положению и вашим летам. Следует мне продолжать? Улыбается вам этот способ?
— Продолжайте, граф; я буду отстаивать до последней крайности наследие предков и не могу добровольно продать их родные деревья и могилы.
— Ваше имя останется при вас, вы будете так же хорошо приняты в Париже и ваше благородное происхождение будет признано также безусловно, хотя бы даже вся Иудея раскинула кущи свои в Рошбриане. Подумайте, как немногие из нас gentilshommes старого режима продолжают владеть своими поместьями. Мы сохранили только наши имена; их никакая революция изгладить не может.
— Может быть и так, но простите меня, есть предметы, о которых мы не можем рассуждать, которые мы можем только чувствовать. Рошбриан может быть у меня отнят, но добровольно я не уступлю его.
— Перехожу к третьему способу. Сохраните замок, но отбросьте его предания; останьтесь de facto маркизом Рошбрианом, но признайте настоящий порядок вещей. Сделайтесь известны людям власть имеющим. Они примут вас с восторгом; опора в старом дворянстве обеспечивает прочность новой системы. Вам дадут место в дипломатии; вы сделаетесь посланником, министром, а министры в настоящее время имеют случаи приобретать громадные состояния.
— Этот способ также невозможен как предыдущий. Доколе Генрих V не откажется формально от своего права на престол Св. Людовика, я не могу служить никому другому сидящему на престоле.
— Таково и мое убеждение, — сказал граф, — и я держусь его; но мое имение не заложено, и ни лета мои ни наклонности не способствуют общественной деятельности. Последний способ может быть лучше других; во всяком случае он самый легкий. Богатая женитьба; даже если б это было mésalliance. Я думаю в ваши лета, с вашею внешностью, ваше имя стоит по меньшей мере два миллиона франков в глазах богатого roturier с честолюбивою дочерью.
— Увы! — сказал молодой человек, вставая, — вижу, что мне остается ехать назад в Рошбриан: я не могу продать свой замок, не могу продать свои убеждения, не могу продать свое имя и самого себя.
— Последнее все мы делывали при старом режиме. Хотя я до сих пор имею титул де Вандемара, именье мне досталось от дочери откупщика, на которой мой дед, к счастию для нас, женился во времена Людовика XV. Браки с людьми и высокого общественного положения, и умными всегда были mariages de convenance во Франции. Только в le petit monde люди ничего не имеющие женятся на девушках без средств, и я не думаю, чтоб они были счастливее от этого. Напротив, семейные ссоры, доводящие до ужасных преступлений, как видно из Gazette des Tribuneaux, происходят преимущественно между теми, кто не продавал себя пред брачным алтарем.
Старый граф проговорил это с угрюмою насмешкой. Он был вольтерианец.
Вольтерианство оставлено новейшими французскими либералами; его теперь придерживаются более остряки старого режима. Они подбирают его легкое оружие на полях битвы, где гибли их предки, и снова оперяют против canaille стрелы, направлявшиеся прежде против noblesse.
— Прощайте, граф, — сказал Аден, вставая. — Хоть я и не имею намерения воспользоваться вашими советами, тем не менее благодарю вас за них.
— До свиданья, кузен; вы будете о них лучшего мнения пожив месяца два в Париже. Кстати, жена моя принимает по средам; считайте наш дом своим.
— Граф, могу ли я с дохода, какой получаю с имения, занять приличное моему происхождению место в обществе, что собирается у графини?
Граф поколебался.
— Нет, — сказал он наконец искренно, — не потому что вас примут с меньшим радушием или будут меньше уважать, но потому что вы горды и щепетильны как seigneur de province. Общество будет только огорчать вас, а не доставлять вам удовольствие. Еще хуже, я знаю по воспоминаниям собственной молодости и по горькому опыту моих сыновей, вы неизбежно войдете в долги, а долги при ваших обстоятельствах поведут к потере Рошбриана. Нет; я приглашаю вас посетить нас. Обещаю вам самое избранное, но не самое блестящее общество Парижа, потому что жена моя религиозна и отпугивает веселых птиц патерами. Но если вы примете мое приглашение, я обязан как старый светский человек сказать молодому родственнику, что вы вероятно разоритесь.
— Благодарю вас, граф, за вашу откровенность; теперь я вижу, что нашел родственника и руководителя, — отвечал маркиз с благородством, не лишенным чувства, которое тронуло жесткое сердце старика.
— Приходите по крайней мере, когда вам понадобится искренний, хотя и грубый друг.
На этот раз он не поцеловался со своим родственником, но с большею искренностию пожал ему руку на прощанье.
Это посещение было главнейшим событием в парижской жизни Алена до тех пор как он встретился с Фредериком Лемерсье. Он еще не получал определенного ответа от г. Гандрена, который откладывал свидание не имея времени вполне ознакомиться со всеми подробностями присланных ему бумаг.
Книга первая. Глава 4
Глава четвертая
На следующий день около полудня, Фредерик Лемерсье несколько запыхавшись от скорой ходьбы на такую высоту, влетел в комнату Алена.
— Брр, mon cher; какое превосходное упражнение для здоровья, как это должно укреплять мускулы и расширять грудь! После этого не страшно взбираться и на Монблан. С тех пор как мы расстались я обдумывал твое дело. Но я бы желал знать побольше подробностей. Ты мне передашь их, пока мы будем ехать Булонским лесом. Карета моя внизу, и день превосходный, идем.
Веселость и сердечность старого школьного друга были утешением для маркиза. Как не похоже это было на сухие советы графа де Вандемара! Надежда, хотя смутная, наполнила его сердце. Он охотно принял приглашение Фредерика, и молодые люди вскоре быстро катились по Елисейским Полям. Ален насколько мог кратко описал положение своих дел, рассказал об условиях закладных и результатах свидания с г. Гандреном.
Фредерик слушал внимательно.
— Значит, Гандрен до сих пор не дал еще тебе никакого ответа.
— Нет; но сегодня я получил от него записку с приглашением побывать завтра.
— Повидавшись с ним, не решайся ни на что, если он сделает тебе какое-нибудь предложение. Возьми свои бумаги или копию с них и передай мне. Гандрен должен бы помочь тебе; он устраивает большие дела; у него много клиентов миллионеров. Но его клиенты хотят огромных барышей, и он сам тоже. Что касается твоего главного кредитора, Лувье, ты, разумеется, знаешь, кто он такой.
— Нет; г. Гебер говорил мне только, что он очень богат.
— Богат! Я думаю, один из царей финансового мира. А! Посмотри на этих молодых людей верхом.
Ален взглянул и узнал двух всадников, в которых угадал сыновей графа де Вандемара.
— Эти beaux garçons прекрасные представители твоего Предместья, — сказал Фредерик, — они отказались бы от знакомства со мной, потому что дед мой был лавочник, а между тем сами держат лавку.
— Лавку! Значит, я ошибся. Кто они?
— Рауль и Энгерран, сыновья насмешника графа де Вандемара.
— И они держат лавку! Ты шутишь.
— Лавку, где ты можешь покупать перчатки и духи, на Шоссе д'Антен. Разумеется, они не стоят сами за конторкой, они отдают только свои карманные деньги на эту спекуляцию, и таким образом по крайней мере утраивают их, покупают себе лошадей и держат грумов.
— Возможно ли? Дворяне такой хорошей фамилии! Как поразило бы это графа, если б он только знал!
— Да, очень поразило бы, если бы другие знали, что он знает. Но он слишком умный отец, чтобы не давать своим сыновьям ограниченное количество денег и неограниченную свободу, в особенности же свободу увеличивать свои средства сколько угодно. Посмотри на них еще, нет лучших наездников и более нежных братьев со времен Кастора и Полукса. На самом деле наклонности их различны: Рауль религиозен и нравствен, меланхолик и с достоинством; Энгерран лев первой руки, — élégant до кончиков ногтей. Тем не менее эти полубоги очень снисходительны к смертным. Хотя Энгерран лучший в Париже стрелок из пистолета, а Рауль лучший боец на шпагах, у первого из них такой добрый нрав, что нужно быть диким животным, чтобы поссориться с ним, а второй такой добрый католик, что если с ним и поссоришься, нечего бояться его шпаги. Он не решится на то, что признается церковью смертным грехом.
— Ты говоришь иронически? Ты хочешь сказать, что люди, носящие имя де Вандемаров, не храбры?
— Напротив, я полагаю, что хотя они превосходно владеют орудием, они слишком храбры для того чтобы злоупотреблять своим искусством; и я должен прибавить, что хоть и негласные пайщики лавки, они не обманут тебя ни на полушку. Сияющие кротким светом звезды земли подобно Кастору и Полуксу на небе.
— Но пайщики лавки!
— Ба! когда сам министр как г. де М—— держал лавку, присоединяя барыши с bon bons к своим доходам, можешь составить себе понятие о духе времени. Если молодые дворяне не все участвуют под рукой в содержании лавок, они все больше или меньше пытают свое счастие в торговле. Биржа делается профессией для тех, кто не имеет других профессий. Был ты на Бирже?
— Нет.
— Нет! Теперь как раз время. Мы еще поспеем в Булонский лес. Кучер, поезжай на Биржу.
— Дело в том, — продолжал Фредерик, — что азартные игры составляют одну из потребностей цивилизованных людей. Rouge et noire и рулетка запрещены, игорные дома закрыты; но страсть добывать деньги, не зарабатывая их, требует исхода, и этим исходом является Биржа. Как вместо сотни восковых свеч мы имеем теперь одну газовую горелку, так вместо сотен игорных домов, у нас один — Биржа, и это чрезвычайно удобно; всегда под руками. Нет ничего неприличного показываться там, как бывало у Фраскати; напротив, это и прилично и в то же время в моде.
Карета остановилась у Биржи; друзья наши взошли на ступени, пробрались между колоннами, оставили свои трости в месте, назначенном для их хранения, и маркиз последовал за Фредериком по лестнице, пока достиг открытой галереи вокруг обширной залы находившейся внизу. Какой крик! Какой шум! Споры, брал, ссоры.
Лемерсье увидал кое-кого из друзей и отошел к ним на несколько минут.
Ален, оставшись один, смотрел вниз в залу. Ему казалось, что он присутствует при бурной сцене первой революции. Английская выборная распря на торговой площади какого-нибудь бурга, когда кандидаты имеют почти равные шансы, результат сомнителен, страсти возбуждены, весь бург в междоусобной борьбе — есть мирная сцена сравнительно со зрелищем Биржи.
Быки и медведи[1] с ревом, криком и жестами как будто желающие задушить друг друга, все это вместе представлялось непосвященному глазу каким-то смятением, каким-то Вавилоном, что казалось совершенно невозможно примирить с идеей о меркантильных сделках купли и продажи акций и процентных бумаг. Пока Ален глядел в изумлении, он почувствовал легкое прикосновение и, оглянувшись, увидел англичанина.
— Оживленная сцена, — шепнул мистер Вен. — Это сердце Парижа: оно бьется очень шумно.
— Ваша Лондонская биржа похожа на это?
— Не могу сказать; на нашу Exchange публика вообще не допускается; привилегированные жрецы этого храма совершают свои жертвоприношения в замкнутом святилище, откуда звуки, производимые при операции, не достигают ушей профанов. Но если б у вас была биржа подобно этой, открытая для всего света и помещенная не в той части нашей столицы, что неизвестна людям моды, а в каком-нибудь элегантном сквере в Сент-Джемсе или на углу Гайд-Парка, я подозреваю, что тогда наш национальный характер потерпел бы сильное изменение, и что все ваши ленивцы и спортсмены появлялись бы там ежедневно с записными книжками, отмечая пари, вместо того чтобы, скучая, ждать долгие месяцы скачек в Донкастере или Дэрби. Теперь у нас мало кто бывает на скаковом кругу; тогда мало кто бы не был на бирже, особливо если бы мы приняли ваш закон и могли придумать способ делаться торговцами, не рискуя обанкротиться. Наполеон I называл нас нацией торгашей. Наполеон III научил Францию превосходить нас во всем, и сделал Париж несомненным городом лавочников.
Ален вспомнил о Рауле и Энгерране, и покраснел при мысли, что то, что он считает пятном для его соотечественников, было так ясно видно для глаз иностранца.
— И император поступил благоразумно, по крайней мере для настоящего времени, продолжал англичанин с более задумчивым выражением. — Он нашел таким образом исход для того опаснейшего класса парижского общества, что образовался вследствие дробления собственности, для толпы молодых людей хорошего происхождения, смелых, без состояния и профессии. Он открыл биржу говоря: «Здесь я даю вам занятие, средства к жизни и будущность». Он расчистил доступы в торговлю и промышленность и открыл новые пути богатства для дворянства, которое великая революция так безрассудно сделала нищими. Где другой путь к восстановлению дворянства во Франции и средства для него получить власть с возвышением богатства? А для скольких сторон вашего национального характера Парижская Биржа имеет магнетическую притягательность! Вы, французы, так храбры, что не можете быть счастливы, не встречая опасности лицом к лицу, так жаждете отличий, что истомились бы без порываний coûte quo coûte к знаменитости и красной ленточке. Опасность! Взгляните вниз на эту арену — она там, опасность ежедневная, ежечасная. Но там также и слава; победите на бирже, как в старину на турнире, и паладины улыбаются вам, дамы награждают вас своими шарфами, или, что почти то же самое, позволяют вам покупать их кашмиры. Что следует за выигрышем на Бирже? Палата, Сенат, крест, министерский портфель. Я не мог восхищаться всем этим ради Европы, если б это могло быть продолжительно и не влекло за собою неизбежных последствий сопряженной с этим деморализации. Биржа и Crédit Mobilier держат Париж в покое, по крайней мере насколько это возможно. Это тайна великолепного царствования. Это два лежащие льва, на которых покоится трон восстановителя империи.
Ален слушал изумленный и пораженный. Он не ждал встретить в англичанине такой ум, какой эти рассуждения обнаруживали.
В это время Лемерсье подошел к ним и пожал руку Грэму Вену, который, отведя его в сторону, сказал:
— Ведь вы обещали отправиться в Булонский лес и удовлетворить мое безумное любопытство касательно дамы в серо-жемчужном платье.
— Я не забыл этого; но теперь еще нет половины третьего; вы сказали в три. Soyez tranquille, я еду туда с Биржи вместе с Рошбрианом.
— Разве необходимо брать с собой этого красивого маркиза?
— Кажется, вы сказали, что не ревнуете потому что не влюблены. Но если Рошбриан внушает вам опасения, каких не может возбудить ваш покорнейший слуга, то я постараюсь, чтоб он не видел этой дамы.
— Нет, — сказал англичанин, — я, разумеется, должен быть много обязан всякому, в кого она влюбится. Это разочарует меня. Возьмите маркиза во всяком случае.
Между тем Ален, взглянув опять вниз, увидал как раз под собою прислонившегося к одной из колонн Луциана Дюплеси. Он стоял отдельно от толпы — около него было небольшое пустое пространство — и с ним разговаривали два человека, по-видимому принадлежавшие к большому свету. Дюплеси здесь не был похож на Дюплеси в ресторане. Трудно было бы объяснить, в чем была перемена, но она поразила Алена: в осанке было больше достоинства, в выражении больше остроты; видно было сознание силы и власти над человеком даже на этом расстоянии; напряженное, сосредоточенное разумение во взгляде, сжатые губы, резкие черты лица, выпуклый массивный лоб — произвели бы впечатление на самого обыкновенного наблюдателя. Действительно, этот человек был здесь в своей родной стихии, на поприще где его разум блестел, повелевал и проявлял себя последовательными торжествами. Такова же должна быть перемена в великом ораторе, которого вы почитали незначительным человеком в гостиной, в то время когда он возвышается над почтительными слушателями; или в великом полководце, кого нельзя было отличить от субалтерн-офицера в каком-нибудь мирном клубе, если бы вам довелось увидать его раздающим приказания своим адъютантам посреди дыма и рева поля битвы.
— А, маркиз! — сказал Грэм Вен, — вы смотрите на Дюплеси? Это новейший парижский гений. Он в одно и то же время и Кузен, и Гизо, и Виктор Гюго спекуляции. Философия, красноречие, смелый вымысел, вся литература теперь поглощена великим эпосом ажиотажа, и Дюплеси поэт империи.
— Славно сказано, monsieur Грам Ван, — воскликнул Фредерик, забывая недавний урок произношения английских имен. — Ален унижает этого великого человека. Как мог англичанин так хорошо оценить его!
— Ma foi! — возразил Грэм спокойно, — я учусь думать в Париже, чтобы рано или поздно уметь действовать в Лондоне. Пора, однако, в Лес. Лемерсье, мы видимся в семь у Филиппа.
[1] Спекуляторы на повышение и понижение процентных бумаг на бирже.
Книга первая. Глава 5
Глава пятая
— Что ты думаешь о Бирже? — спросил Лемерсье, когда карета их покатилась в направлении к Лесу.
— Я еще не могу думать о ней теперь; я поражен. Мне представляется, что я побывал на шабаше, где вместо колдунов были agents de change, но не менее тех склонные возносить сатану.
— Лучшее заклинание от сатаны — это разбогатеть, чтоб избегнуть его соблазнов. Дьявол всегда любил посещать пустые места, а в настоящее время он всем местам предпочитает пустые кошельки и пустые желудки.
— Но разве все богатеют на Бирже? И не есть ли богатство одного человека разорение для многих других?
— На этот вопрос не так-то легко ответить; но при настоящей системе Париж богатеет, хотя бы насчет отдельных парижан. Постараюсь объяснить тебе это. Роскошь непомерно увеличилась даже за мое время; на что прежде смотрели как на утонченность и прихоть, теперь называют необходимым комфортом. Цены возросли непомерно; доходы с домов удвоились в последние пять или шесть лет: все предметы роскоши стали гораздо дороже; даже перчатки, что я ношу, стоят на двадцать процентов дороже, чем я всегда платил за перчатки того же качества. Каким образом живут люди, которых мы встречаем, и живут хорошо, это загадка, и ее не решил бы и Эдип, не будучи сам парижанином. Но главнейшее объяснение есть следующее: спекуляция и торговля, с легкостью доставленною помещению капиталов, действительно открыли более многочисленные и краткие пути к обогащению, чем известные несколько лет тому назад. Таким образом в Париж привлекаются целые толпы, решившиеся рискнуть небольшим капиталом в чаянии приобрести большие; они как игроки проживают не доходы, а самые капиталы. У нас есть убеждение, что необходимо казаться богатым, чтобы стать богатым. Отсюда происходит всеобщая расточительность и мотовство. Английские милорды дивятся нашей роскоши. Те, кто, проживая капиталы как доход, терпят неудачу в своих планах на богатство, после одного, двух, трех, четырех лет исчезают. Что делается с ними я так же мало знаю, как и то, что делается со старым месяцем. Убыль их тотчас же восполняется новыми кандидатами. Таким образом Париж постоянно поддерживает свою пышность и великолепие золотом, которое поглощает. Но некоторые люди имеют успех, успех громадный, сверхъестественный; они составляют колоссальные состояния, и тратят их великолепно. Они дают пример пышности и роскоши, что, разумеется, чрезвычайно заразительно, потому что многие начинают говорить: «еще вчера эти миллионеры были так же бедны, как мы; они никогда не экономничали, для чего же нам делать это?» Таким образом Париж обогащается вдвойне: состояниями, какие он поглощает, и теми, какие выделяет из себя; последние всегда возобновляются, первые же пропадают только для отдельных лиц.
— Понимаю; но что меня поразило в только что виденной сцене, это множество молодых людей, молодых людей, которых по виду я счел бы за джентльменов; они очевидно не простые зрители там: они горячатся, хлопочут с записными книжками в руках. Я понимаю, что старики и люди средних лет могут стремиться к наживе, но молодость и жадность представляется для меня новым соединением, о котором не догадывался Мольер в своем Скупом.
— Молодые люди, в особенности если они молодые дворяне, любят удовольствия; а удовольствия очень дороги в здешнем городе. Этим объясняется, почему так много молодых людей посещает Биржу. У прежних игорных столов, теперь запрещенных, молодые люди составляли большинство; во дни твоих рыцарских предков молодые люди, а не старики, готовы были ставить свои мантии и мечи в игру в кости. И это довольно естественно, mon cher; не есть ли юность пора надежды, а надежда богиня азартной игры, будь то rouge et noir или биржевая игра?
Ален более и более чувствовал себя отставшим от своего поколения. Остроумное рассуждение Лемерсье смирило его самолюбие. В школе Лемерсье никогда не мог равняться с Аленом по способностям и прилежанию. Как далеко теперь шагнул вперед Лемерсье пред своим школьным товарищем! Каким скучным и глупым чувствовал себя молодой провинциал при сравнении с живым умом и полунасмешливою философией быстрой речи парижанина!
Он вздохнул с грустною, но великодушною завистью. Он обладал слишком тонким врожденным пониманием, чтобы не признать, что есть аристократия ума, также как и аристократия происхождения, и он чувствовал, что в первой Лемерсье мог занять место впереди Рошбриана; но смирение его доказывало, что он слишком мало ценил себя.
Лемерсье превосходил его не умом, но опытностью. Подобно тому как выученный солдат кажется большим молодцом, чем новичок рекрут, потому что умеет хорошо держаться, но после годовой выправки новичок рекрут может превзойти воинственным видом стройного героя, которому он так безнадежно удивляется, не мечтая никогда сравняться с ним; так точно перенесите деревенский ум в столичную выправку и посмотрите на него через год; он может на целую голову перерасти своего сержанта-вербовщика.
Книга первая. Глава 6
Глава шестая
— Я думаю, — сказал Лемерсье, когда их карета катилась по оживленным аллеям Булонского леса, — что Париж построен на магнитном камне, и что каждый француз с несколькими шариками железа в крови неудержимо притягивается к нему. Англичане по-видимому вовсе не чувствуют к Лондону той страстной привязанности, какую мы чувствуем к Парижу. Напротив, лондонский средний класс, торговцы, лавочники, клерки, даже высшие ремесленники принужденные делать свои дела в столице, кажется всегда мечтают и стремятся иметь свой дом вне ее, хотя бы в предместьи.
— Ты был в Лондоне, Фредерик?
— Разумеется; теперь мода посещать сию скучную и ужасную столицу.
— Если она скучна и ужасна, то не удивительно, что люди, принужденные работать в ней, ищут домашних радостей вне ее.
— Чрезвычайно забавно, что хотя средние классы вполне управляют скучным Альбионом, но это единственная страна в Европе, где средние классы кажется не имеют развлечений; мало того, они издают законы против развлечений. У них нет других свободных дней кроме воскресенья; и в этот день они запирают свои театры, даже музеи и картинные галереи. Развлечения, какие есть в Англии, существуют для высшего и низшего классов.
— А в чем состоят развлечения низших классов?
— Напиваться.
— И только?
— Да; я был раз ночью введен под покровительством полисмена в питейный дом, где нашел толпу людей слоем ниже рабочего люда: парней чистящих лошадей, нищих, и, как мне сказали, воров, девок, с которыми служанка не стала бы говорить; они были очень веселы, танцевали кадрили и вальсы и угощались сосисками; счастливейшие по-видимому люди, каких я встречал в Лондоне, и должен сказать, что вели они себя очень прилично. А! — При этом Лемерсье дернул шнурок. — Ты не откажешься пройтись по этой тихой аллее? Я вижу особу, о которой обещал узнать англичанину... Только берегись, Ален, смотри не влюбись в нее.
Книга первая. Глава 7
Глава седьмая
Дама в серо-жемчужном платье! Несомненно, это было лицо, которое могло остановить на себе взор и надолго остаться в памяти.
Есть красавицы-женщины, также, как и красавцы-мужчины, в чьем лице нельзя найти недостатка, которые выделяются из всякого общества, где бывают, но которые почему-то не внушают чувства, не возбуждают интереса; в них недостает какого-то выражения, ума или души или сердца, без которого самое красивое лицо есть только красивая картина. Эта дама не принадлежала к числу таких красавиц. Черты ее лица, взятые сами по себе, ни в каком случае не были совершенством, румянец не украшал их. Но выражение лица действовало на воображение, внушая уверенность, что оно связано с какою-то историей, которую вы чувствовали сильнейшее желание узнать. Волоса гладко причесанные на две стороны надо лбом, необычно большим и высоким для женщины, были роскошного черного цвета; глаза темно-синие с фиолетовым оттенком были оттенены длинными ресницами. Выражение их было мягкое и печальное, но не наблюдающее. Она не заметила Алена и Лемерсье когда оба медленно прошли мимо нее. Она казалась сосредоточенною и глядела в пространство как человек, углубившийся в свои мысли или мечтания. Цвет лица ее был светлый и бледный, и по-видимому свидетельствовал о слабом здоровье.
Лемерсье сел на скамью близь дорожки и пригласил Алена сделать то же.
— Она скоро вернется по этой аллее, и мы можем внимательнее и с большим удобством наблюдать ее сидя, нежели на ходу; а пока что ты думаешь о ней? Француженка она или итальянка? Или может быть англичанка?
— Я бы счел ее за итальянку, судя по темному цвету волос и очерку лица; но бывает ли у итальянок такой светлый цвет лица?
— Очень редко; и я бы скорей готов считать ее француженкой, судя по умному выражению лица, простоте и изяществу ее платья, и по невыразимо изящной манере держаться, в чем француженки превосходят всех дочерей Евы, если бы только не ее глаза. Я никогда не видал у француженок глаз такого странного синего оттенка; и будь у француженки такие глаза, я уверен, что она едва ли бы пропустила нас? не сделав из них надлежащего употребления.
— Как ты думаешь, она замужняя? — спросил Ален.
— Полагаю, потому что девушка, будь она comme il faut, едва ли бы решилась гулять одна в Лесу, и у нее не было бы такого умного взгляда, больше чем умного, поэтического.
— Но взгляни на эту осанку полную несомненного достоинства, взгляни на это выражение лица, такое девственное, чистое, она не может не быть comme il faut.
Когда Ален пробормотал эти слова дама, вернувшись, приближалась к ним, и они могли хорошо рассмотреть ее. Она, как и прежде, казалось, не сознавала их присутствия, и Лемерсье заметил, что губы ее шевелились, как будто она беззвучно шептала что-то про себя.
Она не возвратилась еще раз, но продолжала свой путь прямо до конца аллеи, где села в ожидавший ее экипаж и поехала.
— Живо, живо! — вскричал Лемерсье, направляясь бегом к своей карете. — Мы должны догнать ее.
Ален с меньшею поспешностью последовал за ним и согласно наставлению данному уже Лемерсье своему кучеру, карета парижанина катилась во всю прыть во след экипажа неизвестной дамы, бывшего все еще в виду.
Меньше чем через двадцать минут карета, за которой они гнались, остановилась у решетки одной из тех очаровательных маленьких вилл, что встречаются в прекрасном предместьи А.; привратник, выйдя из своей ложи, отворил ворота; карета въехала на двор, остановилась у дверей дома, и молодые люди не заметили даже платья незнакомки, как она вышла из экипажа и скрылась в доме.
— Я вижу вон там кафе, — сказал Лемерсье, — пойдем разузнавать все, что возможно, о прекрасной незнакомке за шербетом или за рюмкой.
Ален молча и без колебания согласился. Он чувствовал к незнакомой красавице какой-то новый для себя интерес.
Они вошли в маленькое кафе, и в несколько минут Лемерсье с легким savoir vivre парижанина выведал от гарсона вероятно все, что только было известно в соседстве относительно обитателей виллы.
Она была нанята и отделана месяца за два на имя синьоры Веносты; но, по рассказам слуг, эта дама, казалось, была гувернантка или попечительница другой, гораздо моложе, на чьи средства нанималась квартира и велось домашнее хозяйство.
Для нее-то нанималась карета из Парижа. Старшая из дам редко выходила из дому днем, но всегда сопровождала младшую в вечерних выездах в театр или к знакомым.
Выезды эти начались только в последние недели. Младшая дама была слабого здоровья и лечилась у доктора англичанина знаменитого по грудным болезням. По его-то совету она делала ежедневные прогулки в Лесу. В доме было трое слуг, все итальянцы, говорившие плохо по-французски. Гарсон не знал, была ли которая-нибудь из этих дам замужем, но жизнь их не подавала никакого повода к сплетням и подозрениям; они вероятно принадлежали к литературному или музыкальному миру, так как гарсон видал, что у них бывают знаменитый писатель г. Саварен с женою; и, еще чаще, один старик, не менее знаменитый как музыкальный композитор.
— Теперь для меня ясно, — сказал Лемерсье, когда друзья снова сели в карету, — что наш жемчужный ангел итальянская певица, которая приобрела уже достаточную известность на родине, чтобы жить своими доходами, а теперь вследствие расстроенного здоровья своего или своего друга живет здесь тихо в ожидании ангажемента или в отсутствие любовника иностранца.
— Любовника! Ты так думаешь? — воскликнул Ален голосом, в котором слышалось огорчение.
— Это довольно вероятно; и в этом случае англичанин мало может извлечь для себя пользы из тех сведений, что я обещал сообщить ему.
— Ты обещал англичанину?
— Разве ты не помнишь, вчера вечером он описывал эту даму и говорил, что ее лицо преследует его, и я...
— А! теперь вспомнил. Что ты знаешь про этого англичанина? Он кажется богат.
— Да, я слышал, что теперь он очень богат; дядя недавно оставил ему огромный капитал. Несколько лет тому назад он состоял при английском посольстве, этим объясняется его правильный французский язык и знание парижской жизни... Он часто приезжает в Париж, и я знаю его уже давненько. Он навязал мне поистине трудное и деликатное поручение. Англичане сказывали мне, что отец его был одним из замечательнейших членов их парламента, древнего рода, имел родство с самым высшим кругом, но потерял все свое состояние и умер в бедности; друг наш в течение нескольких лет поддерживал себя, кажется, писательством; его считают очень способным; теперь, когда он разбогател чрез дядю, он кажется готов вступить в публичную деятельность, где ему предстоит такая же знаменитая карьера, как у его отца.
— Счастливец! Счастливые англичане, — сказал Ален со вздохом.
Карета въехала теперь в Париж; Ален, ссылаясь на приглашение, простился со своим другом и пошел задумчиво своим путем по людным улицам.
Книга первая. Глава 8
Глава восьмая
Письмо Изавры Чигоньи к г-же де Гранмениль.
Вилла Д' —— , А——
Не могу выразить вам, милая Евлалия, каким новым очарованием письма ваши наполняют мой бедный, маленький, уединенный мир целые дни после того как они получены. В них всегда есть что-то, что утешает, поддерживает, но в то же время тревожит и беспокоит меня. Мне кажется, Гёте прав, что «поэзия истинного гения возмущает все установившиеся идеи», для того, без сомнения, чтобы поднять их на высший уровень, где они снова устанавливаются.
Очерк вашего нового труда, что вы обдумываете среди апельсинных рощ Прованса, сильно интересует меня; но простите, если я скажу, что интерес этот сопровождается ужасом. Я не в состоянии понять, каким способом, среди милых красот природы, ум ваш добровольно окружает себя образами печали и разлада. Меня поражает спокойствие, с каким вы подвергаете анализу недостатки разума и волнения страстей. И все законы общественного устройства, которые кажутся мне такими установившимися и неподвижными, вы трактуете с таким спокойным пренебрежением, как будто бы это были тонкие нити, носящиеся в воздухе, которые может смести одно прикосновение вашей слабой женской руки. Но я не решаюсь спорить с вами о подобных предметах. Только искусный заклинатель может бесстрашно стоять в волшебном кругу, принуждая вызванных им духов, будь они даже злые, направляться к такому концу, где он предвидит добро.
Мы продолжаем жить здесь очень тихо, и я до сих пор не ощущаю дурного влияния более холодного климата. Чудесный доктор мой, рекомендованный мне как американец, но оказавшийся англичанином, говорит, что одной зимы, проведенной здесь под его надзором, будет достаточно для совершенного выздоровления. Но та карьера, для приготовления к которой было посвящено столько, лет не представляется мне уже теперь такой соблазнительною, как прежде.
Многое имею я сказать об этом предмете, но откладываю, пока не буду в состоянии лучше собрать свои мысли; теперь они сбивчивы и находятся в борьбе. Великий маэстро был чрезвычайно милостив.
В какой сияющей атмосфере живет и дышит его гений! Даже в цинической манере его, в самом его цинизме звучит веселая музыка — смех Фигаро, а не Мефистофеля.
На прошлой неделе мы обедали у него; он пригласил также г-жу S——, которая в нынешнем году затмила всех соперниц и царствует одна, великую S——; г. Т., пианиста с удивительными задатками, вашего друга Саварена, остряка, критика и поэта, с его милою умною женой, и еще нескольких о ком маэстро сообщил мне шепотом, что это авторитеты печати. После обеда S—— пела, разумеется, великолепно. Потом она милостиво обратилась ко мне, сказала, как много слышала обо мне от маэстро и т. п. Я принуждена была тоже петь после нее. Незачем говорить к какой невыгоде для себя. Но я забыла свои нервы, забыла своих слушателей, забыла себя, как это всегда бывает, когда душа моя, окрыленная музыкой, поднимается в воздух, не чувствуя земли. Я не знала, что имела успех, пока не кончила, и тогда, остановив глаза на великой примадоне, я почувствовала невыразимую грусть, острую боль раскаяния. Несмотря на то, что она великая артистка и царит в своей области искусства, где нет ей равных, я сразу увидела, что огорчила ее; лицо ее совершенно изменилось, губы дрожали, и только с большим усилием она пробормотала несколько невнятных слов долженствовавших выразить одобрение. Я инстинктивно поняла, как постепенно может овладевать умом артиста, даже самого великодушного, зависть, при которой опасение соперничества уничтожает наслаждение искусством. Если я когда-нибудь достигну славы S—— как певица, буду ли и я чувствовать ту же зависть? Я теперь думаю, что нет, но я еще не подвергалась испытанию. Она внезапно уехала. Я избавлю вас от повторения комплиментов сказанных мне другими слушателями, комплиментов, которые не доставили мне удовольствия; потому что в устах всех, исключая маэстро, в них как высшая похвала разумелось то, что я причинила мучения S——. «Если так, сказал он, то она также неразумна как роза, которая позавидовала белизне лилии. Вы были бы вполне неправы пред собою, дитя мое, если бы попытались соперничать с розою относительно ее цвета».
Говоря это, он потрепал меня по наклоненной голове с царственно отеческою нежностью. «А все-таки, сказал Саварен, когда лилия явится в свет, она подвергнется ожесточенным нападкам со стороны клики преданной розе; en revanche образуется клика лилии, и я предвижу горячую газетную войну. Не страшитесь ее первых взрывов. За всякую сколько-нибудь ценную славу приходится бороться».
Так ли это? Приходилось вам бороться за вашу славу, Евлалия, и не ненавидите ли вы так же, как и я, всякую распрю?
Кроме этого, единственным нашим развлечением со времени моего последнего письма был вечер у Лувье. Этот миллионер-республиканец не остался невнимателен к вашему доброму письму, в котором вы рекомендовали нас его любезности. Он тотчас явился к нам с визитом, предложил нам свои услуги, позаботился о моем скромном достатке, который поместил, надеюсь, так же надежно, как это выгодно, нанял для нас экипаж, короче, был как только возможно любезен и полезен.
В его доме многие встречи были для меня приятны, они говорили с таким неподдельным восторгом о вас и о ваших сочинениях. Но там были другие, кого бы я никак не ожидала встретить под кровлею Креза, у которого с существующим порядком вещей связаны такие значительные интересы. Один молодой человек, дворянин, которого он в особенности рекомендовал мне как политика имеющего стоять во главе дел, когда утвердится красная республика — спросил, не согласна ли я, что всякая частная собственность есть общественный грабеж и что величайший враг цивилизации есть религия, в какой бы ни являлась она форме.
Он обратился ко мне с этими ужасающими вопросами, изнеженно сюсюкая и сопровождая свои разглагольствия слабыми жестами своих бледных изящных пальцев, покрытых перстнями.
Я спросила его, много ли во Франции таких, кто разделяет ее идеи.
— Совершенно достаточно, чтобы провести их, когда придет время, — отвечал он с высокомерною улыбкой. — И может быть ближе, чем думает мир, тот день, когда мои товарищи будут так многочисленны, что им придется перестрелять друг друга ради сыра к своему хлебу.
День этот ближе, чем думает мир! Насколько можно судить по внешним признакам о парижском мире, он конечно вовсе не помышляет о подобных вещах. С каким видом самодовольства город-красавец щеголяет своими богатствами! Кто, глядя на его великолепные дворцы, роскошные магазины, поверит, что этот город станет внимать учениям, отрицающим права частной собственности; или кто, войдя в его многолюдные храмы, станет грезить о возможности снова утвердиться здесь республике, чересчур цивилизованной для того чтоб иметь религию?
Прощайте. Простите меня за это мрачное письмо. Если я писала о многом, что даже меня мало интересует, то это из желания отвлечь свои мысли от вопроса, который больше всего интересует меня и о котором мне в особенности нужен ваши совет. Попытаюсь коснуться его в следующем письме.
Изавра.
От той же к той же.
Евлалия, Евлалия! Какому насмешливому духу было дозволено в наше время вселить в сердце женщины честолюбие, эту принадлежность мужчины? Вы, так богато одаренная мужским гением, имеете право на мужские стремления. Но что может оправдать подобное честолюбие во мне? Ничто кроме неразумного и скоропреходящего дара голоса, который нравится лишь выражая мысли других. Без сомнения, я могла бы составить себе имя, которое заняло бы на короткое время европейские толки — имя, какое имя? имя певицы. Было время, когда я считала такое имя славным. Могу ли я забыть когда-нибудь тот день, в который вы впервые озарили меня; когда, выйдя из детства как с темной и уединенной тропинки, я стояла потерянною на великом распутии жизни, и предо мною предстали все пути, как бы омраченные дождем и туманом? Вы осветили меня тогда подобно солнцу выходящему из туч и изменяющему лицо земли; вы открыли для моих взоров волшебную страну поэзии и искусства; вы взяли меня за руку и сказали: «Смелее! На каждом шагу есть выход из ограды, спокойное убежище, куда можно укрыться с каменной битой дороги. Рядом с жизнью действительною открывается жизнь, идеальная для тех, кто ищет ее. Не робей, ищи ее: идеальная жизнь имеет свои огорчения, но в ней нет места отчаянию; как для слуха того, кто следит за шумящим бегом ручья, ручей вечно меняет тон своей музыки, то шумно стремясь по уступам, то тихо и спокойно скользя вровень со спокойными берегами, то вздыхая, шевеля тростники, то весело журча, когда какой-нибудь изгиб берега задерживает его бег по блестящим камушкам; — таков для души артиста голос искусства, вечно звучащий за ним и впереди его. Природа одарила тебя птичьим даром пения — возвысь этот дар до искусства и сделай искусство своим спутником. Искусство и надежда родились близнецами и умирают они вместе».
Видите, как верно я помню самые ваши слова. Но волшебная сила слов, которую я лишь смутно понимала тогда, была в вашей улыбке и в вашем взгляде и в царственном движении руки как бы указывавшем на мир лежавший пред вами, видимый и близко знакомый вам как родная земля. И с какою преданностью, с какою серьезною страстью я принялась возводить дар мой на степень искусства! Я ни о чем больше не думала, ни о чем не мечтала; о, как сладки мне были тогда слова похвал! «Еще год, сказали наконец учителя, и вы воздвигните свой трон среди цариц пения». Тогда, тогда я не променяла бы ни на какой трон на земле надежду достичь его в области моего искусства. Затем последовала эта продолжительная горячка; силы мои были разбиты, и маэстро сказал: «отдохните, или голос ваш пропадет, и трон ваш потерян на веки». Как ненавистен казался мне этот отдых! Вы опять пришли мне на помощь. Вы сказали мне: «время, что ты считаешь потерянным, должно быть употреблено с пользою. Обогащай свой ум другими песнями, чем те пустяки, какими наполнены оперные либретто. Чем больше ты привыкнешь к форме, чем больше проникнешься духом, в каких великие писатели выражали страсти и раскрывали характеры, тем совершеннее ты приготовишься к собственному специальному искусству певицы и актрисы». Таким образом вы привлекли меня к новому учению. О! делая это, мечтали ли вы, что отвращаете меня от старого моего честолюбия? Мое знание французского и итальянского языков и воспитание в детстве, близко познакомившее меня с английским, дали мне ключи к сокровищницам трех языков. Естественно, я начала с того, на котором написаны ваши превосходные творения. До тех пор я не читала даже ваших сочинений. Я прежде всего выбрала их. Какое сильное впечатление произвели они и как изумили меня, какие глубины мужского ума и женского сердца они раскрыли мне! Но я тогда же созналась вам, и повторяю это теперь, что ни они и ни один из романов и поэтических произведений, которыми гордится новейшая французская литература, не удовлетворили искания того спокойного чувства красоты, той божественной радости в мире превышающем этот мир, которые, как вы уверяли меня, составляют преимущество идеального искусства. Когда я сказала это вам с бесцеремонною откровенностью, какой вы всегда требовали от меня, тень задумчивой грусти пала на ваше лицо, и вы сказали спокойно: «Ты права, дитя мое; мы, современные французы, отпрыски революций, которые ничего не установили, все разрушив; мы похожи на то возмущенное государство, которое бросается во внешнюю войну для восстановления мира внутри. Наши книги внушают людям задачи для пересоздания социальной системы, в которой спокойствие, принадлежащее искусству, может быть найдено лишь в конце; но такие книги не должны быть в твоих руках; они не для молодых и неопытных женщин, еще неиспорченных существующими порядками». На другой день вы принесли мне великую поэму Тассо Gerusalemme Liberata и сказали с улыбкой: «искусство с его покоем здесь».
Вы помните, что я тогда по предписанию доктора была в Сорренто. Никогда не забуду я мягкого осеннего дня, когда я сидела посреди уединенных скал влево от города, предо мной лежало море, едва подергиваясь рябью; вся душа моя погружалась в мелодию этой поэмы, такой удивительной по своей силе прикрытой сладостию, по своей симметрии, в которой каждая часть сливается с другою с таким же совершенством, как в греческой статуе. Все место казалось мне полно присутствием поэта, которого оно было родиной. Несомненно, чтение этой поэмы составило эру в моем существовании; до сего дня не могу я открыть в ней погрешностей или слабых мест, на которые вы критически указывали мне, я думаю, оттого что они созвучны моей собственной природе, которая стремится к гармонии и, найдя ее, успокаивается, удовлетворенная. Я избегаю резких контрастов, но не могу открыть ничего слабого или безвкусного в непрерывной сладости и ясности. Но только перечтя La Gerusalemme еще и еще раз и потом пораздумав о ней, я открыла главное очарование поэмы в религиозном чувстве, которое проникает ее как аромат неразлучный с цветком, чувстве, по временам меланхолическом, но никогда не печальном для меня. Оно всегда проникнуто надеждой. Несомненно, если, как вы говорили, «надежда и искусство близнецы», то это потому что искусство в своих высотах бессознательно сливается с религией и сродство с надеждой обнаруживает своею верой в грядущее, благо более совершенное, чем то, какое оно осуществило в прошедшем.
Как бы то ни было, в этой поэме, по преимуществу христианской, я нашла то, что я жаждала найти, но не находила в новейших французских образцовых произведениях, даже ваших, нечто духовное, говорящее моей душе, вызывающее ее; отличающее ее как начало существующее отдельно от простого человеческого разума; утешающее, даже возбуждая; приближающее землю к небесам. Когда в этом настроении я прибежала к вам со свойственным мне порывом, вы обняли мою голову, поцеловали меня и сказали: «Счастлив, кто верует! Пусть это счастие долго будет твоим!» Почему не чувствовала я в Данте того христианского очарования, какое чувствовала в Тассо? Данте в ваших глазах и в глазах большей части судей неизмеримо больший гений, но отраженные от мрачного потока его гения звезды так смутны, небо так грозно.
Когда оканчивался годовой срок моей вакации, я обратилась к английской литературе: и Шекспир, разумеется, был первый английский поэт, которого я взяла в руки. Доказательство, в каком еще детстве находился мой ум, — первое мое впечатление при чтении этого поэта было разочарование. Кроме того, невзирая на мое близкое знакомство с английским языком (главнейшим образом благодаря заботам того, кого я зову вторым отцом), я не поняла многих из метафорических выражений Шекспира; но он показался мне так похожим на новейших французских писателей, которые претендуют, что почерпали вдохновение у его музы, потому что он выводит образы боли и страдания без причин и побуждений, достаточно ясных для обыкновенного понимания, как, я привыкла думать, должно быть в драме.
Он делает судьбу столь жестокою, что мы теряем из виду кроткое божество, сокрытое за нею. Сравните в этом отношении «Полиевкта» Корнеля с «Гамлетом». В первой такие же бедствия постигают добрых, но в своих бедствиях они ублажаются. Смерть мученика есть торжество его веры. Когда же в английской трагедии смерть смешивает Гамлета и Офелию с Полонием и королем братоубийцей, мы не видим, какой добрый конец достигнут для человечества. Места, что остаются в нашей памяти не делают нас счастливее и лучше, они возбуждают ужасные задачи, не давая ключа к их разрешению.
В «Горации» Корнеля есть ожесточенные распри, грубые страсти, слезы, извлекаемые из горчайших источников человеческой жалости; но чрез все это выступает, крупно видимый для глаз каждого зрителя, великий идеал преданного патриотизма. Как многое из того, что было великого в жизни Франции, искупающего любовью к отечеству даже самые ужасные преступления революции, имело свою причину в «Горации» Корнеля. Но я сомневаюсь, чтобы судьбы Кориолана, и Цезаря, и Брута и Антония в гигантских трагедиях Шекспира побуждали англичан с большею готовностью умирать за Англиею. Словом, много прошло времени, прежде чем, не скажу я поняла или достойно оценила Шекспира — ни один англичанин не допустит, чтоб я или даже вы могли когда-нибудь достичь этого — но прежде чем я могла признать справедливость того места, что отводят ему его соотечественники как поэту, не имеющему себе равного ни в одной европейской литературе. Между тем горячность, с какою я принялась за ученье, утомление от душевных движений, вызываемых этим учением, дали себя чувствовать возвратом моей прежней болезни, с еще более угрожающими симптомами; и по истечении года мне велели отдохнуть вероятно еще столько же, прежде чем можно будет петь пред публикой, еще менее появляться на сцене. Теперь я была уже рада, услыхав этот приговор; потому что после этого года ученья я чувствовала совершенную отчужденность от профессии, на которой прежде сосредоточивала свои надежды... Да, Евлалия, вы велели мне усовершенствоваться для искусства передачи, изучая искусства, в которых мысли рождают слова, ими употребляемые; и занимаясь этим, я переродилась в другое существо. Мне запретили всякое умственное утомление; книги были удалены от меня, но при мне осталось Я, созданное этими книгами. Медленно оправляясь в течение лета, я прибыла сюда два месяца тому назад, под предлогом посоветоваться с доктором С——, на самом же деле чтобы совещаться с собственным сердцем и быть в покое.
Теперь, когда я раскрыла пред вами это сердце, будете ли вы все еще настаивать, чтоб я сделалась певицей? Если так, то вспомните по крайней мере как ревниво искусство певицы и актрисы. Как вполне я должна предаться ему и уж не жить среди книг и мечтаний! Могу ли я быть чем-нибудь другим кроме как певицей? И если нет, то должна ли я удовольствоваться одним чтением и мечтами?
Я должна сознаться вам, какое честолюбие овладело мною во время отдыха летом в Италии, я должна сообщить вам о нем и прибавить, что оставила его как несбыточное. Я надеялась, что могу сочинять, я хочу сказать музыку. Я осталась довольна своими опытами, они выражали музыкой то, чего я не могла выразить словами; и одною из тайных причин прибытия сюда было желание показать их великому маэстро. Он терпеливо прослушал их; похвалил верность механическим законам композиции; сказал даже, что мои любимые мотивы были touchants et gracieux.
Он так бы и оставил меня, но я кротко остановила его и сказала: «Скажите мне откровенно, думаете ли вы, что со временем, поучившись, я буду в состоянии писать музыку, которую будут петь равные мне певицы?»
— Вы разумеете как композитор по специальности?
— Да.
— Покинув при этом свое призвание певицы?
— Да.
— Милое дитя мое, я был бы вашим злейшим врагом, если бы поощрил подобное желание; держитесь карьеры, в которой вы можете быть велики; поправьтесь только здоровьем, и я ручаюсь моею репутацией за ваш славный успех на сцене. Чем можете вы быть в качестве композитора? Вы будете приписывать красивую музыку к красивым словам, и ваши произведения будут распевать в гостиных с большим или меньшим успехом, каким обыкновенно пользуются женщины любительницы. Примитесь за что-нибудь высшее — а я знаю, вы сделаете это — и вы не будете иметь успеха. Был ли в новейшие времена, может быть даже и во все времена, пример, чтобы женщина-композитор достигла известности хотя бы третьестепенного оперного сочинителя? Литературные сочинения могут быть безразлично принадлежностью того и другого пола. В них г-жа Дюдеван и ваш друг г-жа Гранмениль могут превзойти многих мужчин; но гений музыкальной композиции мужчина, и примите это за комплимент, если я скажу вам, что вы прежде всего женщина.
Он оставил меня, разумеется, огорченною и смиренною, но я чувствую, что он справедлив относительно меня; что касается до всех женщин вообще, то я не могу решить этого. Но когда эта надежда покинула меня, я чувствую себя более беспокойною и более возбужденною. Дайте мне совет, Евлалия, дайте мне совет, и если возможно, утешьте меня.
Изавра.
От той же к той же.
До сих пор нет писем от вас, а я оставляла вас в покое в течение десяти дней. Как, думаете вы, я провела их? Маэстро заехал к нам с г. Савареном настаивая, чтобы мы вместе с ними посетили театры. Я не была еще ни в одном со времени своего приезда. Я догадалась, что добросердечный Маэстро сделал это предложение не без цели. Он полагал, что будучи свидетельницей восторгов, какими награждают актеров, разделяя увлечение, какое театральные иллюзии заставляют испытывать зрителей, я снова почувствую прежнюю страсть к сцене и с нею жажду славы актрисы.
Я желала в душе, чтоб его ожидания могли осуществиться. Как хорошо было бы для меня, если б я могла снова сосредоточить все мое честолюбие на том, что для меня достижимо
Сперва мы отправились смотреть комедию, имеющую большой успех, автор коей вполне понимает современную французскую сцену. Исполнение было превосходно в своем роде. На следующий вечер мы поехали в «Одеон», где видели романтическую мелодраму в шести актах и уж не знаю во скольких картинах. Исполнение я и здесь нашла безукоризненным. Не передаю вам остальной части нашей программы. Мы посетили все главнейшие театры, оставляя оперу с г-жей S—— к концу. Прежде чем перейти к опере скажу слова два о драматических представлениях.
Нет страны, где бы театр так захватывал публику как во Франции; нет страны, где успех драматурга доставлял бы ему такую славу; нет, может быть, страны, где состояние сцены так верно отражало бы нравственные и умственные условия народа. Говорю это, разумеется, не по собственному наблюдению над странами, которых не посещала, но по всему, что слышала относительно сцены в Германии и в Англии.
Впечатление, оставленное во мне представлениями, что я видела, было то, что французский народ мельчает. Комедии, которые нравятся им, лишь забавные карикатуры на лишенные всякого значения кружки испорченного общества. В них нет крупных типов человеческой природы; остроумие их не обнаруживает блестящих проблесков истины; в чувстве их нет чистоты и благородства — это болезненное и ложное извращение того, что лишено чистоты и благородства в подобие благородства и чистоты.
Великие драматурги создают и великие роли. Ни одной великой роли, такой, какую с радостью приняла бы какая-нибудь Рашель, я не видела в драмах молодого поколения.
Высокое искусство нашло приют в опере; но это не французская опера. Я не жалуюсь, что вкус французов стал менее утонченным. Я жалуюсь, что их разумение понизилось. Падение от «Полиевкта» к «Рюи Блазу» велико, не столько относительно поэзии формы, как относительно возвышенности мысли; но падение от «Рюи Блаза» к лучшей из современных драм есть совершенное удаление от поэзии и переход к такой плоской прозе, откуда даже мельком уже не видно вершины горы.
Перехожу теперь к опере. S—— в «Норме»! Театр был полон, и восторги так же шумны, как и неподдельны. Вы говорили мне, что S—— никогда не могла соперничать с Паста, но несомненно, что ее Норма — великое исполнение. Голос ее менее потерял своей свежести, чем мне говорили, и то, что утрачено, вознаграждается или скрадывается ее опытностью.
Маэстро был вполне прав — я бы никогда не могла соперничать с нею в ее роде; но, хотя я покажусь может быть даже вам самонадеянною и тщеславною, я чувствую, что в своих ролях я могла бы возбудить такие же восторги, разумеется принимая в расчет скоротечные преимущества моей молодости. Игра ее, помимо голоса, мне не нравится. Мне кажется, в ней недостает понимания более тонких чувств составляющих подкладку душевных движений, в чем состоит главная красота ситуации и характера. Завидую ли я, говоря это? Прочтите и судите.
Возвратясь ночью домой, после того как Веноста легла спать, я вошла в свою комнату, отворила окно и стала смотреть. Прекрасная ночь, мягкая, как весной во Флоренции — полная луна, звезды горят так покойно, так недостижимо высоко для нас их спокойствие. Вечно зеленые деревья в садах окрестных вилл блестят серебром, а летние ветви, еще не одевшиеся листьями, едва виднеются посреди неизменной улыбки лавров. Вдали лежал Париж, который можно было распознать лишь по бесчисленным огням. Я сказала себе тогда:
«Нет, я не могу быть актрисой; я не могу отказаться от своего действительного Я для этого сшитого на живую нитку лицемерия при свете ламп. Прочь эти костюмы и накрашенные щеки! Прочь поддельное выражение чувств выученных наизусть и повторяемых пред зеркалом пока каждый жесть не сделается механическим!»
Я все смотрела на звезды, что возбуждают столько вопросов и не дают ответа; сердце мое переполнилось, я склонила голову и расплакалась как ребенок.
От той же к той же.
Все нет письма от вас! Я видела из газет, что вы уехали из Ниццы. Значит ли это, что вы так поглощены вашим трудом, что не имеете времени написать мне? Я знаю, что вы не больны; если б это случилось, это было бы известно всему Парижу. Вся Европа интересуется вашим здоровьем. Положительно я не буду больше писать вам пока не получу от вас на то приказания.
Боюсь, что мне придется прекратить мои уединенные прогулки в Булонском лесу. Они были вдвойне дороги мне, частию потому что тихая дорожка, выбранная мною, была та самая, на которую вы указали, что всегда избираете ее, находясь в Париже, и где вы обдумывали любимые ваши романы; частию потому что именно там, получив, увы! не вдохновение, а только энтузиазм от гения, освятившего это место, и мечтая, что могу сама сочинять музыку, я лелеяла собственное честолюбие и нашептала свои собственные мотивы. Несмотря на близость к Парижскому свету, к которому должны обращаться все артисты, ища слушателей и судей, место это было так пустынно и уединенно. Но в последнее время оно перестало быть уединенным и потому утратило свою прелесть.
Шесть дней тому назад я встретила там во время своей прогулки первого человека, на которого не обратила особенного внимания. Он, казалось, подобно мне был погружен в мысли, или скорее в мечтания; мы повстречались раза два или три, и я даже не заметила, был он стар или молод, мал или высок ростом; но он пришел и на другой день и на третий, и тогда я увидела, что он молод, и когда я посмотрела на него, глаза его были устремлены на меня. На четвертый день он не приходил, но явились двое других мужчин, и взгляд одного из них был любопытен и оскорбителен. Они сели на скамью около дорожки и хотя я не показала вида, что замечаю их, я поспешила домой, и на другой день, когда, говоря с добрейшею г-жей Саварен, я упомянула о моих одиноких прогулках, она намекнула со свойственною ей деликатностью, что в Париже не принято, чтобы девица comme il fout гуляла одна даже в самых уединенных аллеях Леса.
Теперь я начинаю понимать ваше презрение к обычаям, налагающим такие ненужные и оскорбительные цепи на свободу нашего пола.
Вчера мы обедали у Саваренов. Что за веселый нрав у него! Не читая по-латыни, я знаю Горация только по переводам, которые, говорят, плохи; но Саварен кажется мне чем-то вроде полу-Горация, Гораций горожанин, так игриво благовоспитанный, такой благодушный в своей философии, так горячо преданный друзьям и опасный врагам. Но разумеется, Саварен не мог бы жить в деревне, выращивая цикорий и мальву. Он горожанин и парижанин jusqu'au bout des ongles. Как он восхищается вами, и как я люблю его за это! Только одно меня огорчает. Он хвалит преимущественно ваш слог. Несомненно, что слог этот бесподобен; но слог есть только оболочка мыслей, и восхвалять только ваш слог кажется мне так же несправедливо, как хвалить совершенную красавицу не за красоту форм и лица, а за наряды.
Мы встретили за обедом одного американца с женой, полковника и мистрис Морлей. У нее тонкая красота как вообще у американских женщин, каких я видела, и непринужденная живость манер, отличающая их от англичанок. Кажется, я понравилась ей, и мы скоро сделались добрыми друзьями.
Она первый встреченный мною кроме вас адвокат того учения о правах женщин, о котором больше приходится читать в журналах, чем слышать в салонах.
Понятно, что я сильно интересовалась этим предметом, особенно с тех пор как были запрещены мои прогулки в Лесу; и пока она ораторствовала о тяжкой участи женщин, которые, чувствуя в себе силы для борьбы ради света и воздуха за пределами тесного круга домашних обязанностей, ограничены в соперничестве с мужчинами в таких областях знания, труда и славы, которые мужчины испокон веку присвоили себе, — нужно ли говорить, что я искренно соглашалась с нею во всем: вы можете догадаться об этом по моим прежним письмам. Но когда она пустилась в подробное исчисление наших угнетений и наших прав, я почувствовала все малодушие моего пола и отступила в ужасе.
Муж ее подошел к нам во время самого сильного прилива ее красноречия, улыбнулся мне с какою-то угрюмою веселостью, говоря:
— Вы не верьте ни слову из того, что она говорит; это только громкие фразы. В Америке женщины неограниченные тираны, и я вместе с моими угнетенными соотечественниками составляю план агитации для восстановления прав мужчин.
За этим последовала оживленная словесная война между супругами, в которой, я должна сознаться, жена потерпела решительное поражение.
Нет, Евлалия, я не вижу в этих планах изменения наших отношений к другому полу ничего такого, что могло бы улучшить наше положение. Неравенства, какие мы терпим, не установлены каким-нибудь законом, ни даже соглашением; они устроены природой.
Евлалия, вы обладаете неведомою мне опытностью, вы любили. В те дни вы, вокруг кого собираются поэты и ученые и государственные люди, слушая ваши слова, как слова оракула, чувствовали ли вы, что ваша гордость гения оставляла вас, что ваше честолюбие жило в том кого вы любили, что его улыбка более значила для вас, чем восторги всего мира?
Я чувствую, что любовь в женщине должна разрушать ее права на равенство, что она делает господином ее даже того, кто был бы ниже ее, если б ее любовь не прославила и не увенчала его. О, если б только я могла перенести подавляющие меня заботы о себе на другое существо, которое было бы тем, чем бы я желала быть, будь я мужчиной! Я бы не просила его добиваться славы. Довольно, если б я чувствовала, что он достоин ее, и думается мне, я была бы счастливее, утешая его, если б он потерпел неудачу, чем торжествуя вместе с ним в случае его успеха. Скажите мне, чувствовали ли вы это? Когда вы любили, были ли вы снисходительны как с рабом, или преклонялись как пред господином?
От г-жи де Гранмениль Изавры Чигонье.
Chère enfant. — Все твои письма дошли до меня в один день. В одну из внезапных причудливых минут я пустилась с несколькими друзьями в быстрый объезд из Ривьеры в Геную, оттуда в Турин, потом в Неаполь. Так как не было известно, где мы остановимся даже на один день, то письма и не высылались мне.
Я возвратилась в Ниццу вчера, утешаясь от усталости тем, что обеспечила верность описания местности, что было нужно для моего труда.
Ты находишься, бедное дитя мое, в том революционном кризисе, чрез который гений проходит в молодости, прежде чем узнает собственное Я, и томится желанием делать другое или быть чем-нибудь другим, а не тем чем он был и что делал до тех пор. Было бы несправедливо не признавать в тебе гений, — эту врожденную необъяснимую сущность, которая заключает в себе талант, но отличается от него. Гений есть у тебя, но гений не концентрированный, не выдержанный. Я вижу, хотя ты слишком недоверчива, чтобы сказать это откровенно, что ты убегаешь славы певицы потому что, разгоряченная своим чтением, ты сама готова мечтать о тернистом венце писателя. Я повторю жесткие слова маэстро, что была бы злейшим твоим врагом, если бы вздумала ободрять тебя пожертвовать карьерой, в которой обеспечен уже блестящий успех для другой, в которой ты не сомневалась бы, о которой ты не спрашивала бы, если б в ней было твое истинное призвание; ты была бы увлечена на нее роковою звездой, знаменующею рождение поэтов.
Не замечала ли ты, столь наблюдательная от природы и в последнее время так много рассуждавшая, что авторы, как бы ни были они преданы своему искусству, никогда не желают, чтобы дети их также посвятили себя ему? Автор, имеющий самый большой успех, есть, может быть, последний человек к кому неофиты должны обращаться за ободрением. Полагаю, этого не бывает относительно служителей других искусств. Живописец, скульптор, музыкант, кажется, расположены призывать учеников и с радостью принимают последователей. Что же касается тех, кто посвящает себя практическим занятиям, то отцы по большей части желают, чтоб их сыновья были тем же, чем и они.
Политические деятели, юристы, торговцы, каждый говорит своим детям: «следуйте по моим стопам». Но все практические родители будут согласны в одном — они не пожелают, чтоб их сыновья сделались поэтами. Должна же быть в светской философии какая-нибудь разумная причина такого всеобщего отвращения от пути, о котором сами идущие по нему говорят любимым людям: «остерегитесь!»
Роман в юности есть лучший воспитатель мудрости последующих годов; но я не пригласила бы никого «размещать в периоды и бальзамировать в чернилах» юношеские мечты.
Дитя мое, нужен ли тебе издатель для романа? Не в тебе ли он самой? Не воображай, что гению нужен для наслаждения скрип пера и шрифты печатника. Не думай, что поэт, романист, бывает более поэтом и романистом, когда он напрягает силы, борется, трудится, чтобы задержать поток своих мыслей, и облекает в материю образы, посещающие его в виде душ с таким близким подобием плоти и крови, что читатель не может более похвалить их, как назвать живыми? Нет; истинное наслаждение поэта не в механизме сочинения; лучшая часть этого наслаждения в тех симпатиях, какие установляются им с бесчисленными изменениями жизни и формы, искусства и природы, симпатиях, которые бывают одинаково развиты в людях, не обладающих одинаковым даром выражения. Поэт только истолкователь. Чего? Истин, живущих в сердцах других. Он высказывает то, что они чувствуют. Заключается ли радость в высказывании? Нет, она в самих чувствах. Да, милое светло-темное дитя песен, когда я старалась открыть тебе выход с пыльной битой дороги на тропинки, ведущие в поля, к берегам речек по обе стороны ограды, ты справедливо прибавляешь, что я радовалась, что искусство сделается твоим спутником. В этом искусстве, для которого ты так замечательно одарена, идеальная жизнь будет постоянно сопутствовать действительной. Не стыдно ли тебе говорить, что в этом искусстве ты будешь только передавать чужие мысли? Ты будешь передавать их в музыке; при посредстве музыки ты не только дашь мыслям новый характер, но сделаешь их способными рождать новые мысли в слушателях.
Ты справедливо говоришь, что, сочиняя, могла выразить музыкой мысли, которых не могла выразить словами. Это замечательная особенность музыки. Ни один гениальный, музыкант не в состоянии объяснить словами, что он думал передать своею музыкой.
Как мало либретто объясняет оперу, как мало мы заботимся даже о том, чтобы прочесть его! Музыка говорит нам; а как? — Чрез посредство человеческого голоса. Мы не замечаем, как бедны слова выпеваемые голосом. Самый голос, разъясняющий душу музыканта, он чарует и увлекает нас. А ты, одаренная таким голосом, как будто презираешь этот дар. Как! презирать силу, наделяющую других наслаждением! силу, которой завидуем мы писатели, не будучи в состоянии доставить наслаждение в таком чистом виде как певица.
И когда расходятся слушатели, можешь ли ты угадать, сколько горя утешило пение? Сколько смягчило жестких сердец? Сколько разбудило высоких мыслей?
Ты говоришь: «прочь это мишурное лицемерие! Прочь эти костюмы и накрашенные щеки!»
Я говорю: «Прочь этот болезненный дух, который с таким цинизмом смотрит на мелкие подробности, помогающие полноте впечатления на умы и сердца и души поколений и народов!»
Достаточно ли я бранила тебя? Я бранила бы тебя еще больше, если б не видела в богатом запасе молодости и разумения причину твоей неугомонности. Богатые люди всегда не спокойны. Только бедности боги даруют довольство.
Ты спрашиваешь меня о любви; спрашиваешь, преклонялась ли я когда-нибудь пред повелителем, или сливала свою жизнь с другою. Не жди от меня ответа об этом. Сама Цирцея не могла бы дать ответа самой простой девушке, которая, никогда не любив, спрашивает: «что такое любовь?»
В истории страсти каждое человеческое сердце есть само по себе целый мир; его опытность не приносит пользы другим. Никогда в двух различных жизнях любовь не играет той же самой роли и не оставляет одинаковых следов.
Не знаю, рада ли я или сожалею, что слово «любовь» касается теперь моего слуха с таким же легким тихим звуком, как шум падения осеннего листка касается твоего.
Я охотно преподам тебе урок, самый мудрый, какой только могу, если только ты в состоянии понять его: подобно тому, как я посоветовала тебе ввести искусство в жизнь, так научись смотреть на жизнь как на искусство. Ты сумела открыть прелесть в Тассо; ты могла подметить, что необходимая принадлежность всякого искусства, то, что нравится в нем, заключается в гармонии частей. Красота исчезнет, если мы преувеличим хотя бы самую красивую подробность.
Любовь мерная позолотит самую скромную жизнь, любовь вне разумных границ обезобразит и самую прекрасную.
Увы! вспомнишь ли ты эти советы, когда наступит пора воспользоваться ими?
Е. Г.
Книга вторая. Глава 1
КНИГА ВТОРАЯ
Глава первая
Прошло несколько недель со времени описанного в последней главе; липы в Тюйлери покрылись зеленью.
В довольно просторной комнате нижнего этажа в тихой местности Rue d'Anjou, сидел человек, очевидно погруженный в глубокие мысли, пред письменным столом, стоявшим у окна.
Взглянув на него, можно было заметить выражение большой силы ума и характера в лице, которое, при обыкновенных общественных отношениях, могло скорей обратить на себя внимание выражением смелой прямоты, очень шедшей к ясно очерченному красивому профилю и роскошным темно-каштановым волосам, беззаботно вившимся над тем широким открытым лбом, какие, по словам одного старого писателя, являются «фронтисписами храма посвященного Чести».
Лоб был действительно замечательнейшею чертою лица этого человека. Он не мог не располагать наблюдателя в его пользу. Когда на домашних спектаклях ему нужно было изменить характер своей физиономии, он с успехом достигал этого, спуская только волосы до бровей. Тогда он делался неузнаваем.
Человек, которого я описываю, уже был представлен читателю как Грэм Вен. Но теперь может быть самое удобное время войти в некоторые подробности о его родстве и положении, которые сделают представление более удовлетворительным и полным.
Отец его, представитель весьма древней фамилии, вступил во владение имением, которое можно было назвать хорошим поместьем и полумиллионным капиталом, наследованным по женской линии. И земля и деньги поступили в полное его распоряжение, не стесненные никаким запретом или обязательством. Он был человек с блестящим неправильным гением, чрезвычайно великодушный, с превосходным вкусом, с огромною гордостью тесно связанною с мужественным тщеславием. Достигнув совершеннолетия, он стал перестраивать свой помещичий дом в герцогский дворец. Он выступил представителем своего графства; это было во времена, предшествовавшие первому биллю о парламентской реформе, когда выборы в графстве были для поместья кандидата то же, что продолжительная война для государственного долга страны. Он восторжествовал на выборах, и скоро достиг успеха в парламенте. Хорошие авторитеты в политических кругах говорили, что если б он захотел, то мог бы сделаться вождем своей партии и наконец стать во главе управления страны.
Может быть это была правда, может быть и нет; достоверно же то, что он не стал беспокоиться для удовлетворения подобного честолюбия. Он слишком любил удовольствия, роскошь, блеск. Он держал знаменитых призовых и охотничьих лошадей. Был щедрым покровителем искусств. Дом его и образ жизни не уступали знаменитым аристократам представителям высшей (мистер Вен не признал бы их старшею) ветви его родословного дерева.
Он стал равнодушен к политической борьбе, не часто посещал заседания палаты, говорил редко, коротко, не особенно приготовляясь, но с силою и жаром, оригинально и талантливо; так что считался не только эффектным оратором, но соединяя с красноречием преимущества рождения, положения в свете, прекрасные личные качества, он был веским авторитетом на весах партий.
Этот джентльмен на сороковом году женился на бесприданнице, дочери бедного, но замечательного морского офицера благородной фамилии, ближайшего родственника герцога Алтона.
Он назначил в ее пользу приличное содержание на случай вдовства, но отказался отписать какую-либо часть своего имущества в пользу детей от этого брака. Он объяснял это тем, что значительная часть его состояния помещена в рудниках, доход от которых подвержен был большим колебаниям, часть же в различных фондах, и ему было и приятно и выгодно часто менять их, не стесняясь вмешательством опекунов, так что наложение запрета или стеснение себя условиями в пользу детей было бы неудобством, которое он не соглашался принять на себя.
Кроме того, у него был собственный взгляд касательно благоразумия держать детей в зависимости от отца. «Сколько молодых людей, говорил он, портились и разорялись вследствие уверенности, что по смерти отца они непременно получат известное наследство, хотя отца не любили и займами у ростовщиков спускали наследство прежде, чем оно поступало в их распоряжение». Эти аргументы не могли бы убедить его тестя года два спустя, когда вследствие смерти своих родственников он сделался герцогом Алтонским; но прежде женитьба его так превосходила ожидания дочери бедного морского капитана, что мистер Вен мог распорядиться как ему угодно, и остался полным владельцем всего своего состояния, исключая части земли определенной в наследство жене, но в скором времени он освободился и от этого обязательства. Жена его умерла на второй год замужества, оставив единственного сына Грэма. Он горевал о ее потере со всею страстью впечатлительной, пылкой и сильной натуры. Вскоре он начал искать развлечения, бросившись в публичную деятельность с энергией, какой не обнаруживал прежде.
Речи его доставили власть его партии, и уступая, хотя неохотно, единогласному желанию этой партии, он занял одно из высших мест в новом кабинете. Он показал себя хорошим администратором, но объявивши, без сомнения искренно, что чувствует, как будто гора у него с плеч свалилась, когда года два спустя оставил кабинет вместе со своею партией. Никакие убеждения не могли побудить его снова вступить в министерство. «Нет, говорил он, я родился для свободы частной жизни джентльмена, для меня несносно рабство общественного слуги. Но я воспитаю своего сына так, чтоб он уплатил долг, который сам отказываюсь платить стране». Он сдержал свое слово. Грэм получил тщательную подготовку к публичной жизни, и оценка отличий в ней с детства раздавалась в его ушах. Во время учебных каникул отец заставлял его выучивать и произносить избранные отрывки речей; пригласил знаменитого актера давать ему уроки декламации; заставил его часто посещать театры, изучая там эффекты, какие приобретают слова, сопровождаемые выразительными взглядами и жестами, и поощрял его принимать участие в частных спектаклях. Всем этим мальчик занимался с наслаждением. Он имел природный ораторский темперамент: живой, исполненный воображения, любивший спорт, соперничество и борьбу. Отличаясь в детские годы добрым нравом и веселостью, он был любимцем учителей в классах и товарищей во время игр. Оставив семнадцати лет Итон, он поступил в Кембриджский университет, и в первое же время сделался самым популярным оратором в Союзе.
Но отец не дал ему кончить академической карьеры и решил, по каким-то своим соображениям, пустить его тотчас же по дипломатической части. Он назначен был состоять при посольстве в Париже, и так всецело отдался удовольствиям и рассеянностям этой столицы, что почти забыл честолюбие, которому прежде посвящал себя. Он сделался модным баловнем, и была большая опасность, что характер его изменится под соблазнами эпикурейства, как вдруг этой праздности среди роз положен был неожиданный конец ужасною переменой в его состоянии.
Отец его убился насмерть, упав с лошади на охоте. Когда дела его были приведены в известность, оказалось, что они находятся в безнадежном положении; по-видимому, имущества было недостаточно для уплаты долгов. Вен-старший вероятно сам не имел понятия о размере своих обязательств. Он всегда мог получить деньги взаймы или чрез продажу своих фондов. Но при разборе его бумаг обнаружилось, что ему было известно, в каком расстроенном положении будет наследство, имеющее перейти сыну, которого он боготворил. По этой-то причине он поместил Грэма по дипломатической части, и потому же он частным образом обращался к кабинету, прося места наместника Индии в случае, если там скоро откроется вакансия. Он пользовался достаточною известностью, чтобы не получить отказа, и при экономии на этом выгодном месте большая часть его денежных затруднений могла быть устранена, и для сына было бы обеспечено независимое состояние.
Грэм подобно Алену не позволял оскорблять память своего отца, но с большим основанием, чем Ален, ибо состояние Вена старшего не было растрачено по крайней мере на порочные и ничтожные забавы.
Он расточал деньги на поощрение искусств, на дела общественной благотворительности, на содействие политическим предприятиям; и даже в его личных удовольствиях было некоторое величие, в его гостеприимстве, в его беззаветной щедрости, в великодушной беззаботности о деньгах. Ни один легкомысленный поступок или унизительный порок не отягчал великолепного расточителя.
«Я буду смотреть на потерю состояния как на выигрыш для себя», сказал мужественно Грэм. «Будь я богатый человек, парижский опыт доказывает, что всего вероятнее я сделался бы большим ленивцем. Теперь, когда у меня нет золота, я должен заковать себя в железо».
Человек, кому он говорил это, был муж его тетки, высокочтимый Ричард Кинг, известный в народе под именем «беспорочного Кинга».
Этот джентльмен был женат на сестре матери Грэма; во время его детства и отрочества, она с нежностью и заботливостью старалась заменить ему ее утрату. Невозможно представить себе женщину, более способную возбудить любовь и уважение, чем леди Джанэта Кинг; обращение ее было так ласково и приятно, вся природа ее так возвышенна и чиста.
Когда она выходила замуж, отец ее был уже герцогом, и союз этот не мог считаться совершенно подходящим; тем не менее герцог не мог бы по чести не дать своего согласия на такой союз.
Действительно, мистер Кинг не мог похвалиться родовитостью предков, он не был даже землевладельцем; но он был заметным членом парламента, безупречного характера и с довольно большим состоянием, полученным в наследство от дальнего родственника, который разбогател торговлею. С обеих сторон это был брак по любви.
Обыкновенно говорится, что человек возвышает жену до своего общественного положения; но также часто случается, что женщина возвышает своего мужа до высоты собственного характера. Ричард Кинг значительно возвысился в общественном уважении после своей женитьбы на леди Джанете.
С искренним благочестием соединяла она весьма деятельную и просвещенную благотворительность. Она отвращала его честолюбие от простой политики партий и направляла на предметы общественного и религиозного интереса. Посвящая себя им, он достиг положения более популярного и уважаемого, чем какого мог бы достичь в борьбе партий.
Когда составилось правительство, главою коего был Вен-старший, оно находило весьма важным удержать за собой имя столь значительное в религиозном мире, так любимое рабочими классами как имя Ричарда Кинга; и он принял одно из тех мест, которое хотя и не входит в состав кабинета, но дает звание члена Тайного Совета.
Когда настал конец этой скоротечной администрации, он почувствовал такое же облегчение, как и Вен, и пришел к тому же заключению, никогда больше не вступать в службу, но по другим причинам, которые перечислять все нет надобности. Между прочими однако ж была следующая: Он был чрезвычайно чувствителен к общественному мнению о себе, тонкокож к обидам, и очень дорожил уважением к репутации благочестия и человеколюбия. Его коробила каждая газетная статья делавшая «беспорочного Кинга» ответственным за несправедливости правительства, к которому он принадлежал. С потерею своего служебного положения он, казалось, занял снова свой трон.
Мистер Кинг выслушал решение Грэма с важною улыбкою одобрения, и участие его к молодому человеку значительно возросло. Он ревностно принялся за дело, чтобы спасти для Грэма какие-нибудь остатки отцовского состояния, и имея светлый ум и большую опытность в делах, превзошел самые смелые ожидания фамильного солиситора. Нашелся богатый фабрикант купивший за неслыханную цену большую часть имения с великолепным дворцом, для поддержания коего одного поместья не было бы достаточно.
Таким образом, по уплате всех долгов, Грэм сделался обладателем чистого дохода в 500 фунтов в год, с суммы, помещенной под залог части наследственных земель, где помещался старый охотничий замок, купленный одним пивоваром.
С этою частью своей собственности Грэм расстался очень неохотно. Она лежала в самой живописной местности поместья, и самый дом был остатком древней резиденции его предков, пока он не был оставлен для другого дома, построенного в царствование Елизаветы и расширенного последним владельцем до размеров дворца.
Но убеждения мистера Кинга побудили его решиться на эту жертву. «Я могу», сказал осторожный советник, «если вы будете настаивать, устроить так, чтоб удержать этот остаток наследственных владений, с которым вам жаль расстаться. Но каким образом? Заложив его так, что вам едва ли останется 50 фунтов чистого доходу. Это еще не все. Ум ваш будет отвлечен от высших забот о карьере к мелким заботам об удержании нескольких фамильных акров; вы будете постоянно затруднены личными беспокойствами и страхами, и не будете в состоянии сделать ничего для пользы окружающих вас, не будете в состоянии поправить дома для лучших фермеров-арендаторов ни перестроить развалившегося коттеджа для рабочих. Отбросьте эту мысль, которая была бы хороша для человека, чье честолюбие не простирается дальше того чтоб оставаться сквайром, хотя бы нищенствующим. Вступите в более широкий круг столичной жизни, сохранив вполне всю энергию, с умом ничем не тревожимым, и довольствуйтесь доходом хотя скромным, но равным доходу многих равных вам молодых людей вступающих в свет.
Грэм был убежден и уступил, хотя с горьким чувством. Тяжело для человека, чьи отцы владели землею, потерять всякий след их местожительства. Но никто не заметил в нем сокрушения о потере состояния, когда через год после смерти отца он занял свое место в обществе. Если прежде за ним ухаживали ради его наследства, теперь стали ухаживать еще более ради его самого; многие из значительных лиц, любивших его отца, были к нему может быть еще более внимательны.
Он отказался от дипломатической карьеры, не только потому что движение там очень медленно и случаев отличиться на промежуточных ступенях очень мало; но еще более потому что он хотел найти свой жребий в родной стране и смотрел на пребывание при дворах других государств как на изгнание.
Однако ж это не было справедливо, как говорил Лемерсье, что он жил литературным трудом. Отбросив свои разорительные привычки, он вполне довольствовался 500 фунтов в год. Но статьи его доставили ему отличие и создали твердую уверенность в его способности к политической карьере. Он писал критические статьи, заслужившие многие похвалы, в лучших периодических изданиях, и издал одну или две брошюры по политическим вопросам, которые произвели еще большее впечатление. Таким образом, он обнаруживал свои литературные таланты только в серьезной литературе имевшей связь с его желанием со временем выступить на публичную карьеру.
Подобные писания не могли давать ему много денег, но они доставили ему определенное и твердое положение. В прежние времена, прежде первого билля о реформе, его репутация тотчас же обеспечила бы ему место в парламенте; но старые питомники государственных людей уничтожились, и место их ничем не занято.
Его приглашали однако же выступить за некоторые обширные и населенные бурги с сильными видами на успех; что же касается расходов, то мистер Кинг обещал покрыть их. Но Грэм не желал принимать на себя ни малейших обязательств; и узнав о тех обязательствах, каких требовали его избиратели, он не согласился выступить если бы даже успех был вполне обеспечен и не требовал никаких расходов. «Я не могу, — отвечал он своим друзьям, — соображать, что лучше для моей страны, когда мысли мои скованы; и не могу быть ни представителем, ни рабом наибольшего невежества большего числа. Время еще терпит, а пока я предпочитаю писать, что мне нравится, чем вотировать то, что не нравится мне».
Протекли три года проведенные им большею частию в Англии, частию же в путешествиях; в тридцать лет Грэм Вен все еще оставался человеком про кого почитатели его говорят: «со временем он будет великим человеком», а порицатели возражают: «время-то это что-то долго не приходит».
Та же самая разборчивость, которая воспрепятствовала его вступлению в парламент, куда тем не менее влекло его честолюбие, спасла его от необдуманной женитьбы. В сердце своем он жаждал любви и семейной жизни, но до сих пор не встречал еще никого, кто бы осуществил созданный им идеал. С его внешностью, образованием, связями и репутацией, он мог сделать много выгодных партий. Но очарование как-то исчезало с прекрасного лица, когда на него падала тень денежного кошелька. С другой стороны, честолюбие занимало такое значительное место в его мыслях, что оно удерживало его от искушения такой женитьбы, которая помешала бы ему возвыситься в общественном положении. Ко всему этому он желал найти в жене ум, если не равный ему, то способный сделаться таковым чрез симпатию, соединение высокого образования и благородных стремлений, а также и женской мягкости, что встречается только в книгах, а если встретится и в жизни, то пожалуй внешность окажется не соответствующею. Как бы то ни было, Грэм до сих пор не был женат, и сердце его было свободно.
Тут приключилась еще новая перемена в его жизни. Леди Джанета умерла от горячки, которую схватила при своих обычных посещениях бедных. Она заменяла ему самую нежную мать, и более любящая душа никогда не слетала на землю. Горе его было сильно; каково же было горе ее мужа? Такое горе убивает человека.
Для Ричарда Кинга, его Джанета была как бы ангелом хранителем. Любовь его к ней доходила почти до поклонения; без нее всякая цель жизни, до того времени деятельной и полезной, казалось, исчезла. Он не обнаруживал шумного страстного горя. Он заперся у себя и отказывался видеть даже Грэма. Но по прошествии нескольких недель он пригласил священника, которому верил в вопросах духовных, и казалось, был успокоен этим посещением; после того он позволил Грэму приходить ежедневно с условием, что он не будет упоминать о его утрате. Он говорил с молодым человеком о других предметах, по большей части заставляя его высказываться о самом себе, пытая его мнения о разных важных вопросах, наблюдая его лицо, как бы желая проникнуть в его сердце, а иногда погружаясь в трогательное молчание, прерываемое вздохами. Так прошло еще несколько недель; тогда он согласился на совет доктора искать перемены места и воздуха. Он уехал один, даже без слуги, не сказав ни слова, куда отправился. Вскоре он вернулся, более больной, более надломленный, чем прежде. Однажды утром его нашли без чувств разбитого параличом. Сознание возвратилось к нему, даже силы восстановились на несколько дней. Он мог бы выздороветь, но, казалось, он решительно отказался жить. Наконец он скончался, мирно, в руках Грэма.
По вскрытии его завещания, оказалось, что он сделал Грэма своим единственным наследником и душеприказчиком. За вычетом казенных пошлин, наград слугам и вкладов на дела благотворительности, сумма, отказанная женину племяннику, простиралась до двухсот двадцати тысяч фунтов.
С таким состоянием открывался простор честолюбию, так долго подавляемому. Но в образе жизни Грэма не замечалось перемен; он продолжал жить на своей скромной холостой квартире, не нанимал слуг, не покупал лошадей, ни в чем не превышал дохода на какой жил до того времени. Казалось, его скорее тяготило, нежели радовало богатство, которого он никогда не ожидал.
У Ричарда Кинга было двое детей; они правда умерли в малолетстве, но леди Джанета во время своей предсмертной болезни была еще не так стара, чтобы не могла ожидать потомства; даже овдовев, Ричард Кинг никогда ничего не намекал Грэму о содержании своего завещания. Молодой человек не был связан с ним кровным родством, и естественно было предположить, что наследство его достанется ближайшим родственникам. Но у покойного не было таких родственников; никто никогда не бывал у него; никто не возвысил голоса, чтоб оспаривать справедливость его завещания.
Леди Джанета была погребена в Кинсаль-Грине; останки ее мужа были помещены в том же могильном склепе.
Дни за днями Грэм продолжал свои одинокие прогулки на кладбище. Его можно было видеть недвижно стоящим над этою могилою, и слезы текли по его щекам; между тем натура его не была из числа слабых, тех, что любят предаваться неутешному горю. Напротив, кто не знал его коротко, говорили, что «он жил больше головой, чем сердцем», и характер его занятий и его сочинений не обнаруживали сентиментальности. Он не посещал так часто могилу, пока в ней не был схоронен Ричард Кинг. Однако же любовь его к тетке была несказанно сильнее, чем какую он мог иметь к ее мужу. Оплакивал ли он больше смерть ее мужа, или же нечто со времени смерти последнего усилило его уважение к памяти той, кого он не только любил как мать, но и чтил как святую?
Эти посещения кладбища не прекращались пока Грэм не слег в постель пораженный очень серьезною болезнью, единственною, какую он до сего времени знал. Врач сказал, что это нервная горячка, причиненная нравственным потрясением или возбуждением; она сопровождалась бредом. Поправление его шло медленно; оправившись достаточно, он уехал из Англии, и мы видим его теперь с успокоенным умом, с восстановленными силами, укрепившимся духом, в веселом городе Париже, скрывающего может быть серьезную цель, участвуя в его праздничных наслаждениях.
Теперь он сидит, как я уже сказал, пред письменным столом, в глубокой задумчивости. Он берет письмо, которое уже пробежал мельком, и перечитывает его с большим вниманием.
Письмо было от его кузена, герцога Алтона, получившего несколько лет тому назад фамильный титул, человека способного, с большими сведениями, горячего политика, но очень разумных и умеренных мнений; слишком погруженного в заботы о громадном имении, чтобы желать для себя участия в правительстве; слишком искреннего патриота, чтобы не желать видеть власть в руках тех на кого, по его мнению, страна могла положиться, близкого друга Грэма. Содержание письма было следующее:
«Любезнейший Грэм. — Я уверен, что вы с удовольствием примете блестящий случай выступить в публичную жизнь. Вавасор сейчас был у меня, чтобы сказать, что он намерен отказаться от представительства графства как только соберется парламент, и соглашаясь со мною что было бы всего лучше, если бы вы сделались его преемником, он предлагает держать свое намерение в тайне пока вы не найдете избирателей и не приготовитесь выступить. Вы не можете надеяться избежать соперничества; но я просматривал списки и нахожу, что наша партия скорее увеличилась, чем уменьшилась, со времени последних выборов, когда Вавасор возвратился с таким триумфом. Расходы в этом графстве, где нужно привозить такое значительное число избирателей, не живущих на месте, и держать так много агентов, всегда значительны в сравнении с некоторыми другими графствами; но это соображение вполне вам благоприятствует, потому что помешает выступить сквайру Хонстону, единственному человеку, кто мог бы быть вам опасен; а при ваших средствах тысяча фунтов больше или меньше такие пустяки, о которых не стоит спорить. Вы знаете, в настоящее время трудно человеку умеренных мнений, как наши с вами, найти место в парламенте. Наше графство будет для вас самым подходящим. Состав населения его так равномерно распределен между городским и сельским классами, что представитель его должен одинаково иметь в виду интересы обоих. Он не может быть ни ультра-тори, ни крайним радикалом. Ему представляется завидная свобода, какой по вашим словам вы добиваетесь, соображать, что лучше для всей страны.
Не упустите такого редкого случая. Есть только одно возражение против успеха вашей кандидатуры. Скажут, что у вас нет более ни одного акра земли в графстве, где фамилия Венов так долго имела собственность. Это возражение может быть устранено. Правда, вы уже не можете надеяться выкупить поместья, которые вынуждены были продать по смерти отца, — старый фабрикант крепко держится за них и ни за что с ними не расстанется; наконец, будь ваш доход вдвое больше теперешнего, вы разорились бы с этим громадным домом, где отец ваш как на костре сжег большую часть своего состояния. Но тот старый прекрасный охотничий замок, ваш фамильный Штамм-Шлосс, можно теперь очень удобно перекупить. Пивовар купивший его к своему огорчению имеет расточительного сына, которого он поместил в гусары, и с удовольствием продаст дом, если получит на 5 000 фунтов больше того, что дал сам; но этот излишек будет заплачен не даром, потому что он поправил фермерские строения и увеличил доход. Я думаю, что он согласится на 23 000 фунтов в придачу к сумме по вашей закладной, и этот капитал будет приносить вам три процента. Но для вас это имеет более чем двойную ценность; это снова соединит ваше древнее имя с графством. С этим небольшим имением вы будете более значительным лицом в местности, где ваша фамилия возымела свой корень, и гений вашего отца распространил такой блеск, чем истратив все состояние на покупку имения в другом графстве, где всякий сквайр и фермер будет считать вас «новым человеком». Подумайте об этом пожалуйста самым серьезным образом и поручите своему солиситору тотчас же вступить в переговоры с пивоваром. Но еще лучше приезжайте сами в Англию и прямо ко мне. Я приглашу Вавасора повидаться с вами. Какие новости в Париже? Так ли болен император, как о том намекают газеты? И имеет ли революционная партия успех? — Ваш преданный кузен,
Алтон».
Положив письмо, Грэм коротко и нетерпеливо вздохнул.
«Старый Штамм-Шлосс, — пробормотал он. — Снова стать твердою ногою на почве! выступить на великую арену с развязанными руками. Возможно ли это! Возможно ли!»
В эту минуту раздался звонок у дверей, и слуга, которого Грэм нанял в Париже как laquais de place, доложил:
— Ce monsieur.
Грэм поспешно спрятал письмо в портфель и сказал:
— Вы хотите сказать, тот господин, для которого я всегда дома?
— Тот самый.
— Разумеется, просите.
Вошел удивительно худощавый человек, средних лет, одетый в черное, с лицом гладко выбритым, очень коротко остриженными волосами, — одно из тех лиц которые, употребляя французское выражение, «не говорят ничего». Оно было совершенно лишено всякого выражения, в нем не было даже, невзирая на худобу, ни одной выдающейся черты. Если бы вам случилось где-нибудь сидеть рядом с этим человеком, вы не остановили бы на нем своего взгляда, как на слишком незначительном, не заслуживающем внимания; будь это в кафе, вы продолжали бы говорить с вашим приятелем, не понижая голоса. Что за дело, если какая-нибудь bête вроде этой слышит вас или нет? Если бы вам предложили отгадать его общественное положение и род занятий, вы могли бы сказать, заметив постоянную свежесть его платья и несомненную респектабельность его tout ensemble: «это, должно быть, лавочник, который оставил торговлю, получив наследство».
При входе посетителя Грэм встал, любезно усадил его рядом с собою и, выждав ухода, слуги спросил:
— Что нового?
— Боюсь, ничего, что могло бы удовлетворить вас. Правда я разыскал, с тех пор как имел удовольствие в последний раз видеть вас, не меньше четырех дам по имени Дюваль, но только у одной это было имя ее родителей, и крещена она была тоже Луизой.
— А, Луиза!
— Да, дочь парфюмера, ей двадцать восемь лет. Стало быть, это не та Луиза, что вы отыскиваете. Позвольте мне припомнить ваши инструкции. — При этом г. Ренар вынул записную книжку, перевернул несколько листков и прочел: «Нужна Луиза Дюваль, дочь Августа Дюваль, французского рисовального учителя; жил много лет в Туре, прибыл в Париж в 1845, жил несколько лет в No 12 на улице S—— в Париже, но потом переезжал в различные кварталы города, и умер в 1848, на улице L——, No 39. Вскоре после его смерти, дочь его оставила эту квартиру и исчезла без следа. В 1849 официальные документы о ее смерти были присланы из Мюнхена к одному лицу (вашему другу). Смерть, разумеется, была принята за достоверный факт; но около пяти лет спустя, это самое лицо встретило сказанную Луизу Дюваль в Ахене, и затем уже никогда не видело ее и не слышало о ней. Поручение: разыскать сказанную Луизу Дюваль или кого-нибудь из детей ее рожденных в 1848–9; предполагается, что в 1852–3 у нее был один ребенок, девочка, лет четырех или пяти». — Так ли это?
— Совершенно так.
— И этим ограничиваются все данные мне сведения. Сообщая мне их, вы спросили, не будет ли полезно начать розыски в Ахене, где Луизу Дюваль в последний раз видело лицо, интересующееся ее открытием. Я возразил: Нет, это будет напрасный труд. Ахен не такое место, где бы стала оставаться француженка, не обязанная жить там с мужем. Невероятно кажется также, чтобы названная Дюваль решилась избрать местом своего пребывания Мюнхен, город, в котором ей удалось получить свидетельство о своей смерти. Француженка, побывавшая в Париже, всегда захочет возвратиться в него, в особенности если она красива, как вы говорили об этой даме. Потому я советовал начать наши поиски в этой столице. Вы согласились со мною, и я не жалел времени для этих розысков.
— Вы были чрезвычайно обязательны. Но я начинаю чувствовать нетерпение, если приходится терять время.
— Разумеется. Позвольте мне возвратиться к моим заметкам. Вы сообщили мне, что двадцать один год назад, в 1848, парижской полиции было поручено найти эту даму, и она не имела успеха, но подала надежду открыть ее чрез ее родственников. Вы просили меня справиться в наших архивах; я говорил, что это бесполезно. Однако же, чтобы сделать вам угодное, я справлялся. Никаких следов бывших розысков; они должно быть производились, как я понял из ваших слов, совершенно частным образом, без всякой связи с преступлением или политикой; и как я уже имел честь докладывать вам, никаких следов о подобных розысках не сохраняется в нашем управлении. Если бы мы сохраняли результаты таких розысков, то это могло бы подавать повод к большим скандалам и семейным неприятностям, например безумно ревнивым мужьям. Честь, милостивый государь, честь запрещает это. Потом я подал вам мысль, что самым простым средством было бы объявление во французских газетах, разъясняющее, если я правильно понял вас, что ради денежного интереса для мадам или мадемуазель Дюваль, дочери Августа Дюваль, artiste en dessin, ее просят сообщить о своем местопребывании. Вы отказываетесь от этого.
— Положительно отказываюсь; я уже говорил вам, что это совершенно секретное поручение, и к объявлению, которое по всей вероятности не принесет пользы (как это доказали прежние розыски), можно прибегнуть, когда истощатся все другие средства, и даже тогда не наверное.
— Хорошо. В таком случае вы поручаете мне, рекомендованному вам за лучшего человека в нашей полиции по делам, не имеющим связи с преступлениями или политическим надзором, самое затруднительное дело. Мне приходится строго частными расследованиями открыть адрес и доказать тождественность дамы носящей самое обыкновенное имя во Франции, о которой ничего не было слышно в течение пятнадцати лет, да и тогда ее видели в таком уединенном месте, как Ахен. Вы не хотите или не можете сообщить мне, не переменила ли с тех пор эта дама своего имени, выйдя замуж.
— Я не имею причин думать это; напротив, есть основания полагать, что она не выходила замуж после 1849.
— Позвольте заметить, что чем больше подробностей вы сообщите мне, тем легче будут для меня розыски.
— Я сообщил вам все подробности, какие мог, и зная трудность найти след особы с таким обыкновенным именем, я последовал вашему совету, данному в одно из первых наших свиданий, и просил одного из моих парижских друзей, имеющего обширное знакомство в различных кругах вашей столицы, сообщать мне о всякой даме с этим именем, кого он будет иметь случай встретить. И он, также как и вы, указал на одну или двух, которые, увы! имели с настоящею сходство только в имени и больше ни в чем.
— Вы хорошо сделаете, если будете держать его настороже, также как и меня. Если б это была убийца или политическая поджигательница, тогда вы могли бы рассчитывать исключительно на просвещенность нашего корпуса, но это кажется дело чувства. Чувства не по нашей части. Ищите следов их в местах удовольствий.
Г. Ренар, выразив так поэтически это философское положение, встал, чтобы уйти.
Грэм сунул ему в руку банковый билет достаточной ценности, чтоб оправдать глубокий поклон получившего.
Когда г. Ренар, вышел Грэм опять нетерпеливо вздохнул, сказав про себя: «Нет, это невозможно, по крайней мере теперь».
Потом, сжав губы как человек, принуждающий себя к чему-нибудь неприятному, он обмакнул перо в чернильницу и быстро написал своему родственнику следующее:
«Любезнейший кузен, — отвечаю немедленно на ваше любезное и обязательное письмо. В настоящее время не в моей власти вернуться в Англию. Нет надобности говорить, с какою любовью я лелею надежду быть когда-нибудь представителем дорогого мне старого графства. Если бы можно было убедить Вавасора отложить свой выход до следующей сессии или по крайней мере месяцев на шесть или на семь, тогда бы я мог освободиться, чтобы воспользоваться открывшеюся вакансией; теперь не могу.
Меня сильно соблазняет выкуп старого дома; может статься, пивовар согласится, чтобы при покупке имение было заложено ему в сумме, равной закладной, которая у меня есть на эту землю, с прибавкой еще нескольких тысяч. У меня есть основания не желать разменивать в настоящее время много из тех денег, что помещены у меня в фондах. Я подумаю об этом деле, которое вероятно не очень спешно.
Откладываю все парижские новости до следующего письма; простите краткость и неудовлетворительность ответа на столь важное письмо, которое возбуждает меня больше, чем я желал бы в том сознаться, и верьте преданности вашего друга и кузена.
Грэм».
Книга вторая. Глава 2
Глава вторая
В тот же день и почти в тот же час, когда англичанин имел только что описанное совещание с парижским следователем, маркиз де Рошбриан вошел, согласно приглашению, в деловой кабинет своего поверенного г. Гандрена. Этот господин до сих пор не находил еще времени высказать окончательное мнение касательно порученного его рассмотрению дела. Поверенный принял Алена с некоторого рода принужденною вежливостью, в которой природный ум маркиза, невзирая на его незнание жизни, открыл замешательство.
— Господин маркиз, — сказал Гандрен, роясь в бумагах на своем бюро, — это очень сложное дело. Я приложил все свое внимание не только к нему, но и вообще ко всему, что касается ваших интересов. Говоря откровенно, ваше имение, хотя очень хорошее, страшно обременено долгами, страшно, ужасно.
— Милостивый государь, — сказал гордо маркиз, — это факт, который никогда не скрывали от вас.
— Я не говорю этого, маркиз; но я едва только успел определить сумму обязательств и качество имения. Трудно будет, я боюсь даже невозможно, найти капиталиста, кто решился бы выдать сумму достаточную для покрытия закладных за меньший процент, чем вы теперь платите; что же касается компании, которая бы сняла с вас все заботы, очистила закладные, взяла бы в управление леса, развила бы рыбные ловли, гарантировала бы вам достаточный доход, и по прошествии двадцати одного года или около того возвратила бы вам или вашим наследникам в полное распоряжение, улучшенное таким образом имение, то следует отказаться от всяких видов на это, так как это смелые грезы моего доброго друга г. Гебера. Провинциалы всегда грезят; в Париже всякий смотрит во все глаза.
— Милостивый государь, — сказал маркиз с тем невозмутимо высокомерным хладнокровием, которое в подобных случаях характеризует французское дворянство, — будьте так добры возвратите мне мои бумаги. Я вижу, что вы ничего не можете сделать для меня. Позвольте мне только благодарить вас и узнать сумму моего долга за причиненное вам беспокойство.
— Может статься, вы правы полагая, что я ничего не могу сделать для вас, господин маркиз, и ваши бумаги, если вы захотите отказать мне, будут возвращены вам сегодня же вечером. Что же касается вознаграждения, когда я ничего не сделал, то прошу вас оставить всякий разговор об этом. Не считая себя больше вашим поверенным, я думаю, что не будет слишком большою свободой с моей стороны, если я решусь дать вам совет как друг, по крайней мере друг г. Гебера, если вы не удостоите меня чести обращаться таким образом к вам самим.
Г. Гандрен говорил с достоинством в голосе и манере, которое тронуло и смягчило его собеседника.
— Вы делаете меня вашим неоплатным должником, — возразил Ален. — Видит Бог, как мне нужен друг, и я с благодарностью и уважением приму все ваши советы, данные в этом качестве.
— Коротко и ясно мой совет таков: Г. Лувье ваш главный кредитор. Он принадлежит к числу шести богатейших капиталистов Парижа. Следовательно, он не нуждается в деньгах, но подобно всем, кто сам вышел в люди, он тщеславен. Он будет гордиться мыслью, что оказал услугу Рошбриану. Обратитесь к нему, или через меня, или еще лучше представьтесь ему сами, и предложите консолидировать все ваши обязательства в одну закладную на его имя за меньшие проценты, чем вы теперь платите некоторым мелким кредиторам. Это значительно увеличит ваш доход и будет согласно с советом г. Гебера.
— Но не кажется ли вам, любезнейший господин Гандрен, что подобное обращение со шляпою в руках к тому, кто имеет власть над моею судьбой, тогда как я не имею никакого влияния на его, едва ли будет согласно с моим самоуважением, не только как Рошбриана, но как француза.
— Мне нимало не кажется это; во всяком случае я мог бы сделать ему предложение в вашу пользу, не компрометируя вас, хотя я был бы гораздо более уверен в успехе, если б вы обратились к г. Лувье лично.
— Тем не менее я предпочел бы оставить это дело в наших руках; но даже и в этом случае мне нужно подумать несколько дней. Из всех моих кредиторов г. Лувье был до сих пор самым жестоким и опасным, и Гебер боится его больше других; когда он сделается единственным владельцем закладной, все мое поместье может перейти к нему, если вследствие нескольких неурожайных годов или просрочки платежа арендаторами проценты не будут уплачены ему в срок.
— Точно также оно может перейти к нему и теперь.
— Нет; потому что были годы, когда другие кредиторы, британцы, не желающие допустить разорения Рошбриана, были снисходительны и терпеливы.
— Если и Лувье не поступал так же, то только потому что вовсе не знал вас, а ваш отец без сомнения часто жестоко испытывал его терпение. Будем надеяться, что нам легко удастся взломать лед. Сделайте мне одолжение отобедать у меня, чтобы встретиться с ним; вы увидите, что он не неприятный человек.
Маркиз колебался, но мысль о тяжелой и по-видимому безнадежной борьбе за удержание жилища своих предков, которая предстояла ему, если б он уехал из Парижа, не успев в своем намерении, пересилила его гордость. Он чувствовал, что такая победа над самим собой была его долгом пред могилами отцов.
— Мне не следует бегать от кредитора, — сказал он, улыбаясь несколько печально, — принимаю ваше любезное приглашение.
— И хорошо сделаете, маркиз. Я сейчас же напишу к Лувье, и попрошу его назначить мне первый свободный день.
Как только маркиз вышел, г. Гандрен отворил боковую дверь своей конторы, и высокий плотный человек вступил в комнату — скорее вступил, чем вошел — твердо, самоуверенно, надменно.
— Ну, друг мой, — сказал он, становясь пред камином, как бы встал король в доме своего вассала, — что говорит наш petit muscadin?
— Он и не petit и не muscadin, г. Лувье, — возразил Гандрен угрюмо, — и вам не так-то легко будет опутать его вашими сетями. Но я уговорил его встретиться с вами у меня. В какой день можете вы у меня обедать? Я думаю лучше не приглашать никого лишнего.
— Завтра я обедаю у моего друга О——, чтобы видеться с вождями оппозиции, — сказал г. Лувье с какою-то беззаботною игривою важностью. — В четверг у Перейра, в субботу принимаю у себя. Скажем в пятницу. В котором часу?
— В семь.
— Хорошо. Дайте мне просмотреть еще раз бумаги Рошбриана; там есть кое-что, что я забыл отметить. Не заботьтесь обо мне; продолжайте свое дело, как будто бы меня не было.
Лувье взял бумаги, уселся в кресла у камина, протянул ноги, и принялся читать спокойно, но быстрым взглядом, как опытный законник, минующий технические формальности дела, сосредоточиваясь на его сущности.
— А! Я так и думал. Фермы не могут оплачивать даже процентов по моей теперешней закладной; проценты падают на леса. Если взявший по контракту ежегодную вырубку леса обанкротится или не заплатит, как я получу мои проценты? Скажите-ка мне это, Гандрен.
— Разумеется, вы должны рассчитывать на эту случайность.
— Это непременно и случится, тогда я налагаю запрещение, и Рошбриан с его seigneuries мои.
Говоря это, он засмеялся, не сардонически, но веселым смехом, и широко раскрыв сжал опять как тиски свою крепкую железную руку, которая без сомнения сжала немало состояний других людей.
— Благодарю вас. Так в пятницу в семь часов.
Он бросил бумаги на конторку, кивнул царственным кивком и величественно выступил из комнаты, так же, как и вступал в нее.
Книга вторая. Глава 3
Глава третья
Тем временем молодой маркиз задумчиво шел своим путем по улицам и вступил в Елисейские Поля. С тех пор как мы впервые, или с тех пор как мы в последний раз видели его, внешность его изменилась к лучшему. В походке и манере держаться он бессознательно усвоил больше свободной грации парижанина. Вы не узнали бы в нем теперь провинциала, может быть, впрочем, потому что он теперь одет, хотя очень просто, но по моде. Редко в числе гуляющих в Елисейских Полях можно было встретить более красивую фигуру, более приятное лицо и больше несомненного достоинства в осанке.
Глаза многих проходящих красавиц устремлялись на него восторженно и кокетливо. Но он все еще был так мало парижанином, что не отвечал ни улыбкой, ни взглядом. Он был поглощен своими мыслями; думал ли он о г. Лувье?
Он почти дошел до входа в Булонский лес, когда был остановлен голосом, раздавшимся сзади, и, обернувшись, увидал своего друга Лемерсье под руку с Грэмом Веном.
— Bonjour, Ален, — сказал Лемерсье, беря свободною рукой под руку Рошбриана. — Мне кажется, мы идем по одной дороге.
Ален почувствовал, что изменился в лице при этой догадке, и возразил холодно:
— Не думаю; я оканчиваю свою прогулку и должен вернуться в Париж. — Обращаясь к англичанину, он сказал с формальною вежливостью: — Сожалею, что не застал вас, когда был у вас с визитом несколько недель тому назад, и не менее сожалею, что меня не было дома, когда вы так любезно отдали мне визит.
— Во всяком случае, — возразил англичанин, — позвольте мне не упустить представившегося теперь случая возобновить наше знакомство. Правда, наш друг Лемерсье, встретя меня на улице Риволи, остановил свою карету и взял меня с собой на прогулку в Лес. Прекрасная погода соблазнила нас выйти из экипажа, когда Лес был в виду. Но если вы возвращаетесь в Париж, то я отказываюсь от прогулки и предлагаю сопровождать вас.
Фредерик смотрел то на одного, то на другого из своих друзей полусмеясь полусердито.
— А меня оставляете одного стяжать победу, которая, в случае успеха, заменит ненавистью и завистью расположение обоих моих лучших друзей? Пусть так.
Un véritable amant ne connait point d'amis.
— Не понимаю, что ты хочешь сказать, — проговорил маркиз со сжатыми губами и слегка нахмурясь.
— Ба! — воскликнул Фредерик, — ну, franc jeu, — карты на стол. Г. Грам Ван пошел в Лес, когда я намекнул ему, что мы можем встретить жемчужного ангела; и ты, Рошбриан, не можешь отрицать, что шел с тою же целью.
— Можно прощать enfant terrible, — сказал англичанин, смеясь, — но ami terrible необходимо ссылать на галеры. Пойдемте назад, маркиз, и покоримся нашей участи. Если бы нам даже и удалось еще раз увидеть эту даму, то нет надежды, что мы сами будем замечены рядом с таким искусным и смелым Ловеласом.
— Прощайте же, малодушные. Иду один. Победить или умереть.
Парижанин кликнул кучера, сел в карету и с насмешливою гримасой послал рукою поцелуй своим друзьям локидащим его или покидаемым им.
Рошбриан дотронулся до руки англичанина и сказал:
— Не думаете ли вы, что у Лемерсье хватит дерзости подойти к этой даме?
— Во-первых, — отвечал англичанин, — Лемерсье сам говорил мне, что эта дама уже несколько недель как прекратила свои прогулки в Лесу, и стало быть вероятно, что он не будет иметь даже случая подойти к ней. Потом кажется, что во время своих одиноких прогулок она не отходила далеко от своего экипажа и могла позвать лакея или кучера. Но говоря по чести, неужели вы, зная Лемерсье лучше меня, считаете его за человека способного быть назойливым с женщиной, когда нет вблизи vivevres его пола, которые бы могли видеть его?
Ален улыбнулся.
— Нет. У Фредерика в самом деле удивительный характер. Если он делает что-нибудь, чего бы должен был стыдиться, то это из гордости, чтобы другие видели, как красиво он делает это. Таков был его характер в коллегии; таким же, кажется, остался и в Париже. Но эта дама действительно прекратила свои обычные прогулки; по крайней мере, я не видал ее с того дня, когда вместе с Фредериком увидел ее впервые. Но простите, вы шли в Лес, надеясь встретить ее. Может статься, она переменила место прогулки и, и...
Маркиз остановился, заикаясь и конфузясь.
Англичанин окинул его лицо быстрым взглядом опытного наблюдателя, и после краткого молчания сказал:
— Выбрала ли она другое место для прогулки, не знаю; я не искал случая встречаться с нею с тех пор как услыхал — сначала от Лемерсье, потом от других — что она предназначает себя для сцены. Будемте говорить откровенно, маркиз. Я привык много ходить пешком, и Булонский лес мое любимое место: однажды я попал в аллею избранную дамой, о которой мы говорим для своих прогулок, и там встретил ее. Что-то в ее лице произвело на меня впечатление; как описать это впечатление? Случалось ли вам открыть поэму или роман в совершенно новом для вас роде, и прежде чем вы убедитесь, оправдывают ли достоинства книги ваш интерес, вас кто-нибудь отвлечет или у вас возьмут книгу? Не чувствовали ли вы тогда сильного желания еще раз заглянуть в такую книгу? Этот пример может дать вам понятие о моем впечатлении, и признаюсь, что я еще два раза приходил в ту же аллею. В последний раз я лишь мельком увидел молодую особу, когда она садилась в карету. Когда она уехала, я заметил сторожа и, расспросив его, узнал, что дама имела обыкновение гулять одна в той же аллее и в тот же час почти каждый ясный день, но он не знал ни ее имени, ни адреса. Тогда любопытство — может статься, праздное любопытство — побудило меня спросить Лемерсье, который хвалится, что так хорошо знает свой Париж, не может ли он узнать, кто эта дама. Он взялся навести справки.
— Но, — вставил маркиз, — не узнал, кто она; он узнал только где она живет и что она и ее пожилая компаньонка итальянки, и без достаточного основания предположил, что они певицы по профессии.
— Правда; но с того времени я получил более подробные сведения от двух моих знакомых, которые случайно знают и ее, от г. Саварена, замечательного писателя, и мистрис Морли, образованной и прекрасной дамы, с которою мы больше чем простые знакомые. Я могу похвалиться, что считаюсь в числе ее друзей. Так как вилла Саварена находится в предместьи А——, то я случайно спросил его, не знает ли он свою прекрасную соседку, чье лицо так привлекало меня. Тут же была и мистрис Морли, и я узнал от обоих то, что могу повторить вам: молодую особу зовут синьорина Чигонья. В Париже (кроме нескольких друзей) ее зовут не синьорина, а мадемуазель. Отец ее был член благородной Миланской фамилии, стало быть молодая особа хорошего происхождения. Отец ее давно умер; вдова его вышла во второй раз замуж за английского джентльмена поселившегося в Италии, человека ученого и антиквария; имя его было Селби. Умирая, этот джентльмен завещал синьорине не большое, но достаточное состояние. Теперь она сирота, живет вместе с компаньонкой синьорой Веноста, которая была прежде довольно известною певицей на Неаполитанском театре, где ее муж был солистом в оркестре; несколько лет тому назад, овдовев, она оставила сцену и стала давать уроки. Она пользуется славой ученой музыкантши и безукоризненно респектабельной женщины. Она была приглашена учить, наблюдать за музыкальным образованием и заботиться о молодой особе живущей с нею. Девушка, говорят, рано стала подавать надежды сделаться необыкновенною певицей и возбудила большой интерес между литературными критиками и музыкальными cognoscenti. Она должна была выступить на Миланском театре год или два тому назад, но карьера ее была приостановлена дурным состоянием здоровья, что побудило ее прибыть в Париж, где она пользуется у знаменитого английского доктора прославившегося замечательными случаями излечения болезней дыхательных органов. Г——, знаменитый композитор, знающий ее, говорит, что по выразительности и чувству выше ее нельзя поставить никого из теперешних певиц, и может быть ей не было равной со времен Малибран.
— Вы, как кажется, употребили много хлопот, чтобы собрать все эти сведения.
— Больших хлопот мне не представилось; но если б они потребовались, я бы не отступил пред ними, потому что, как я вам признался, мадемуазель Чигонья, пока была загадкой для меня, интересовала мои мысли или мечты. Теперь этот интерес прошел. Мир актрис и певиц лежит в стороне от моего мира.
— Но, — сказал Ален голосом, в котором слышалось сомнение, — если я верно понял Лемерсье, вы шли с ним в Лес, надеясь еще раз увидеть даму, которою перестали интересоваться.
— Рассказ Лемерсье не был вполне точен. Он остановил свой экипаж, чтобы поговорить со мной совершенно о другом предмете, о котором я советовался с ним, и потом уже предложил взять меня с собой в Лес. Я согласился; и только уж в экипаже он подал мысль посмотреть, не возобновила ли дама в жемчужном платье свои прогулки по аллее. Вы можете судить, как равнодушен я был к этой встрече, по тому, что я предпочел идти с вами, а не с ним. Говоря между нами, маркиз, для людей наших лет кому предстоят жизненные дела и кто чувствует, что если есть вещи, в которых noblesse oblige, то это строгая преданность благородным целям, нет ничего более опасного для подобной преданности, как позволять сердцу порхать туда и сюда при каждом дуновении фантазии и считать себя влюбленным в прекрасное создание, на котором не можем жениться, не бросая карьеры, составляющей предмет нашего честолюбия. Я не мог бы жениться на актрисе; полагаю, не мог бы также и маркиз де Рошбриан; а мысль об ухаживании, без намерения жениться, за юною сиротой с незапятнанным именем — разумеется не согласно с преданностью благородным целям.
Ален невольно наклонил голову, выражая согласие, а может быть и подчинение заслуженному упреку. Несколько минут они шли молча, и Грэм заговорил первый, переменяя совершенно предмет разговора.
— Лемерсье говорил мне, что вы не хотите показываться в обществе в Париже, этой столице столиц, которая кажется такой привлекательною для нас иностранцев.
— Вероятно так; но говоря вашими словами, у меня есть дела.
— Дела — хорошее предохранительное средство против искушения слишком отдаться удовольствиям, какими изобилует Париж. Но нет дел, которые не допускали бы отдыха, и всякие дела вызывают необходимость сношений с людьми. А propos, я был как-то вечером у герцогини де Тараскон, где было блестящее собрание министров, сенаторов и царедворцев. Я слышал там ваше имя.
— Мое?
— Да; Дюплеси, поднимающийся финансист, который к моему удивлению не только находился среди этих официальных и украшенных орденами знаменитостей, но невидимому был там как дома, спросил герцогиню, видела ли она вас со времени вашего приезда в Париж. Она ответила, что нет, несмотря на то, что вы один из ближайших ее родственников; она просила Дюплеси сказать вам за это, что вы monstre. Возьмет ли Дюплеси смелость передать вам это или нет, во всяком случае вы простите, что я решился сделать это. Она самая очаровательная женщина, очень талантливая; и поток света, отражающий звезды со всем их мифическим влиянием на нашу судьбу, протекает чрез ее салон.
— Я не родился под этими звездами. Я легитимист.
— Я не забыл о ваших политических убеждениях; но в Англии вожди оппозиции посещают салоны первого министра. Человек не компрометирует своих мнений тем, что обменивается общественными вежливостями с людьми, кому эти мнения враждебны. Простите пожалуйста, если эта нескромно; я говорю как путешественник, собирающий сведения. В самом ли деле легитимисты уверены, что они лучше служат своему делу, отказываясь от всяких сношений со своими оппонентами? Не лучше ли было бы для полного торжества их мнений, если б они сделались известны как искусные генералы, практические государственные люди, знаменитые дипломаты, блестящие писатели? Если б они могли, соединиться не для того чтобы роптать и удаляться с мирового поля битвы, но чтобы стать на разных поприщах, настолько полезными своей стране, чтобы рано или поздно, в один из тех революционных кризисов, которым Франция, увы! еще долго будет подвергаться, они были бы в состоянии привлечь на свою сторону нерешительных?
— Мы надеемся, что придет день, когда Божественный Устроитель событий вложит в сердца наших непостоянных и заблуждающихся соотечественников убеждение, что спокойствие Франции не может быть прочно иначе как под державою ее законных королей. А до тех пор — я вижу это еще яснее с того времени как выехал из Бретани — мы составляем безнадежное меньшинство.
— Не доказывает ли нам история, что великие мировые перевороты были совершаемы меньшинством? Но при том условии, что это меньшинство не должно быть лишено надежды. Чуть не вчера еще бонапартисты были в меньшинстве, которое их противники считали безнадежным; теперь же большинство приверженцев императора так велико, что я дрожу за его судьбу. Когда большинство становится так велико, что в нем исчезает разумение, тогда наступает время его разрушения; ибо по закону реакции меньшинство вступает в силу. Природа вещей такова, что меньшинство всегда умнее большинства, а разумение постоянно привлекает численную силу. Вашей партии не достает именно надежды; без надежды нет и энергии. Я помню, мой отец говорил, что когда он видел в Эмсе графа Шамбора, эта знаменитая особа произнесла belle phrase, приводившую в восторг его сторонников. Император был тогда еще президентом республики; положение его было очень сомнительно и опасно. Один знаменитый политик советовал графу Шамбору быть готовым выступить кандидатом на престол. Граф с кроткою улыбкой на своем красивом лице отвечал: «Потерпевшие крушение обыкновенно подходят к берегу; но берег не идет к терпящим крушение».
— Превосходно сказано! — воскликнул маркиз.
— Но это не значит, что le beau est toujours le vrai. Отец мой, политик не лишенный опытности и мудрости, повторяя королевские, слова заметил: «Ошибочность аргумента графа заключается в ошибочной метафоре. Человек не есть берег. Не думаете ли вы, что моряки гибнущих судов были бы признательнее тому, кто, не сравнивая себя самодовольно с берегом, но считая себя подобным им человеком, рискнул бы собственною жизнью в лодке, будь это просто скорлупка, в надежде спасти их».
Ален де Рошбриан был мужественный человек, с сильно развитым патриотизмом, характеризующим французов без различия общественного положения и рода занятий, разумеется если только это не члены Интернационалки. Не теряя времени на размышления, он воскликнул:
— Отец ваш был прав!
Англичанин продолжал:
— Нужно ли говорить, любезнейший маркиз, что я не легитимист? Я и не империалист, ни орлеанист, ни республиканец. Выбирать между всеми этими политическими подразделениями дело французов. Англичане же могут призвать для Франции то правительство, какое установят сами французы. Я смотрю на вещи как простой наблюдатель. Но мне кажется, что будь я француз в вашем положении, я не считал бы себя достойным своих предков, если бы согласился быть ничего не значащим зрителем.
— Вы не находитесь в моем положении, — сказал маркиз отчасти печально отчасти высокомерно, — и едва ли можете составить о нем понятие даже в воображении.
— Мне не зачем много утруждать мое воображение, я могу судить по аналогии. Я был в положении, очень сходном с вашим, когда начал свою карьеру; и замечательное сходство наших обстоятельств побудило меня искать вашей дружбы, когда я узнал об этом сходстве от Лемерсье, большего болтуна как вообще парижане. Позвольте мне сказать, что подобно вам я был смолоду приучен гордиться славными предками. Я был воспитан также в ожидании большего богатства. Ожидания эти не осуществились; отец мой страдал недостатком благородных натур, щедростью доходящею до неосторожности; он умер в бедности и в долгах. Вы удержали за собой жилище ваших предков; я принужден был расстаться со своим домом.
Маркиз был глубоко заинтересован этим рассказом, и когда Григам остановился он взял его руку и пожал ее.
— Один из наших замечательнейших людей сказал мне в то время: «Если умный человек ваших лет решится что-нибудь сделать или быть чем-нибудь, в двадцати случаях против одного ему стоит только продолжать жить, чтобы сделать это или стать, чем он хотел». Как вы думаете, прав он был? Я думаю, что так.
— Я почти не знаю, что подумать, — сказал Рошбриан, — мне представляется, как будто вы дали мне сильный толчок во время глубокой дремоты, так что я еще не совсем уверен, сплю я или проснулся.
Когда он говорил это, у парижского конца Елисейских Полей произошла остановка, движение между гуляющими; многие снимали шляпы и кланялись.
Человек средних лет, несколько наклонный к толщине, с резкими чертами лица, тихо ехал верхом. Он отвечал на поклоны с беспечным достоинством лица привыкшего к уважению; он остановил лошадь около коляски, и обменялся несколькими словами с толстым мужчиной, который сидел один в экипаже. Прохожие, продолжая стоять, казалось, наблюдали разговор между всадником и сидевшим в экипаже с большим интересом. Некоторые прикладывали руки к ушам, наклоняя их вперед, как бы желая подслушать, что было сказано.
— Желал бы я знать, — сказал Грэм, — решил ли принц, при всем своем уме, что он желает делать и чем быть.
— Принц! — сказал Рошбриан, очнувшись от мечтаний. — Какой принц?
— Разве вы не узнали его по замечательному сходству с Первым Наполеоном. Верхом на лошади разговаривает с г. Лувье, великим финансистом.
— Этот толстый буржуа в экипаже — Лувье, мой кредитор, кому заложены мои имения, это Лувье?
— Ваш кредитор, любезный маркиз? Ну, он достаточно богат, чтобы терпеливо дожидаться расплаты.
— Я сомневаюсь в его терпении, — сказал Ален. — Я обещал обедать с ним у моего поверенного. Не думаете ли вы, что я поступил дурно?
— Дурно! разумеется нет; он осыплет вас любезностями. Пожалуйста, не отказывайтесь, если он пригласит вас на вечер в будущую субботу; я тоже буду там. Там можно встретить знаменитостей наиболее интересных для изучения: артистов, авторов, политиков, в особенности тех, что зовут себя республиканцами. Он сходится с принцем в одном: оба дружески принимают людей готовых разрушить порядок вещей, от которого зависит так много для банкира и для принца. А! Вот и Лемерсье возвращается из Леса.
Карета Лемерсье остановилась около дорожки.
— Какие новости о прекрасной незнакомке? — спросил англичанин.
— Никаких; ее там не было. Но я вознагражден: такое приключение, дама da la haute volée, я думаю герцогиня! Она шла с комнатной собачкой, чистой померанской породы. Чужой пудель напал на собачку. Я отогнал его, освободил померанскую собачку, и получил самую милостивую благодарность, самую сладкую улыбку; femme superbe, средних лет. Я предпочитаю сорокалетних женщин. Au revoir, спешу в клуб.
Ален почувствовал облегчение, что Лемерсье не видел дамы в серо-жемчужном платье и расстался с англичанином с облегченным сердцем.
Книга вторая. Глава 4
Глава четвертая
— Piccola, piccola! сот' è cortege![1] Еще приглашение от Лувье на следующую субботу на conversazione.
Это было сказано по-итальянски пожилою дамой, с шумом вбежавшею в комнату, — пожилою, но с молодым выражением в лице, благодаря, может статься, паре очень живых черных глаз. Она была одета несколько неряшливо, в малиновое шерстяное платье, сильно поношенное, голубой платок обвивал подобно тюрбану ее голову, на ногах были плетеные туфли. Особа к кому она обращалась, была молодая девушка с черными волосами, которые, несмотря на очевидную их густоту, были собраны в гладкие блестящие косы надо лбом и наверху головы связаны в простой узел, который Гораций называет спартанским. Платье ее, в противоположность говорящей, в высшей степени изящно. Мы встречали ее прежде как даму в серо-жемчужном платье, но дома она кажется гораздо моложе. Она принадлежит к числу тех, кого, встретив на улице или в обществе, можно почесть замужнею, может быть новобрачною; там на ней лежала печать достоинства и самообладания, что так согласуется с идеалом молодой матроны; лицо ее было задумчиво не по летам. Но теперь, когда она сидит у открытого окна, убирая цветы в стеклянной вазе, с открытою книгой на коленях, вы ни за что не сказали бы: «какая красивая женщина!» вы сказали бы: «какая очаровательная девушка!» Все в ней было девственно, невинно, свежо. Достоинство осанки исчезло в домашней свободе, задумчивость выражения в невозмутимо ясной сладости.
Может статься, многие из моих читателей имели друзей, занятых каким-нибудь делом, поглощавшим все их мысли, и имевших привычку, выходя из дому, особливо на уединенную прогулку, не покидать этих мыслей. Друг этот мог быть оратор, обдумывающий речь, поэт свое стихотворение, юрист трудный процесс, доктор сложную болезнь. Если у вас были такие друзья и вы имели случай наблюдать их вне дома, лицо их должно было казаться вам старше и серьезнее. Человек поглощен тяготящею его заботой. Когда же вы видите его в свободную минуту у домашнего очага, забота отброшена в сторону; может быть вне дома он победил свое затруднение, он радостен, весел, сияет. Так, кажется, бывает по большей части с людьми гениальными. Дома мы обыкновенно находим в них много игривого и ребяческого. Большая часть людей действительно гениальных, чем бы они не казались вне дома, дома имеют очень мягкий нрав, а мягкий нрав приятен и симпатичен в частной жизни. Наблюдая эту девушку теперь, как она наклонилась над цветами, трудно поверить, что это та самая Исавра Чигонья, что писала к госпоже де Гранмениль письма, обнаруживавшие сомнения и борьбу беспокойного, недовольного, честолюбивого ума. Только по одному или двум местам в этих письмах вы бы узнали писавшую в девушке, как вы видите ее теперь.
Это те места, где она выражает свою любовь к гармонии и отвращение от распрей — эту характеристику вы могли прочесть на ее лице.
Девушка очень миловидна: какие длинные земные ресницы, какие мягкие, нежные темно-синие глаза! Теперь как она смотрит и улыбается, что за очаровательная улыбка! Как оживляется и возвышается красота этой улыбки игрой ямочек на щеках! Замечаете ли вы хоть одну выдающуюся черту? В блестящих красавицах редко можно заметить. Но я в качестве физиономиста полагаю, что выдающиеся черты всегда достойны внимания служа указанием характера. У нее это ухо. Заметьте, как деликатно оно устроено, в нем нет ничего тяжелого и крупного, что бывает признаком неподвижного ума и тугой восприимчивости. Ее ухо — ухо артиста. Заметьте еще эти руки, как прелестно они выточены! Маленькие, но не как у куклы, легкие и проворные, крепкие и нервные руки, она могла бы работать ими как помощница мужа. Их никак нельзя назвать очень белыми, но еще менее красными, на них скорее коричневатый оттенок как загар от солнца; такие руки какие вы можете встретить у девушки выросшей на юге; в ней они могут служить признаком живого характера, не привыкшего при упражнениях на воздухе стеснять себя перчатками; очень живые люди редко надевают их и в холодном климате.
Передавая несколькими крупными чертами образ чувствительного, живого, пылкого Генриха II, самого порывистого изо всех Плантагенетов, современный летописец говорит, что вместо того чтобы заключать свои деятельные руки даже в охотничьи перчатки он предпочитал, чтобы сокол вливался своими острыми когтями в кисть его руки. Несомненно есть разница между тем, что идет дюжему воинственному человеку, вроде Генриха II, и нежной девице как Исавра Чигонья, и никому не было бы приятно видеть, что ее изящные руки исцарапаны когтями сокола. Но девушка может оставаться совершенно женственною при некотором пренебрежения к искусственной красоте. Исавре не было надобности иметь бледные бескровные руки, чтобы казаться одним из совершеннейших образцов женской красоты даже для самого разборчивого глаза. В ней была прелесть помимо простой красоты; прелесть эта состояла в соединении артистической утонченности с великодушием характера, оживлявшим эту утонченность и придававшим ей силу и огонь
Комната, принадлежавшая исключительно Исавре, говорила о характере ее обитательницы. В этой комнате, как она была убрана прежде, было много пышности без удобства, чем обыкновенно отличаются меблированные квартиры во Франции, особенно в Парижских предместьях, где они обыкновенно сдаются на лето: тонкие плохие кисейные занавески, которые не спускаются, жесткие стулья красного дерева крытые желтым утрехтским бархатом, высокий secrétaire в темном углу, овальный стол с инкрустациями с изящным бронзовым ободком, одиноко стоящий в средине плохого, но цветистого шотландского ковра, и еще только один стол темного орехового дерева стоящий непокрытым пред диваном под пару стульям; вечные бронзовые часы с вечными бронзовыми канделябрами по бокам на пустынной каминной полочке. Теперь же, так или иначе, частью благодаря небольшому расходу на красивые драпировки с красивыми каемками, простые и изящные салфетки на столы, прибавке одного или двух небольших столиков и покойных кресел, двух простых ваз наполненных цветами; благодаря еще более необъяснимому искусству в размещении мелких безделушек и книг в красивых переплетах, которые женщины с развитым вкусом берут с собою даже в путешествии, — благодаря всему этому комната приняла характер тихой гармонии соединенной с оттенком кротости, что соответствовало характерным чертам ее обитательницы. Многих бы затруднил вопрос куда поставить фортепиано, довольно большое, так чтобы не слишком загромоздить маленькую комнату; но там где оно теперь стояло оно казалось до такой степени на месте, что можно было подумать, будто комната была сделана для него.
Есть двух родов порядок: один слишком бросается в глаза и делает все окружающее слишком холодным и жестким; другой ускользает от взгляда, удовлетворяя чувство законченности, подобно как в превосходном, простом, законченном слоге такого писателя как Аддисон или Сен-Пьерр.
Порядок этого последнего рода был принадлежностью Исавры и напоминал хорошо известную строфу Катулла, когда, снова переступая порог своего дома, он вызывает его приветствие: «Улыбнись каждая ямочка на щеке дома».
Прошу читателя извинить меня за это длинное описательное отступление; но характер Исавры один из тех, что называют многосторонними, и потому его не легко понять. Она представляет нам одну сторону своего характера в своей переписке с г-жой Гранмениль, другую у себя дома со своим другом итальянкой, частию нянькой, частию chaperon.
— Г. Лувье действительно очень любезен, — сказала Исавра, поднимая глаза с цветов с улыбкой и ямочками на щеках, которые мы заметили. — Но я думаю, madré, лучше вам остаться в субботу дома и сразиться, потому что я должна вам реванш в euchre[2].
— Не может быть, чтобы ты думала так, picola! — воскликнула синьора с заметным смущением. — Остаться дома! Почему остаться дома? Euchre очень хорош, когда нечего больше делать; но перемена всегда приятна, и Бог любит перемены.
Ne caldo ne gelo
Resta mai in cielo[3].
А какое прекрасное мороженое подают у Лувье. Пробовала ты фисташковое? Какие превосходные комнаты и так освещены! Я обожаю, когда светло. А дамы там так прекрасно одеты, можно видеть моды. Оставаться дома играть в euchre! Piccola, ты не должна быть так жестока к себе, ты молода.
— Но подумайте только, милая madré, нас приглашают потому что считают певицами: вы уже составили себе известность, я — нет; но все-таки меня будут просить петь, как просили прежде: а вы знаете, что доктор С—— запрещает мне петь, разве только в небольшом кружке; так нелюбезно вечно отвечать «нет»; а потом разве вы сами не говорили, вернувшись в прошлый раз от г. Лувье, что там было очень скучно, что вы никого не знаете, что дамы в таких великолепных туалетах, что вы были уничтожены, что...
— Zitto! zitto![4] ты говоришь пустяки, piccola, совершенные пустяки. Я была уничтожена в моем старом черном шелковом платье; но разве я после того не купила себе превосходную греческую кофточку, красную с золотым шитьем? А зачем бы я стала покупать ее, как не за тем, чтоб ее видели?
— Но, милая madré, кофточка разумеется очень красива и произведет эффект на маленьком обеде у Саваренов или у мистрис Морли, на большом же парадном вечере, как у Лувье, она покажется...
— Великолепною! — прервала синьора.
— Но singolare[5].
— Тем лучше; разве на этой английской аристократке не была такая же кофточка, и разве все не восхищались ею — piu tosto invidia che compassione![6]
Исавра вздохнула. Кофточка синьоры была предметом беспокойства ее друга. Случилось так, что молодая английская леди, высокого общественного положения и редкой красоты, появлялась у Лувье и вообще в парижском beau monde в греческой кофточке, которая очень шла к ней. На вечере у Лувье эта кофточка пленила синьору. Но Исавра не знала этого. Возвратясь домой от Лувье синьора действительно много жаловалась, что ее старомодные итальянские платья кажутся mesquin в сравнении с блестящими туалетами веселых парижанок; и Исавра — настолько женщина, чтобы сочувствовать такому женскому тщеславию — предложила на следующий день отправиться вместе с синьорой к лучшей парижской модистке и сделать синьоре платье по моде. Но синьора, уже решив в пользу греческой кофточки и инстинктивно чувствуя, что Исавра будет расположена противоречить этой великолепной затее, искусно намекнула, что лучше бы поехать к модистке с г-жой Саварен, как с более опытным советником, в карету же могут поместиться только двое.
Так как г-жа Саварен была в одних годах с синьорой, одевалась по летам и имела прекрасный вкус, то Исавра нашла эту мысль превосходною; и передав своей chaperon банковый билет достаточный для того чтоб экипировать ее с ног до головы, перестала думать об этом. Но синьора была слишком хитра, чтобы подвергнуть свою страсть ко греческой кофточке неодобрительным суждением г-жи Саварен. Она заняла экипаж одна и никем не стесняемая распорядилась по-своему. Она поехала не к модистке, а в магазин, о котором видела объявление в Petites Affiches, что там можно получать превосходные костюмы для костюмированных балов и домашних спектаклей. Она возвратилась домой торжествующая, с кофточкой еще более бросающеюся в глаза, чем у английской леди.
Увидав ее в первый раз, Исавра отступила как бы в суеверном ужасе, точно увидав комету или другое чудное знамение.
— Cosa stupenda![7]
Она не могла не смутиться, когда синьора задумала показаться в таком одеянии в салоне Лувье. То, чем могли восхищаться как кокетливым костюмом в молодой красавице такого высокого общественного положения, что даже вульгарность в ней назвали бы distingée, было разумеется непростительным пренебрежением к насмешкам общества со стороны бывшей учительницы музыки.
Но каким образом могла Исавра, каким образом мог бы кто-нибудь из смертных сказать женщине, решившейся надеть какое-нибудь платье: «вы не довольно молоды и красивы для этого»? Исавра могла только проговорить шепотом.
— По многим причинам я бы хотела остаться дома, милая madré.
— А! Я вижу, ты стыдишься меня, — сказала синьора со смирением в голосе, — это естественно. Когда соловей перестает петь, он становится лишь безобразною серою птицей.
При этом синьора села с видом покорности и принялась плакать.
Исавра вскочила, обвила руками шею синьоры, принялась целовать и утешать ее ласками и наконец сказала:
— Разумеется, мы поедем; но позвольте мне выбрать вам другое платье, темно-зеленое бархатное отделанное блондами; блонды так идут к вам.
— Нет, нет, я ненавижу зеленый бархат; всякий может надеть его. Piccola, я не умна как ты; я не могу, как ты, находить удовольствие в книгах. Я на чужой стороне. У меня слабая голова, но у меня есть сердце (новый поток слез); и этим сердцем я полюбила мою прекрасную греческую кофточку.
— Милая madré, — сказала Исавра сама чуть не плача, — простите меня; вы правы. Греческая кофточка великолепна; я буду так рада, когда вы наденете ее. Бедная madré, так рада буду думать, что на чужой стороне вы не лишены всего, что могло бы нравиться вам.
[1] Малютка, малютка, как это любезно.
[2] Игра в карты.
[3] Ни царь, ни холод не вечны на небе.
[4] Замолчи! замолчи!
[5] Странною.
[6] Скорее зависть, нежели сочувствие.
[7] Диковинная вещь.
Книга вторая. Глава 5
Глава пятая
Согласно обещанию своему увидеться с г. Лувье, Ален в назначенный день и час находился в салоне г. Гандрена. Г-жа Гандрен на этот раз не выходила. Муж ее привык давать dîners d'hommes. Великий человек еще не являлся.
— Я думаю, маркиз, — сказал г. Гандрен, — что вы не будете сожалеть, что последовали моему совету: мои предстательства расположили Лувье смотреть на вас благосклоннее, и он несомненно польщен тем, что ему представляется случай лично с вами познакомиться.
Едва кончил поверенный свою краткую речь, как доложили о приезде г. Лувье. Он вошел с сияющею улыбкой, которая не сходила с его внушительной наружности. Льстецы уверяли, что у него взгляд Людовика-Филиппа, и он старался подражать в одежде и bonhommie этому мещанскому королю. Он носил парик, тщательно взбитый, и придавал своим бакенбардам королевскую форму в соответствие с королевским париком. Кроме того, он изучил приветливость обращения, с какою ловкий король смягчал стеснение своего присутствия или опасения своей хитрости. Решительно он был человек, с которым приятно было разговаривать и делать дела до тех пор пока он мог что-нибудь выиграть, ничего не проигрывая, будучи любезным. В ответ на поклон Алена он протянул обе свои могучие руки, в пожатии коих руки аристократа совершенно исчезли:
— Рад с вами познакомиться, маркиз; буду еще больше рад, если вы позволите быть вам полезным в бытность вашу в Париже. Ma foi, простите мою бесцеремонность, но вы fort beau garçon. Ваш отец был красивый мужчина, но вы превзошли его. Гандрен, друг мой, разве мы с вами не отдали бы все состояние за один год молодости этого красивого молодого человека проведенный в Париже? Peste! какие бы мы получали любовные письма, не имея надобности платить за них банковыми билетами!
Он продолжал в том же роде, заставляя Алена конфузиться, пока доложили, что обед подан. Было что-то грандиозное в буржуазной манере, с какою он расправил свою салфетку и заткнул один конец ее за жилет; это было такое смелое нарушение обычаев, знание коих предполагалось в человеке столь répandu во всех кругах общества, как будто он был слишком велик или слишком сериозен, чтобы заботиться о таких пустяках. Он был очевидно искренний bon vivant, и Гандрен не менее очевидно приложил все возможные старания, чтоб угодить его вкусу. Монтраше, поданное к устрицам, было превосходное вино. Мадера, сопровождавшая potage à la bisque, могла бы удовлетворить американца. А как просияло лицо Лувье, когда в числе entrées он встретил laitances de câpres!
— Превосходнейшая вещь на свете, — воскликнул он, — и теперь редко можно получить ее с тех пор как Rocher de Cancale утратил свою знаменитость. Что теперь подают в частных домах? blanc de poulet, бесцветная дрянь. Во всяком случае, Гандрен, когда мы перестали получать любовные письма, мы можем утешиться, что laitances de carpes и sautés de foie gras остались еще для наполнения пустоты наших сердец. Последуйте моему совету, маркиз, развивайте заблаговременно вкус к столу; обед да вист только и остаются утешением на склоне лет. Вы никогда не встречались с моим старым другом Талейраном — конечно нет! Он жил задолго до вашего времени. Он старался усовершенствоваться в том и другом, но сделал две ошибки. Человеческий ум не может быть вполне совершенным. Он обрек себя есть один раз в день и так и не научился хорошо играть в вист. Старайтесь избежать его ошибок, молодой друг мой, старайтесь. Гандрен, я думаю, что этот ананас английский, он великолепен.
— Вы правы; это подарок маркиза Н——.
— А! вместо платы, пари держу, что так. Маркиз платит ничем за ничто, милый малый! Чудаки эти англичане. Вы вероятно не бывали в Англии, cher Рошбриан?
Любезный финансист сделался уже очень фамильярен с молчаливым гостем.
Когда обед кончился и все трое возвратились в залу, где был подан кофе и ликеры, Гандрен оставил Лувье с Аленом вдвоем, сказав, что идет в кабинет за сигарами, которые может рекомендовать. Лувье слегка потрепал маркиза по плечу, сказав с тем, что французы называют effusion:
— Любезнейший Рошбриан, мы с вашим отцом не совсем понимали друг друга. Он принимал со мной тон grand seigneur, и это иногда оскорбляло меня; со своей стороны я был может быть слишком резок, настаивая на своих правах — как кредитор, нет, лучше сказать как согражданин; французы так тщеславны, так обидчивы — готовы вспыхнуть от одного слова и видеть обиду там, где ее вовсе нет. Мы с вами, дружок мой, будем выше этих национальных пороков. Bref — у меня есть закладная на ваши земли. Зачем это будет мешать вашей дружбе? В мои года, хотя я еще не стар, приятно думать, что молодые люди любят вас, приятно делать им одолжения, и устранять небольшие препятствия к их карьере. Гандрен говорил мне, что вы хотите консолидировать все обязательства, лежащие на вашем имении, в одно за низшие проценты. Так ли?
— Мне так советуют, — сказал маркиз.
— И очень хорошо советуют; побывайте у меня через неделю и потолкуем об этом. Я надеюсь, что на этих днях у меня освободится значительная сумма. Конечно, поземельные закладные не дают так много как спекуляции на Бирже, но я достаточно богат, чтобы тешить себя. Посмотрим, посмотрим.
В это время воротился Гандрен с сигарами; но маркиз в то время не курил, а Лувье извинился, смеясь и слегка подмигивая, тем, что он отправится засвидетельствовать свое уважение, что без сомнения также имеет в виду и этот joli garçon, одной belle dame, которая не причисляет табачный запах к числу аравийских ароматов.
— А пока, — прибавил Лувье, обращаясь к Гандрену, — я хотел кое-что поговорить с вами о делах по поводу контракта на мою новую улицу. Но это не к спеху, успеем после того как наш молодой друг отправится на свое свидание.
Ален не мог не понять намека; через несколько минут он простился с хозяином, более удивленный, чем огорченный, что финансист не пригласил его, как полагал Грэм, на следующий день на вечер.
Когда Ален ушел, исчезла и веселая манера Лувье, сделавшись из грубо любезной грубо суровою.
— Гандрен, что вы хотели сказать, говоря, что молодой человек не muscadin! Он muscadin, аристократ, оскорбителен с ног до головы.
— Вы ставите меня в недоумение; мне показалось, что вы так ласково обошлись с ним.
— Вы должно быть были слепы, если не заметили, с какой холодною сдержанностью он отвечал на мою снисходительность. Как он вздрогнул, когда я назвал его просто Рошбриан, как покраснел, когда я сказал «дружок мой»! Эти аристократы думают, что мы на коленях должны благодарить их, когда они берут у нас деньги, и — при этом лицо Лувье омрачилось — соблазняют наших жен.
— Г. Лувье, я не знаю большего аристократа во Франции, чем вы.
Не знаю, хотел ли г. Гандрен, говоря это, сказать комплимент, но г. Лувье принял это за комплимент, самодовольно засмеялся и потер свои руки.
— Да, миллионеры истинные аристократы, потому что у них есть сила, и мой beau marquis скоро узнает это. Теперь мне пора проститься с вами. Конечно, я завтра увижу г-жу Гандрен и вас. Будьте готовы встретить пестрое общество, множество демократов и иностранцев, артистов и писателей и тому подобных созданий.
— Это причина, почему вы не пригласили маркиза?
— Разумеется; я не хочу шокировать такого чистейшего легитимиста встречею с сынами народа, чтоб он не сделался еще холоднее со мною. Нет; когда он будет у меня он должен встретить там львов и viveurs du haut ton, которые будут орудием в моих руках и научат его, как разориться наискорейшим образом и во вкусе регентства. Bon soir, mon vieux.
Книга вторая. Глава 6
Глава шестая
На следующий вечер Грэм напрасно искал Алена в салонах Лувье и сожалел об отсутствии его благовоспитанной наружности и меланхолического лица. Г. Лувье уже несколько лет был бездетным вдовцом, но собрания у него не сделались менее многочисленны; апартаменты его были не менее великолепно убраны вследствие отсутствия жены: совершенно напротив; замечено было, что положение его и prestige в обществе значительно возвысились после смерти его неоплаканной супруги.
Говоря правду, она была скорее тяжелым тормозом в его триумфальной колеснице. Она была наследницей человека, скопившего большое состояние занятиями не в высших отраслях коммерции, а мелкою торговлей.
Сам Лувье был сын богатого ростовщика; он вступил в жизнь с большим состоянием и сильным желанием получить доступ в те более блестящие слои общества, где состояние может быть расточаемо с блеском. Он не достиг бы этой цели без покровительства молодого дворянина бывшего в то время «зеркалом моды и образцом формы». Но с этим молодым дворянином, о котором мы узнаем больше впоследствии, скоро случилось несчастие; и когда сын ростовщика потерял своего покровителя, данди, прежде столь любезные, стали с ним очень холодны.
Тогда Лувье сделался ярым демократом, и увеличив свое расстроившееся состояние чрез упомянутую выше женитьбу, он пустился в колоссальные спекуляции и приобрел громадные богатства. Желание занять положение в обществе снова ожило в нем, но жена была досадным препятствием. Она была скупа от природы; мало сочувствовала таланту своего мужа к увеличению богатств, и всегда говорила, что он кончит жизнь в больнице; ненавидела республиканцев; презирала писателей и артистов; а дамы beau monde считали ее вульгарною.
Пока она была жива, Лувье не имел возможности осуществить свое честолюбие, не мог иметь один из тех салонов, которые в Париже доставляют знаменитость и положение. Таким образом он не мог пользоваться теми преимуществами богатства, каких наиболее жаждал. Теперь же он имел великолепный успех. Как только жена его успокоилась на кладбище Pere la Chaise, он увеличил свой отель, приобретя и присоединив к нему соседний дом; украсил и меблировал его заново, и при этом, должно сказать к чести его или тех, кому он поручил это, обнаружил благородство вкуса редко встречаемое в наши дни. Его коллекция картин была не велика и состояла исключительно из картин французской школы, старой и новой, потому что Лувье во всем щеголял патриотизмом. Но каждая картина была драгоценность; такие Ватто, Грезы, такие ландшафты Пателя, особенно же образцовые произведения Энгра, Горация Верне и Делароша стоили любых сомнительных оригиналов фламандского и итальянского искусства составляющих обыкновенно предмет гордости частных коллекций.
Картины эти занимали две комнаты средней величины, нарочно для них устроенные и освещенные сверху. Большая зала, к которой они примыкали, заключала в себе сокровища едва ли менее драгоценные; стены ее были покрыты самыми лучшими шелковыми материями, какие только могли произвести лионские фабрики. Каждая штука мебели здесь была художественным произведением в своем роде: подзеркальные столы флорентийской мозаики, выложенные перламутром и ляпис-лазурью; шкафы черного дерева с великолепною резьбой в стиле renaissance; колоссальные вазы из русского малахита высеченные французскими артистами. Самые мелочи, небрежно размещенные в разных местах по комнате, могли бы быть предметом восхищения в Палаццо Литти. За этой комнатой следовала танцевальная зала; потолок ее был расписан артистом —— и поддерживался белыми мраморными колоннами; стеклянный балкон и углы комнаты были заставлены рядами экзотических растений. В столовой, помещавшейся в том же этаже, по другую сторону подъезда, были размещены в стеклянных буфетах вазы и блюда из платины, серебра и золота, и еще более драгоценные бесподобные образцы севра и лиможа и средневековые венецианские хрустали. В нижнем этаже, выходившем на лужайку обширного сада, помещались жилые покои, меблированные, как он говорил, «просто, с английским комфортом». Англичанин сказал бы «с французскою роскошью». Довольно однако этих подробностей; описывая их, писатель чувствует, что становится несколько мелочным, но не имея хотя бы общего понятия о них, читатель не имел бы точного понятия о том, что не мелочно, что имеет значение историческое, может быть трагическое — существование парижского миллионера в пору этого рассказа.
В доме Лувье во всем было видно присутствие богатства, но оно было смягчено не менее очевидным присутствием вкуса. Апартаменты, назначенные для приемов, служили также мастерскою для художников, которым предоставлен был свободный вход, и ежедневно можно было встретить в парадных комнатах двух или трех артистов снимавших рисунки редких экземпляров мебели или вещей наполнявших эти палаты.
В числе интересных предметов, которые жаждали увидеть богатые англичане, посещая Париж, был и отель Лувье; немногие из числа самых богатейших выходили из него без вздоха зависти и безнадежности. В Лондоне только в домах, принадлежащих какому-нибудь Содерланду или Холфорду, можно встретить такую великолепную роскошь, такой утонченный вкус.
Г. Лувье имел назначенные вечера для своих популярных собраний. На них приглашались либералы всех оттенков, начиная с трехцветного и кончая красным, наиболее известные художники и писатели pêle-mêle с декорированными дипломатами, экс-министрами, орлеанистами и республиканцами, знаменитыми иностранцами, плутократами Биржи и львами и львицами из Шоссе д'Антен. О более избранных собраниях его будем говорить впоследствии.
— Как нравится господину Вену наш бедный преобразившийся Париж? — спросил француз с красивым умным лицом, одетый очень тщательно, хотя несколько по старой моде, и доживающий свой пятый десяток с таким бодрым видом, что нельзя было заметить его тяжести.
Этот господин, виконт де Брезе, был хорошего рода и имел законное право на титул виконта, что можно сказать далеко не о всех виконтах, встречаемых в Париже. У него не было другой собственности, кроме главного участия в одном влиятельном журнале, где он был остроумным и блестящим сотрудником. В молодости, в царствование Людовика-Филиппа, он стоял во главе литературных знаменитостей, и говорят, что Бальзак не раз брал его за образец для тех блестящих молодых vauriens, что фигурируют в комедии человеческой жизни великого романиста. Блеск виконта угас вместе с Орлеанскою династией.
— Возможно ли, любезнейший виконт, — отвечал Грэм, — чтобы ваша великолепно украшенная столица могла не нравиться?
— Она может казаться украшенною для глаз иностранца, — сказал виконт, вздыхая, — но на вкус такого парижанина, как я, она не улучшилась. Мне жаль дорогого Парижа старых времен; улицы, связанные с воспоминанием о моих beaux jours, больше не существуют. Есть что-то страшно монотонное в этих бесконечных проспектах. Как ужасно длинна кажется по ним дорога! В переулках и кривых улицах старого Парижа вы были избавлены от неудовольствия видеть, как далеко предстоит идти от одного места до другого; каждая извилистая улица имела свой особый характер; сколько уничтожено живописного разнообразия, сколько интересных воспоминаний. Mon Dieu! и чего ради? Целые мили румяных фасадов таращатся и глазеют на вас своими безжалостными окнами. Доходы с домов утроились; и явилось сознание, что если вы попробуете зашуметь, то подземные железные дороги, подобно скрытым вулканам, могут выбросить на вас ежеминутно целое извержение штыков и мушкетов. Эта maudit empire старается удержать свое господство над Францией как какой-нибудь grand seigneur старается пленить балетную нимфу, украшает ее нарядами и безделушками и обеспечивает ее измену в ту минуту, как он перестанет удовлетворять ее причудам.
— Виконт, — отвечал Грэм, — я имею счастие знать вас с тех пор как я был еще маленьким мальчиком в приготовительной школе и являлся домой на праздники, а вы гостили в сельском доме у моего отца. Вас фетировали тогда как наиболее обещающего писателя из числа молодых людей того времени, к вам в особенности благоволили принцы царствующего дома. Никогда не забуду впечатления, произведенного на меня вашею блестящею внешностью и не менее блестящим разговором.
— Ah! ces beaux jours! ce bon Louis Philippe, ce cher petit Joinville! — вздохнул виконт,
— Но в то время вы сравнивали le bon Людовика-Филиппа с Робертом Макером. Вы описывали всех его сыновей, в том числе без сомнения ce cher petit Joinville, с таким решительным презрением как gamins, которых Роберт Макер приучал обманывать публику в интересах прочности фамилии. Я помню, как отец тогда сказал вам в ответ: «Ни один из царствующих домов в Европе не заботился более о развитии литературы своей эпохи, не окружал ее представителей таким общественным уважением и официальными почестями, как Орлеанская династия, вы, господин де Брезе, лишь из подражания предшественникам стараетесь низвергнуть династию, при которой процветаете; если бы вам удалось это, вы hommes de plume больше всех пострадаете и громче всех будете жаловаться».
— Любезнейший г. Вен, — сказал виконт, улыбаясь самодовольно, — отец ваш делал мне большую честь, соединяя мое имя с именами Виктора Гюго, Александра Дюма, Эмиля Жирардена и другими звездами орлеанистских созвездий, включая и нашего друга господина Саварена. Отец ваш был замечательный человек.
— И, — сказал Саварен, который, будучи орлеанистом, слушал речь Грэма с улыбкой одобрения, — и если я хорошо помню, любезнейший де Брезе, никто не был так жесток как вы к бедному де Ламартину и к республике последовавшей за Людовиком-Филиппом; никто с большим увлечением не выражал сильнейшего желания, чтобы явился другой Наполеон восстановить внутренний порядок и внешнее величие. Теперь у вас есть другой Наполеон.
— И я желал бы сменить моего Наполеона, — сказал де Брезе, смеясь.
— Любезнейший виконт, — сказал Грэм, — в одном мы все можем согласиться, что вы по уму и образованию значительно превосходите массу ваших сограждан парижан, и потому представляете превосходный тип их политического характера.
— Ah, mon cher, vous êtes trop aimable.
— Потому я решаюсь сказать, что если б архангел Гавриил мог сойти в Париж и устроить для Франции лучшее правительство, какое только в состоянии измыслить мудрость серафима, не прошло бы двух лет, сомневаюсь даже прошло ли бы шесть месяцев, как из того Парижа, что вы называете foyer des idées выделилась бы могущественная партия, в которой приняли бы участие вы и другие hommes de plume, проповедующая революцию в пользу ce bon Сатаны и ce cher petit Вельзевула.
— Вы превосходный сатирик, тоn cher, — сказал виконт добродушно. — В вашей шутке есть частица правды. Я пришлю вам мои статьи, в которых я говорил почти то же самое — les beaux esprits se rencontrent. Мы, французы, страдаем недостатком терпения, желанием перемены, но ведь это желание побуждает мир идти вперед и ставит нас во главе его. Хотя в настоящее время мы слишком торопимся с нашими деньгами, чтобы не растерять их, и слишком медленны в нашем разумении, чтобы не опуститься Мы соперничаем на пути к падению, ибо в литературе все старые пути к славе заперты.
В это время высокий господин, с которым виконт разговаривал прежде чем встретил Грэма, и который остался около де Брезе, слушая в молчаливом внимании их разговор, вмешался, говоря медленно, как человек привыкший взвешивать свои слова, и с легким, но несомненным немецким акцентом:
— Над тем, о чем вы говорите так легко можно призадуматься серьезно, г. де Брезе. Глядя на вещи непредубежденными глазами иностранца, я нахожу многое, за что Франция должна быть признательна императору. Под его державой материальные средства ее чрезвычайно увеличились; торговля ее благодаря трактату с Англией поставлена на более правильные основания и ежедневно увеличивает свои богатства; земледелие сделало замечательные успехи с тех пор как открыт к нему доступ капиталистам, и оно избавилось от несчастия мелких владений и крестьян-собственников, несчастия, которое разорило бы всякую страну менее благословенную природой; беспокойные партии усмирены; внутренний порядок охраняется; внешний престиж Франции, по крайней мере до времени Мексиканской экспедиции, возрос настолько, что мог удовлетворить даже самолюбие французов; успехи ее цивилизации обнаружились быстрым созданием морских сил, которые заставили даже Англию стать в оборонительное положение. Но с другой стороны...
— А, есть и другая сторона, — сказал виконт.
— С другой стороны в системе императора медленно работают две причины упадка и разложения. Они могут не быть ошибками императора, но это такие несчастия, которые могут причинить падение империи. Первая есть положительный разлад между политическою системой и умственною культурой нации. Трон и система управления покоятся на всеобщем голосовании, голосовании, которое дает самым невежественным классам власть, преобладающую над здоровыми элементами знания. Невежественные массы всегда стремятся олицетворить себя в одном лице. Они не поймут вас, когда вы будете доказывать какой-нибудь принцип; но они поймут, когда вы назовете имя. Император Наполеон для них имя, и префекты и чиновники, влияющие на подачу голосов, получают плату за то, чтобы соединять все принципы в шибболет[1]этого одного имени. Таким образом вы нашли источник политической системы в глубочайшем слое народного невежества. Чтоб освободить народное невежество от свойственных ему революционных наклонностей, сельскому населению внушен консерватизм, основанный на опасениях соединенных с обладанием собственностью. У них есть клочки земли и билеты национального займа. Вы еще более удаляете массу невежественной демократии от интеллигенции образованных классов, соединяя ее с самою себялюбивою и низкою из всех забот, предписываемых аристократии и богатству. Таким образом заключенное в глубинах вашего общества всплывает на поверхность. Наполеона III сравнивали с Августом. Действительно в их характере и судьбе много сходного. И тот и другой наследовали великому имени, которое содействовало соединению самодержавия с народным делом. И тот и другой победили всех соперников и установили деспотическое правление во имя свободы. И в том и в другом с честолюбивою волею соединялось довольно жестокости, чтобы запятнать кровью начало своей власти; но было бы нелепо и несправедливо ставить приговоры во время coup d'état на одну доску с жестокостями начала Августова царствования. И тот и другой, утвердившись на престоле, стали кротки и милостивы; Август может быть вследствие политики: Наполеон III по мягкости нрава, которую ни один добросовестный критик не может не признать в нем. Но довольно о сходствах. Теперь одно резкое различие. Заметьте, как заботливо и с каким успехом старался Август собрать вокруг себя лучшие умы всякого звания и всех партий — сторонников Антония, друзей Брута — великих полководцев, великих государственных людей, великих писателей, всякого, кто мог бы прибавить луч ума к его собственному Юлианскому созвездию, и сделать век Августа эрой в летописях человеческого разума и гения. Но в этом не посчастливилось вашему императору. Результатом его системы было подавление разумения во всех отраслях. В рядах его мы не видим ни одного великого государственного мужа; ни один великий поэт не прославлял его. Знаменитости прежнего времени стоят в стороне; или же предпочитая изгнание вынужденному подданству, нападают на него с неослабным рвением из своих убежищ на чужих берегах. Его царствование не богато новыми знаменитостями. Поднимаются немногие, и те становятся в ряды его противников. Если б он попробовал дать полную свободу печати и законодательному собранию, то разумение и сдавленное и враждебное прорвутся, смешавшись в общем объеме. Сторонники его не подготовлены для встречи подобных нападок. Они окажутся так же слабы, как будут, без сомнения, жестоки. И хуже всего то, что разумение, восставшее таким образом массами против него, будет кривляться и ломаться подобно узникам, которые, освободясь от цепей, расправляют свои члены в неистовых прыжках без всякой определенной цели. Руководители получившего свободу общественного мнения могут быть страшными врагами императорского правительства, но они будут очень неразумными советниками Франции. Вместе с разладом между императорскою системой и народным разумением — разладом столь полным, что даже ваши салоны утратили свое остроумие и карикатуры свою остроту — повреждение нравов, которое, согласен, империя не породила, а наследовала, сделалось так обыкновенным, что всякий сознает его и никто не порицает. Пышность двора испортила народные привычки. Интеллигенция, которой прекращены все другие выходы, пускается в спекуляции для приобретения богатства; любостяжание и страсть к блеску подкапывают благороднейшие элементы старого французского мужества. Общественное мнение не клеймит презрением министра или фаворита, который наживается аферой; и я боюсь, что этот дух аферы проник у вас во все отрасли администрации.
— Все это очень верно, — сказал де Брезе, пожимая плечами и таким легкомысленным тоном, что, казалось, сам смеялся над своим утверждением, — добродетель и честь исчезли из дворцов и салонов и кабинетов писателей и вознеслись на более достойные высоты, на чердаки где живут ouvriers.
— Ouvriers, парижские ouvriers! — воскликнул немец.
— Что же, monsieur le comte, можете вы сказать против наших ouvriers? Немецкий граф не захочет заниматься этими petites gens.
— В глазах государственного человека, — возразил немец, — нет petites gens, а в глазах философа нет petites choses. У нас в Германии предстоит разрешить так много задач, касающихся рабочих классов, что я не мог не заняться собиранием всяких сведений, какие мог получить о парижских ouvriers. В числе их есть люди с благородными побуждениями, какие могут оживлять душу философа и поэта, побуждения эти, может статься, не менее благородны от того, что здравый смысл и опытность не могут следовать за их полетом. Но в целом, политическая нравственность парижских ouvriers не возвысилась вследствие благих желаний императора найти им достаточно работы и хорошую плату независимо от законов регулирующих рабочий рынок. Привыкнув таким образом считать государство обязанным поддерживать их, они, если государство откажется от исполнения этой невозможной задачи, сумеют помирить свою честность с грабежом частной собственности под именем социальной реформы. Не замечали ли вы, как в немногие последние годы сильно увеличилось число тех, что кричат «la propriété c'est le vol»? Не замечали ли быстрого возрастания Интернационалки? Я не говорю, что за все это зло ответственность падает исключительно на империю. До некоторой степени оно встречается во всяком богатом обществе, особенно где демократия более или менее возвышается. До некоторой степени оно существует и в больших городах Германии; оно заметно увеличивается в Англии; признается опасным в Соединенных Штатах Америки; и, как я слышал от верных людей, появляется вместе с распространением цивилизации в России. Но для Французской империи оно приобрело такую безумную ярость, что кажется я могу предсказать день, когда разложение, проникнув во все слои французского общества, вызовет падение всего здания с шумом, от которого содрогнется мир. Бывают красивые и величавые деревья, они продолжают одеваться листьями, пока ветер не свалит их, и тогда, и только тогда станет видно, что ствол, казавшийся прочным, состоит лишь из коры, наполненной рассыпчатым порошком.
— Вы слишком строгий критик, граф, — сказал виконт, — и зловещий пророк. Но германцы так безопасны от революции, что готовы бить тревогу при малейшем беспокойном движении, которое есть нормальное состояние французского esprit.
— Французский esprit может скоро испариться в парижскую bêtise. Что же касается безопасности Германии от революции, то позвольте мне повторить одно изречение Гёте, если только г. виконт знает, кто такой Гёте?
— Гёте, разумеется: très joli écrivain.
— Гёте сказал кому-то, кто сделал почти такое же замечание, как вы: «Мы находимся теперь в состоянии революции, но мы действуем так медленно, что пройдет сто лет, прежде чем мы, германцы, откроем это. Когда же она завершится, это будет величайшая революция, какую видело общество, и она будет продолжаться подобно другим нашим революциям, которые, начавшись едва приметно в Германии, перестроили весь мир».
— Diable! Германцы перестроили мир! О каких революциях вы говорите?
— Изобретение пороха, изобретение книгопечатания, и расширение ссоры монаха с папой в Лютеранскую революцию.
Немец остановился и попросил виконта представить его Вену. Де Брезе представил его под именем графа фон Рюдесгейма. Услыхав имя Вена, он спросил, не родственник ли он оратору и государственному человеку Георгу Грэму Вену, чьи мнения, высказанные в парламенте, считались немецкими мыслителями авторитетом. Эта похвала покойному отцу была очень приятна Грэму, но в то же время удивила его. Отец его был человек весьма влиятельный в Британской Палате Общин, оратор с большим весом, и когда занимал должность, был первостепенным администратором. Но англичане знают, что такое репутация Палаты Общин — она не долговечна и ограничивается только своею страной. Грэм был восхищен, но поставлен в недоумение, каким образом немецкий граф мог слышать о его отце. Назвав себя сыном Георга Грэма Вена, он выразил не только свое восхищение, но и недоумение с открытым savoir vivre составлявшим одну из резких черт его характера.
— Сэр, — отвечал граф, говоря правильно по-английски, но со своим национальным акцентом, — в Германии каждый предназначающий себя к политическому служению изучает Англию как школу практических мыслей, отличных от непрактических теорий. Пуст еще долгое время мы будем учиться у вас; простите мне лишь одно замечание: не позволяйте никогда эгоистическому элементу практического перевешивать элемент великодушие. Отец ваш никогда не делал этого в своих речах, потому-то мы и ценим его. Но в настоящее время мы не заботимся особенно об изучении английских речей. Они принадлежат исключительно их острову, а не всем европейцам. Я уважаю Англию. Да спасет вас Бог от горьких ошибок, в которые вы можете впасть, полагая, что будете в состоянии долго оставаться англичанами, перестав быть европейцами.
При этом немец поклонился; не нелюбезно, напротив несколько церемонно, и ушел в более уединенные комнаты с секретарем прусского посольства, взяв его под руку.
— Виконт, кто и что такое этот немецкий граф? — спросил Вен.
— Высокопарный педант, — отвечал виконт весело, — немецкий граф, que voulez-vous de plus!
[1] Книга Судей, гл. XII, ст. 5-6.
Книга вторая. Глава 7
Глава седьмая
Несколько позднее Грэм очутился один посреди толпы. Привлеченный звуками музыки он пришел в комнату откуда они слышались и где, несмотря на то, что круг его знакомства в Париже был, для англичанина, обширный и довольно разнообразный, он не нашел ни одного знакомого лица. Играла дама на фортепиано; играла замечательно хорошо, с ученою правильностью, легкостью и силой в пальцах, делавшею исполнение блестящим. Но чтобы ценить ее игру, нужно было самому быть музыкантом. В ней недоставало прелести, чарующей непосвященных. Гости, собравшиеся в комнате, были музыкальные знатоки, класс людей, с которым Грэм Вен не имел ничего общего. Если бы даже он был более способен наслаждаться превосходным исполнения, одного взгляда на игравшую было достаточно, чтобы сделать его равнодушным. Она была не молода, с резкими чертами и морщинами на лице; играя, она делала странные сентиментальные гримасы, как бы увлекаясь красотой и пафосом собственной музыки. К довершению неприятного впечатления произведенного ею на Вена, на ней был костюм, совершенно противоречивший его понятиям о приличии, — греческая кофточка, красная с золотом, и в противоположность ей турецкий тюрбан.
Проворчав «что это за шарлатанка?», он опустился на стул позади двери и погрузился в мечтательность. Он был выведен из нее, когда музыка прекратилась и раздались почтительные одобрения. Они были покрыты внушительным голосом г. Лувье, когда он встал со своего места по другую сторону фортепиано, отчасти скрывавшего его тучную фигуру.
— Браво! Отлично сыграно, превосходно! Смеем ли мы просить вашу прекрасную молодую соотечественницу удостоить нас хоть одной песенки? — Потом, повернувшись в сторону и обращаясь к кому-то невидному для Грэма, он сказал: — Этот тиран доктор все еще предписывает вам молчание, mademoiselle?
Голос с такою сладкою интонацией, что если в словах и был сарказм, то он исчезал в мягкости выражения, отвечал:
— Нет, г. Лувье; он настоятельно предписывает мне говорить, выражая благодарность тем, кто подобно вам смотрит на меня не как на певицу.
Это говорила не шарлатанка. Гратам встал и оглянулся с инстинктивным любопытством. Он увидал лицо, которое, по его словам, преследовало его. Она также поднялась и стояла возле фортепиано, положив нежно одну руку на красное с золотом плечо шарлатанки. Это было лицо, что преследовало его, но в нем была перемена. На светлых бледных щеках был слабый румянец; темно-синие глаза светились мягким и веселым светом, чего не было видно в выражении лица молодой особы в серо-жемчужном плате. Грэм не слыхал ответа Лувье, хотя он без сомнения был достаточно громок, чтоб его можно было слышать. Он опять погрузился в мечтания. В комнату вошли другие гости, и между ними Франк Морли, которого называли полковником (высокие военные чины в Соединенных Штатах не всегда означают высокие военные должности), богатый американец, со своею веселою и красивою женой. Полковник был умный человек, несколько сдержанный в обращении, важный в речах, но вовсе не лишенный едкого юмора. Французы почитали его благовоспитанным образцом особого рода grand seigneur, какой производят демократические республики. Он говорил по-французски как парижанин, имел внушительную наружность и тратил множество денег с изяществом человека имеющего вкус, и с великодушием человека не лишенного сердца. Англичане не вполне понимали его благовоспитанность, потому что англичане готовы судить о воспитании по мелким условным правилам, которых не соблюдал американский полковник. Он говорил несколько в нос, вставлял слово caps, с преувеличенною церемонностью обращаясь к англичанам, как бы ни был с ними короток, и имел привычку (может быть с тайным намерением удивлять или ставить их в затруднение) украшать свой разговор американизмами.
Тем не менее, его любезность и врожденное достоинство характера заставляли всякого англичанина, как бы он разборчив ни был, узнав его покороче, признавать его совершенным джентльменом.
Мистрис Морли, бывшая лет на десять или двенадцать моложе мужа, не имела носового произношения и не употребляла американизмов в своем разговоре, искреннем, живом и по временам красноречивом. Главнейшим ее честолюбием было чтобы в ней ценили мужское разумение; природа безжалостно разрушала это честолюбие, сделав ее образцом женской грации. Грэм был коротко знаком с полковником Морли; а с мистрис Морли у него установилась та искренняя дружба, которая, будучи одинаково далека от вежливого ухаживания и платонической привязанности, иногда возникает между лицами различных полов без малейшей опасности, что их честный характер перейдет в болезненную сентиментальность или беззаконную страсть. Морли остановились, подойдя к Грэму, но жена, едва сказав с ним три слова, увидала преследовавшее его лицо и направилась к нему. Муж ее, менее подвижный, поклонился издали и сказал:
— На мой вкус, сэр, синьорина Чигонья самая миловидная девушка в настоящем bee[1], и она очень умна, сэр.
— Поющий ум, — сказал Грэм саркастически и со злобным порывом человека, старающегося побороть свое восхищение.
— Я не слыхал ее пения, — возразил американец сухо; и выражение «поющий ум» без сомнения вполне английское, если вы употребляете его; но в Бостоне его почли бы варварским. Эпитет, сэр, не согласуется с предметом.
— Бостон был бы прав, любезнейший полковник. Я заслужил упрек; у ума мало общего с пением.
— Я позволю себе отрицать это, сэр. Вы попали не в ту цель, и не сделали бы вашего замечания, если б имели случай говорить, как я, с синьориной Чигонья.
Прежде чем Грэм успел ответить, синьорина Чигонья стояла пред ним, слегка опираясь на руку мистрис Морли.
— Франк, ты проводишь нас в буфет, — сказала мистрис Морли мужу; потом, обратясь к Грэму, прибавила: — Не поможете ли нам пройти?
Грэм поклонился и предложил руку прекрасной собеседнице.
— Нет, — сказала она, взяв под руку мужа, — вы, конечно, знаете синьорину, или, как мы обыкновенно зовем ее, мадемуазель. Нет? Позвольте представить вас — мистер Грэм Вен, Mlle Чигонья. Она говорит по-английски как природная англичанка.
Так неожиданно Грэм был представлен той, кому принадлежало преследовавшее его лицо. Он слишком много вращался в большом свете, чтобы не утратить врожденную англичанам застенчивость, но разумеется он сконфузился и смешался, когда глаза его встретились с глазами Исавры и он почувствовал ее руку на своей руке. Выходя из комнаты, она остановилась и оглянулась; Грэм последовал за ее взглядом и увидал позади даму в красной кофточке в сопровождении толстого декорированного знатока музыки. Лицо Исавры озарилось новым светом, выражавшим нежность и удовольствие.
— Бедная милая madré, — прошептала она про себя по-итальянски.
— Madré, — повторил Грэм, тоже по-итальянски. — Значит, мне не так сказали. Эта дама ваша матушка.
Исавра засмеялась, прекрасным, тихим, серебристым смехом и отвечала по-английски:
— Она мне не мать, но я зову ее madré, потому что не знаю имени более нежного.
Грэм был тронут и сказал мягко:
— Ваша матушка конечно очень любила вас.
Губы Исавры задрожали, и она сделала легкое движение, как бы желая освободить свою руку от его руки. Он увидал, что оскорбил или огорчил ее, и со свойственною ему порывистою искренностью поспешил сказать:
— Мое замечание было нескромно со стороны чужого человека; простите его.
— Здесь прощать нечего, милостивый государь.
Пробираясь чрез толпу они оба молчали. Наконец Исавра, думая, что ей следует заговорить первой, чтобы показать Грэму, что он не оскорбил ее, сказала:
— Как мила мистрис Морли!
— Да, и я люблю одушевление и свободу ее американского обращения; давно вы ее знаете?
— Нет; мы встретились с ней в первый раз несколько недель тому назад у г. Саварена.
— Красноречиво она говорила о правах женщин?
— Как! Вы слышали, как она говорила об этом?
— Я редко слыхал, чтоб она говорила о чем-нибудь другом, хотя это лучший и может быть самый умный друг, какой у меня есть в Париже; но может быть это моя вина, потому что я люблю затрагивать этот вопрос. Приятно отдохнуть среди болтовни общества, когда слушаешь человека, который совершенно серьезно толкует о том, чтобы повернуть мир вверх дном.
— Вы думаете, что бедная мистрис Морли старалась бы сделать это, если бы получила свои права? — спросила Исавра со своим музыкальным смехом.
— В этом не может быть сомнения; но может статься вы разделяете ее мнения.
— Я едва ли знаю, в чем состоят ее мнения, но...
— Но?
— Но — как бы это назвать? — убеждение, чувство, из которого вероятно истекают эти мнения, его я разделяю.
— В самом деле? Убеждение, чувство, что женщина, например, должна подавать голос при избрании членов законодательных собраний, и может быть сама принимать участие в законодательных работах?
— Нет, я подразумевала не это. Хотя это мнение, правильно оно или ложно, истекает из того чувства, о котором я говорила.
— Объясните пожалуйста, что это за чувство.
— Чувство вообще трудно определить; но не поражало ли вас, что по мере того как новейшая цивилизация стремится поднимать женщин более и более до умственного равенства с мужчинами, по мере того как они читают, и учатся и думают, в уме их возникает беспокойное, может быть жалкое, неразумное чувство, что условия света препятствуют полному развитию пробуждаемых таким образом способностей и оживленного честолюбия; что они могут лишь возмущаться, хотя бы молча, против понятий прошлого века, когда женщина не была так образована; понятий, что женщина должна проходить жизнь незамеченною, что это упрек для нее когда, о ней говорят; что женщины тепличные растения, которым воспрещается свободно расти на открытом воздухе и под открытым небом. Таково по крайней мере чувство, которое возникло во мне, и я думаю, что это же чувство послужило основанием многим мнениям или учениям, которые для обыкновенного общества кажутся нелепыми, и вероятно таковы на самом деле. Я не могу сказать даже, что обдумывала эти учения. Не могу сказать, в чем должно состоять лекарство против неудовлетворения и беспокойства, которые я чувствую. Сомневаюсь даже, есть ли против них лекарства на земле; я знаю только одно, что чувствую неудовлетворение и беспокойство.
Пока она говорила, Грэм смотрел на ее лицо с удивлением, смешанным с нежностью и состраданием. Он удивлялся противоположности между рассуждением таким смелым, выраженным, как ему показалось, так мужественно, и мягкими бархатными мечтательными глазами, мягкостью тона и нежною чистотой лица казавшегося еще моложе от выступившего на нем румянца.
Они вошли в комнату, где помещался буфет; но стол был окружен тесною толпою, и оба может быть забыли о цели, для которой мистрис Морли представила их друг другу, пока Исавра говорила они машинально сели на оттоман в углублении комнаты. Читателю может показаться так же странным, как показалось Грэму, что это говорила такая молодая девушка, обращаясь к такому новому знакомому. Но в действительности Исавра почти не сознавала присутствия Грэма. Коснувшись вопроса, затруднявшего и мучившего ее уединенные мысли, она теперь лишь думала вслух.
— Кажется, — сказал Грэм после некоторого молчания, — я понимаю ваше чувство лучше, нежели мнения мистрис Морли; но позвольте мне сделать одно замечание. Вы справедливо говорите, что новейшая цивилизация более или менее изменила относительное положение женщины образованной выше того уровня, каким она довольствовалась в прежнее время — когда она была может быть ближе к сердцу мужчины, не стараясь поднять голову до его высоты; — и отсюда происходит чувство неудовлетворения и беспокойства. Но думаете ли вы, что в вихре и пляске атомов составляющих крутящийся бал цивилизованного мира, только женщина чувствует беспокойство и неудовлетворение? Не видите ли вы среди масс собранных в богатейших городах мира судорожной борьбы против принятого порядка вещей? В этом чувстве неудовлетворения есть доля истины, потому что оно составляет часть человеческой природы; и как лучше справиться с ним, задача до сих пор не решенная. Но во мнениях и учениях, которые порождает в массах это чувство, мудрость мудрейших видит лишь вероятность всеобщего разрушения, обещающую для воссоздания те же самые строительные материалы, которые не улучшатся от того, что будут обезображены. Поднимитесь от рабочих классов ко всем другим, в которых преобладает цивилизованная культура, и вы встретите то же самое тревожное чувство, трепетанье неиспытанных крыльев о решетку, отделяющую широкий простор от их желаний. Если б вы могли переспросить всех образованных честолюбивых молодых людей в Англии, может быть во всей Европе, по крайней мере половина из них, разделенная между уважением к прошедшему и любопытством к будущему будет вздыхать: «я родился столетием раньше или столетием позже!»
Исавра слушала этот ответ с глубоким поглощающим интересом. Еще впервые умный молодой человек говорил так сочувственно с ней, умною молодою девушкой.
Он сказал вставая:
— Я вижу, ваша madré и наши американские друзья бросают на меня сердитые взгляды. Они оставили для нас место за столом и удивляются, почему я лишаю вас благ мира сего. Еще одно слово прежде чем мы присоединимся к ним. Посоветуйтесь с вашим умом и убедитесь, происходит ли ваше тревожное и беспокойное чувство единственно вследствие условных стеснений вашего пола. Не свойственны ли эти чувства в такой же мере молодым людям нашего пола? Всем, кто ищет в искусстве, в литературе, в бурном поле деятельной жизни встретить как действительность тот образ, что представляется им в мечтаниях?
[1] Так в просторечии называется в Америке собрание народа.
Книга вторая. Глава 8
Глава восьмая
Дальнейшего разговора на ту же тему не последовало в этот вечер между Грэмом и Исаврой.
Американец и Саварен окружили Исавру по выходе из буфета. Гости начали разъезжаться. Грэм хотел опять предложить руку Исавре, но г. Саварен предупредил его. Американец был отправлен своею женой разыскивать экипаж; и мистрис Морли сказала своим обычным быстрым повелительным тоном:
— Теперь, мистер Вен, вам нет другого выбора, как проводить меня в швейцарскую.
Г-жа Саварен и синьора Веноста нашли себе кавалеров; итальянка продолжала идти с толстым любителем музыки; француженка приняла услуги виконта де Брезе. Когда они сходили с лестницы, мистрис Морли спросила Грэма, что он думает о молодой особе, которой она представила его.
— Я нахожу, что она прелестна, — отвечал Грэм.
— Разумеется; это стереотипный ответ, который всегда услышите на подобный вопрос, в особенности от вас англичан. В публичной и частой жизни Англия есть образец общих мест.
— Американцам очень естественно думать так. Всякий ребенок только что научившийся говорить употребляет более резкие выражения, чем его бабушка; но мне бы очень хотелось узнать, какою новою фразой американец ответил бы на ваш вопрос.
— Американец нашел бы, что у синьорины Чигонья есть душа и выразил бы это в своем ответе.
— Мне кажется, что в таком случае он сказал бы еще более общее место, чем я. Всякому христианину известно, что у самого ничтожного человеческого существа есть душа. Но говоря откровенно, я признаю, что мой ответ не был достоин ни синьорины, ни того впечатления, какое она произвела на меня; помимо прелести лица, у нее есть прелесть ума обогащенного размышлением, чего я почти не ожидал встретить в молодой особе, готовящейся быть певицей по профессии.
— К общему месту вы прибавляете предрассудок; вы ужасно прозаичны сегодня; но вот мы пришли. Придется воспользоваться другим случаем сделать на вас нападение. Пожалуйте к нам кушать завтра; вы встретите вашего посланника и несколько других приятных друзей.
— Вероятно мне не следует говорить «буду очень рад», но все-таки я буду рад.
— Bon Dieu! Этот ужасный толстяк оставил синьору Векоста искать самой свою шаль. Эгоистическое чудовище! Подите проводите ее до кареты, скорее, об ней уж доложили!
Грэм, получив это приказание, поспешил предложить руку шарлатанке. Она приобрела почему-то некоторое достоинство в его глазах и он не чувствовал ни малейшего смущения от прикосновения к красной кофточке.
Синьора ухватилась за него с доверчивою фамильярностью.
— Боюсь, — сказала она по-итальянски, когда они проходили по длинным сеням к подъезду, — боюсь, что я не произвела эффекта сегодня; вы не заметили этого?
— Напротив; мы все были очарованы, — возразил притворщик.
— Вы очень любезны; вы подумали, что я желала услыхать комплимент. Это правда; и вы наградили меня больше, чем я заслуживала. Вино молоко для стариков, а похвалы для старух. Но излишек вина может причинить смерть старику; а старухи живут еще дольше от излишка похвал. Buona notte.
Она вскочила довольно легко в экипаж; Исавра последовала за ней провожаемая г. Савареном. Когда мужчины возвращались в швейцарскую, француз сказал:
— Мы с женой жалуемся, что вы реже показываетесь к нам, чем бы следовало. Без сомнения у вас очень много приглашений; но не свободны ли вы откушать у нас супу послезавтра? Вы встретите графа фон Рюдесгейма и еще несколько человек, если не таких же умных, то более веселых.
— Послезавтрашний день я отмечу в календаре. Обедать у г. Саварена есть событие для человека, жаждущего отличий.
— Такие комплименты примиряют писателя с его работой. Я обязан вам отплатой. Вы встретите у нас la belle Isaure. Я только что пригласил ее с ее chaperon. Она поистине гениальная девушка, а гений подобно добродетели принадлежит прошлому времени и становится с каждым днем реже и драгоценнее.
Они встретили полковника Морли с женой, спешивших к своему экипажу. Американец остановил Вена и шепнул ему:
— Я с удовольствием узнал от жены, сэр, что вы завтра у нас обедаете. Вы встретите, сэр, Mlle Чигонья, и у меня есть узелок[1], что вы будете в восторге.
«Это будто какая-то судьба, рассуждал сам с собою Вен, идя домой по пустынным улицам. — Я бился, чтобы выкинуть из головы это преследовавшее меня лицо. Почти позабыл его, и теперь...» Шепот его умолк. Он принялся обдумывать очень трудный вопрос, следует ему или нет написать отказы на оба принятые приглашения.
«Фу! — сказал он наконец дойдя до дверей своей квартиры, — разве мой разум так слаб, что на него может влиять чистый предрассудок? Конечно я слишком хорошо знаю себя и слишком долго испытывал, чтоб не бояться, что могу изменить своему долгу и целям жизни, если б даже сердцу моему и была опасность пострадать».
Несомненно может казаться, что судьба насмехается над нашими решениями беречь наши ноги от ее западней и сердца от ее силков.
Как может украсить нашу жизнь то, что кажется нам ничтожным приключением, пустым случаем! Предположите, что Ален Рошбриан был бы приглашен на этот вечер к Лувье, а Грэм Вен принял бы другое приглашение и провел вечер в другом месте. Ален мог быть представлен Исавре; что могло бы случиться тогда? Впечатление, произведенное до сих пор Исаврой на молодого француза, не было так сильно, как то, какое она произвела на Грэма; но решение Алена избегать ее началось лишь в этот день и не было еще твердо. И если б он был первым умным молодым человеком, который заговорил серьезно с этою умною молодою девушкой, кто может отгадать, какое впечатление он мог произвести на нее? Его разговор мог заключать в себе меньше философии и твердого ума, но больше поэтического чувства и увлекательной романтичности.
Впрочем, история событий, которые не имеют совершиться, не входит в хронику судеб.
[1] Американизм: я замечаю, я думаю.
Книга третья. Глава 1
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава первая
На следующий день гости Морлиев уже собрались, когда вошел Вен. Его извинения в неакуратности были прерваны веселою хозяйкой:
— Вы получили прощение, еще не прося о нем; нам известно, что характеристическая черта англичан всегда несколько опаздывать.
Затем она представила его американскому посланнику, знаменитому американскому поэту, лицо которого обращало на себя внимание соединением кротости и силы, и еще одному или двум своим соотечественникам, проживавшим в Париже; когда эта церемония кончилась, доложили, что обед подан, и она попросила Грэма подать руку Mlle Чигонье.
— Вы не бывали в Соединенных Штатах? — сказал Грэм, когда сели за стол.
— Нет.
— Вам без сомнения скоро придется совершить это путешествие.
— Как так?
— Молва утверждает, что вы произведете в самом начале вашей карьеры огромное впечатление; а Новый Свет всегда жаждет приветствовать знаменитости, прославившиеся в Старом; в особенности тех, кто посвятил себя вашему очаровательному искусству.
— Это правда, сэр, — сказал американский государственный человек, торжественно вступая в разговор. — Мы умеем ценить таланты, и если эта дама такая прекрасная певица как я слышал, то она может собрать огромную сумму долларов.
Исавра покраснела и, обратясь к Грэму, спросила его тихо, любит ли он музыку.
— Мне разумеется следовало бы сказать да, — отвечал Грэм так же тихо, — но я сомневаюсь, чтобы мог сказать это да добросовестно. При некоторых настроениях музыка — если это такой род музыки, какой я люблю — сильно действует на меня; при другом настроении не производит никакого действия. И я не могу выносить ее много зараз. Концерт сильно утомляет меня; даже опера кажется мне чересчур длинною. Но я должен прибавить, что я не судья в музыке; музыка никогда не входила в мое воспитание; и между нами, я сомневаюсь, найдется ли один англичанин из пятисот, который интересовался бы оперой или концертом, если б это не была мода. Моя искренность возмущает вас?
— Напротив; я иногда сомневаюсь, особенно в последнее время, люблю ли я сама музыку.
— Простите меня, синьорина, но невозможно, чтобы вы не любили ее. Гений не может не быть верен себе, и должен любить то, что составляет его превосходство, чем он распространяет радость и, — прибавил он с полуподавленным вздохом, — достигает славы.
— Гений божественное слово и не может прилагаться к певице, — сказала Исавра со смирением, в котором была серьезная грусть.
Грэм был тронут и смущен; но прежде чем он успел ответить, американский посланник обратился к нему через стол, спрашивая, верно ли он привел слова из речи знаменитого отца Грэма об участии, какое Англия должна принимать в политических делах Европы.
Разговор сделался общим и очень серьезным, преимущественно касаясь политики. Грэм был вовлечен в него, оживился и стал красноречив.
Исавра слушала его с восторгом. Она была поражена тем, что казалось ей благородством чувства, возвышавшим его речь над уровнем обыкновенной полемики. По внимательному молчанию его разумных слушателей она с удовольствием заметила, что на них он производил такое же впечатление. Действительно, Грэм Вен был рожден оратором, и учение сделало его политическим мыслителем. В обыкновенном разговоре он был лишь образованный светский человек, говорил свободно, искренно и приятно, с оттенком добродушного сарказма. Но когда предмет разговора увлекал его на те высоты, где политика становится наукою человечества, он казался другим существом. Лицо его горело, глаза блистали, голос приобретал приятную звучность, речь бессознательно становилась красивою. В такие минуты едва ли можно было встретить слушателей, которые, несмотря на различие во мнениях, не признали бы его чарующего влияния.
Когда общество перешло в залу, Исавра сказала мягко Грэму:
— Теперь я понимаю, почему вы не занимались музыкой; и я думаю, что в состоянии теперь понять, какое действие может производить человеческий голос на человеческий ум, не прибегая к искусству пения.
— Не заставляйте меня стыдиться, — сказал Грэм, — за мою прежнюю грубость, мстя мне за нее комплиментом, а главное, не унижайте вашего искусства, полагая, что какое-нибудь прозаическое действие голоса как выражения ума может истолковать то, что может быть выражено только музыкой, даже для такого неподготовленного слушателя как я. Не правду ли говорили мне музыкальные композиторы, когда я просил объяснить мне словами то, что они говорили своею музыкой, что подобное объяснение невозможно, что музыка имеет свой язык, не переводимый словами?
— Да, — сказала Исавра, с задумчивым лицом, но блестящими глазами, — они говорили правду, и я не далее как на днях думала об этой истине.
— А какие сокровенные глубины ума, сердца, души проникает и освещает этот непереводимый язык! Как не полна была бы великая природа людей, даже величайших, — если отнять у них поэзию, музыку и религию! С помощию их открываются и познаются глубины, которые были бы сокрыты от самого человека. История, знание, наука останавливаются, где начинается тайна. Там они встречаются с миром теней. Они не могут проникнуть ни на один дюйм в этот мир без содействия поэзии и религии, двух необходимых принадлежностей разумного человека более тесно связанных с ним, чем полагают глашатаи практического и положительного. В помощь поэзии и религии, возвышая их, является музыка, и в мире не существовало ни одной религии, которая не призывала бы себе в помощь музыку. Если, как я откровенно сознался, только при некоторых настроениях могу наслаждаться музыкой, то это только потому, что лишь при некоторых настроениях я способен отделаться от указки прозаического рассудка и перенестись в мир теней; но будь моя природа совершенна, я ежечасно находился бы под таинственным влиянием поэзии и религии. Понимаете ли вы, что я хочу сказать?
— Да, понимаю, и совершенно ясно.
— В таком случае, синьорина, вы не должны унижать дар пения. Вы должны чувствовать его власть над сердцем, когда входите в оперу; над душою, когда преклоняете колена в церкви.
— О! — воскликнула Исавра с увлечением, и яркий румянец покрыл ее прекрасное лицо, — как я вам благодарна! И вы говорите, что не любите музыку? Насколько лучше вы понимаете ее, нежели я до настоящей минуты.
В это время мистрис Морли вместе с американским поэтом подошли к уголку, где помещались англичанин и певица. Поэт заговорил; другие гости собрались вокруг, и все почтительно слушали до тех пор, пока стали разъезжаться. Полковник Морли подал руку Исавре, чтобы проводить ее до кареты; шарлатанка опять выпала на долю Грэма.
— Синьор, — сказала она, когда он почтительно накинул шаль на ее красно-золотую кофточку, — разве мы живем так далеко от Парижа, что вы не можете найти времени побывать у вас? Дитя мое не поет в обществе, но дома вы можете слышать ее. Не о каждой женщине можно сказать, что голос ее всего приятнее дома.
Грэм поклонился и сказал, что явится на следующий день.
Исавра молча с наслаждением обдумывала слова, которые так возвышали искусство певицы: «Увы, бедное дитя!» Она не могла отгадать, что этими словами, возвращавшими ее к сценической карьере, говоривший высказывался против собственного сердца.
В природе Грэма, как я думаю у большей части истинных ораторов, была замечательная степень умственной совести, побуждавшей его признать благотворное влияние пения и выставить пред молодою певицей благороднейшие побуждения профессии, к которой он считал ее несомненно призванною. Но поступая таким образом, он не мог не чувствовать, что расширяет пропасть отделяющую ее жизнь от его жизни, может статься, он и желал делать эту пропасть все шире, по мере того как страшился прислушиваться к голосу сердца, который спрашивал нельзя ли перескочить чрез эту пропасть.
Книга третья. Глава 2
Глава вторая
На следующее утро Грэм явился с визитом на виллу в предместья А——. Обе дамы приняли его в гостиной Исавры.
Сначала разговор как-то не клеился. Грэм был сдержан и холоден. Исавра застенчива и смущена.
Веноста взяла на себя труд поддерживать разговор. Может быть в другое время Грэму было бы приятно и интересно наблюдать характер для него новый и совершенно южный, в котором были одинаково любезны как наивно простая доброта, так и маленькие слабости и тщеславие, совершенно безобидные, иногда милые, как у ребенка, которого так легко сделать счастливым и так жестоко кажется огорчить. Несмотря на то, что Веносте были чужды лоск и спокойствие манер beau monde, она не была лишена грации, недостаток которой редко встречается во флорентийской уроженке, так что ее можно было назвать странною, но не вульгарною. Хотя она не имела образования кроме музыкального и никогда не давала себе труда читать что-нибудь кроме оперных либретто и благочестивых книг, рекомендованных ей духовником, но ее безыскусственная болтовня по временам блестела умом и юмором, отражавшим изящные отрывки старой итальянской мудрости таинственно вмещавшейся в ее уме.
Но Грэм не был в то время расположен оказывать особенную снисходительность и даже справедливость бедной Веносте. Мысли его были заняты главнейшим образом Исаврой. Он ощущал нетерпеливую досаду, смешанную с тревогой и сострадательною нежностью при мысли об обществе, которое казалось ему настолько ниже такого даровитого существа, он не считал Веносту надежною руководительницей среди опасностей и искушений, каким были подвержены молодость, красота и предстоящая профессия Исавры. Подобно многим англичанам, в особенности хорошо знающим жизнь, он был очень разборчив относительно приличий и принятых обычаев, которыми охраняется достоинство женщины; Веноста естественно казалась ему очень неудовлетворительною хранительницей и представительницей этих приличий и обычаев.
К счастию, не подозревая этого злобного расположения, синьора очень весело болтала со своим гостем. Она была в отличном расположении духа; все были очень внимательны к ней как у полковника Морли, так и у Лувье. Американский посланник похвалил красную кофточку. Она была убеждена, что произвела впечатление в прошлые два вечера. Когда самолюбие удовлетворено, язык развязывается.
Веноста рассыпалась в похвалах Парижу и парижанам; Лувье и его вечерам и фисташковому мороженому; американцам и crème de maraschino, которого, она надеялась, отведал signor Inglese; crème de maraschino напомнил ей Италию. Ей стало грустно; как она тосковала по прекрасному небу родины! Париж приятен, но что за нелепость называть его Paradis des femmes, как будто les femmes могут найти свой рай посреди brouillard!
— Однако, — воскликнула она с живостью в голосе и жестах, — синьор здесь не затем, чтобы слушать болтовню попугая. Его пригласили слышать пение соловья. Капля меду привлекает мух больше, чем бутылка уксусу, говорит пословица.
Грэм не мог не улыбнуться этой пословице.
— Я согласен с вашим сравнением касательно меня, но не могу себе представить ничего менее сходного с бутылкой уксусу как ваш любезный разговор. Но оставляя сравнения, я не знаю, смею ли я просить mademoiselle петь после признания, какое я сделал вчера вечером.
— Какое признание? — спросила Веноста.
— Что я ничего не понимаю в музыке и сомневаюсь, могу ли по совести сказать, что люблю ее.
— Не любите музыку! Невозможно! Вы клевещите на себя. Кто не любит музыки, тому скучно будет на небе. Впрочем, вы англичанин, и может быть слыхали только музыку вашей страны. Не хороша, очень не хороша, музыка еретиков! Теперь слушайте.
Сев за фортепиано она начала арию из «Лючии», крикнув Исавре, чтоб она подошла и спела под ее аккомпанемент.
— Вы действительно желаете этого? — спросила Исавра Грэма, устремив на него кроткий вопросительный взгляд.
— Не могу выразить, как сильно я желаю слышать вас.
Исавра подошла к инструменту; Грэм встал позади ее. Может статься, он чувствовал, что будет с большим беспристрастием судить о ее голосе, не находясь под влиянием прелести ее лица.
Но с первой же ноты он был очарован: сам по себе орган был редкий, полный и богатый, но в то же время такой мягкий, что сила его была поглощена сладостью, и свежий в каждой ноте.
Главная же прелесть певицы была не столько в голосе, как в чувстве; она передавала слушателю гораздо больше, чем было сказано в словах, даже больше, чем было выражено музыкой. Пение ее в этом отношении можно было сравнить с искусством живописца, который действует на ум сознанием чего-то такого, чего глаз не может открыть на полотне.
Она, казалось, выдыхала из глубины души сильный пафос оригинального романса, далеко превосходящего пафос самой оперы, нежность и мистический ужас трагической повести любви, более торжественной в своей сладости, чем повесть Вероны.
Когда голос ее смолк, не раздалось не только рукоплескания, даже шепота. Исавра застенчиво оглянулась, чтоб уловить взгляд своего молчаливого слушателя, и увидала влажные глаза и дрожащие губы. В эту минуту она примирилась со своим искусством. Грэм встал и отошел к окну.
— Вы и теперь сомневаетесь, любите ли вы музыку? — воскликнула Веноста.
— Это больше чем музыка, — отвечал Грэм, не оборачиваясь. Потом после краткого молчания он приблизился к Исавре и сказал с меланхолическою полуулыбкой:
— Не думаю, чтоб я решился часто слушать вас; это унесло бы меня далеко от сурового действительного мира; а кто не желает отстать на своем пути, тому не след часто забегать в страну волшебных чар.
— Но, — сказала Исавра печальным голосом, — в детстве мне говорила одна гениальная женщина, что над миром действительным есть мир идеальный. В то время действительный мир казался мне грубым. «Можно уходить от этой каменной битой дороги, сказала мне советница, в поля, что лежат за его изгородью. В идеальном мире есть свои печали, но там нет отчаяния». В то время этот совет, казалось мне, решил мой выбор в жизни. Я не знаю теперь так ли это.
— Судьба, — отвечал Грэм медленно и задумчиво, — судьба, которая не предписывает законов, но служит целям Провидения, решает для нас выбор жизни, и редко в зависимости от внешних обстоятельств. Мы приписываем слово гений умам даровитого меньшинства; но в каждом из нас есть гений, который нам врожден, мы проникнуты им, он отличает самое наше тождество, и внушает нашей совести что делать и чем быть. Такими внушениями он решает наш выбор; если же мы противимся этим внушениям, то убеждаемся под конец что сбились с пути. Моя жизнь, побуждаемая таким решением, должна проходить на каменном битом пути, ваша в зеленых полях.
Когда он говорил это, лицо его омрачилось и сделалось печальным.
Веноста, скоро утомленная разговором, в котором не принимала участия, и имея разные мелкие хозяйственные заботы, незаметно вышла во время этой речи из комнаты. Но ни Исавра, ни Грэм не ощутили внезапного сознания, что они остались одни, как то случается со влюбленными.
— Почему, спросила Исавра с тою волшебною улыбкой, отраженною в бесчисленных ямочках, которая даже тогда, как слова ее были выражением мужского разума, заставляла видеть в них мягкость женского чувства, — почему ваш жизненный путь должен быть исключительно каменистым? Не вследствие необходимости и не может быть, чтобы по влечению вкуса. И какое бы определение ни давали вы гению, не может быть, чтобы ваш врожденный гений предписывал вам постоянную и исключительную приверженность будничной жизни.
— Нет, это не совсем так. Я не говорил, что не могу вовсе покидать действительный мир для волшебной страны, я сказал, что не могу делать этого часто. Мое призвание не есть призвание поэта или артиста.
— Я знаю, что ваше призвание быть оратором, — сказала Исавра оживляясь, — так мне говорили, и я верю этому. Но разве оратор не имеет сходства с поэтом? Разве это не есть тоже искусство?
— Оставимте слово оратор: в приложении к английской публичной жизни это очень обманчивое выражение. Англичанин, желающий влиять на своих соотечественников силою своих слов, должен смешиваться с ними на их битых путях, должен сделаться обладателем их практических взглядов и интересов, должен освоиться с их прозаическими занятиями и делами, должен понимать, как осуществить самые высшие притязания их на материальное благосостояние, должен избегать, как самой опасной ошибки для себя и для других, того рода красноречия, которое называется ораторским во Франции и которое содействовало тому, что французы стали самыми плохими политиками в Европе. Увы, я боюсь, что английский государственный человек показался бы вам очень скучным оратором.
— Я вижу, что сказала глупость; вы показали мне, что мир государственного человека лежит в стороне от мира артиста. Но...
— Но что?
— Не может ли честолюбие обоих быть одинаково?
— Как так?
— Смягчать грубое, возвышать низменное, отождествлять свое имя с новою красотой, с новою славой, внесенною в общую сокровищницу.
Грэм с почтением склонил голову, и потом поднял ее с краской увлечения на щеках и на лбу.
— О! — воскликнул он, — какою надежною охраной и благородною возбудительницей истинного английского честолюбия назначила вам быть природа, если бы не...
Он внезапно остановился.
Этот порыв был совершенною неожиданностью для Исавры. Она привыкла к комплиментам, но подобного рода комплимент в первый раз достигал ее слуха. В ответ на это она не находила слов. Невольно положила она руку на сердце как бы для того чтоб удержать его биение. Но неоконченное восклицание «если бы не» смущало ее более, чем льстили предшествовавшие слова; машинально она прошептала:
— Если бы не... что?
— О, — отвечал Грэм, стараясь придать веселый тон голосу, — я слишком стыжусь своего эгоизма как мужчина, чтобы докончить мою речь.
— Скажите, или я буду думать, что вы замолчали, боясь оскорбить меня как женщину.
— Нет, напротив; если б я договорил, я сказал бы, что женщина с вашим гением, с таким совершенством в самом популярном и очаровательном искусстве, не может удовольствоваться тем, чтобы возбуждать благородные мысли в одном сердце, она должна принадлежать публике, или скорее публика должна принадлежать ей; какой-нибудь человек может занимать лишь один уголок в ее сердце, но даже и тогда он должен уничтожать свое существование в ее, должен довольствоваться тем, чтоб отражать лишь луч света, который она изливает на восторженные тысячи. Кто бы осмелился сказать вам: откажитесь от своей карьеры, пожертвуйте своим гением, своим искусством скромному домашнему кругу? Для актрисы, для певицы, слава которой наполняет мир, свой дом был бы тюрьмой. Простите меня, простите...
Исавра отвернулась, чтобы скрыть слезы, готовые брызнуть из ее глаз, но протянула ему руку с детскою искренностию и сказала мягко:
— Вы не оскорбили меня.
Грэм не решился продолжать разговор на ту же тему. Обращаясь к новому предмету, он сказал после невольного молчания:
— Вы не сочтете слишком смелым от такого нового знакомого, если я спрошу, каким образом вы, итальянка, знаете наш язык как родной? И итальянские ли учителя научили вас так думать и чувствовать?
— Мистер Селби, мой второй отец, был англичанин, и не говорил свободно ни на каком другом языке. Он очень любил меня, и будь он действительно мой отец, я не могла бы больше любить его; мы с ним всегда были вместе до тех пор как я лишилась его.
— И в утешение вам не осталось матери.
Исавра грустно покачала головой; в это время возвратилась Веноста.
Грэму показалось, что он оставался уже слишком долго; он простился.
Они знали, что им предстоит встретиться в этот вечер у Саваренов.
Для Грэма мысль эта не была лишена приятности; чем более он узнавал Исавру, тем более упрекал себя, что позволил себе познакомиться с нею.
После того как он ушел, Исавра стала петь тихо про себя арию, которая так подействовала на ее слушателя; потом она погрузилась в отвлеченную мечтательность, но ощущала странное и новое для нее счастие. Помогая ей одеваться к обеду Саваренов и вплетая классическую ветку плюща в ее темные кудри, служанка итальянка воскликнула:
— Как хороша синьорина сегодня вечером!
Книга третья. Глава 3
Глава третья
Г. Саварен был один из самых блестящих людей той литературной плеяды, которая озарила царствование Людовика-Филиппа.
Ум его был исключительно французский по своей легкости и грации. Ни Англия, ни Германия, ни Америка не производили ничего подобного. Ирландия произвела Томаса Мура, но ведь в ирландском гении так много французского.
Г. Саварен был чужд тщеславной расточительности вошедшей в моду при империи. Его домашнее хозяйство велось скромно в пределах дохода, получаемого главнейшим образом, может статься исключительно, от литературных работ.
Хотя он часто давал обеды, но они были немноголюдны и без претензий и блеску. Однако ж обеды, хотя простые, были совершенством в своем роде; и хозяин так увлекал гостей своею игривою веселостью, что пиры в его доме считались самыми приятными в Париже. В настоящем случае общество простиралось до десяти человек, наибольшее число, какое могло поместиться за его столом.
Все гости-французы принадлежали к либеральной партии, хотя различных оттенков трехцветного знамени. Place aux dames. Прежде всех следует назвать графиню де Кран (Craon) и г-жу Верто (Vertot), обе без мужей. Графиня схоронила своего мужа; г-жа Верто разошлась со своим. Графиня была очень красива, но ей было шестьдесят лет. Г-жа Верто была на двадцать лет моложе, но была очень дурна собой. Она рассорилась со знаменитым автором, для которого разошлась с мужем, и с того времени ни один человек не дерзнул помыслить, что он в состоянии утешить даму, такую некрасивую в утрате писателя столь знаменитого.
Обе эти дамы были очень умны. Графиня написала лирические поэмы под заглавием Крики Свободы и драму, героем которой был Дантон, а мораль слишком революционна для сцены. Но в душе графиня вовсе не была революционеркой; она менее всех была способна сделать или пожелать сделать что-нибудь для того чтобы придвинуть прачку на один дюйм ближе к графине. Она была одною из тех особ, что играют с огнем для того чтобы казаться просвещенными.
Г-жа Верто была более серьезного склада. Она преклонялась пред г. Тьером и выступила на литературное поприще в историко-политическом роде. Она написала замечательную книгу о новом Карфагене (подразумевая Англию), и в более недавнее время труд, обративший особое внимание на равновесие держав; в нем доказывалось, что в интересах цивилизации и для пользы Европы Бельгия должна быть присоединена к Франции, а Пруссия ограничена пределами ее первоначального маркграфства. Она доказывала, как легко могли бы быть достигнуты обе эти цели конституционным монархом на месте эгоистического императора. Г-жа Верто была решительная орлеанистка.
Обе эти дамы в обыкновенном обществе удостаивали оставлять в стороне сочинительство. Вслед за ними укажу среди гостей на графа де Пасси и его супругу. Графу был семьдесят один год и бесполезно прибавлять, что он представлял тип француза, который быстро исчезает и вероятно не обновится. Как мне описать его, чтобы сделать понятным для английского читателя? Попробую прибегнуть к аналогии. Представьте себе человека хорошего рода и с большим состоянием, бывшего в молодости восторженным другом лорда Байрона и веселым спутником Георга IV, одаренного в высшей степени возвышенным романическим чувством и в такой же степени благовоспитанным светским цинизмом, кто, вследствие этого соединения, редко встречающегося, занимал высокое положение в обеих частях общества, на которые, говоря в широком смысле, делится цивилизованная жизнь, — в романтической и цинической. Граф Пасси был самым пылким из числа учеников Шатобриана, самым блестящим из придворных Карла X. Нужно ли прибавлять, что он был страшный сердцеед?
Но невзирая на свое восхищение Шатобрианом и свою преданность Карлу X, граф был всегда верен капризам французской noblesse, уничтожившим ее во время старой революции, капризам, принадлежащим великолепному невежеству их нации вообще и их классу в частности. Не принимая во внимание единичных исключений, французский gentilhomme есть по преимуществу парижанин; парижанин по преимуществу впечатлителен к толчкам моды данной минуты. В моде ли быть либералами или анти-либералами? Парижане обнимают и целуют друг друга и клянутся на жизнь и насмерть стоять за то, что в данную минуту в моде. Три дня были модою минуты — граф Пасси сделался восторженным орлеанистом. Людовик-Филилп был очень милостив к нему; он был декорирован, назначен префектом в свой департамент, его готовы были сделать посланником при одном германском дворе, когда Людовик-Филилп пал. Была провозглашена республика. Граф заразился всеобщею заразою и после обмена слез и поцелуев с патриотами, которых неделю назад называл canaille, он поклялся в вечной преданности республике. Модою минуты внезапно сделался наполеонизм, и государственный удар превратил республику в империю. Граф плакал на груди всех vieilles moustaches, каких только мог найти и радовался, что взошло солнце Аустерлица. Но после Мексиканской экспедиции солнце Аустерлица значительно померкло. Империализм скоро готов был выйти из моды. Граф перенес свою любовь на Жюль Фавра и стал в ряды передовых либералов. В течение всех этих политических перемен граф оставался почти неизменным в частной жизни; приятный, добрый, остроумный и более всего преданный прекрасному полу. Достигнув шестидесятивосьмилетнего возраста, он все еще был fort bel homme, не женат, с величественным видом и обворожительным обращением. В этом возрасте он сказал себе: je me range, и женился на молодой особе, восемнадцати лет. Она обожала своего мужа и страшно ревновала его; между тем граф, казалось, вовсе не ревновал ее и переносил ее обожание, слегка пожимая плечами.
Трое гостей пополнявших вместе с Грэмом и двумя итальянками число десять были немецкий граф фон Рюдесгейм, знаменитый французский доктор по имени Вакур и молодой писатель которого Саварен принял в свою клику и провозгласил человеком с редкими талантами. Этому писателю, которого настоящее имя было Густав Рамо, но который, вероятно чтобы доказать проповедуемое им презрение к предкам, печатал свои стихи под аристократическим именем Альфонса де Валькура, было около двадцати четырех лет, с первого взгляда ему можно было дать и меньше; но посмотрев внимательно можно было заметить признаки старости на его лице.
Он был небольшого роста, худощав и слабого сложения. В глазах женщин и артистов его телесные недостатки искупались необыкновенною красотою лица. Его черные волосы, заботливо разделенные посредине, длинные и волнистые, оттеняли белизну высокого, но узкого лба и слабую бледность щек. Черты лица его были очень правильны, глаза с замечательным блеском; но выражение лица говорило об утомлении и излишествах: шелковистые кудри были жидки, и местами в них серебрился седой волос; блестящие глаза светились из впалых орбит; около рта обозначились линии, как бывает у людей средних лет, которые слишком торопятся жить.
Это было лицо, которое могло возбуждать сострадание и нежный интерес, не будь в нем чего-то гордого и надменного, что вызывало не жалость нежную, но восторженное удивление. Выражение это не нравилось мужчинам, но нравилось женщинам, и нетрудно было убедиться, что в числе последних он находил много восторженных поклонниц.
Разговор за обедом был совершенно противоположен тому, что происходил накануне у американцев; там разговор, хотя оживленный, был по преимуществу деловой и серьезный; здесь он только скользил по предметам, пересыпался остротами и быстрыми ответами. Предметами были легкие on dits и веселые анекдоты дня; говорилось и о литературе и о политике, но и о том и о другом как о предметах persiflage с легкою шуткой и эпиграммой. Обе француженки писательницы, граф де Пасси, доктор и хозяин затмевали других гостей. По временам, впрочем, немецкий граф вставлял ироническое замечание, в котором сосредоточивалось много мудрости, а молодой писатель — более едкий сарказм. Если сарказм был удачен, он обнаруживал свое торжество тихим смехом; в случае неудачи он выражал свое недовольство, презрительно усмехаясь или сердито хмурясь.
Исавра и Грэм сидели не рядом и по большей части только слушали.
Когда после обеда перешли в залу, Грэм попытался приблизиться к креслу, в котором поместилась Исавра, но молодой писатель предупредил его, сел рядом с ней и начал разговор таким тихим голосом, что его можно было принять за шепот. Англичанин отошел и стал наблюдать. Он вскоре заметил, с болью ревности смешанной с презрением, что разговор писателя по-видимому интересовал Исавру. Она слушала с заметным вниманием; когда же говорила сама, то хотя Грэм не слышал слов, но мог заметить по ее выразительному лицу возраставшую благосклонность к собеседнику.
— Надеюсь, — сказал доктор, подходя к Грэму, между тем как большая часть гостей собрались около Саварена, рассказывавшего самые веселые анекдоты полные остроумия, — надеюсь, что прекрасная итальянка не поверит влюбленности этой чернильной души.
— Разве девушки находят его таким привлекательным? — спросил Грэм с принужденною улыбкой.
— Очень вероятно. Он имеет репутацию очень умного и очень дурного человека, а это такие качества, которые имеют змеиную прелесть для дочерей Евы.
— И это репутация заслуженная?
— Что касается ума, то я не могу судить беспристрастно. Мне не нравятся такого рода писания, ни мужественные, ни женственные, в которых отличается молодой Рамо. Он имеет странную методу подбирать самые напыщенные фразы для выражения обыкновенных мыслей. Он описывает в стихах любовь в таких бурных выражениях, что вам может казаться, будто Юпитер нисходит к Семеле. Но если разобрать эти выражения с трезвостью патолога, как я расположен разбирать их, ваши опасения за домашнее спокойствие исчезнут, это vox et praeterea nihil, ни один человек действительно влюбленный не стал бы употреблять таких выражений. Он пишет в прозе о недостатках человечества. Вы любите человечество. Вы говорите: допустим, что недостатки эти существуют, какие же средства исправить их? И вы не находите ничего кроме вздору. Но я должен сказать, что и в прозе и в стихах Густав Рамо попадает в тон развращенных вкусов времени, и потому входить в моду. Это о его сочинениях; что же касается его дурной репутации, то стоит взглянуть на него, чтоб убедиться, что он в сотую часть не так дурен, как желает казаться; словом, г. Густав Рамо есть тип довольно многочисленного среди парижской молодежи класса, который я называю «потерявшееся колено абсента». Это целый разряд людей, которые начинают жить полным галопом, будучи еще мальчиками. Как общее правило, они одарены таким слабым сложением, что едва могут плестись рысцой, не то чтобы скакать в галоп, не пришпоривая себя возбудительными средствами; ни одно из таких средств так не прельщает их странную нервную систему как абсент. Число пациентов из того разряда, которые в тридцать лет более истасканы, чем семидесятилетние старики, увеличивается с такою быстротой, что заставляет со страхом помышлять, каково будет следующее поколение французов. С расположением к абсенту молодой Рамо и подобные ему писатели соединяют подражание Гейне, наподобие тех карикатуристов, которые достигают более разительного сходства наибольшею уродливостью. Не легко подражать пафосу и остроумию Гейне; но не трудно подражать его удалению от Божества, его насмешкам над правым и не правым, его непрестанной войне против героизма мысли и действия, которого знамя инстинктивно охраняют писатели, возвышающие свою нацию. Рамо не может быть Гейне, но он может также относиться к Гейне как безобразный ворчун карлик к изрыгающему хулы титану. Однако же он интересует женщин вообще, и очевидно интересует прекрасную синьорину в особенности.
В то время как Бакур кончил свою речь, Исавра подняла голову, до тех пор склоненную в позе серьезного внимания, которое, казалось, подтверждало замечание доктора, и взглянула вокруг. Глаза ее встретили взгляд Грэма с безбоязненною искренностью составлявшую часть прелести ее светлого и кроткого ума. Но она тотчас же опустила их, слегка вздрогнув и изменившись в лице, ибо выражение лица Грэма было непохоже на то, какое она видела прежде; оно было жестко, сурово и несколько презрительно. Через несколько минут она встала и, проходя через комнату в направлении к группе, собравшейся вокруг хозяина, остановилась у стола с книгами и картинами, у которого Гратам стоял один. Доктор отошел вместе с немецким графом.
Исавра взяла одну из картин.
— А! — воскликнула она, — Сорренто, мое Сорренто. Вы бывали в Сорренто, г. Вен?
Вопрос и сопровождавшее его движение были очевидно примирительные. Было ли примирение побуждаемо кокетством или чувством более невинным и безыскусственным?
Грэм не мог решить этого и отвечал холодно, наклоняясь к картине:
— Я только однажды пробыл там три дня, но мои воспоминания об этом месте не достаточно живы, чтоб узнать его на этом рисунке.
— Вот дом принадлежавший, по крайней мере так рассказывают, Тассову отцу; вы без сомнения были в этом доме?
— В мое время в нем была гостиница; я там останавливался.
— И я тоже. Там я в первый раз прочла la Gervаalemme.
Последние слова сказаны были по-итальянски тихим голосом, мечтательно и как бы про себя.
В это время раздался несколько резкий и пронзительный голос, говоривший по-французски, и помешал Грэму ответить:
— Quel joli dessin! Что это такое, Mademoiselle?
Гратам отступил; говоривший был Густав Рамо, который незаметно сперва следил за Исаврой, потом очутился около нее.
— Вид Сорренто, но место это в действительности лучше. Я показывала дом, принадлежавший отцу Тассо.
— Тассо! Rein! А где дом прекрасной Элеоноры?
— Monsieur, — ответила Исавра несколько изумленная таким вопросом со стороны homme de lettres по профессии, — Элеонора не жила в Сорренто.
— Tant pis pour Sorrente, сказал homme de lettres. Никто бы не заботился о Тассо, не будь Элеоноры.
— Я скорее думаю, — сказал Грэм, — что никто бы не заботился об Элеоноре, не будь Тассо.
Рамо надменно взглянул на англичанина.
— Извините, милостивый государь, история любви во все времена сохраняет свой интерес; но кого в наши дни интересует le clinquant du Tasse?
— Le clinquant du Tasse! — воскликнула Исавра с негодованием.
— Это выражение принадлежит Буало; оно сказано в насмешку над Sot de qualité, кто предпочитает:
Le clinquant du Tasse à tout l'or de Virgile.
Я же со своей стороны так же мало верую в одного, как и в другого.
— Я не знакома с латинским языком и потому не читала Виргилия, — сказала Исавра.
— Может статься, — заметил Грэм, — monsieur не знаком с итальянским языком и потому не читал Тассо.
— Если это сказано как сарказм, — возразил Рамо, — то я принимаю как комплимент. Французу, который желает изучить образцовые произведения новой литературы, не нужно знать других языков и читать других авторов, кроме своих.
Исавра засмеялась своим приятным серебристым смехом.
— Откровенность этих слов была бы достойна изумления, если бы вы только что во время нашего разговора не отзывались с таким же презрением о том, что мы привыкли считать образцовыми французскими произведениями, как теперь отзываетесь о Виргилии и Тассо.
— Не моя вина, если у вас были учителя со вкусом настолько rococo, что приучили вас считать образцовыми произведениями скучные ходульные трагедии Корнеля и Расина. Это поэзия двора, а не поэзия народа, как простая повесть, простой куплет, которые проникают в сокрытые глубины человеческого сердца, пробуждают горе причиняемое этим несчастным социальным порядком, обнаруживают вред предрассудков, как власть королей и власть духовенства, а та поэзия достойна библиотеки, где собран хлам, который педагоги зовут «классиками». По крайней мере мы с вами согласны в одном; мы относимся с одинаковым уважением к гению вашего друга г-жи де Гранмениль.
— Это ваш друг, синьорина? — воскликнул Грэм недоверчиво. — Г-жа де Гранмениль ваш друг?
— Лучший друг, какой у меня есть на свете.
Лицо Грэма омрачилось; он молча отвернулся и чрез минуту исчез из комнаты уверяя себя, что нимало не чувствует ревности оставляя Густава Рамо с Исаврой. «Ее лучший друг г-жа де Гранмениль», проворчал он.
Теперь скажем слово о главном корреспонденте Исавры. Г-жа де Гранмениль была женщина хорошего происхождения и богатая. Она разошлась с мужем на втором году супружества. Это была замечательно красноречивая писательница, которую в популярности и знаменитости из современных писательниц превосходила только Жорж Санд.
Почти столь же бесстрашная в откровенном изложении своих взглядов как эта знаменитая романистка, она начала свою литературную карьеру сочинением изумительным по силе и увлечению, направленным против учреждения брака, как он установлен в римско-католических обществах. Не думаю, чтобы в нем было сказано больше об этом деликатном предмете, чем было сказано англичанином Мильтоном; но Мильтон писал не для римско-католических обществ и не слогом, способным пленять рабочие классы. Первое произведение г-жи де Гранмениль было понято в смысле нападения на религию и пленило тех из рабочего класса, что уже отпали от религии. За этим последовали другие сочинения более или менее содержавшие в себе нападки на «принятые мнения»; некоторые из них с политическими, другие с социально революционными целями и тенденциями, но всегда с одинаковою чистотой слога. Просмотрите все ее сочинения, и хотя вы можете возмущаться ее учениями, вы не найдете ни одного неуместного выражения. В сравнении с ними повести английских молодых девиц никуда не годятся. В последние годы, то, что встречалось сурового или отважного в ее политических и социальных доктринах, было смягчаемо прелестью золотого тумана романтичности. Сочинения ее становились более и более чисто художественными, скорее поэтизируя то, что есть доброго и прекрасного в действительной жизни, нежели возводя в ложный идеал то, что есть в ней порочного и безобразного. Такая женщина, разойдясь в молодости с мужем, проповедуя такие мнения и ведя жизнь столь независимую, как г-жа де Гранмениль, не могла не сделаться предметом сплетен и клеветы. Ничто однако же в ее действительной жизни не свидетельствовало против нее, чтобы лишить ее того положения, какое она занимала по праву рождения, богатства и знаменитости. Куда бы она ни приехала, ее везде фетировали как в Англии иностранных принцев и в Америке иностранных писателей. Знавшие ее близко не могли нахвалиться ее высоким качествам, ее великодушию и любезности. Г-жа де Гранмениль знала мистера Селби; и когда после ее смерти Исавра в нежном возрасте между детством и юношеством осталась беспомощным и одиноким существом на земле, эта знаменитая женщина, прославляемая богатыми за ее ум и бедными за ее благотворительность, явилась на помощь к одинокой сироте, снова согрела любовью ее сердце, пробудила первые проблески гения, стремление к искусству в смутном состоянии души находившейся между сном и бдением.
Но, любезный мой английский читатель, поставьте себя на место Грэма, и предположите, что вы начинаете чувствовать любовь к девушке, на которой по многим уважительным причинам вам не следует жениться; предположите, что в то самое время как вы почувствовали злобное сознание ревности к человеку, кого признавать соперником значило бы унижать себя, эта девушка говорит вам, что лучший друг ее женщина, прославившаяся своею враждебностью к учреждению брака!
Книга третья. Глава 4
Глава четвертая
В тот же день, как Грэм обедал у Саваренов, г. Лувье собрал за своим столом élite молодых парижан составлявших олигархию моды, и в это общество пригласил своего нового друга маркиза де Рошбриана. Большая часть гостей принадлежали к партии легитимистов, noblesse de faubourg, не принадлежавшие к ней не принадлежали ни к какой политической партии, равнодушные к делам смертных как боги Эпикура. Первое место среди этой jeunesse dorée принадлежало родственникам Алена, Раулю и Энгеррану де Вандемарам. Лувье представал его им с отеческою bonhomie, как будто бы он был глава фамилии.
— Мне не нужно просить вас, молодые люди, чтобы вы были друзьями. Вандемары с Рошбрианами не делаются друзьями, они родятся друзьями. Сказав это, он обратился к другим гостям.
Через минуту Ален почувствовал, что сдержанность его пропала под влиянием сердечной теплоты, с какою приняли его родственники.
Эти молодые люди имели замечательное фамильное сходство, но черты лица их, цвет волос и выражение, все, за исключением этого странного фамильного сходства, было противоположно.
Рауль был высокого роста, наклонен к худощавости, но достаточная ширина плеч указывала на значительную телесную крепость. Волосы его были коротко острижены, борода длинная, шелковистая и черная; черные глаза, оттененные длинными загнутыми ресницами; цвет лица бледный, но чистый и здоровый. В покое, лицо его выражало несколько меланхолическое равнодушие; когда же он говорил, оно делалось необыкновенно приятным, сияя улыбкой чрезвычайной приветливости, которую не может заменить никакая искусственная вежливость; она должна исходить из тех природных высоких качеств, что имеют своим источником сердечную доброту.
Энгерран был белокур, с вьющимися кудрями золотисто-каштанового цвета. Он не носил бороды, только небольшие усы цветом несколько темнее волос. Цвет лица его можно было бы назвать женственным, так он был свеж и нежен, но в выражении его лица, в смелых очертаниях рта, в открытом широком лбе было столько смелости и энергии, что никто не решился бы назвать его женственным. Он был несколько ниже среднего роста, но прекрасно сложен, хорошо держался и как-то не казался мал даже рядом с людьми высокого роста. Казалось, он создан быть любимцем матери и баловнем женщин, в то же время при обращении с мужчинами в его взгляде и манере было видно более силы воли, нежели у его более серьезного и степенного брата.
Оба, по сознанию их сверстников, одевались безукоризненно, но у Рауля не видно было, чтоб он обращал внимание на свою одежду; в костюме его была строгая простота. На гладкой груди его сорочки не сияло ни одной запонки; на пальцах не блестело ни одного кольца. Костюм Энгеррана, напротив, не лишен был претензий; вышивка на его сорочке, казалось, была сделана царицею фей. Его перстни с бирюзой и опалами, его запонки на груди и на рукавах с жемчугом и бриллиантами должны были стоить вдвое больше годового дохода Рошбриана, но вероятно не стоили ему ничего. Он был одним из тех счастливых Лотариев, которым Калисты постоянно делают подарки. Все вокруг него так сияло, что, казалось, окружающая атмосфера делалась веселее от его присутствия.
Но в одном отношении братья были вполне сходны друг с другом, в той превосходной мягкости обращения, которая всегда отличала родовитое французское дворянство; мягкость это не оставляла их даже тогда когда они неохотно приходили в сношения с roturiers или республиканцами; но она превращалась в égalité и fraternité в сношениях с людьми своей касты или родственниками.
— Мы должны употребить все усилия, чтобы сделать Париж приятным для вас, — сказал Рауль, все еще удерживая руку Алена в своем пожатии.
— Vilain cousine, — сказал веселый Энгерран, — можно ли было пробыть в Париже двадцать четыре часа и не известить нас.
— Разве ваш батюшка не говорил вам, что я был у него?
— Отец, — отвечал Рауль, — не был так жесток, чтобы скрыть этот факт, но он сказал, что вы приехали сюда по делам дня на два, не приняли его приглашения и не сообщили своего адреса. Pauvre père, мы много сердились на него, что он допустил вам таким образом скрыться. Матушка и до сих пор не простила ему; мы должны завтра представить ей вас. Отвечаю, что она вам понравится почти так же, как вы понравитесь ей.
Прежде чем Ален мог ответить доложили, что обед подан. Место Алена за столом было между его кузенами. Как приятен был их разговор! В первый раз еще Ален беседовал таким образом дружески с соотечественниками своего круга и своих лет. Он полюбил их всем сердцем. Общий разговор других гостей странно поражал его слух; он касался по большей части лошадей и скачек, оперы и балета; оживлялся сатирическими анекдотами о лицах, чьи имена не были известны провинциалу. Не было сказано ни слова, которое показывало бы хотя малейший интерес в политике или отдаленнейшее знакомство с литературой. Казалось, из мира этих благовоспитанных гостей было исключено все, что заботит великие массы человечества; но разговор был, какой можно встретить лишь в очень вежливом обществе; в нем не было много остроумия, но преобладала веселость, и веселость эта не была порывиста, смех не был громок; рассказывавшиеся сплетни могли содержать самый решительный цинизм, но выраженный самым утонченным языком. Парижский Жокей-Клуб имеет свой аромат.
Рауль не вмешивался в общий разговор; он вполне посвятил свое внимание кузену, объяснял ему, в чем состояла соль рассказанных анекдотов, или сообщал в изящных выражениях характеристику говорящих.
Энгерран был более живого темперамента, чем его брат, и охотно принимал участие в пересыпании легких сплетен и веселых острот.
Лувье сидел между одним герцогом и русским князем, говорил мало, разве только рекомендуя какое-нибудь вино или entrée, и не сводил глаз с Вандемаров и Алена.
Тотчас после кофе гости стали расходиться. Рауль однако же успел представать своего кузена тем из числа гостей, которые отличались наследственною знатностью или общественным положением. Имя Рошбриана пользовалось для них такою историческою славою, что обеспечивало уважение тому, кто носил его; они принимали его так, как бы он был их братом.
Французский герцог нашел, что они в родстве вследствие брачного союза заключенного в четырнадцатом веке; русский князь знавал покойного маркиза, и «надеялся, что сын позволит знакомству с его отцом превратиться теперь в дружбу».
Когда эти церемонии кончились, Рауль взял Алена за руку и сказал:
— Я не отпущу вас так скоро после того как мы нашли вас. Вы отправитесь со мной в один дом, где я провожу по меньшей мере час или два каждый вечер. Не думайте, что я приглашаю вас в богему, страну, которую, я должен сказать с сожалением, Энгерран посещает по временам, но которая мне также мало известна как лунные горы. Дом, о котором я говорю, как нельзя более comme il faut. Это дом графини ди Римини, очаровательной итальянки по мужу, но по рождению и характеру on ne peut plus Française. Матушка обожает ее.
Обед у Лувье уже произвел большую перемену в расположении духа Алена де Рошбриана. Ему казалось, будто каким-то волшебством чувство молодости, аристократического происхождения и положения в свете, так внезапно стесненное и подавленное, ожило в нем. Он почел бы себя деревенщиной, если б отказался от такого искреннего предложения.
Но дойдя до кареты, которую братья держали сообща, и видя, что в ней могут поместиться только двое, он отступил.
— Садитесь, mon cher, — сказал Рауль, догадываясь о причине его колебания, — Энгерран отправился в свой клуб.
Книга третья. Глава 5
Глава пятая
— Скажите мне, — заговорил Рауль, когда они были в экипаже, — каким образом познакомились вы с г. Лувье?
— У него в залоге большая часть моего имения.
— Гм! Теперь это понятно. Но вы могли бы попасть в худшие руки; Лувье известен своею уступчивостью.
— Передал ли вам ваш батюшка о моих обстоятельствах и о том, что привело меня в Париж?
— Если вы так прямо предлагаете этот вопрос, любезнейший кузен, я должен сказать, что он говорил нам об этом.
— Он сказал вам, как я беден и какая тяжелая борьба предстоит мне всю жизнь, чтоб удержать за собой Рошбриан, как наше родовое поместье?
— Он сказал нам все, что могло еще больше увеличить наше уважение к маркизу де Рошбриану и еще более усилить желание узнать нашего кузена и главу нашей фамилии, — отвечал Рауль с благородством в тоне и манере.
Ален в порыве благодарности шкал руку своего родственника.
— Но, — сказал он запинаясь, — ваш батюшка согласен, что мои обстоятельства не позволяют мне...
— Bah! — прервал Рауль с приятным смехом, — отец несомненно очень умный человек, но он знает только общество своего времени, и понятия не имеет о современном обществе. Мы с Энгерраном завтра зайдем к вам, чтобы вместе отправиться к матушке; и пред тем потолкуем о делах вообще. Энгерран оракул по этой части. Но вот мы приехали к графине.
Книга третья. Глава 6
Глава шестая
Графиня ди Римини приняла своих гостей в будуаре, убранном по-видимому просто, но простота эта стоила больших денег. Драпировки были ситцевые, стены обиты тою же материей, ярких цветов, в которых преобладал розовый и белый; но украшения на камине, китайский фарфор в шкафах и на полках, мелкие безделушки на столах были драгоценными и редкими произведениями искусства.
Сама графиня была женщина с небольшим за тридцать лет, она не поражала красотою, но была чрезвычайно мила. «Для женщин, сказал один знаменитый французский писатель, есть только один способ быть красивою, и сто тысяч способов быть миловидною». Не было возможности исчислить всех способов, какими Аделина ди Римини заслуживала название милой.
Впрочем, было бы несправедливостью, говоря о графине, ограничиться словом «миловидность». При внимательном наблюдении в лице ее можно было открыть выражение, которое могло быть названо почти божественным; так безошибочно говорило оно о приятности нрава и душевном мире. Один английский поэт, описывая ее, привел однажды старый стих:
Ее лицо как Млечный Путь на небе
Где собраны прекрасные светила без имен.
Она была не одна; в кресле у камина сидела пожилая дама, занимаясь вязаньем; в противоположном углу сидел мужчина также пожилой, по одежде духовное лицо, с большою ангорскою кошкой на коленях.
— Позвольте представить вам, — сказал Рауль, — моего вновь открытого кузена, семнадцатого маркиза де Рошбриана, которого я с гордостию признаю главою нашей фамилии по мужской линии, представителем ее старшей ветви; будьте добры к нему ради меня; со временем вы будете добры к нему ради его самого.
Графиня очень милостиво отвечала на это представление и предложила Алену поместиться на диване, с которого встала.
Старушка подняла глаза со своего вязанья; патер спустил кошку с колен. Старушка сказала:
— Я могу сказать господину маркизу, что знала его матушку настолько коротко, что она пригласила меня на его крестины; иначе я не могла бы претендовать на знакомство с кавалером si beau, так как я стара, немножко глуха, очень глупа, чрезвычайно бедна...
— И, прервал Рауль, — дама известная всему Парижу, которую обожают за ее доброту и советуются с ее savoir vivre все молодые кавалеры, которых она удостаивает принимать. Ален, позвольте представить вас г-же де Мори, вдове знаменитого писателя и академика и дочери храброго Генриха де Жерваля, который бился за правую сторону в Вандее. Позвольте также представить вас аббату Вертпре, который провел свою жизнь в тщетных усилиях сделать других такими же достойными как он сам.
— Низкий льстец! — сказал аббат, ущипнув одною рукой Рауля за ухо, в то время как другую протянул Алену. — Не позволяйте вашему кузену отпугивать вас от знакомства со мною, господин маркиз; когда он был моим учеником, он так убедил меня в неисправимости испорченной человеческой природы, что теперь я обратился преимущественно к улучшению нравственности диких животных. Спросите графиню, не достиг ли я beau succès с ее ангорскою кошкой. Три месяца тому назад это животное имело два худшие порока людей. Она была дика и вместе низка; кусалась и воровала. Кусается ли она когда-нибудь теперь? Нет. Ворует когда-нибудь? Нет. А почему? Я разбудил в этой кошке дремавшую совесть, и с тех пор совесть управляет ее поступками: постигнув различие между добром и злом, кошка держится его ненарушимо, как закона природы. Но если, после безмерных трудов, удастся разбудить совесть в грешном человеке, это не имеет прочного влияния на его поведение, он все-таки продолжает грешить. Люди в Париже, господин маркиз, делятся на два класса, одни кусаются, другие воруют; убегайте обоих и привяжитесь лучше к кошкам.
Аббат произнес эту речь с важностью в лице и в голосе, так что было трудно решить, говорил ли он для забавы или серьезно, была ли это простая шутка или же скрытый сарказм.
Но в лице и в глазах патера было выражение спокойной благожелательности, что побудило Алена склониться к мысли, что он говорил лишь как приятный юморист; и маркиз отвечал весело:
— Господин аббат, допуская превосходство добродетели в кошках, когда их учит такой разумный учитель, нельзя не сознаться, что деловые сношения людей производят не кошки; а коль скоро люди должны вести дела между собой, то позвольте узнать, из предосторожности, к какому разряду должен я причислить вас. Вы кусаетесь или крадете?
Эта острота, доказывавшая, что маркиз уже стряхнул с себя свою провинциальную сдержанность, имела большой успех.
Рауль и графиня весело рассмеялись; г-жа де Мори захлопала в ладоши и закричала:
— Bien!
Аббат возразил с неизменною важностью:
— К обоим. Я священник; мой долг кусать злых и обкрадывать добрых, как вы убедитесь, господин маркиз, если взглянете на эту бумагу.
При этом он протянул Алену подписку в пользу несчастной семьи лишившейся крова после пожара, и из сравнительного достатка пришедшей в совершенную крайность. На листе было уже около двух десятков подписей; последние были имена графини, пятьдесят франков, и г-жи де Мори, пять.
— Позвольте мне, маркиз, — сказал аббат, — обокрасть вас. Да благословит вас Бог вдвойне, сын мой (взяв наполеондор, поданный ему Аленом), во-первых, за вашу благотворительность, во-вторых, за пример, который вы подаете сердцу вашего кузена. Рауль де Вандемар, встаньте и последуйте ему. Bah! Как! только десять франков.
Рауль сделал аббату знак не приметный для остальных и сказал:
— Я превзошел бы ваши надежды на мою карьеру, если бы продолжал быть в половину также достойным как мой кузен.
Ален во глубине души почувствовал тонкий такт, побудивший его богатого родственника дать меньше его, а аббат сказал:
— Скупец, ты прощен. Смирение более трудная добродетель, чем благотворительность, а в вас пример ее так редок, что заслуживает поощрения.
Подан был чай, как в Париже называют, по-английски; графиня распоряжалась; гости собрались вокруг стола, и вечер прошел в невинной веселости домашнего круга. Разговор, не отличавшийся особенным умом, был по крайней мере не модный, не было толков о книгах, не было также и сплетен; но так или иначе он был весел и оживлен как разговор счастливой семьи в сельском доме. Ален получил высшее мнение о Рауле, который, несмотря на то, что был парижанин, мог находить удовольствие в проведенном так невинно вечере.
При прощаньи графиня пригласила Алена приходить всегда, когда у него не будет более приятного приглашения.
— Исключаются только вечера когда есть опера, — сказала она. — Муж мой уехал по делам в Милан, а без него я не выезжаю в общество: но против оперы устоять не могу.
Рауль проводил Алена до его квартиры.
— Au revoir, завтра в час ждите Энгеррана и меня.
Книга третья. Глава 7
Глава седьмая
Рауль и Энгерран явились к Алену в назначенный час.
— Прежде всего, — сказал Рауль, — я должен передать вам сожаление матушки, что она не может принять вас сегодня. Она с графиней принадлежат к дамскому обществу посещения бедных и сегодня их день; но завтра вы обедаете у нас en famille. Теперь о делах. Позвольте мне закурить сигару, пока вы изложите положение дела Энгеррану: я уверен, что одобрю все, что он посоветует.
Ален вкратце, как только мог, рассказал о положении своих дел, о своих закладных, о надеждах, с которыми его поверенный побудил его обратиться к дружественному расположению г. Лувье. Когда он кончил, Энгерран подумал несколько минут. Наконец он сказал:
— Доверите ли вы мне обратиться к Лувье по вашему делу? Я только разузнаю, расположен ли он перевести на себя другие закладные, и если так, то на каких условиях. Наше родство извинит мое вмешательство; и по правде сказать, мне приходилось иметь много фамильярных разговоров с этим человеком. Я тоже спекулирую и часто пользовался советами Лувье. Вы может быть спросите, с какою целью он оказывает мне услуги; он не может получить от этого никакой пользы. На это я отвечу, разгадка его услуг в его характере. Будучи очень смелым спекулятором, он в то же время удивительно осторожен как политик. Наша belle France похожа на балаганного фигляра; никогда нельзя сказать с уверенностью, встанет ли она на голову или на ноги. Лувье очень благоразумно желает чувствовать себя безопасным, какая бы партия ни взяла верх. Он не верит в продолжительность империи; а так как империя ни в каком случае не конфискует его миллионов, то он не дает себе труда ухаживать за империалистами. Но вследствие того же принципа, который побуждает некоторых дикарей поклоняться дьяволу, не заботясь о bon Dieu, потому что дьявол зол, а bon Dieu слишком милостив, чтобы вредить им, Лувье, презирая и ненавидя в душе республику, старается приобрести друзей между республиканцами всех родов и показывает вид, что разделяет их надежды. Вместе с тем он сильно заискивает в орлеанистах. Наконец, хотя он думает, что легитимисты не могут иметь надежды на успех, он желает поддерживать добрые сношения с дворянами, принадлежащими к этой партии, потому что они имеют довольно значительное влияние на круг людей хорошего тона. Мы с Раулем пользуемся не малым авторитетом в салонах и клубах, и наше доброе слово имеет цену. Кроме того, Лувье сам в молодости слыл за данди; низложенный законодатель дандизма, наш злополучный родственник Виктор де Молеон, сообщал часть собственного блеска сыну ростовщика. Когда же светило Виктора угасло, и Лувье перестал блестеть. Данди исключили его из своей среды. Теперь он торжествует в душе, что данди собираются на его вечера. Bref, миллионер очень вежлив со мною, тем более что я близок с двумя или тремя известными журналистами, а Лувье заботится о том, чтоб иметь заручку в печати. Надеюсь, что я объяснил вам причины, почему я могу лучше вести переговоры, нежели ваш поверенный; с вашего позволения я бы отправился к Лувье теперь же.
— Пусть он отправится, — сказал Рауль. — Энгерран имеет успех во всем, за что берется, в особенности, — прибавил он с улыбкой отчасти горькою, отчасти нежною, — когда дело идет о наполнении кошелька.
— С величайшею благодарностью предоставлю такому посланнику всевозможные полномочия для переговоров, — сказал Ален. — Я стесняюсь только назначением его на пост, который настолько ниже его гения, — и «происхождения», готов был он добавить, но благоразумно промолчал.
Энгерран сказал, пожимая плечами:
— Вы не можете сделать мне большего одолжения, как пустив в ход мои способности. Я изнываю от скуки, когда у меня нет дела, — сказал он и вышел.
— Мне часто становится очень грустно, — сказал Рауль, отряхивая кончик своей сигары, — когда подумаю, что такой умный и энергический человек как Энгерран лишен возможности служить своей стране. Из него бы вышел замечательный дипломат.
— Увы, — возразил Ален со вздохом, — я начинаю сомневаться, правы ли легитимисты в своей бесполезной верности государю, который делает нас нравственными изгнанниками в родной стране.
— У меня нет сомнений в этом отношении, — сказал Рауль. — Честь не дает нам в настоящее время никакого другого выбора. Мы так много выиграли бы лично для себя, надев государственную ливрею и получая жалованье от государства, что никто не стал бы уважать нас как патриотов; нас презирали бы как отступников. Пока жив Генрих V и пока он не отказался от своих прав, мы не можем быть деятельными гражданами, мы должны быть только печальными зрителями. Но не все ли равно? Мы, дворяне старых фамилий, начинаем быстро исчезать. Какая бы форма правления ни установилась во Франции, судьба наша будет одна и та же. Французский народ, стремясь к невозможному равенству, никогда не потерпит сословия gentilshommes. Он не может воспрепятствовать, не уничтожив совершенно торговлю и капиталы, быстрому появлению выскочек составляющих номинальную аристократию, более противную равенству, нежели наследственное дворянство. Но он лишает этих лиц заменяющих природных патрициев возможности получить прочную оседлость в стране, так как поместья, которые они покупают, должны делиться после их смерти. Бедный Ален, вы сделали честолюбием своей жизни сохранение для потомства земель и дома ваших предков. Но возможно ли это, предположив даже, что вы их выкупите из залога? Вы женитесь, у вас будут дети, и Рошбриан придется продать, чтобы каждый получил свою часть. Легко понять, как такое положение вещей, делая вас неспособными исполнять назначение дворянства в публичной жизни, должно влиять и на нашу частную жизнь. Осужденные на жизнь, полную веселостей и суетности мы не можем не заразиться расточительною роскошью, составляющею порок нашего времени. С великими именами и малыми средствами, чтобы поддерживать их, мы скоро попадаем в затруднения и долги. Затем нужда в деньгах побеждает гордость. Мы не в состоянии сделаться крупными негоциантами, но можем быть мелкими игроками на Бирже, или благодаря Crédit Mobilier подражать министру, держа под чужим именем лавку. Может быть вы слышали, что мы с Энгерраном держим лавку. Пожалуйста, покупайте там ваши перчатки. Странная судьба для людей, чьи предки бились в первом Крестовом походе, mais que voulez vous?
— Я слышал о лавке, — сказал Ален, — но, узнав вас, перестал верить этим рассказам.
— Это совершенно верно. Сказать ли вам как мы пришли к этому средству добывать себе карманные деньги? Отец дает нам квартиру в своем отеле, стол, которым мы не часто пользуемся, и содержание, на которое мы не могли бы жить, как молодые люди нашего круга живут в Париже. Энгерран тратил свои карманные деньги по своему, я по своему, но результат один и тот же — карманы наши были пусты. Мы вошли в долги. Два года тому назад отец, стеснив себя, заплатил их и сказал: «Вперед платите долги свои сами или женитесь, а я найду вам невест». Угроза эта устрашила нас обоих. Месяц спустя Энгеррану посчастливилось на бирже, и он предложил открыть на приобретенные деньги лавку. Я противился сколько мог, но Энгерран восторжествовал, как это всегда бывает. Он нашел прекрасного помощника, женщину, которая нянчила нас в детстве и потом вышла замуж за работника-парфюмера, который понимает дела. Предприятие оказалось успешным, у нас нет долгов и мы сохранили свободу.
После этой исповеди Рауль ушел, и Ален погрузился в грустные мечты, из которых был выведен сильным звонком у дверей. Он отпер дверь, и увидал г. Лувье. Толстый финансист сильно запыхался, поднимаясь так высоко. Он проговорил, едва переводя дух:
— Bonjour, простите, если потревожил вас.
Потом, войдя и сев на стул, несколько минут не мог начать говорить. Он обвел пристально глазами небольшую скромно убранную комнату, потом остановил свой взгляд на хозяине ее.
— Peste, любезнейший маркиз! — сказал он наконец, — надеюсь, что в следующее посещение мне не придется делать такого отважного подъема. Можно подумать, что вы приучаете себя взбираться на Гималаи.
Высокомерного дворянина покоробила эта шутка, и врожденная гордость сказалась в его ответе.
— Я привык жить на высотах, г. Лувье; замок Рошбриан не стоит на одном уровне с городом.
Глаза миллионера вспыхнули злобным блеском, но в ответе его не было слышно неудовольствия.
— Bien dit, mon cher. Как вы напомнили мне вашего отца! Теперь позвольте мне поговорить о делах. Я виделся с вашим кузеном Энгерраном де Вандемаром. Homme de moyens хоть и joli garçon. Он предложил, что вы побываете у меня. Я сказал Энгеррану: нет, я еще должен визит вам. Чтобы скорее покончить с делом, г. Гандрен дал мне просмотреть ваши бумаги. Я и прежде расположен был услужить вам, и еще больше расположен служить вам теперь. Я могу расплатиться со всеми, у кого есть закладные на ваши имения, и сделаться единственным владельцем закладной на условиях, которые набросаны на этой бумаге и которые, надеюсь, удовлетворят вас.
Он подал Алену бумагу, достал коробочку, вынул из нее леденец и положил в рот; сложив руки, он отклонился на спинку стула с полузакрытыми глазами, как бы утомленный и своим подъемом на высокую лестницу, и своим великодушием.
Действительно, условия были щедры сверх ожидания. За вычетом процентов по закладной маркизу оставался ежегодный доход в 1 000 фунтов вместо 400. Лувье предлагал взять на себя издержки по переводу закладных и уплатить маркизу 25 000 франков при заключении условия единовременно. Усадьба не освобождалась от закладной, как того желал Геберт. Во всех же других отношениях это было чрезвычайно выгодно, и Ален не мог не чувствовать благодарности и восхищения при этом предложении благодаря коему его доход из ограниченного делался сравнительно достаточным.
— Как же, маркиз, — сказал Лувье, — что замок говорит городу?
— Г. Лувье, — отвечал Ален, протягивая ему руку с искренним порывом, — простите меня за нескромность моей метафоры. Бедность всегда чувствительна к шуткам на ее счет. Я обязан вам тем, что отныне не буду иметь подобного извинения, когда мои слова будут вам неприятны. Условия, что вы предлагаете, очень щедры, и я принимаю их тотчас же.
— Bon, — сказал Лувье, крепко сжимая поданную ему руку, — я передам эту бумагу Гандрену и дам ему соответственные инструкции. Могу ли я прибавить к этому соглашению еще условие, которое не значится на бумаге. Вас может быть удивило, что я предложил ни за что 25 000 франков в дополнение к контракту. Это смешно и не так обыкновенно делаются дела, потому я должен объясниться. Маркиз, простите мою свободу, но вы возбудили во мне интерес к вашей судьбе. При вашем происхождении, родстве и внешности, вы скоро и далеко пойдете в жизни. Но вы не можете успеть в этом в провинции. Вы должны начать свою карьеру в Париже. Я желаю, чтобы вы провели год в Париже, живя не расточительно как какой-нибудь nouveau riche, но как прилично вашему общественному положению. Эти 25 000 франков, прибавленные к вашему увеличенному доходу, дадут вам возможность исполнить мое желание. Издержите деньги в Париже, в течение года они выйдут у вас все до копейки. Это будут хорошо истраченные деньги. Примите мой совет, cher marquis. Au plaisir.
Финансист откланялся. Молодой маркиз забыл все грустные мысли, внушенные разговором с Раулем. Он поправил свой туалет и вышел с видом человека, для которого на рассвете жизни солнце, до тех пор скрытое за тучами, теперь выглянуло и осветило природу своим светом.
Книга третья. Глава 8
Глава восьмая
Со времени вечера проведенного у Саваренов Грэм не видал больше Исавры. Он избегал всякого случая видеться с нею. Ревность, с которою он смотрел на ее обращение с Рамо, и изумление, смешанное со злобой, с каким он услыхал заявление о ее дружбе с г-жей де Гранмениль, укрепили важные и тайные причины, заставлявшие его желать удержать свободу своей руки и сердца. Но увы! сердце уже было порабощено. Оно находилось в самых ужасных изо всех цепей, в цепях первой любви сознанной с первого взгляда. Он был несчастлив, и несчастие против воли ослабляло его решения. Он начал прибирать извинения для влюбленных. Во всяком случае, какой повод имел он чувствовать ревность к молодому поэту, которая так оскорбила его? И если по своей молодости и неопытности Исавра приблизила к себе знаменитого писателя, чей гений мог увлечь ее и о чьих мнениях она едва ли знала что-нибудь, было ли это преступление, за которое следовало навеки лишить ее того уважения, какого заслуживает всякая любовь? Он решительно не находил удовлетворительного ответа на такие вопросы. И те важные причины, известные лишь ему одному, которых он никогда не мог поверить другому, причины, почему рука его должна была оставаться свободною, не были достаточно сильны, чтобы не допускать никакой сделки. Они могли требовать жертвы, и немалой жертвы, для человека с таким, как у Грэма, образом мыслей и честолюбием. Но что такое любовь, если она может считать какую-нибудь жертву, кроме долга и чести, слишком великою? По мере того как смягчались его чувства к Исавре, он ощущал, может быть как следствие этого смягчения, тревожное нетерпение исполнить дело, для которого прибыл в Париж, и главным шагом к тому было открытие неоткрываемой Луизы Дюваль.
Он не раз писал к г. Ренару, со времени свидания с этим агентом о коем упоминалось выше, спрашивая, не имел ли он успеха в порученных ему розысках, и получал краткие неудовлетворительные ответы, в которых говорилось о терпении и не отнималось надежды.
В действительности же г. Ренар не прилагал дальнейших стараний к этому делу. Он считал решительною потерей времени трудиться над розыском, где следы были так слабы и неопределенны. Открытие могло быть сделано только благодаря одной из тех случайностей, которая является без труда и забот с нашей стороны. В дальнейшем ходе возложенного на него поручения он надеялся лишь на такую случайность. Но в последние два дня Грэм сделался еще нетерпеливее и настоятельно требовал, чтобы его медлительный поверенный побывал у него.
Во время этого посещения, в виду настоятельных требований, естественно желая удержать такого необыкновенно щедрого клиента и в то же время будучи честным представителем своей профессии, и находя недобросовестным получать значительное вознаграждение ничего не делая, г. Ренар сказал откровенно:
— Милостивый государь, дело это превышает мои силы; самый искусный агент нашей полиции здесь ничего не сделает. Пока вы не скажете мне чего-нибудь больше, чем до сих пор, у меня нет никакой руководящей нити. Потому я отказываюсь от дела, которым вы почтили меня, но готов снова взяться за него, когда вы доставите мне сведения, при которых я могу быть полезным.
— Какого рода сведения?
— По крайней мере имена каких-нибудь родственников этой дамы, которые могли бы быть теперь в живых.
— Но мне кажется, если б я имел такие сведения, мне незачем было бы прибегать к помощи полиции. Родственники сказали бы мне, что сделалось с Луизой Дюваль, точно так же, как сказали бы полицейскому агенту.
— Совершенно верно. Я буду только напрасно обирать вас, если тотчас же не откажусь от этого дела. Нет, милостивый государь, простите, я не приму больше платы; я получил уже слишком много. Ваш покорнейший слуга.
Оставшись один, Грэм впал в отвлеченную мечтательность. Он сознавал лишь все трудности дела, которое привело его в Париж, с несколько преувеличенною надеждой на ловкость парижской полиции, которая оправдывалась только когда дело шло об убийце или политическом поджигателе. Но имя Луизы Дюваль почти также обыкновенно во Франции, как имя Мери Смит в Англии; и английский читатель может судить, каковы были бы, по всей вероятности, результаты розысков Мери Смит, о которой вы не могли бы дать других сведений, кроме того, что она дочь учителя рисования, умершего двадцать лет тому назад, что около пятнадцати лет о ней никто ничего не слыхал, что вы не можете сказать, не приняла ли она, вследствие замужества или других причин, новое имя, и вы имеете причины избегать публикаций. При следствии, обставленном таким образом, очень вероятно, что вы услышите о множестве Мери Смит, в преследовании за коими притупится и зрение и чутье вашего поверенного для открытия той именно Мери Смит, которую ему поручено отыскать.
Среди этих безнадежных размышлений Грэма слуга доловил о г. Фредерике Лемерсье.
— Cher Грам Ван. Тысяча извинений, что беспокою вас в такой поздний вечерний час; но помните, о чем вы просили меня, когда только что приехали в Париж в этот сезон?
— Разумеется помню: если вам случится в обширном круге вашего знакомства встретиться с дамою или девицей по имени Дюваль, сорока лет, на год старше или моложе, то я прошу вас дать мне знать. И вы находили двух особ с этим именем, и ни одна из них не была настоящая, не та особа, которую мой друг поручил мне отыскать, обе были гораздо моложе.
— Eh bien, mon cher. Если вы отправитесь со мною на bal champêtre в Елисейские Поля сегодня вечером, я могу показать вам третью г-жу Дюваль; имя ее Луиза; и года ее подходят к тому, что вы говорите, хотя она всячески старается казаться моложе; до сих пор еще она очень красива. Вы говорите, что ваша Дюваль была красива. Я только вчера встретил эту особу на вечеринке, которую давала Mlle Жюли Комартен, coryphée distinguée влюбленная в Рамо.
— Влюбленная в молодого Рамо! Очень рад слышать это. Он разделяет ее страсть?
— Я думаю, что так. Он, кажется, очень гордится этим. Но à propos о г-же Дюваль, она долго не была в Париже, только что возвратилась, и ищет побед. Она говорит, что имеет большую penchant к англичанам; она обещала мне быть на этом балу. Поедемте.
— Душевно благодарен вам, любезнейший Лемерсье. Я к вашим услугам.
Книга третья. Глава 9
Глава девятая
Этот bal champêtre был весел и блестящ, как большая часть парижских увеселений. Прекрасная ночь средины мая, внизу свет фонарей, вверху звезды; общество разумеется смешанное. Очевидно, что если Грэм избрал из числа всех своих парижских знакомых Фредерика Лемерсье для содействия, кроме официальных розысков г. Ренара, к отысканию таинственной дамы, то он считал вероятным, что ее можно было встретить в богеме, так знакомой Фредерику, если не как постоянного члена, то как случайную гостью. Богема имела многих своих представителей на этом и champêtre, но там мелькали и лица из так называемых респектабельных классов, в особенности англичане и американцы, сопровождавшие своих жен. Французы благоразумно оставили своих жен дома. Из числа французов с положением в обществе тут были граф де Пасси и Виктор де Брезе.
При входе в сад, взгляд Грэма был привлечен и очарован блестящею фигурой. Она стояла под цветочными фестонами, протягивавшимися с дерева на дерево, и газовый свет светил ей прямо в лицо; это было лицо девушки во всей свежести молодости. В этой свежести, обязанной искусству, оно было так хорошо скрыто, что казалось природой. Красивые черты напоминали Гебу, веселые и сияющие, однако же нельзя было смотря на эту девушку не чувствовать глубокой скорби. Она была окружена толпой молодых людей, и ее звонкий смех звучал неприятно для слуха Грэма. Он сжал руку Фредерика и, обратив его внимание на девушку, спросил, кто она.
— Кто? Разве вы не знаете? Это Жюли Комартен. Еще недавно экипаж ее служил предметом всеобщего восхищения в Булонском Лесу; знатные дамы удостаивали подражать ее туалету и прическе. Но она утратила свое великолепие и дала отставку богатому обожателю, доставлявшему материал для этого блеска, с тех пор как влюбилась в Густава Рамо. Она, верно, ждет его сегодня вечером. Вам следует познакомиться с ней; хотите, я вас представлю?
— Нет, — отвечал Грэм с выражением сострадания в своем мужественном лице. — Так молода; кажется такою веселой. Как мне жал ее!
— Жаль! Что она привязалась к Рамо? Правда. В природе этой девушки много хорошего, если бы только она была воспитана как следует. Рамо посвятил ей прекрасную поэму, которая вскружила ей голову и победила ее сердце. Он называет ее «Ундиною Парижа», нимфоподобным типом самого Парижа.
— Исчезающий тип, подобно ее соименнице; рожденный из морских брызг и скоро пропадающий в пучине, — сказал Грэм. — Пожалуста поищите г-жу Дюваль; я присяду вон там.
Грэм прошел в отдаленную аллею, сел на уединенную скамью, а Лемерсье отправился отыскивать г-жу Дюваль. Через несколько минут француз явился. Рядом с ним шла дама хорошо одетая, и когда она проходила в свете фонарей, Грэм заметил, что она несомненно красива, хотя уже в летах. Сердце его забилось сильнее. Наверно это была Луиза Дюваль, которую он отыскивал.
Он встал со скамьи и был как следует представлен даме; Фредерик оставил его с нею.
— Г. Лемерсье полагает, что мы с вами были прежде знакомы.
— Нет; я не мог бы не узнать вас в таком случае. Один мой друг имел честь знать даму с вашим именем; и если бы мне посчастливилось встретить эту даму, я имею к ней поручение, которое будет ей не неприятно. Г. Лемерсье сказал мне, что ваше nom de baptême Луиза.
— Луиза Корина, милостивый государь.
— И мне казалось, что имя ваших родителей было Дюваль.
— Нет; моего отца звали Бернар. Я вышла замуж еще совсем ребенком за г. Дюваль, винного торговца в Бордо.
— А, в самом деле! — сказал Грэм, разочарованный, но смотря на нее пристальным испытующим взглядом, который она встретила с решительною откровенностью. Очевидно, по его мнению, она говорила правду.
— Вы, вероятно, знаете по-английски, — сказал он, обращаясь к ней на этом языке.
— А leetle, speak un peu.
— Только немного?
Г-жа Дюваль, казалось, смутилась и смеясь отвечала по-французски:
— Значит, вам сказал, что я говорю по-английски, ваш соотечественник милорд сэр Бульби? Petit scélérat, надеюсь, он хорошо поживает. Он прислал с вами поручение ко мне; он должен был сделать это; он вел себя со мной как чудовище.
— Увы! Я ничего не знаю о милорде сэр-Булби. Вы сами никогда не были в Англии?
— Никогда, — кокетливо глядя сбоку, — мне бы так хотелось побывать там. У меня слабость к англичанам, несмотря на этого vilain petit Булби. Кто же вам дал поручение ко мне? А! я догадываюсь, капитан Нельтон.
— Нет. Сколько лет тому назад, если это не будет нескромно, были вы в Ахене?
— Вы хотите сказать в Бадене? Я была там семь лет тому назад, когда встретилась с капитаном Нельтоном, bel homme aux cheveux rouges.
— Но ведь вы были в Ахене?
— Никогда.
— В таком случае я ошибся, сударыня, и мне остается только принести вам глубочайшие мои извинения.
— Но может быть вы окажете честь, посетите меня, и из дальнейшего разговора окажется, что вы не ошиблись. Теперь мне некогда, потому что я обещала танцевать с одним бельгийцем, о ком Лемерсье вероятно говорил вам.
— Нет, сударыня, не говорил.
— В таком случае он вам скажет. Бельгиец очень ревнив. Но я всегда дома между тремя и четырьмя часами; вот моя карточка.
Грэм, нетерпеливо взглянув на карточку, воскликнул:
— Это ваш почерк, сударыня?
— Да.
— Très belle écriture, — сказал Грэм и отступил с церемонным поклоном. — Ничего похожего на ее почерк. Новое разочарование, — пробормотал Грэм, когда дама возвратилась на бал.
Через несколько минут Грэм присоединился к Лемерсье, который разговаривал с де Пасси и де Брезе.
— Ну, — сказал Лемерсье, завидя Грэма, — на этот раз я угадал!
Грэм покачал головой.
— Как! Разве это не настоящая Луиза Дюваль?
— Конечно нет.
Граф де Пасси, услыхав это имя, обернулся.
— Луиза Дюваль, — сказал он, — г. Вен знает Луизу Дюваль?!
— Нет; но один мой друг просил навести справки о даме с этим именем, которую он встречал много лет тому назад в Париже.
Граф подумал с минуту и сказал:
— Может быть вашему другу была известна фамилия де Молеон?
— Не могу сказать. Но что же в таком случае?
— Старый виконт де Молеон был одним из ближайших моих друзей. Наши дома в родстве. И он был очень огорчен, бедняга, когда его дочь Луиза вышла замуж за своего учителя рисования Августа Дюваля.
— Ее рисовальный учитель Август Дюваль? Пожалуйста, продолжайте. Я думаю, что Луиза Дюваль, которую знал мой друг, была ее дочерью. Она была единственная дочь рисовального учителя или живописца по имени Августа Дюваль, и очень вероятно, что при крещении ей дано было имя в честь матери. Итак, Mlle де Молеон вышла замуж за Августа Дюваль?
— Да; старый виконт был женат en premieres noces на Mlle Камилле де Шавиньи, девушке, равной ему по происхождению, имел от нее одну дочь Луизу. Я хорошо помню ее, некрасивая девушка, со вздернутым носом и кислым выражением лица. Когда она достигла совершеннолетия, старая виконтесса умерла, и в силу брачного договора дочь тотчас же получила в наследство состояние матери, которое было не велико. Виконт однако ж был так беден, что потеря этого состояния была для него чувствительна. Хотя далеко за пятьдесят лет, он был еще очень красив. Люди того поколения старились не скоро, милостивый государь, — сказал граф, расправляя свою могучую грудь и весело посмеиваясь. — Он женился, en secondes noces, на женщине высшего общественного положения и с большим приданым. Лиза была недовольна этим, возненавидела свою мачеху, и когда от второго брака родился сын, она покинула родительский кров, переселилась жить к одной старой родственнице близь Люксембурга и там вышла замуж за этого учителя рисования. Отец и семья ее употребляли всевозможные старания, чтобы предотвратить этот брак; но в это демократическое время женщина, достигшая совершеннолетия, может, если будет настаивать, выйти замуж за кого ей угодно, вопреки желанию родителей. После этого mésalliance отец не желал видеть ее. Напрасно она старалась смягчить его. Вся его отеческая нежность сосредоточилась на его прекрасном Викторе. А! Вы слишком молоды и не могли знать Виктора де Молеона в короткое время его господства в Париже как roi des viveurs.
— Да, он был раньше меня; но я слыхал о нем как о молодом человеке, бывшем в большой моде, говорят, что он был очень умен, дуэлист и похож на Дон-Жуана.
— Именно так.
— Кроме того я смутно припоминаю, что слышал, будто он совершил, или же ему только приписывали, какое-то бесчестное дело, имевшее связь с бриллиантами одной знатной дамы, и вследствие этого он оставил Париж.
— Да, печальный случай. В это время был политический кризис; у вас была республика; против дворянства все было позволено. Но я уверен, что Виктор де Молеон не такой человек, чтобы мог учинить кражу. Хотя совершенно верно, что он оставил Париж, и я не знаю, что сталось с ним теперь.
Он дотронулся до де Брезе, который хотя стоял тут же, но не слушал этого разговора, перекидываясь шутками и смехом с Лемерсье по поводу танцев.
— Де Брезе, не случалось ли вам слышать, что сталось с бедным Виктором де Молеоном? Вы его знали.
— Знал его? Я думаю. Кто, будучи в большом свете, мог не знать le beau Виктора? Нет; после того как он исчез я, никогда не слыхал о нем; вероятно он давно умер. Человек с прекрасным сердцем, несмотря на все свои грехи.
— Любезнейший г. де Брезе, не знавали вы его сводную сестру, спросил Грэм, — г-жу Дюваль?
— Нет; я никогда не слыхал, чтоб у него была сводная сестра. Постойте однако; я вспоминаю, что встретил раз Виктора в Версальском саду с красивейшею девушкой, какую я видал когда-нибудь; когда после в Жокей-Клубе я поздравил его с новою победой, он очень серьезно отвечал, что молодая девушка была его племянница. «Племянница!» сказал я; «между вашими годами разницы не больше как пять или шесть лет». — «Я думаю около того, сказал он; моей сводной сестре, ее матери, было больше двадцати лет, когда я родился». Тогда я не верил его рассказу, но когда вы говорите, что у него действительно была сестра, значит я сомневался напрасно.
— Не видали ли вы когда-нибудь после того эту девушку?
— Никогда.
— Сколько лет прошло с тех пор?
— Позвольте припомнить... около двадцати или двадцать один год. Как время-то летит!
Грэм продолжал свои расспросы, но не мог узнать дальнейших подробностей. Он повернулся, чтобы выйти из сада, как оркестр заиграл новый танец, немецкий вальс, и вместе с этою немецкою музыкой до его слуха долетели веселые звуки французского смеха, который можно было различить по его легкомысленному веселью, смеха, который он слышал при входе в сад и звук коего опечалил его. Оглянувшись в ту сторону откуда он слышался он опять увидал «Ундину Парижа». Она не была теперь окружена. Она только что встретила Густава Рамо, и протягивала к нему руки с видом счастия на лице, открытом и невинном, как лицо ребенка. Они прошли среди танцующих в уединенную аллею, освещенную фонарями, и наконец скрылись из глаз Грэма, следившего за ними.
Книга третья. Глава 10
Глава десятая
На следующее утро Грэм послал опять за г. Ренаром.
— Ну, — воскликнул он, когда этот знаменитый человек явился и сел около него, — случай наконец помог мне.
— Я всегда рассчитывал на случай, милостивый государь. У случая больше ума в одном мизинце, чем во всем корпусе парижской полиции.
— Я узнал о родственниках Луизы Дюваль, со стороны матери, и теперь вопрос только в том, как найти их.
При этом Грэм передал, что слышал и под конец сказал:
— Таким образом этот Виктор де Молеон дядя моей Луизы Дюваль. Он без сомнения взял ее на свое попечение в тот год, когда лица, интересующиеся ее открытием, потеряли ее из виду в Париже, и несомненно должен знать, что сталось с ней после.
— Очень вероятно; и случай может благоприятствовать нам в открытии Виктора де Молеона. Вы, кажется, не знаете подробностей этой истории с бриллиантами, которая привела его в соприкосновение с полицией и имела своим последствием его исчезновение из Парижа.
— Нет; расскажите мне эти подробности.
— Виктор де Молеон получил в наследство около 60 000 или 70 000 годового дохода, главным образом от матери, потому что отец его, хотя был представителем одной из древнейших фамилий в Нормандии, был очень беден, не имея почти ничего кроме жалованья при дворе Людовика-Филиппа. Но прежде чем Виктор получил наследство по смерти родителей, он уже сильно расстроил его. Он пристрастился к спорту, держал великолепных скаковых лошадей; был очень любим англичанами и хорошо говорил на их языке. Он считался образованным и с большим умом. Общее мнение было что рано или поздно, остепенившись, он сделается, если вступит на политическое поприще, замечательным человеком. Вообще он был человек очень пылкий. Время Людовика-Филиппа было горячим временем. Парижские viveurs были прекрасными типами для романов Дюма и Сю, полные физической жизни. Виктор де Молеон был воплощенным романом Дюма.
— Простите меня, г. Ренар, что я прежде не отдавал должного вашему вкусу в изящной литературе.
— Человек моей профессии не достигнет даже моей скромной известности, если он не знает ничего кроме своей профессии. Он должен изучать человечество везде, где оно изображается, даже в романах. Но возвратимся к Виктору де Молеону. Хотя он был спортсмен, игрок, Дон-Жуан, дуэлист, никто никогда не сомневался в его чести. Напротив, в делах чести он считался оракулом; и хоть он дрался несколько раз на дуэли (дуэли тогда были в моде), и как говорили, никто не мог не только превзойти его, но сравняться с ним в искусстве владеть орудием, шпагой или пистолетом, он, говорят, сам никогда не делал вызова и никогда не пользовался своим искусством не только чтоб убить, но даже чтоб опасно ранить своего противника. Я вспоминаю один пример его великодушие в этом отношении, о котором много говорили в то время. Один из ваших соотечественников, никогда в жизни не бравший в руки шпаги и не стрелявший из пистолета, обиделся каким-то неуважительным отзывом г. де Молеона о герцоге Веллингтоне и вызвал его. Виктор де Молеон принял вызов, разрядил пистолет, не в воздух — это могло быть сочтено за обиду — но выстрелив мимо, подошел к барьеру, чтобы противник стрелял в него, и после промаха с его стороны сказал: «Простите щекотливость француза и примите извинения, какие может принести один джентльмен другому в том, что забыл уважение, подобающее одному из знаменитейших героев вашей нации». Имя англичанина было Вен. Не мог ли это быть ваш отец?
— Очень вероятно; это похоже на моего отца вызвать человека, который оскорбил честь его страны в лице ее знаменитых людей. Надеюсь, что противники стали друзьями?
— Об этом я ничего не слыхал; мой рассказ оканчивается с окончанием дуэли.
— Продолжайте пожалуйста.
— Однажды — это было среди политических событий, которые могли бы заставить умолкнуть многие сплетни — beau monde был поражен новостью, что виконт (тогда, по смерти отца, он уже сделался виконтом) де Молеон арестован полицией по обвинению в покраже бриллиантов герцогини де (жены знатного иностранца). Кажется, что за несколько дней до этого события герцог, желая сделать жене приятный сюрприз, решил переделать ко дню ее рождения принадлежавшее ей бриллиантовое ожерелье, которого она не носила в последнее время, потому что фасон его слишком устарел. Для этого он тайно взял ключ от железного шкафа стоявшего в комнате примыкавшей к ее уборной (в этом шкафе хранились лучшие из ее драгоценных вещей) и вынул ожерелье. Представьте его изумление, когда ювелир на улице Вивьен, которому он отнес ожерелье, узнал, что бриллианты были поддельные, которые он сам вставлял несколько дней тому назад по заказу неизвестного господина. Герцогиня в это время была не совсем здорова; а так как подозрение герцога естественно пало на слуг, в особенности на femme de chambre, которую очень любила его жена, то он не желал ни пугать жены, ни дать повод слугам остерегаться. Потому он решил передать это дело в руки знаменитого ——, бывшего в то время гордостью и украшением парижской полиции. На следующую же ночь виконт де Молеон был взят и арестован в комнате, где хранились драгоценности, куда он проник с помощью поддельного ключа или по крайней мере дубликата ключа, найденного у него. Следует сказать, что г. де Молеон занимал антресоли в том самом отеле, где помещались герцог с герцогиней и их свита. Когда это обвинение против виконта стало известно (а оно сделалось известным на следующее утро), газеты объявили о сумме его долгов и о его окончательном разорении (что прежде было едва вероятно или тщательно скрывалось), это послужило объяснением преступления, в котором его обвиняли. Мы, парижане, способны к самым поразительным реакциям чувства. Человека, которого мы обожаем сегодня, завтра мы проклинаем. Общественное восхищение виконтом как героем заменилось всеобщим презрением к нему, с каким смотрят на мелкого вора. Общество удивлялось, как оно решалось принимать в свою среду игрока, дуэлиста, Дон-Жуана. Для общества оставалось одно удовлетворение за все оскорбления, какие он наносил ему; оно могло позабавиться на его счет. Общество будет присутствовать на суде, будет свидетелем его поведения в зале суда, будет следить за выражением его лица, когда его приговорят к галерам. Но неудача в этом исполнила меру его негодования. Де Молеон не был судим. Герцог и герцогиня выехали из Парижа в Испанию, и герцог поручил своему юристу взять назад обвинение, выразив убеждение в совершенной невинности виконта в каком бы то ни было преступлении, кроме того, в чем он сознался сам.
— В чем же сознался виконт? Вы забыли сказать это.
— Виконт, будучи арестован, сознался, что под влиянием безумной страсти к герцогине, встреченной, по его словам, презрительным негодованием, он воспользовался тем, что его квартира была в том же доме, и проник в комнату, примыкавшую к ее уборной, с помощью ключа, сделанного по восковому оттиску замочной скважины. Никаких доказательств в подтверждение другого обвинения против виконта не было выставлено, обнаружено было только infraction du domicile под влиянием безумной юношеской любви, на что не было принесено жалобы. Суду делать здесь было нечего. Но общество было строже; и негодуя в высшей степени при открытии, что человек, подозреваемый в роскоши, признан бедняком, настаивало, что г. де Молеон был виновен в более низком, конечно не в глазах отцов и мужей, и более гнусном из двух преступлений. Пред виконтом явилась дилемма, из которой не мог вывести его пистолетный выстрел или удар шпагою; он внезапно оставил Париж и с тех пор не показывался. Продажа его скаковых лошадей и имущества была, я думаю, достаточна для уплаты его долгов, потому что надо отдать ему справедливость, долги были уплачены.
— Но хотя виконт де Молеон исчез, у него должны были остаться родственники в Париже, которые, может статься, знают, что сталось с ним и его племянницей.
— В этом я сомневаюсь. У него не было очень близких родственников. Ближайший был старый холостяк, носивший ту же фамилию, от которого он ждал наследства, но тот умер вскоре после его esclandre и не поименовал виконта в своем духовном завещании. У Виктора было обширное родство между знатными фамилиями: Рошбрианы, Шавиньи, Вандемары, Пасси, Бовилье. Но едва ли они могли продолжать сношения с разорившимся vaurien, и еще меньше с его племянницей, которая была дочерью рисовального учителя. Но теперь, когда вы дали мне нить, я буду следить по ней. Нам нужно найти виконта, и я надеюсь мы успеем в этом. Простите, если я не могу сказать больше в настоящую минуту. Я не желал бы возбуждать ложных надежд. Но через неделю или две я буду иметь честь опять увидеться с вами.
— Подождите минутку. Вы действительно имеете надежду открыть г. де Молеона?
— Да. Я не могу теперь сказать ничего больше.
Г. Ренар ушел.
Но эта надежда, как ни слаба была она, снова оживила Грэма; и вместе с надеждой сердце его, как будто с главной пружины его был снят тормоз, инстинктивно обратилось к мысли об Исавре. Все, что по-видимому обещало скорое окончание поручения, связанного с открытием Луизы Дюваль, казалось, приближало к нему Исавру, или по крайней мере извиняло его пламенное желание видеть ее чаще, лучше узнать ее. Смутная ревность к Густаву Рамо, так неразумно допущенная им, испарилась; ему казалось невозможным, чтобы человек, которого «Ундина Парижа» признавала своим любовником, решился искать или мог надеяться добиться руки Исавры. Он забыл даже о дружбе с красноречивою порицательницей брачных уз, что еще недавно казалось ему непростительною виной; он помнил только милое лицо, такое невинное и в то же время разумное; только сладкий голос, впервые вдохнувший музыку в его душу: только нежную руку, прикосновение которой впервые заставило его ощутить тот трепет, что отличает из всех женщин на свете ту, кого мы любим. Он вышел из дому гордо и весело и направился к вилле Исавры. Когда он шел, листья на деревьях, под которыми он проходил, колеблемые майским ветерком, казалось, дрожали, сочувствуя его восторгу. Может быть это было скорее наоборот: его собственный молчаливый восторг отвечал оживлению пробуждавшейся природы. Влюбленный, ищущий примирения с той, кого любит, и от кого отдалила его неразумная безделица, если он не настолько счастлив в безоблачный майский день, чтобы чувствовать родство свое со всем, что есть на свете счастливого, с цветущим листком, поющею птицей, может пожалуй считать себя влюбленным, но он не знает, что такое любовь.
Книга четвертая. Глава 1
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Глава первая
От Исавры Чигоньи г-же де Гранмениль.
Давно не писала я вам, и если бы не ваша милая записка, только что полученная, в которой вы упрекаете меня в молчании, я продолжала бы молчать под влиянием опасения возбужденного во мне словами г. Саварена. Когда я случайно спросила его, не писал ли он вам в последнее время, он отвечал со своим особенным, добродушно-ироническим смехом: «Нет, mademoiselle, я не принадлежу к числу Fâcheux Мольера. Если свидание влюбленных не должно нарушаться вмешательством третьего лица, кто бы оно ни было, то еще священнее должно быть расставание автора с его творением. Настоящая минута так торжественна для гения г-жи де Гранмениль: она прощается с собеседником, с которым не будет в состоянии говорить, когда он появится в свет и станет нашим собеседником. Не будем прерывать последние часы, которые они проведут вместе».
Эти слова поразили меня. Мне кажется, что они отчасти справедливы. Я понимаю, что произведение, которое было долгое время всем для своего автора, сосредоточивая на себе его думы, его сокровеннейшие надежды и опасения, умирает для него лишь только делается достоянием других, лишь только появляется в мире, чуждом уединению, в котором оно создано. Мне даже кажется, что самый успех произведения должен охлаждать любовь к нему его автора, такого автора как вы. Лица, которые вы создали в волшебном мире, знакомом только вам, должны терять часть своей таинственной прелести, когда вы слышите, что их критикуют и искажают, хвалят или бранят, как будто они действительно не более как уличные или салонные герои.
Я сомневаюсь, чтобы враждебная критика могла огорчать и сердить вас, как она по-видимому огорчает и сердит других писателей, каких я встречала. Г. Саварен, например, относит к числу своих заклятых врагов, которым он считает своим долгом мстить, всякого писаку оскорбляющего его самолюбие. Он откровенно говорит: «для меня похвала — пища, хула — яд. Тому, кто кормит меня, я плачу, того, кто отравляет меня, я топчу». Г. Саварен действительно искусный и энергический администратор во всем, что касается его репутация. Он правит ею как королевством, сооружает укрепления, чтобы защищать ее, вербует войска, чтобы биться за нее. Он душа и средоточие конфедерации, каждый член которой обязан охранять территорию других членов; совокупность же этих территорий составляет царство г. Саварена. Не считайте меня злым сатириком за то, что я говорю так о нашем блестящем друге. Это не я говорю, а он сам. Он признается в своей политике с наивностью, составляющею его прелесть как писателя. «Мечта о создании литературной республики есть величайшее заблуждение», сказал он мне вчера. «Каждый автор, составивший себе имя, есть неограниченный владыка в своей области, большой или малой. Горе республиканцу, который вздумает свергнуть меня с престола!» Когда я слушаю такие рассуждения, мне кажется, что г. Саварен изменяет своему призванию. Я не могу заставить себя смотреть на литературу как на ремесло; для меня она священная миссия, и когда этот «владыка» хвастает происками, которыми поддерживает свое положение, мне кажется, что я слушаю священника называющего обманом проповедуемую им самим религию. Любимый ученик г. Саварена в настоящее время молодой сотрудник его журнала Густав Рамо. Саварен сказал на днях: «Я и моя партия были Молодою Францией; Густав Рамо и его партия Новый Париж».
— А в чем состоит различие между Молодою Францией и Новым Парижем, — спросила мой друг американка мистрис Морли.
— Партия молодой Франции, — отвечал г. Саварен, — имела в себе сознание юности: она была смела и горяча, исполнена жизненности и животного мужества; в чем бы вы ни упрекнули ее в других отношениях, но вы должны признать силу ее главных представителей. Партия же Нового Парижа обладает плохим здоровьем и весьма вялым нравом; но она очень умна по-своему и может язвить и кусать так же больно, как если б была велика и сильна. Рамо самый даровитый член этой партии. Он будет популярен, так как он обладает разумением своего времени, то есть разумением времени Нового Парижа.
Знакомы вы с каким-нибудь произведением молодого Рамо? Лично вы его не знаете, он сказал мне это сам и при этом выразил желание, очевидно искреннее, найти случай засвидетельствовать вам свое уважение. Это было во время нашей первой встречи у г. Саварена, когда он еще не знал, как вы и ваша слава дороги мне. Он подошел ко мне после обеда и сразу заинтересовал меня, спросив, знаю ли я, что вы трудитесь над новым произведением, потом, не дождавшись моего ответа, осыпал вас похвалами, которые были резким контрастом с его насмешливыми отзывами о всех других современных писателях, исключая г. Саварена, конечно, но последний был бы может быть не совсем доволен, если б услышал, что его любимый ученик назвал его «великим писателем о малых делах». Я пощажу вас от повторения его эпиграмм на Дюма, Виктора Гюго и моего возлюбленного Ламартина. Несмотря на то, что разговор его был блестящий и поразил меня сначала, я скоро утомилась им. С тех пор мы видаемся часто, не только у г. Саварена, но и у нас — он навещает вас чуть не каждый день — и мы сделались друзьями. Он выигрывает от сближения в том отношении, что нельзя не почувствовать, как он достоин сожаления. Он так завистлив, а завистливые должны быть несчастны. Притом он так близок и вместе так далек от того, чему завидует. Он жаждет богатства и роскоши, но до сих пор жил и живет только своим скромным заработком. Поэтому он ненавидит богатых. Его литературные успехи, вместо того чтобы радовать его, раздражают его своим контрастом со славой авторов, на которых он нападает. У него красивая голова и он знает это, но голова соединена с телом лишенным силы и грации, что он также знает. Но жестоко было бы продолжать этот очерк. Вы поймете сразу, что это такой человек, что, чувствуешь ли к нему симпатию или антипатию, нельзя не заинтересоваться им и не жалеть его.
Вы порадуетесь, узнав, что доктор С. считает мое здоровье настолько окрепшим, что разрешает мне выступить на будущий год на поприще, к которому меня предназначали и готовили. Но сама я все еще в нерешимости и в сомнении. Чтоб отдаться вполне искусству, в котором мне предсказывают успех, надо отказаться от честолюбивого стремления к поприщам где, увы, я может быть никогда не была бы в состоянии сделать что-нибудь как в волшебной стране, на которую не имею права волшебного рождения. О ты, великая очаровательница, которой одинаково подвластны улицы Парижа и волшебная страна, ты, исследовавшая глубину безбрежного Океана, называемого практическою человеческою жизнью и научившая самых разумных из его пловцов понимать до какой степени его течения управляются небесными светилами, можешь ли ты решить эту загадку, которая должна смущать многих, если смущает меня? В чем состоит различие между редким гением и обыкновенными человеческими душами, которые живо чувствуют все великое и божественное, что выражает им великий гений, и говорят вздыхая: «этот великий гений выражал только то, с чем мы были давно знакомы»? Мало этого, гений, как бы ни был красноречив, никогда не выражал вполне нашу мысль или чувство: напротив, чем выше гений, тем сильнее чувство неудовлетворения, которое он оставляет в вас, он обещает так много, более чем исполняет, он подразумевает так много, более чем выражает. Я все сильнее убеждаюсь в этой истине по мере того как перечитываю немногих великих писателей, с которыми знакома. Под великими писателями я разумею тех, которые не исключительно мыслители (о таких я не могу судить) и не просто поэты (о таких, насколько словесная речь связана с музыкой, я должна уметь судить), я подразумеваю немногих, которые соединяют рассудок с поэзией и обращаются в одно время и к здравому смыслу толпы и к фантазии лиц одаренных ею. Величайшим образцом этого соединения я считаю Шекспира, и я не согласна ни с одним из его критиков, не признающих чувства неудовлетворенности, оставляемого его произведениями: оно усиливается по мере того как его гений возвышается. Я спрашиваю опять, в чем состоит различие между редким гением и посредственными умами, восклицающими: «Он выражает то, что мы чувствуем, но никогда не выражает этого вполне»? Есть ли это только простая способность владеть языком, более обширное знакомство с лексиконами, слух более чувствительный к периодам и кадансу, искусство облекать мысли и чувства в соответствующие им слова? Правда ли, как сказал Бюффон, что «слог есть человек»? Правда ли, как сказал будто бы Гёте, что «поэзия есть форма»? Я не верю этому, и если вы скажете мне, что это правда, я не захочу быть писательницей. Если же это не так, объясните мне, каким образом великий гений делается популярным по мере того как приближается к сходству с нами, высказывая в лучших чем наши выражениях то, что уже было в нас, освещая то, что было сокрыто в нашей душе, и только исправляет, украшает и издает корреспонденцию, которую обыкновенный читатель ведет каждый день про себя между собою и своим умом и сердцем. Если превосходство гения заключается только в слоге и форме, я отказываюсь от моей мечты быть чем-нибудь более чем выразительницей чужих слов в чужой музыке. Но тогда, что тогда? Мое знакомство с искусством и литературой чрезвычайно ограничено. Немногое, что я знаю, я почерпнула в очень немногих книгах и в разговорах очень немногих умных людей, с которыми мне случается встречаться, и из этих сведений, я в уединении, без сознательного усилия, вывожу некоторые заключения, которые мне кажутся оригинальными. Но может быть они так же оригинальны, как музыкальные произведения некоторых любителей, составляющих из отрывков почерпнутых у великих мастеров кантату или квартет, которые представляют такое оригинальное целое, что ни один истинный мастер не удостоил бы признать его своим. О если б я могла объяснить вам в каком состоянии неопределенности и борьбы находится теперь все мое существо! желала бы я звать, что чувствует куколка, бывшая шелковичным червем, когда впервые ощутит в своей скорлупке новые крылья, крылья, увы, самой скромной и недолговечной бабочки, умирающей почти тотчас же по своем появлении в свет. Если б она могла размышлять, она может быть пожалела бы о своей прежней жизни, она может быть сказала бы: «лучше быть шелковичным червем, чем бабочкой».
От той же к той же.
Знали ли вы хорошо, в течение вашей жизни, какого-нибудь англичанина? Я говорю хорошо, так как знакомы вы были вероятно со многими. Мне кажется, что узнать хорошо англичанина очень трудно. Даже я, так любившая и уважавшая мистера Селби, соединенная с ним в детстве любовью, ставившею невежество и ученость, детство и зрелый возраст в отношения такого равенства, что сердце соприкасалось с сердцем, я не могу сказать, что знаю характер англичан хоть вполовину так хорошо, как характер итальянцев и французов. Между нами, обитателями континента, и англичанами, обитателями острова, постоянно протекает Британский канал. Здесь есть один англичанин, с которым меня познакомили и с которым встречаюсь, хотя редко, в обществе. Скажите мне пожалуйста, не знавали ли вы его, не встречались ли вы с ним? Имя его Грэм Вен. Он, как я слышала, единственный сын человека, который некогда был знаменитостью в Англии как оратор и государственный человек и принадлежал к высшей аристократии. Его обращение и внешность отличаются тем, что называется distingué. В самом многолюдном салоне нельзя не заметить его и не следить невольно за его движениями. Обращение открыто и просто и вполне свободно от жесткости и сжатости, какими обыкновенно отличаются англичане. В его манере держать себя есть врожденное достоинство, состоящее в отсутствии всякой напускной важности. Но меня всего более поражает в этом англичанине его необыкновенно открытый вид заставляющий верить в его искренность. Мистрис Морли говорит о нем с поэтическою смелостью речи, которою американцы поражают англичан: «лоб этого человека мог бы осветить Пещеру Мамонтов». Знаете ли вы, Евлалия, что значит для людей посвятивших себя искусству, которое есть выражение истины посредством вымысла, почувствовать себя в атмосфере одной из тех душ, в которых господствует истина, смелая и прекрасная и не нуждающаяся в идеализации вымысла? О, как близки были бы мы к небу, если бы могли жить ежедневно, ежечасно в присутствии человека, в честности которого не могли бы сомневаться, авторитету которого не могли бы не покоряться! Мистер Бен уверяет, что не понимает музыки, что даже не любит ее, но он говорил о ее влиянии на других с таким энтузиазмом, что очаровал меня и заставил бы меня увлечься снова моим призванием, если бы не думал, как мне показалось, что я, что певица должна быть существом, не принадлежащим к миру, в котором живут такие люди, как он. Может быть, это правда.
Книга четвертая. Глава 2
Глава вторая
Был один из тех прекрасных полудней в конце мая, когда предместья имеют тихую прелесть лета для человека, вырвавшегося на время из многолюдных улиц столицы. Житель Лондона знает, как отрадно почувствовать под ногами мягкую мураву Здоровой Долины или посидеть в Ричмонде под распускающеюся ивой, глядя на реку сверкающую под теплым солнцем и слушая трели черного дрозда раздающиеся в садах соседних вилл. Но предместья Парижа представляют, мне кажется, еще более отрадное отдохновение от столицы; до них легче достигнуть и не знаю почему, может быть только от более резкого контраста между их тишиной и шумом, оставленным позади, между их свежею и обильною зеленью и тощими деревьями бульваров и Тюильри, но они кажутся более похожими на деревню, чем предместья Лондона. Как бы то ни было, но когда Грэм достиг красивого предместья, где жила Исавра, ему показалось, что все колеса шумной, деятельной столицы внезапно смолкли. Было еще рано, и он не сомневался, что застанет Исавру дома. Садовая калитка оказалась отпертою. Он отворил ее и вошел.
Я кажется уже говорил, что сад виллы был огражден от дороги и от любопытства соседей высокою и густою живою изгородью из вечно зеленых растений, и что он был довольно велик для сада пригородной виллы. Войдя в калитку, Грэм остановился, услыхав в некотором расстоянии голос, который пел, пел тихо и жалобно. Он узнал голос Исавры, обошел дом и по голосу отыскал певицу.
Исавра сидела в конце сада в беседке, которая позже летом должна была сделаться красивою и нарядною от изобилия жасмина и жимолости, теперь только начинавших обвивать ее железную решетку. У самого входа белая роза, зимняя роза, каким-то чудесным образом пережившая другие цветы того же куста, доверчиво распустила свои бледные лепестки под полуденным солнцем. Грэм подошел медленно, бесшумно и остановился пред входом в беседку, когда смолкла последняя нота песни. Исавра не заметила его сначала, она сидела, опустив голову в мечтательной задумчивости, в которую часто впадала после пения, в особенности когда бывала одна. Но она скоро почувствовала, что место потемнело, что есть что-то между ею и солнечным светом. Она подняла голову, лицо ее мгновенно вспыхнуло, и она произнесла его имя, но не громко, не в удивлении, а внутренно, шепотом, как бы в испуге.
— Простите меня, Mademoiselle, — сказал Грэм, входя. — Я услышал ваш голос, когда вошел в сад, и он невольно привлек меня сюда, Какая чудная песня, и сколько простой прелести в тех словах, что я слышал! Я такой невежда в вашем искусстве, что вы не должны смеяться надо мной, если я спрошу, чья это музыка и чьи слова. Оба имени вероятно так хорошо известны, что я буду уличен в самом варварском невежестве.
— О, нет, — отвечала Исавра, закрасневшись еще более и нерешительным, робким тоном. — Как слова, так и музыка принадлежат неизвестному и очень скромному автору и не имеют даже достоинства оригинальности, так как это переделка народной неаполитанской песни, которая считается очень древней.
— Не знаю, уловил ли я настоящий смысл слов, но мне показалось, что они выражают чувство более утонченное, чем можно было ожидать от народной песни южной Италии.
— Содержание песни несколько изменено в переделке, и боюсь, что не к лучшему.
— Не расскажете ли вы мне содержание той и другой, чтоб я мог судить сам?
— В неаполитанской песне молодой рыбак, привязавший свой челн под утесом, возвышающимся на берегу, внезапно видит в воде прекрасное женское лицо. Он воображает, что это лицо Нереиды, и закидывает сеть, чтобы поймать нимфу Океана. Но лицо исчезает в возмущенной воде, а сеть приносит несколько самых обыкновенных рыб. Рыбак уходит домой опечаленный и сильно влюбленный в предполагаемую Нереиду. На следующий день он идет опять на то же место и узнает, что лицо, так очаровавшее его, было лишь отражением лица смертной девушки сидевшей на утесе позади его, на котором находился ее дом. Напев этой песни веселый и живой; послушайте.
И Исавра запела одну из тех безыскусственных и несколько однообразных мелодий, лучшим аккомпанементом к которым служат легко-струнные инструменты.
— Да, — сказал Грэм, — эта песня нисколько не похожа на ту, что вы пели сначала; та глубока и жалобна и доходит до сердца.
— Но разве вы не видите, что и содержание изменено. В песне, которую я пела, рыбак снова идет на то же место, снова видит лицо и старается поймать мнимую Нереиду и до конца не узнает, что это только отражение лица смертной девушки, мимо которой он проходит ежедневно, не замечая ее. Очарованный идеальным обликом, он не замечает действительного.
— Не имелось ли в виду выразить этою переделкой мораль в любви?
— В любви? Нет, не думаю, но в жизни — да, по крайней мере в жизни артиста.
— Переделка эта ваша, синьорина, как слова, так и музыка. Не правда ли? Ваше молчание говорит «да». Простите ли вы меня, если я скажу, что хотя нельзя не признать новой красоты, которую вы придали старой песне, но по-моему мораль старой была глубже и согласнее с человеческою жизнью. Мы не остаемся до конца обмануты иллюзией. Влюбившись в призрак, мы однако осматриваемся и находим настоящий предмет, которого отражение видели.
Исавра тихо покачала головой, но не отвечала. На столе пред ней лежал маленький букет из миртовых веток и двух или трех бутонов с последней зимней розы. Она взяла его и начала рассеянно обрывать и разбрасывать розовые лепестки.
— Вы можете не дорожить, если угодно, майскими цветами, их скоро будет много, — сказал Грэм, — но не уничтожайте немногие цветки, бережно сохраненные зимою, которых даже лето не возвратит нам.
И положив руку на зимние цветы, он слегка прикоснулся к ее руке. Как ни слабо было прикосновение, но она почувствовала его, отдернула руку, покраснела и встала с места.
— Солнце сошло с этой стороны сада, восточный ветер усиливается и вам должно быт холодно здесь, — сказала она изменившимся тоном. — Не хотите ли войти в дом?
— Мне холодно не от воздуха, — сказал Грэм с полуулыбкой, — я опасаюсь, что мои прозаические замечания были вам неприятны.
— Они вовсе не прозаические, и в них много доброты и мудрости, — сказала она со своим мягким, музыкальным смехом. Она была уже у выхода из беседки. Грэм встал, присоединился к ней, и они направились к дому. Он спросил, часто ли видалась она с Саваренами после их последней встречи.
— Мы были у них раза два вечером.
— И без сомнения каждый раз встречались с молодым менестрелем, презирающим Корнеля и Тассо?
— С господином Рамо? Да, он постоянно там. Не судите его слишком строго. Он несчастен, он борется, он ожесточен. На пути артиста много терний, которых зрители не замечают.
— На пути каждого человека есть тернии, и я не очень уважаю людей, которым нужно, чтобы зрители видели их царапины. Но Рамо кажется мне одним из писателей, каких в наше время много во Франции и даже в Англии, писателей никогда не читавших ничего достойного изучения и ставящих себя тем выше, чем глубже их невежество. Я не ожидал, что такая артистка, как вы, признает артистом господина Рамо, который презирает Тассо, не зная итальянского языка.
Грэм говорил с горечью; его опять мучила ревность.
— А сами вы не артист? Не писатель? Господин Саварен говорил мне, что вы замечательный литератор.
— Саварен делает мне слишком много чести. Я не артист и терпеть не могу это слово, которое теперь так унижают, злоупотребляя им и с Англии и во Франции. Повар называет себя артистом, портной тоже; человек напишет напыщенную мелодраму, спазмодическую песню, или сенсационную повесть и тотчас же называет себя артистом, начинает трактовать педантическим жаргоном о «содержании» и «форме», доказывая нам, что у поэта, которого мы понимаем, нет «содержания», а у поэта, которого мы можем декламировать, нет «формы». Благодарю Бога, я не настолько тщеславен, чтобы относить себя к числу артистов. Я написал несколько очень сухих журнальных статей, преимущественно политических и критических, но не касавшихся искусства. Но почему, à propos господина Рамо, предложили вы вопрос обо мне?
— Потому что многое в ваших разговорах, — отвечала Исавра несколько грустным тоном, — заставило меня предположить, что вы сочувствуете искусству и артистам сильнее, чем показываете. Если б это было так, вы понимали бы, как отрадно такой бедной артистке как я встречаться с людьми, посвятившими себя какому-нибудь искусству, которое стоит в стороне от обычных стремлений света, вы понимали бы, как отрадно поговорить не так как обыкновенно говорят в свете. Между нами, артистами, включая мастеров и учеников, есть какое-то инстинктивное братство. Каждое искусство родственно другому. Мое искусство музыка, но я сочувствую скульптору, живописцу, поэту, так же сильно, как и музыканту. Понимаете ли вы теперь, что я не могу презирать Рамо так, как презираете его вы? Я не разделяю его литературных вкусов, мне не особенно нравятся те из его произведений, которые я читала, я согласна, что он слишком преувеличивает свое значение, но мне приятно разговаривать с ним. Он стремится в высоту, хотя и на слабых крыльях или нетвердыми шагами, как и я.
— Не могу выразить, как я благодарен вам за вашу откровенность, — сказал Грэм с жаром. — Не осудите меня, если я воспользуюсь ею, если... если...
— Если что?
— Если, пользуясь тем, что я много старше вас не только годами, но и опытностию, и что жизнь моя посвящена практической деятельности изощряющей способность называемую здравым смыслом, скажу вам, что глубокий интерес, который вы внушаете всем, кто вас знает, хотя бы так мало как я, побуждает меня сделать вам предостережение, какое сделал бы вам друг или брат. Остерегайтесь артистических симпатий, в которых вы так трогательно сознались. Не допускайте, чтобы ваша фантазия в серьезных жизненных вопросах вводила в заблуждение ваш разум. Избирая друзей, отличайте человека от артиста. Берите человека самого по себе. Не преклоняйтесь пред отражением в воде, отвернувшись от живого существа. Словом, никогда не считайте такого артиста, как г. Рамо, человеком, которому вы могли бы доверить участь своей жизни. Простите меня. Нам может быть не суждено встречаться часто, но вы для меня существо такое новое, так не похожее на всех других женщин каких я встречал, какими восхищался, вы кажетесь мне одаренною таким богатством ума и души и подверженною таким случайностям что... что... — Он опять замолчал, и голос его задрожал, когда он добавил: — Что мне будет очень больно, если чрез несколько лет придется сказать: «увы, как ошибочно было растрачено это богатство».
Разговаривая, они машинально повернули назад и были теперь опять пред беседкой.
Грэм, поглощенный своим страстным предостережением, не смотрел в лицо своей спутницы. Но кончив и не получая никакого ответа, он поднял на нее глаза и увидал, что она тихо плачет.
Сердце его сжалось.
— Простите меня, — воскликнул он, взяв ее руку. — Я не имел права говорить так, но верьте, что это было сделано не по недостатку уважения; это... это...
Ее рука, лежавшая в его руке, отвечала ему слабым, робким пожатием.
— Простить вас! — повторила она. — Вы думаете, что я, сирота, не чувствую потребности иметь друга, который говорил бы со мной так, как вы сейчас говорили.
И с этими словами она подняла глаза на его смущенное лицо, глаза даже сквозь слезы такие ясные в своей невинной чистой красоте, такие открытые, такие девственные и так не похожие на глаза всех других женщин каких он встречал, какими восхищался.
— Вы может быть помните, — начал он спешным тоном, — что когда мы разговаривали с вами однажды о вашем искусстве, и я признавал, несмотря на то, что знаком с ним так мало, его благотворное влияние на человечество и старался оспорить ваше мнение о его незначительности в сравнении с другими благородными возбудителями человечества, вы помните, я сказал тогда, что никто не в праве просить вас отказаться от сценических подмостков и ламп, от славы певицы и актрисы. Теперь же когда вы удостоили меня имени друга, когда вы так трогательно напомнили мне, что вы сирота, когда я думал об опасностях ожидающих молодую и прекрасную женщину, меняющую частную жизнь на общественную, мне кажется, что как истинный друг могу спросить вас: способны ли вы отказаться от славы актрисы и певицы?
— Я отвечу вам откровенно: моя профессия, казавшаяся мне сначала такой привлекательною, несколько месяцев тому назад утратила свою прелесть в моих глазах. Но ваши красноречивые слова о возвышающем влиянии музыки на слушателей пересилили мою неохоту вступить на сцену. Теперь же мне кажется, что я была бы благодарна другу, который истолковал бы мне голос моего сердца и посоветовал мне отказаться от карьеры актрисы.
Лицо Грэма просияло. Но ответ его, каков бы он ни был, был прерван голосами и шагами, которые он услышал за собой. Он обернулся и увидал Веносту, Саваренов и Густава Рамо.
Исавра также услышала их, тревожно оглянулась и инстинктивно отошла к беседке.
Грэм поспешил встретить синьору и гостей и, здороваясь с ними, задержал их на тропинке, чтобы дать Исавре время оправиться.
Несколько минут спустя она присоединилась к ним. Грэм едва слышал завязавшийся разговор, хотя участвовал в нем односложными ответами. Он отказался войти в дом и простился у калитки. Уходя, он оглянулся на Исавру. Рамо шел рядом с ней. Букет оставленный сначала в беседке был теперь в ее руках, и она наклонилась к нему, но уже не обрывала лепестки роз. Грэм не чувствовал в эту минуту ревности к молодому поэту.
Возвращаясь медленно в город, он сказал себе: «однако имею ли я теперь право считать себя свободным? Имею или нет? Если бы предстоящий мне выбор ограничивался только Исаврою, с одной стороны, и честолюбием и богатством, с другой, как скоро был бы он сделан. Честолюбие не даст вознаграждения, которое могло бы сравниться с ее сердцем, богатство не даст счастия, которое могло бы заменить ее любовь».
Книга четвертая. Глава 3
Глава третья
От Исавры Чигонья г-же де Гранмениль.
Через день после того как я послала мое последнее письмо, мистер Вен был у нас. В то время я была в нашем садике. Разговор наш был краток и вскоре был прерван другими гостями, Саваренами и г. Рамо. С нетерпением жду вашего ответа. Я желала бы знать, какое впечатление произвел он на вас, если вы встречали его; какое впечатление произвел бы он, если бы вы встретили его теперь. По-моему он так не похож на других; и я почти не знаю, почему его слова звучат в моих ушах, и образ его не покидает моих мыслей. Это чрезвычайно странно; потому что хотя он молод, он говорит со мною, как будто бы был гораздо старше меня, с такою добротой и нежностью, как если б я была ребенком; так мог бы говорить любезнейший маэстро, если бы находил, что я нуждаюсь в совете и попечении. Не бойтесь, Евлалия, что я могу обманывать себя, какого рода интерес он принимает во мне. О, нет! Нас разделяет в этом отношении пропасть; он не забывает о ней и не может перешагнуть через нее. Я право не могу понять, как бы он мог хоть сколько-нибудь заинтересоваться мною. Богатый англичанин высокого рода, предназначающий себя к политической жизни; практичный, прозаик... нет, не прозаик; но все-таки с таким умом, который не допускает в свою область того мира грез, что сроден поэзии и искусству. Мне всегда казалось, что для любви, как я понимаю ее, необходимо глубокое и постоянное сочувствие между двумя лицами, не в обыкновенных мелких подробностях вкусов и чувств, но в тех существенных чертах, что составляют корень характера и разветвляются на листья и цветы, которые тянутся к солнечному свету и убегают темноты; что люди светские должны вступать в брак со светскими людьми, артисты с артистами. Могут ли сойтись реалист с идеалистом и жить вместе до смерти и после смерти? Если нет, то может ли существовать между ними истинная любовь? Под истинною любовью я разумею такую, которая проникает всю душу и, раз зародившись, никогда не умирает. О, Евлалия, отвечайте мне, отвечайте!
P. S. Я теперь вполне утвердилась в моем намерении оставить всякую мысль о сцене.
От г-жи де Гранмениль Исавре Чигонья.
Милое дитя мое. — Как развился твой ум с тех пор как ты оставила меня, пылкая, увлекающаяся почитательница искусства, которое изо всех других искусств доставляет непосредственную награду тому, кто успешно служит ему, и само по себе так божественно по своему непосредственному влиянию на человеческую душу! Кто может исчислить все дальнейшие последствия этого влияния, которое иные готовы презирать, потому что оно непосредственно? Темный человек, чьего ума не касалось слабое мерцание звезд, не различаемое в атмосфере трудовой жизни; к кому философы, проповедники, поэты взывают вотще, кому непонятны даже произведения величайших мастеров инструментальной музыки; для кого Бетховен не отверзает небесных врат и Россини не представляет тайны неразрешимой критиками партера; вдруг этот человек слышит человеческий голос человека певца, и при звуке этого голоса стены, заключавшие его, падают. Ему становится знакомо что-то, что далеко отстоит от рутины его будничного существования, поднимаясь выше ее. Он сам, бедняк, не может ничего сделать из этого. Он не может изложить этого на бумаге, не может сказать на следующее утро: «я стал на один дюйм ближе к небу, чем был вчера вечером», но чувство, что он стал немного поближе к небу, живет в нем. Бессознательно он сделался мягче, в нем меньше земного, и будучи ближе к небу, он тверже стоит на земле. Вы, певцы, кажется не понимаете, что у вас есть — употребляю твое выражение, которым так часто злоупотребляют, что оно сделалось банальным — у вас есть миссия! Когда ты говоришь о миссии, от кого она? Не от человеков. Но если б это была миссия от человека к людям, то она должна быть внушена свыше.
Подумай обо всем этом; и оставаясь верною своему искусству, будь верна себе. Если ты колеблешься между этим искусством и искусством писателя, и признаешь, что первое слишком ревниво, чтобы допускать соперничество, держись того искусства, в котором можешь иметь верный успех. Увы, прекрасное дитя мое! не воображай, что мы, писатели, чувствуем больше счастия в наших трудах и успехах, нежели вы. Если мы заботимся о славе (и говоря откровенно, мы все заботимся о ней), эта слава не является нам лицом к лицу, в действительной, видимой, ощутимой форме, как бывает для певиц и актрис. Согласна, что она может быть продолжительнее, но на продолжительность эту мы не смеем рассчитывать. Писатель может рассчитывать на бессмертие только тогда, когда язык, на котором он пишет, сделается мертвым, но даже и тогда это неверная лотерея. Ничего кроме отрывков не осталось от Фриниха, бывшего соперником Эсхила; от Агафона, который может быть превосходил Эврипида; от Алкея, кого Гораций признавал учителем и образцом; они известны не по своим писаниям, а только по именам. И наконец имена певцов и актеров может быть не менее долговечны; в Греции сохранялось имя Полоса, в Риме Росция, в Англии живет имя Гаррика, во Франции Тальмы, в Италии Пасты, долее чем могу я надеяться за свое имя в потомстве. Ты задаешь мне вопрос, который я часто сама себе задавала: «В чем различие между писателем и читателем когда читатель говорит: «это мои мысли, это мои чувства; писатель похитил их и облек их в свою речь»?» И чем больше читатель говорит так, чем многочисленнее слушатели, тем гениальнее знаменитость и, хотя это может казаться парадоксом, тем совершеннее оригинальность писателя. Но нет, не простой дар выражения, не простое искусство пера, не простой вкус в расположении слов и каданса дает возможность одному истолковывать ум, сердце и душу многих. Это сила, вдохнутая в него, когда он лежал в колыбели, сила, собиравшая вокруг себя, по мере того как он рос, все влияния, каким он подвергался, из наблюдения ли внешней природы, из изучения ли людей и книг, или из опыта ежедневной жизни, различного для каждого человека. Никакое воспитание не может сделать двух умов совершенно одинаковыми, как никакая культура не может сделать вполне одинаковыми два древесные листа. Как верно описываешь ты чувство неудовлетворенности оставляемое каждым высоко гениальным писателем в его почитателях! Как правдиво чувствуешь, что чем больше неудовлетворение в сравнении с гением писателя, тем выше мнение о нем почитателя! Но это тайна, которая составляет облачное пространство между конечным и бесконечным. Величайшие философы, проникая в тайны природы, чувствуют это неудовлетворение в самой природе. Конечное не может подчинить логике и критиковать бесконечное.
Но оставим эти предметы, затрудняющие ум, и займемся теми, что касаются сердца, в твоем случае, дитя мое, женского сердца. Ты говоришь о любви и полагаешь, что вечная любовь, любовь между супругами, должна быть основана на таких симпатиях в целях жизни, что артистка должна выходить замуж за артиста.
Ты хорошо сделала, что обратилась ко мне с этим вопросом; потому что благодаря собственному опыту и наблюдению над множеством других людей, оживленному и укрепленному тем родом литературы, которым я занимаюсь и который требует спокойного изучения страстей, я могу быть лучшим авторитетом в подобных вопросах, нежели большая часть других женщин. И увы, дитя мое! я пришла к следующему результату: нельзя предписать ни мужчинам, ни женщинам кого избрать, кого отвергнуть. Я не могу не признать справедливости аксиомы поэта древности: «любовь не знает почему». Но бывает время — часто лишь одно мгновение — когда любовь не приобрела еще власти над нами, и мы можем сказать: «я буду любить — я не буду любить».
Если б я могла увидать тебя в такую минуту, я бы сказала тебе: «артистка, не люби и не выходи замуж за артиста». Две артистические натуры редко уживаются. Они удивительно как требовательны. Боюсь, что они прежде всего эгоистичны, так ревниво чувствительны, что не переносят соприкосновения с соперником. Расин был счастливейшим из мужей; жена боготворила его гений, но не могла понять его пиес. Был ли бы Расин счастлив, если бы женился на Корнеле в юбке? Я сама любила артиста, конечно равного мне. Я уверена, что он любил меня. Симпатия в занятиях, о которой ты говоришь, свела нас, и она же вскоре сделалась причиною антипатии. Для обоих нас старание сблизиться причинило несчастие.
Я не знаю твоего г. Рамо. Саварен прислал мне некоторые из его сочинений; по ним я сужу, что единственным счастием для него было бы жениться на обыкновенной женщине с séparation de biens. Это, верь мне, один из многих в новом Париже, кто, имея слабости гения, воображают поэтому, что имеют его силу.
Перехожу к англичанину. Я вижу, как сериозен твой вопрос о нем. В твоих глазах он не только стоит в стороне от салонной толпы, но он стоит точно также особняком в тайнике твоего сердца, ты не упоминаешь о нем в том же письме, где говоришь о Рамо и Саварене. Он уже стал образом, который не легко смешивается с другими. Тебе хотелось бы вовсе не упоминать мне о нем, но ты не могла удержаться. Интерес, который ты чувствуешь к нему, так тревожить тебя, что ты в каком-то лихорадочном нетерпении восклицаешь, обращаясь ко мне: «Можете ли вы разгадать загадку? Знавали вы когда-нибудь хорошо англичан? Можно ли понять англичанина вне его острова?» и т. д. Да, я хорошо знала многих англичан. В делах сердца они очень похожи на других людей. Нет; я не знаю этого человека в частности, и никого из его семейства.
Сознайся откровенно, дитя мое, что этот иностранец занял несколько твои мысли, твои мечты, может быть также и твое сердце. Не бойся, что он будет любить тебя менее продолжительно или что ты будешь отчуждена от него, потому что он не артист. Если у него сильная натура и он имеет какие-нибудь великие цели в жизни, твое самолюбие переплавится в его; и зная тебя так как я знаю, я уверена, что ты будешь превосходною женой англичанина, которого будешь так же уважать, как любить; и несмотря на огорчение мое, если ты откажешься от славы певицы, я буду утешаться мыслью, что ты безопасна в лучшей женской сфере, довольной семье, которой не коснутся ни сплетни, ни клевета. Я никогда не имела такой семьи; и в течение моей авторской карьеры не было времени, когда я не отдала бы всей приобретенной ею знаменитости за подобный безвестный и обыкновенный женский удел. Если б я могла располагать людьми как пешками на шахматной доске, я бы сказала тогда, что самою подходящею и сочувствующею партией для тебя, женщины одаренной чувством и гением, был бы германец хорошего рода и хорошо образованный; потому что такие Германцы соединяют в себе с домовитыми привычками и сильным чувством семейных уз романтичность чувства, любовь к искусству, расположение к поэтической стороне жизни, что редко встречается в англичанах, принадлежащих к тому же классу. Но так как Германец не появлялся, то я подаю голос за англичанина, разумеется, если только ты любишь его. Убедись в этом, дитя мое. Не прими по ошибке мечты за любовь. Не для всех женщин любовь есть непременное условие брака. Но без нее все, что есть в тебе лучшего и высшего, завянет и умрет. Пиши мне часто и говори мне все. Г. Саварен прав. Книга моя перестала быть моим собеседником. Она отошла от меня, и я еще раз осталась одинокою в мире. Нежно тебя любящая.
P. S. Не есть ли твой постскриптум женский? Не требует ли он в ответ также женского постскриптума? Ты говоришь в своем, что вполне решилась оставить всякую мысль о сцене. Я отвечаю в моем: «Какое влияние на это решение имел англичанин?»
Книга четвертая. Глава 4
Глава четвертая
Прошло несколько времени после того как Грэм разговаривал с Исаврой в саду; с тех пор он не посещал виллы. Его родственники д'Альтоны проездом в Италию были в Париже, думая остаться там несколько дней; но остались около месяца и завладели Грэмом. Это были причины почему, постоянно в обществе герцога, уверенность Грэма, что он еще не свободен, чтоб искать руки Исавры, усилилась, и вместе с этою уверенностью явился вопрос, также обращенный к его совести: «Если я не свободен еще, чтоб искать ее руки, то свободен ли я настолько, чтобы подвергать себя искушению, стараясь приобрести ее расположение?» Но когда родственник его уехал, то сердце снова начало настаивать на своих правах, защищать свое дело и подсказывать способы согласить его требования с обязательствами, которые, казалось, противоречили им. Во время этих колебаний он получил следующее письмо:
Вилла ——, Ангиенское озеро.
«Любезнейший мистер Вен. — Мы удалились из Парижа на берега этого прекрасного озерка. Приезжайте и помогите вам с Франком не ссориться между собою, что, пока права женщин не будут твердо установлены, будет всегда случаться между супругами, предоставленными самим себе, особенно если они все еще любят друг друга, как мы с Франком. Любовь ужасно располагает к ссорам. Подарите нам несколько дней из вашего богатого запаса времени. Мы посетим Монморанси и места, где жил Руссо, будем кататься по озеру при свете луны, обедать в цыганских ресторанах под деревьями еще не потемневшими от осенних жаров, будем спорить о литературе и политике, и проведем время так дружно и весело как сказочники Боккаччо в Фиезоле. Общество у вас будет небольшое, только Саварены, бессознательный мудрец и юморист синьора Веноста и Исавра с ямочками на щеках, воплощение соловьиного пения и улыбки лета. Если вы откажетесь, Франк не будет иметь спокойной минуты пока не докажет своего права на получение тридцати миллионов по Алабамскому вопросу. — Ваша, смотря по тому, как будете вести себя,
Лизи Морли».
Грэм не отказался. Он поехал в Ангиен на четыре дня с четвертью. Он был под одною кровлей с Исаврой. О, счастливые дни! Такие счастливые, что я не решаюсь описывать их. Но хотя для Грэма это были счастливейшие дни, какие он знавал, для Исавры они были еще счастливее. Его счастие было смущаемо, ее нет, смущаемо частию причинами значение коих читатель оценит впоследствии; частию причинами, которые читатель может сразу понять и оценить. На солнечном свете счастия выступили все яркие цвета артистического темперамента Исавры, так что то, что можно назвать простою, домашнею женскою стороной ее природы исчезло в тени. Если, любезнейший читатель или читательница, вам случалось сходиться с существом гениальным, с которым, допуская, что вы сами одарены подобным гением, вы не имеете особого сродства, не чувствовали ли вы застенчивости пред таким существом? Не чувствовали ли вы например как сильно вы можете любить это существо, сомневаясь, что оно может любить вас? Я думаю, что эта застенчивость и неуверенность свойственна и мужчине и женщине, если при всем сознании своего превосходства в прозе жизни они чувствуют, что стоят ниже в ее поэзии. Но такое самоуважение как нельзя более ошибочно. Гений поэтический величественно-снисходительный, по натуре своей податливый и уступчивый, склоняется с такою непритворною скромностью пред тем превосходством, в котором чувствует свою слабость (хотя и тут он редко спотыкается), пред превосходством здравого смысла. Что же касается женщин, то какая чудная истина была доказана женщиной одаренною умственно выше своего пола! Коринна, увенчанная в Капитолии, избрала из всего мира в герои своей любви не соперника поэта или энтузиаста, а хладнокровного, умного англичанина.
Грэм Вен со своим сильным мужественным умом, Грэм Вен, от кого можно ожидать многого, если он доживет, чтоб исполнить свое истинное призвание, желал, не без основания, направлять жизнь женщины, избранной им в сопутницы своей жизни. Но жизнь Исавры, казалось, ускользала от него. Если в иные минуты, слушая ее, он готов был сказать себе: «жизнь с такою подругой никогда не омрачалась бы», то в другие минуты он говорил: «правда, жизнь не была бы мрачна, но была ли бы она всегда спокойна?» Тогда выступала та таинственная сила любви, что все склоняет к своим ногам и так порабощает разум, что он может только шептать робко: «Лучше быть несчастным с тою, кого любишь, нежели счастливым с тою, кого не любишь». Исавра не знала ни одной подобной беседы с собою. Она жила настоящею минутой. Если бы Грэм мог читать в ее сердце, он отбросил бы все сомнения в том, может ли он направлять ее жизнь. Если бы Судьба или какой-либо ангел сказал ей: «Выбирай: с одной стороны я обещаю тебе соединенную в одном бессмертном имени славу Каталани, Пасты, Саффо, Сталь, Жорж Санд; иди, с другой стороны, сердце человека, которого отчуждала бы от тебя такая соединенная слава», ответ ее привел бы Грэма Вена к ее ногам; все колебания его, все сомнения исчезли бы; он воскликнул бы с великодушием врожденным благородной натуре: «Будь славна, если тебя влечет к этому твоя природа; для меня довольно славы, что ты отказалась от самой славы, чтобы стать моею». Но как это случается, что люди, достойные любви женщины, падают духом, когда сами любят сильно? Даже в обыкновенных случаях любви, в девственной женщине столько невыразимой деликатности что мужчина, как бы утончен он ни был, чувствует себя по сравнению грубым, жестким, суровым. И так как деликатность этого рода преобладала в итальянской сироте, то к увеличению смущения мужчины, гордого и самоуверенного в сношениях с мужчинами, прибавлялось сознание, что его умственная природа слишком сурова и положительно в сравнении с ангельскою чистотой и волшебною игрою ее природы.
У мистрис Морли было сильное желание соединить их. Она так любила и так восхищалась обоими. Ей, не знавшей всех сомнений и предрассудков Грэма, казалось, что они как нельзя больше подходили друг к другу. Человек с таким развитым умом, как Грэм, если б он женился на обыкновенной английской мисс, наверное стал бы чувствовать, что жизнь лишена солнечного света и цветов. Любовь такой женщины как Исавра осияла бы солнцем эту жизнь, устлала бы ее цветами. Мистрис Морли допускала (все американские республиканцы благородного происхождения допускают это) инстинкты, побуждающие равных жениться на равных, одинаковость происхождения. Я не думаю, чтобы мистрис Морли, при всем своем убеждении в правах женщин, допускала возможность согласиться, чтобы богатейшая, красивейшая и умнейшая девушка в Штатах сделалась женой ее сына, если б у этой девушки был оттенок крови негров, хотя бы этот оттенок не выражался ничем кроме слабого отличия в цвете ногтей. Обладай Исавра в три раза большими достоинствами, и будь в то же время богатейшею наследницей мелочного лавочника, эта истая республиканка воспротивилась бы (сильнее чем многие английские герцогини, или по крайней мере шотландские герцоги противятся желаниям своих сыновей) всякой мысли о союзе между Грэмом Веном и дочерию лавочника. Но Исавра была Чигонья, отрасль очень древнего и благородного дома. Различие по состоянию или общественному положению мистрис Морли глубоко презирала, между тем как годы, внешность, умственное развитие делало их прекрасною парочкой, и приглашая их обоих, она именно имела в виду устроить их союз.
В этом плане у нее был противник, о котором она не догадывалась, в лице г-жи Саварен. Эта дама, так же привязанная к Исавре, как и г-жа Морли, и еще более желавшая, чтобы девушка, блестящая и одинокая, перешла из компаньонства синьоры Веносты под покровительство мужа, не верила в серьезную привязанность Грэма Вена. Может статься, она преувеличивала его общественные преимущества, или же не была уверена в теплоте его чувства; но с ее опытностью, почерпнутою по большей части в парижской жизни, с ее понятиями о холодности и morgve английского национального характера, но согласовалось, чтобы богатый молодой человек хорошего происхождения, кому предсказывали замечательную карьеру в практической публичной жизни, вступил в брак с иностранкой сиротой, хотя и хорошего происхождения, но не имевшею полезного родства, не могущею принести приличного приданого и воспитанною для поступления на сцену. Она очень боялась, что результат ухаживания со стороны подобного человека скорее рассчитан на то, чтобы компрометировать имя сироты, или по крайней мере обмануть ее ожидания, нежели доставить ей покров семейного дома. Кроме того она лелеяла особые планы насчет будущности Исавры. Г-жа Саварен питала дружеское расположение к Густаву Рамо, более сильное, чем расположение мистрис Морли к Грэму Вену, потому что оно более походило на материнское чувство. Она привыкла постоянно видеть Густава и думать о нем, с тех пор как покровительство ее мужа выдвинуло его на литературное поприще. Он поверял ей свои огорчения при неудачах, свою радость при успехе. Его прекрасная внешность, слабое здоровье, самые его недостатки и пороки делали его дорогим ее женскому сердцу. Исавра изо всех других женщин, по мнению г-жи Саварен, была бы лучшею женой для Рамо. Ее состояние, столь ничтожное в сравнении с богатством англичанина, для Рамо было бы обеспечением; и это обеспечение могло перейти в огромное состояние в случае успеха Исавры на сцене. С крайним неудовольствием узнала она, что мысли Исавры отвращаются от предназначенной ей профессии, и догадывалась, что уступка предрассудкам англичанина была не без влияния на это отчуждение. Нельзя было ожидать, чтобы француженка, жена выдающегося писателя, имевшая друзей и родственников во всех отраслях артистического мира, была предубеждена против служения искусству, в котором успех мог доставить богатство и известность. Но у нее, как у большей части француженок, были предрассудки против допущения для незамужней девушки свободы и независимости составляющих права женщин, французских женщин, когда они замужем. И она не одобрила бы вступление Исавры на ее карьеру, прежде чем она станет женою, женою артиста, женою Густава Рамо.
Не имея понятия о соперничестве между этими дружественными дипломатками и прожектерками, Грэм и Исавра ежечасно спускалась далее и далее по течению, которое до сих пор бежало спокойно. Ни слова из тех, какими выражается любовь, не было сказано между ними; будучи постоянно вместе, они редко, и то лишь на несколько минут, бывали между собою наедине. Мистрис Морли не раз старалась доставить им случай открыть друг другу свое сердце, чего, она видела, еще не было сделано. С искусством еще более опытным и бдительным, г-же Наварен удавалось разрушать ее намерения. Но ни Грэм, ни Исавра сами не искали таких случаев. Он, как мы знаем, не считал себя пока в праве высказывать слова любви, которые связывают честного человека на всю жизнь; а она! — какая девушка с чистым сердцем, истинно любящая, не боится искать подобных случаев, которые должен находить мужчина? Но Исавре не нужно было слов, чтобы знать, что она любима, ни даже пожатия руки или взгляда; она инстинктивно, таинственно чувствовала это, когда все существо ее пылало в присутствии возлюбленного. Она чувствовала, что не могла бы сама любить так, если бы не была любима.
Ум женщины проницательнее и безошибочнее в этом отношении, нежели ум мужчины. Грэм, как я уже говорил, не был уверен, что достиг сердца Исавры, он сознавал, что возбудил ее интерес, привлек ее мечты; но часто, очарованный веселою игрой ее воображения, он вздыхал про себя: «для такой богато-одаренной натуры может ли один человек заменить все?»
Они проводили летние утра в экскурсиях по красивым окрестностям, обедали рано, катались по тихому озеру при лунном свете. Разговоры их были таковы, каких можно ожидать во время летних вакансий от любителей книг. Саварен был критик по профессии; Грэм Вен, если не был тем же, то был обязан своею литературною репутацией статьям, в которых обнаружилась редкая критическая способность.
Весело было слушать споры их, когда они нападали друг на друга; они расходились не столько во мнениях, сколько в способе отстаивать их. Англичанин был начитаннее француза, и ученость его была систематичнее; но француз обладал изяществом выражений, легкою и приятною грацией, с какою приводил свои доказательства или выпутывался из них, что прикрывало недостатки и часто заставляло их казаться достоинствами. Грэм мог бы выдвинуть многие силы высшего знания или серьезного красноречия, которыми, с менее веселым противником, он не преминул бы воспользоваться, остроумный же сарказм Саварена отклонил бы их как педантство и витийство. Но хотя Грэм не был ни сух, ни многословен, и сердечное счастие разбудило веселость нрава, отличавшую его в прежнее время, делая разговор его приятным и забавным, однако же между его юмором и остроумием Саварена была та разница, что в первом всегда было что-нибудь серьезное, во втором какая-нибудь насмешка. Грэм в своей критике, казалось, всегда старался выставить какую-нибудь скрытую красоту, даже в писателях сравнительно ничтожных. Саварен с особенным остроумием выказывал недостаток, прежде не замеченный никем, в писателе со всемирною известностью.
Грэм, может статься, не замечал глубокого внимания, с каким Исавра слушала его во время этих умственных схваток с более блестящим парижанином. Между ним и Савареном она делала то различие, что когда говорил последний, она часто вставляла свои замечания; Грэма же никогда не прерывала, никогда не расходилась с ним в его теориях искусства или выводах, какие он делал из них; и когда он умолкал, она оставалась несколько времени молчаливою и задумчивою. Его ум возбуждал честолюбие в ее уме; она воображала, бедная девушка, что он будет рад мысли, что возбудил это честолюбие, и оно сделается новым звеном симпатии между ними. Но до сих пор честолюбие было смутно и неопределенно, это были идеи или мечты, которые могли осуществиться в неопределенном будущем.
В последний вечер этого краткого праздничного времени, общество, пробыв на озере долее обыкновенного, оставалось на лужайке виллы. Хозяин, имевший склонность к поверхностному изучению положительных наук, в том числе разумеется самой популярной из них, астрономии, заставлял своих гостей вежливо выслушивать умозрительные догадка о вероятном росте обитателей Сириуса, этих далеких и гигантских обитателей неба, что провели философов к печальным размышлениям о совершенной ничтожности нашей бедной планетки, не способной произвести ничего крупнее Шекспиров, Ньютонов, Аристотелей и Цезарей, несомненно карликов в сравнении с умами, пропорциональными громадности мира, где они процветают.
Случилось так, что Исавра и Грэм стояли рядом несколько в стороне от других.
— Странно, — сказал Грэм с тихою усмешкой, — как мало я забочусь о Сириусе. Он составляет солнце другой системы, и на нем вероятно никто не может жить, кроме саламандр. Он не принадлежит к числу звезд, с которыми у меня установилось близкое знакомство, связанное с мечтами и грезами и надеждами, например, с Геспером, предвестником и товарищем луны. Но среди всех этих звезд есть одна, не Геспер, которая всегда, с самого детства, имела для меня таинственную прелесть. Будучи так же мало сведущ в астрологии, как и в астрономии, смотря на эту звезду, я делаюсь суеверен и воображаю, что она имеет влияние на мою жизнь. Есть ли у вас также любимая звезда?
— Да, — сказала Исавра, — и я вижу ее теперь, но даже не знаю ее имени и не желаю узнать.
— И я также. Мне не хочется унижать неведомый источник моих прекрасных мечтаний, придавая ему имя, какое он носит в технических каталогах. Из боязни узнать это имя я никому до сих пор не показывал эту звезду. Я тоже теперь различаю ее в стороне от ее собратий. Скажите мне, которая ваша?
Исавра указала и объяснила. Англичанин был поражен. По какому странному совпадению оба они избрали изо всех населяющих небо одну и ту же любимую звезду?
— Cher Вен, — воскликнул Саварен, — полковник Морли объявляет, что Америка в земной системе есть то же, что Сириус в небесной. Америка должна затмить Европу, как Сириус затмит весь мир.
— Не раньше как через несколько миллионов лет; до тех пор времени еще довольно, — сказал полковник с важностию. — Но я решительно не согласен с теми, кто утверждает, что Сириус удаляется от нас. Я говорю, что он приближается. Принципы, руководящие тело столь просвещенное, должны быть принципами прогресса. — Затем, обращаясь к Грэму по-английски, он прибавил: — Я предсказываю, что придет время, когда он растопит эту туманную планету. Сириус ловкач.
— Я не обладаю достаточно живым воображением, чтоб интересоваться судьбами Сириуса в связи с нашею планетой в такое отдаленное время, — сказал Грэм улыбаясь. Потом прибавил шепотом, обращаясь к Исавре: — Воображение не увлекает меня дальше того, чтоб угадать, будем ли мы через год в этот же день, 8-го июля, выделять эту звезду и смотреть на нее как теперь стоя рядом.
Это было единственное выражение того чувства, которым так богата романтическая пора любви, обращенное англичанином к Исавре в эти достопамятные летние дни в Ангиене.
Книга четвертая. Глава 5
Глава пятая
На следующее утро общество разъехалось. И Саварен и Грэм получили письма, которые, если бы день отъезда и не был назначен, заставили бы их уехать. Когда Саварен прочитал свое письмо, лоб его нахмурился. После завтрака он сделал знак жене и ушел с нею в садовую аллею. Забота его была такого свойства, что жена может либо смягчить, либо усилить ее, иногда по складу своего ума, иногда по случайному расположению духа; это были домашние, денежные затруднения.
Саварен вовсе не был расточителен. Его образ жизни, хотя изящный и гостеприимный, был скромен сравнительно с бытом многих других французских писателей меньше его пользовавшихся славою, которая в Париже приносит хороший доход в виде франков. Но самое его положение во главе могущественной литературной клики вызывало многие расходы, в которых, при своем чрезвычайном добродушии, он не всегда был осторожен. Рука его была всегда готова на помощь писателям бывшим в стесненном положения и пробивавшимся художникам, а единственным источником его дохода был литературный заработок и журнал которого он был главным издателем, а прежде единственным собственником. Но этот журнал не имел успеха. Он продал или заложил значительную часть издательского права. Он принужден был также занять значительную для него сумму, и через несколько дней наступал срок уплаты денег, занятых у бывшего буржуа, который отдавал их взаймы «чтобы поддерживать, по его словам, возбуждение и интерес в своей жизни». Письмо было не от кредитора, но от книгопродавца, и в нем заключалось неприятное напоминание о счетах, предлагалось скорее окончить их и отклонялось предложение Саварена о новых книгах (еще не начатых) или же предлагались такие условия, которые автор не мог принять, ценя себя гораздо выше. Во всяком случае положение было неприятное. Часто бывали случаи, что г-жа Саварен выговаривала мужу за недостаток осторожности и бережливости. Но это никогда не случалось в такую пору, когда выговоры были бесполезны. Ясно, что они были бы бесполезны теперь. Теперь следовало утешать и ободрять; разуверить, что ни значение, ни популярность его не уменьшились, хотя он сам с грустью говорил, что устарел и вышел из моды; убедить его в невозможности, чтобы неблагодарный книгопродавец, обогатившийся благодаря блестящим успехам Саварена, начал действовать против него враждебно; напомнить ему обо всех писателях и артистах, кому он так щедро помогал в их затруднениях и у кого он мог не унижаясь просить нужную сумму, чтобы расплатиться с кредитором, и они с готовностью помогли бы ему. В этом намеке обыкновенно чуткое благоразумие г-жи Саварен изменило ей. Она не поняла деликатной гордости, которая, при всей парижской легкости и цинизме, составляла достоинство гениального парижанина. Саварен не мог, спасая свою шею от петли, обходить со шляпой друзей, ему обязанных, прося милостыни. Г-жа Саварен была из тех женщин, которые могут быть очень преданны, очень чувствительны; могут быть удивительными женами и матерями, но которым не достает артистического сочувствия к артистическим натурам. Тем не менее истинно добрая честная жена есть такая неоцененная благодать для мужа, что под конец разговора в уединенной аллее этот человек, замечательный по своей finesse, и увы! болезненно впечатлительный, как свойственно артистической натуре, вышел на освещенную солнцем лужайку с облегченным вздохом, с губами приподнятыми веселою насмешливостью, совершенно убежденный, что так или иначе он разделается с грозным книгопродавцем и уплатит безобидному кредитору, когда придет срок уплаты. Но чтоб устроить все это, ему необходимо было вернуться в Париж, и нельзя было терять драгоценного времени в спорах с Грэмом Веном о законах поэзии.
Кроме нищенской шляпы был еще один предмет, в котором Саварен расходился с женой. Она советовала ему основать новый журнал при содействии Густава Рамо, на чьем таланте и возлагаемых на этот талант ожиданиях (при этом она рассчитывала, что Исавра выйдет за Рамо и затмит Малибран на сцене) она горячо настаивала. Саварен не был такого высокого мнения о Рамо, считал его умным обещающим молодым писателем очень дурной школы, который мог рано или поздно иметь успех. Но чтобы какой-нибудь Рамо мог помочь Саварену составить состояние! Нет; при этой мысли он широко раскрыл глаза, потрепал жену по плечу и назвал ее enfant.
Письмо, полученное Грэмом, было от Ренара и заключало в себе следующее:
«Милостивый государь. — Я имел честь быть у вас сегодня утром и посылаю эти строки по адресу, данному мне вашим concierge, извещая вас, что мне посчастливилось убедиться, что родственник отыскиваемой дамы находится теперь в Париже. Жду ваших распоряжений. Благоволите, милостивый государь, принять уверения в моем глубоком уважении.
Ж. Ренар».
Этого сообщения было достаточно, чтобы поднять дух Грэма. Все, что обещало успех в его розысках, казалось, освобождало его мысли от тяжелого бремени, снимало оковы с его воли. Может быть, через несколько дней он будет иметь возможность открыто и честно сказать Исавре то, что оправдает его медлительность, и с большею горячностью пожать нежную ручку, которая дрожала в его руке, когда они прощались.
Возвратясь в Париж, Грэм послал Бенару записку, прося повидаться с ним, и получил написанный наскоро ответ г. Бенара, что другие важные дела задержат его до вечера, но что он надеется прибыть в восемь часов. За несколько минут до этого часа он вошел в комнату Грэма.
— Вы отыскали дядю Луизы Дюваль! — воскликнул Грэм. — Вы писали о г. де Молеон, и он теперь в Париже?
— До сих пор это так, милостивый государь; но не увлекайтесь слишком результатами сведений, какие я могу сообщить вам. Позвольте мне как можно короче изложить вам обстоятельства. Когда вы сообщили мне, что г. де Молеон дядя Луизы Дюваль, я сказал вам, что имею надежду найти его, несмотря на его долгое отсутствие из Парижа. Теперь я объясню вам почему. Несколько месяцев тому назад, один из моих сослуживцев, занятый по политической части (чем я не занимаюсь), был послан в Лион вследствие некоторых подозрений, подтвержденных местными властями, о заговоре на жизнь императора. Подозрения не имели основания, заговор оказался чистейшею выдумкой. Но внимание моего сослуживца обратил на себя человек, не причастный обстоятельствам, из коих было выведено заключение о заговоре, но так или иначе показавшийся враждебным правительству. Открыто он имел скромное занятие, вроде courtier или agent de change; но было замечено, что часто посещавшие его близкие знакомые или те к кому он ходил поздними вечерами, были люди, нерасположенные к правительству, а принадлежащие не к низшим классам; некоторые из них, недовольные богачи, были преданными орлеанистами; другие, потерпевшие неудачу искатели мест или крестика; человека два родовитые и богатые фанатики, мечтавшие о новой республике. Несколько очень ловких статей появившихся в газетах легко воспламеняемого Юга, хотя подписанные другим именем, были составлены или продиктованы этим человеком, статей обошедших цензуру и избегавших кары закона, но весьма зловредных по тону. Всех, кто приходил в близкие отношения с этим лицом, поражали его способности и смутная уверенность, что по рождению и воспитанию он принадлежал к высшему классу, нежели какой-нибудь agent de change. Мой сослуживец стал наблюдать за этим человеком, и под предлогом дел в его маленькой конторе вступил с ним в разговор. Если не по внешнему виду, то по голосу, он пришел к заключению, что человек этот не был ему неизвестен; это был голос со слабым норманнским оттенком в произношении, хотя с парижским акцентом, голос очень тихий, но очень ясный, очень мужественный, но очень мягкий. Сослуживец мой не знал, что подумать. Но раз вечером он заметил этого человека выходившего из дому одного из недовольных богачей, который сопровождал его. Мой коллега, избегая света, успел, когда оба эти человека повернули в переулок ведущий к дому конторщика, подойти к ним близко, чтобы прислушаться к их разговору. Но не услыхал ничего, только в конце переулка богач внезапно повернулся, горячо пожал руку своему спутнику и, прощаясь с ним, сказал: «Не робейте; все пойдет у вас хорошо, любезнейший Виктор». При звуке имени: Виктор, память моего коллеги, до тех пор смутная, внезапно озарилась. До вступления в нашу службу, он служил по коннозаводству, был судьею на скачках, и таким образом часто видал блестящего спортсмена Виктора де Молеона; иногда разговаривал с ним. Да, это был его голос, с легким норманнским акцентом (у отца Виктора де Молеона акцент был сильнее, и Виктор провел часть своей ранней молодости в Нормандии), его мягкая интонация, делавшая столь вежливыми оскорбления наносимые мужчинам, столь неотразимою его любезность с женщинами, это был Виктор де Молеон. Но почему он старался казаться не тем, что есть? Каковы были его настоящие занятия и цели? Мой confrère не имел времени заняться этими исследованиями. Заметил ли Виктор или его спутник, как он следил за ними, и боялись ли они, что он мог подслушать их разговор, я не знаю, но только на следующее утро появилась в одной из местных газет распространенных между рабочими заметка извещавшая, что в Лионе появился парижский шпион, предостерегавшая всех честных людей от его махинаций и содержавшая довольно точное описание его личности. В тот же самый день, выйдя из дому, мой почтенный коллега был внезапно окружен разъяренною толпой, из рук которой был с большим трудом избавлен муниципальною стражей. Он уехал из Лиона в тот же вечер; и в награду за свои труды получил строгий выговор от своего начальника. Он совершал величайшую ошибку в нашей профессии, trop de zèle. Слышав лишь отрывками эту историю от других, я после моего последнего свидания с вами отправился к моему confrère, и то, что передаю вам теперь, узнал от него самого. Так как он служит не в моем отделении, то я не мог приказать ему снова отправиться в Лион, и сомневаюсь, чтоб его начальник дозволил это. Но я сам отправился в Лион и там узнал, что предполагаемый виконт переехал в Париж несколько месяцев тому назад, вскоре после приключения с моим коллегой. Человек этот пользовался между всеми хорошею репутацией, считался честным и уживчивым человеком, и внимание к нему лиц высших приписывалось уважению к его талантам, а не сочувствию в политических мнениях. Возвратясь, я узнал, что упомянутый confrère мой, который один только мог узнать Виктора де Молеона в переодетом виконте, отправлен с поручением за границу. Мне оставалось ждать его возвращения, и только третьего дня я узнал следующие подробности: Г. де Молеон называется в Париже тем же именем, под каким был известен в Лионе, Жан Лебо; для виду он занимается писанием писем и дает советы по делам рабочим и мелким буржуа; каждый вечер он посещает Café Jean Jacques, на улице ——, Faubourg Montmartre. Теперь нет еще половины девятого, и вы, без сомнения, можете видеть его в café сегодня же вечером, если найдете удобным туда отправиться.
— Превосходно! Я иду. Опишите его.
— Увы! Этого-то я и не могу сделать в настоящую минуту. Узнав все, что теперь вам передал, я предложил такой же вопрос моему коллеге, но он не успел ответить, как был потребован в бюро своего начальника и обещал дать мне требуемое описание по возвращении. Но он не возвращался. И я узнал, что выйдя от своего начальника он должен был поспешить на первый поезд в Лилль по важному политическому следствию, не допускавшему промедления. Он вернется через несколько дней, и тогда вы будете иметь необходимое описание.
— Нет; я не хочу терять времени и попытаю счастия сегодня же вечером. Если этот человек действительно заговорщик, что кажется очень вероятно, он может во всякое время увидать себя в опасности и исчезнуть из Парижа. Café Jean Jacques, улица ——, я отправлюсь. Постойте, вам случалось видеть Виктора де Молеона в молодости, какой вид имел он?
— Высокий, худощавый, но с широкими плечами, прямой, голову держал высоко, густые черные кудри, небольшие черные усы, прекрасный светлый цвет лица, блестящие глаза с темными ресницами, fort bel-homme. Но теперь он не может быть таким.
— Сколько ему лет теперь?
— Сорок семь или сорок восемь. Но прежде чем вы отправитесь, я прошу вас подумать хорошенько. Ясно, что г. де Молеон имеет важные причины, каковы бы они ни была, скрывать свою личность под именем Жана Лебо. Потому я думаю, что вам едва ли можно будет обратиться к г. Лебо, узнав его, со словами: «прошу вас, господин виконт, не можете ли дать мне каких-нибудь сведений о вашей племяннице Луизе Дюваль?» Обратившись к нему таким образом вы можете навлечь на себя опасность, но разумеется не получите от него никаких сведений.
— Правда.
— С другой стороны, если вы познакомитесь с ним как с г. Лебо, как можете вы претендовать, чтоб он знал что-нибудь о Луизе Дюваль?
— Parbleu! г. Ренар, вы хотите отбросить меня на обоих рогах дилеммы; но мне кажется, что если я познакомлюсь с ним как с г. Лебо, я могу постепенно и осторожно высмотреть, как бы лучше предложить вопрос, на который ищу ответа. Я думаю также, что он должен быть очень беден, если взялся за такое скромное занятие, и что небольшая сумма денег может устранить все затруднения.
— Я в этом не так уверен, — сказал г. Ренар задумчиво, — но положим, что деньгами вы достигнете этого, положим также, что виконт, будучи в нужде, стал человеком очень неразборчивым, нет ли чего-нибудь в ваших поводах к отысканию Луизы Дюваль, что могло бы причинить вам беспокойство, если б было угадано человеком нуждающимся и неразборчивым на средства? Не могло ли бы это подать ему повод к угрозам или вымогательству? Подумайте, я не прошу вас поверить мне секретов, которые вы имеете причины скрывать, но хочу сказать, что было бы осторожнее, если бы вы скрыли от Лебо ваше имя и звание, словом, если бы вы могли последовать его примеру и переодеться. Но нет; я думаю, вы так неопытны в искусстве переодевания, что он сразу откроет, что вы не тот, за кого выдаете себя; и если он заподозрит, что вы хотите выведать его тайны, а тайны эти действительно свойства политического, то самая жизнь ваша может подвергнуться опасности.
— Благодарю вас за этот совет; переодеванье превосходная мысль и, кроме осторожности, она может и позабавить. Что этот Виктор де Молеон человек без правил и очень опасный, мне кажется, совершенно ясно. Допуская, что он не был виновен в покушении на воровство в этой истории с бриллиантами, все-таки то, в чем он сознался, что пробравшись ночью с помощью поддельного ключа в комнату женщины, он хотел под влиянием неожиданности и страха обесчестить ее, есть низкий поступок, и теперешняя его жизнь настолько таинственна, что допускает самые дурные предположения. Кроме того, есть еще другой повод скрыть от него мое имя: вы говорили, что он имел дуэль с каким-то Беном, очень вероятно, что это был мой отец, и я ничуть не желаю, чтобы, приехав когда-нибудь опять в Лондон, он стал добиваться возобновления знакомства, которого мне приходится искать в Париже. Что же касается моего искусства играть любую роль, какую мне вздумается, то не бойтесь; я не новичок в этом деле. В молодости меня находили способным для частных спектаклей, особенно в представлении героев легких комедий и фарсов. Подождите минутку, и вы увидите.
Грэм пошел в свою спальню и через несколько минут возвратился настолько изменившись, что Ренар с первого взгляда принял его за чужого. Он переменил свое платье, которое обыкновенно, когда он бывал в столице, отличалось безукоризненным изяществом благовоспитанного молодого человека большого света, надел один из тех грубых сьютов, что англичане имеют привычку носить в путешествии и в каких французы и немцы изображают их в карикатурах, просторную жакетку из твида, с обилием карманов, жилет под пару и пыльного цвета панталоны. Он спустил волосы прямо на лоб, что, как я упоминал уже как-то прежде, само по себе изменяло характер его лица, и без помощи косметики придавало ему нахальное выражение человека низкого воспитания; вставив стеклышко в правый глаз, он смотрел таким взглядом, каким на сцене пригородного театра мог смотреть на горничную приказчик-лондонец желающий прослыть за столичного франта.
— Ладно ли так, старый дружище? — воскликнул он приличным роли голосом фанфарона, выговаривая по-французски с дурным английским акцентом.
— Превосходно, — сказал Ренар смеясь. — Поздравляю вас, и если вы когда-нибудь разоритесь, милостивый государь, обещаю вам место в нашей полиции. Остерегайтесь только одного: как бы не переиграть своей роли.
— Хорошо. Теперь без четверти девять. Иду.
Книга четвертая. Глава 6
Глава шестая
Есть какое-то бодрое веселье в возврате к любимой забаве или маленьким талантам, связанным с воспоминаниями ранней юности, в особенности, я думаю, если это забавы и таланты актера-любителя. Я знал лиц с очень высоким призванием, весьма почтенных по характеру и положению, которые оживлялись как дети, изменяя голос и внешность для исполнения роли в салонной комедии или шараде. Я мог бы назвать знаменитых государственных людей, которые вызывала всеобщее веселье и сами присоединялись к общему смеху на свой счет, когда таким образом меняли свой обыкновенный вид.
Итак, читатель не должен ни удивляться, ни считать несовместным с более серьезными сторонами характера Грэма, если англичанин чувствовал веселое возбуждение, о котором я упомянул, обдумывая на пути к Café Jean Jacques принятую роль; эта веселость, кроме забавной шутки, увеличивалась еще пламенною надеждою, что от успеха той цели, для которой было предпринято переодеванье, зависело обеспечение его счастия на веки.
Было ровно двенадцать минут десятого, когда он подъехал к Café Jean Jacques. Он отпустил фиакр и вошел. Помещение для посетителей состояло из двух обширных комнат. Первая была café в собственном смысле; другая, смежная с нею, бильярдная комната. Предполагая, что может встретить человека, которого искал играющим на бильярде, Грэм прямо прошел в эту комнату. Человек высокого роста, которому могло быть лет сорок семь, с длинною черною бородой, слегка поседевшею, играл с молодым человеком, лет двадцати восьми, который давал ему несколько очков вперед, как водится, что лучшие игрока в двадцать восемь лет дают вперед игрокам бывшим прежде одинаковой с ними силы, но чей глаз уже не так быстр, чья рука не так верна, как за двадцать лет назад. Грэм сказал про себя: «бородатый мужчина мой виконт». Он спросил чашку кофе и сел на скамье в конце комнаты.
Бородатый человек далеко отстал в игре. Теперь была его очередь; шары стояли самым неудобным для него образом. Грэм сам хорошо играл на бильярде как в английскую, так и во французскую игру. Он сказал про себя: «человеку, который сумеет сделать такой карамболь, не следует брать очков вперед». Бородатый человек сделал карамболь; бородатый человек продолжал делать карамболи; бородатый человек остановился не прежде как выиграв игру. Зрители были в восторге. Стараясь говорить очень дурно по-французски, на английский ляд, Грэм выразил одному из восторженных зрителей, сидевшему рядом с ним, свое восхищение игрою бородатого человека, и спросил, не есть ли игра его профессия или же он только любитель.
— Он любитель, милостивый государь, — возразил восторженный зритель, вынимая изо рта коротенькую точеную трубочку, — он был превосходный игрок в свое время и теперь гордится тем, что берет с молодого человека меньше очков вперед, чем бы следовало. Он нередко выигрывает как сегодня; сегодня рука у него тверда; он выпил шесть рюмок.
— А, в самом деле! Знаете вы его имя?
— Еще бы не знать; он хоронил моего отца, двух теток и жену.
— Хоронил? — сказал Грэм, все более усиливая свой английский акцент: — Я не понимаю.
— Вы англичанин, милостивый государь?
— Сознаюсь в том.
— Чужой в Монмартрском предместье?
— Правда.
— А то бы вы слыхали о г. Жиро, самом веселом члене Погребального Общества. Они начинают играть в LaPoule.
Совершенно разочарованный Грэм возвратился в кафе и сел наудачу к одному из столиков. Оглядывая комнату, он не заметил никого, в ком мог бы заподозрить некогда знаменитого виконта.
Общество казалось ему довольно порядочным, и могло быть названо по преимуществу местным. Несколько блузников пили вино, должно быть самое дешевое и плохое; несколько человек в простой грубой одежде лили пиво. Очевидно это были английские, бельгийские или немецкие рабочие. За одним из столов четверо молодых людей, с виду мелкие приказчики, играли в карты. На трех других столах, люди более пожилые, лучше одетые, вероятно лавочники-хозяева, играли в домино. Грэм внимательно всматривался в этих последних, но не находил между ними ни одного, кто бы соответствовал его идеалу виконта де Молеона. «Может быть, думал он, я пришел слишком поздно, или же он не будет сегодня вечером. Во всяком случае подожду еще четверть часа». Garçon подошел к столу, и он счел необходимым спросить чего-нибудь; продолжая говорить с сильным английским акцентом, он спросил лимонаду и вечернюю газету. Гарсон кивнул головой и пошел дальше. Господин сидевший за другим столом рядом с ним, вежливо протянув ему Galignani, сказал на хорошем английском языке, разумеется хорошем для француза:
— Английская газета к вашим услугам.
Грэм наклонил голову, взял газету и посмотрел на своего любезного соседа. Более почтенной внешности не мог бы встретить англичанин в английском провинциальном городе. На нем был скромный льняного цвета парик, жидкие бакенбарды сходились на подбородке и могли быть прежде одного цвета с париком, но теперь были несколько с проседью; усов и бороды он не носил. Одет он был скромно и чисто как мирный гражданин; на нем был высокий белый галстук с большою старомодною булавкой, в которой была небольшая прядь волос, покрытых стеклом или кристаллом, оправленным в черную рамку с написанными на ней буквами, очевидно траурная булавка, посвященная памяти покойной супруги или ребенка; человек этот в Англии мог бы быть мэром кафедрального города или по крайней мере городским клерком. По-видимому он страдал глазами, так как на нем были зеленые очки. Выражение лица его было очень кротко и любезно; на вид ему было лет шестьдесят, немного больше.
Сосед понравился Грэму, в обмен на Galignani он предложил ему сигару, закурив сам другую.
— Merci! Я не курю; доктор запретил мне. Если меня и может соблазнить, то разве только английская сигара. Как вы, англичане, опередили нас во всем, ваши корабли, железо, ваш табак, которого однако вы не разводите!
Слова эти переданные буквально, как мы теперь передаем их, могут показаться вульгарными. Но в манере этого человека, в его улыбке, в его любезности было что-то, что не показалось Грэму вульгарным, напротив, он подумал про себя: «как инстинктивно проявляется благовоспитанность в каждом французе!»
Прежде, однако же, чем Грэм успел объяснить своему любезному соседу политико-экономический принцип, вследствие коего Англия, не выращивая табаку, имела лучший табак, чем Франция, занимавшаяся его разведением, появился румяный человек средних лет и обратился быстро к соседу Грэма:
— Боюсь, что опоздал, но у нас есть еще добрых полчаса, в которые вы можете дать мне реванш.
— С удовольствием, monsieur Жорж. Garçon, домино.
— Играли сегодня на бильярде? — спросил г. Жорж.
— Да, две партии.
— Успешно?
— Первую выиграл, вторую проиграл по слабости зрения. Успех партии зависел от шара, который мог бы сделать ребенок, я скиксовал.
Подали домино, и monsieur Жорж стал мешать их; партнер его обратился к Грэму, и спросил вежливо, знает ли он эту игру.
— Немножко, но не настолько, чтобы понять, почему в ней, как говорят, требуется так много искусства.
— У меня это главнейшим образом дело памяти, но г. Жорж, мой противник, обладает талантом делать комбинации, которого у меня нет.
— А все-таки, — возразил г. Жорж ворчливо, — вас не скоро обыграешь; вам выставлять, г. Лебо.
Грэм почти вздрогнул. Возможно ли! Этот мягкий человек, с редкими бакенбардами, в льняном парике — Виктор де Молеон, Дон-Жуан своего времени. Всматриваясь же внимательно в своего соседа, он удивился своей тупости, что не узнал сразу этого ci-devant gentilhomme и beau garçon. Часто случается, что воображение таким образом подшучивает над нами; мы составляем себе понятие о ком-нибудь знаменитом с хорошей или с дурной стороны, о поэте, государственном человеке, полководце, мошеннике воре. Человек этот пред нами, но мысли наши увлекли нас в таком несходном направлении, что он не возбуждает в нас подозрений. Когда уже нам скажут, кто это, мы тотчас же открываем тысячу вещей, которые должны бы были убедить нас в его тождестве.
Взглянув таким образом опять, с исправленным зрением, на ложного Лебо, Грэм заметил изящество и тонкость очертаний лица, которое в молодости должно было быть очень красиво и еще теперь было приятно и располагало в его пользу. Он заметил теперь также легкий норманнский акцент, жесткость которого смягчалась изменчивым тоном, говорившим о привычке к образованному обществу. Кроме того, так как Лебо подвигал домино одною рукой, не заслоняя кости другою (что предусмотрительно делал Жорж), то она беспечно лежала на столе, и Грэм мог заметить, что это были руки французского аристократа; руки никогда не знавшие работы, никогда не загоравшие от солнца, не огрубевшие и не увеличившиеся вследствие разных атлетических упражнений как у людей аристократического происхождения в Англии; но руки, какие редко можно встретить у кого-нибудь кроме людей, принадлежащих к высшему парижскому кругу — частию может быть от природы, частию вследствие особенной заботливости начавшейся в ранней молодости и механически продолжаемой всю жизнь — с длинными тонкими пальцами и блестящими ногтями; белые и нежные, как у женщины, но не вялые и слабые, а нервные и жилистые, как у привыкших владеть шпагой.
Грэм следил за игрой, и Лебо добродушно объяснял ему ее осложнения по мере того как они встречались; хотя объяснения эти, к которым внимательно прислушивался Жорж, повели к тому, что Лебо проиграл игру.
Домино были опять смешаны, и во время этой операции Жорж сказал:
— Кстати, Monsieur Лебо, вы обещали мне найти жильца для второго этажа; нашли?
— Нет еще. Может быть вам было бы лучше публиковать в Les Petites Affiches. Вы просите слишком большую цену для habitués здешнего околотка, сто франков в месяц.
— Но ведь квартира с мебелью, и с хорошею мебелью, и в четыре комнаты. Сто франков вовсе не дорого.
Грэма осенила мысль.
— Простите, Monsieur, — сказал он, — вы хотите отдать в наймы appartement de garçon с мебелью?
— Да, Monsieur, прекрасное помещение. Вы ищите квартиру?
— Я думал нанять квартиру, но только помесячно. Я только что приехал в Париж, у меня здесь дела, которые могут задержать меня на несколько недель. Мне нужна только спальня и небольшой кабинет, за скромную цену. Я ведь не милорд.
— Я думаю, мы могли бы сойтись, Monsieur, — сказал Жорж, — хотя мне неудобно делить квартиру. Но сто франков в месяц ведь это не много!
— Боюсь, что это больше, чем я могу дать; впрочем, если вы дадите мне адрес, я зайду посмотреть квартиру, хоть послезавтра. Тем временем я жду писем, от которых может зависеть мой переезд.
— Если квартира будет подходящая для вас, — сказал Лебо, — вы будете по крайней мере в доме честнейшего человека, а этого нельзя сказать обо всяком, кто сдает меблированные комнаты. В доме есть также concierge и женщина, которая будет убирать вам комнаты и, если вы завтракаете дома, готовить кофе или чай, который вы, англичане, предпочитаете.
Жорж подал Грэму карточку и спросил, в котором часу он придет.
— Часов в двенадцать, если это вам удобно, — сказал Грэм вставая. — Вероятно, в соседстве найдется ресторан, где бы я мог обедать за недорогую цену.
— Je croie bien, целых полдюжины. Я могу рекомендовать вам один, где вы можете обедать en prince за 30 су. И если вы в Париже по делам, и вам понадобится писать письма, я могу рекомендовать вам также моего друга Monsieur Лебо. В судебных делах его совет не хуже любого юриста, плата же bagatelle.
— Не верьте всему, что Monsieur Жорж говорит обо мне лестного, — сказал г. Лебо со скромною улыбкой и говоря по-английски. — Я должен вам сказать, что сам, как и вы, недавно прибыл в Париж, купив дела и имущество моего предшественника в квартире, которую занимаю; и доверие, каким я, чужой в этих местах, пользуюсь, я приписываю его заслугам и влиянию нескольких рекомендательных писем привезенных мною из Лиона. Но я немножко знаю свет и всегда рад, если мне представится случай услужить англичанину. Я люблю англичан, — сказал он меланхолически и не без горячности, которая казалась искреннею; и потом прибавил более беспечным тоном: — Они всегда бывали добры ко мне в моей переменчивой жизни.
— Мне кажется вы отличный малый, настоящий козырь, Monsieur Лебо, — возразил Грэм на том же языке. — Дайте мне ваш адрес. По правде сказать, я плохо маракую по-французски, как вы вероятно заметили, и ужасно пустоголов, чтобы вести корреспонденцию по делам, которые поручены мне моим патроном; так что знакомство с вами для меня большое счастье.
Лебо грациозно наклонил голову, вынул из красивого кожаного бумажника карточку, которую Грэм взял и положил в карман. Потом уплатил за свой кофе и лимонад и вернулся домой очень довольный приключением этого вечера.
Книга четвертая. Глава 7
Глава седьмая
На следующее утро Грэм послал за Ренаром, чтобы посоветоваться с этим опытным дельцом о подробностях плана действий составленного им во время бессонной ночи.
— Согласно вашему совету, — сказал он, — чтоб избежать будущих затруднений, если б я сообщил такому опасному человеку как ложный Лебо свое имя и адрес, я хочу занять предложенную мне квартиру под именем мистера Лама, конторщика у стряпчего, посланного для взыскания кое-каких долгов и для исполнения некоторых других поручений по делам его клиентов. Я думаю, мне не встретится затруднений с полицией по поводу перемены имени, так как теперь паспортов у англичан не спрашивают?
— Разумеется нет. Вам не может встретиться никаких хлопот по этому поводу.
— Таким образом я буду иметь возможность вполне естественно продолжать мое знакомство с писателем писем по профессии, и легко найти случай упомянуть имя Луизы Дюваль. Боюсь, что главное мое затруднение как неопытного актера будет в том, чтобы постоянно держаться своеобразного способа выражений, который я стал употреблять по-французски и по-английски. У меня слишком строгий критик, человек настолько опытный в сценических штуках и переодеваньях, как Лебо, и это заставляет меня желать покончить с моей ролью как можно скорее. Теперь, не можете ли вы рекомендовать мне какой-нибудь магазин, где бы я мог запастись подходящею переменой платья? Я не могу вечно ходить в дорожной паре, мне нужно купить также белье погрубее, чем мое, помеченное начальными буквами моего нового имени.
— Вы хорошо делаете, заботясь обо всех этих подробностях. Я сведу вас в один магазин близь Тампля, где вы найдете все нужное.
— Потом нет ли у вас друзей или родственников в провинции неизвестных г-ну Лебо, кому бы я мог для виду писать о долгах и других деловых предметах и получать ответы.
— Я подумаю об этом и легко устрою это вам. Письма ваши будут попадать ко мне, и я буду диктовать ответы.
Поговорив еще несколько об этих делах, г. Ренар условился встретиться попозже с Грэмом в одном кафе близь Тампля и ушел.
Грэм сказал своему laquais de place, что хотя он оставляет квартиру за собой, но сам отправляется на несколько времени в деревню, и он не будет нужен ему до возвращения. Он тотчас же рассчитал и отпустил его, так что слуга не мог заметить, что, оставляя на следующий день квартиру, Грэм не взял с собой перемены платья и пр.
Книга четвертая. Глава 8
Глава восьмая
Грэм Вен живет уже несколько дней в квартире нанятой у Жоржа. Он занял ее под именем мистера Лама. Имя было выбрано умно, оно не так обыкновенно как Томсон или Смит, меньше похоже на вымышленное имя, но в то же время довольно обыкновенно так что его нельзя приписать какой-нибудь известной фамилии. Он явился, как предполагал, в качестве агента посланного лондонским солиситором для исполнения разных поручений и получения долгов. Называть солиситора не было надобности; но если б это понадобилось, он мог назвать своего солиситора, на чью скромность смело мог положиться. Он одевается и держит себя согласно своему выдуманному характеру, с искусством человека, который, подобно знаменитому Чарлзу Фоксу, упражнялся, хотя на домашних спектаклях, в сценической игре, составляющей по Демосфену тройное искусство оратора, — наконец человека, который много видал в жизни и обладает восприимчивым умом, доставляемым жизненною опытностью тому, кто так увлекается целью, что готов шутить средствами.
Способ выражения, какой он употребляет, говоря по-английски с Лебо, соответствует принятой им на себя роли развязного молодого приказчика, с неразвитым умом, привыкшего к вульгарному обществу. Я нахожу нужным, если не ради самого Грэма, то хоть из уважения к памяти знаменитого оратора чье имя он наследовал, изменять и смягчать грубый язык его разговоров, которым он скрывал свое происхождение и унижал свое умственное развитие, и буду приводить образчики его только по временам, чтобы дать понятие об общем его тоне. Но дабы восполнить этот пробел читателям стоит только припомнить формы выражений, какие писатели модных повестей, в особенности молодые писательницы, приписывают образованным джентльменам, в особенности же титулованным особам. Без сомнения Грэму, в качестве критика, случалось читать, с целию разбора, эти вклады в изящную литературу представляющие пасквили на нравы и унижающие вкус, и ознакомиться с разговорами, изобилующими такими выражениями как «swell», «stunner», «awfully jolly» и пр.
Каждый вечер посещал он Café Jean Jacques, познакомился ближе с Жоржем и г. Лебо; играл с последним в домино и на бильярде. Его немало удивила безукоризненная честность Лебо как в той, так и в другой игре. Впрочем, на бильярде нельзя и обманывать, разве только скрывая свое искусство; почти то же можно сказать и о домино, здесь только искусство и счастье как в висте; но в висте есть возможность обмана, какой нет в домино. Для Грэма стало ясно, что ни домино, ни бильярд в кафе Jean Jacques не служат для Лебо источником дохода. В последнем он был не только честный, но и великодушный игрок. Он играл замечательно хорошо хоть в очках; но давал своему противнику, с несколько высокомерною французскою fanfaronnade, больше очков вперед, чем можно было по его игре. В домино же, где такая дача вперед невозможна, он настаивал на таких мелких ставках, чтобы нельзя было проиграть больше двух, трех франков. Словом, г. Лебо приводил Грэма в недоумение. Все в нем, его обращение, разговор, было безукоризненно и сбивало подозрения; одно только, Грэм мало-помалу открыл, что кафе имело quasi-политический характер. Прислушиваясь к разговорам, происходившим вокруг, он услыхал многое, что могло бы смутить умеренного либерала; многое такое, что возбуждало негодование против стремлений английских радикалов в 1869 году. Закрытая баллотировка, всеобщая подача голосов и пр. были уже достигнуты французами. Говоруны Café Jean Jacques называли эти учреждения ловкими выдумками тирании. О том, что англичане разумеют под радикализмом или демократией слышались тут более презрительные отзывы, чем когда-нибудь случалось слышать Грэму от ультраториев. Разговор заносился в высокопарную философию, далеко оставлявшую за собою споры обыкновенных политических партий; за основания этой философии принимались принципы ниспровержения религии и частной собственности. Обе эти цели, казалось, находились в зависимости одна от другой. Философы кафе Jean Jacques держались изречения глашатая Интернационалки Эжена Дюпона: «nous ne voulons plus de religion, car les religions étouffent l'intelligence»[1]. По временам раздавался еретический голос в пользу существования Высшего Существа, но, за одним исключением, скоро умолкал. В защиту частной собственности не раздавалось ни одного голоса. Эти мудрецы, казалось, принадлежали по большей части к классу ouvriers или ремесленников. Между ними были иностранцы, бельгийцы, немцы, англичане; занятие всех их по-видимому хорошо их обеспечивало. Судя по их одежде и по тому, сколько они издерживали денег, они действительно должны были получать высокую заработную плату. Некоторые говорили хорошо, по временам красноречиво. Иные приводили с собой женщин, по-видимому порядочных, которые по временам принимали участие в разговоре, в особенности когда он касался законов о браке как важном стеснении всякой личной свободы и социального усовершенствования. Не все женщины были согласны по этому предмету, тем не менее они рассуждали о нем без всяких предрассудков и с изумительным хладнокровием. Между тем многие из них, казалось, были жены и матери. По временам молодые подмастерья приводили с собою молодых женщин более сомнительного вида, но подобные пары держались в стороне от других. Иногда сюда же заходили люди очевидно высшего общественного положения, нежели ouvriers, которых философы встречали с любезностью и уважением; они присаживались к одному из столов и заказывали чашу пунша для общего угощения. Грэм, продолжая прислушиваться, узнавал в подобных посетителях журналистов, иногда мелких артистов, актеров или медицинских студентов. В числе постоянных посетителей был один человек, ouvrier, которым Грэм не мог не заинтересоваться. Его называли Моннье, иногда более фамильярно Арманом, по имени. Он имел гордое и честное выражение лица, говорил как человек, который если и не много читал, то много думал о предметах, о которых любил говорить. Он оспаривал право предпринимателей на капитал с таким же искусством, как Милль право земельной собственности. Еще красноречивее был он против законов о браке и наследстве. Но ему принадлежал единственный голос в защиту Верховного Существа, который не могли заставить умолкнуть. Он имел по крайней мере мужество отстаивать свои мнения и всегда говорил с полнейшим убеждением. Лебо, казалось, знал этого человека и удостаивал его кивком и улыбкой, проходя мимо него к столу, за которым всегда сидел. Такая фамильярность с человеком, принадлежавшим к этому классу и таких крайних мнений, возбуждала любопытство Грэма. Однажды вечером он сказал Лебо:
— Чудной малый, кому вы теперь кивнули.
— Как так?
— У него чудные мнения.
— Мнения, которые, я думаю, разделяют многие из ваших соотечественников?
— Не думаю, чтобы многие. Вот эти бедные простаки могли нахвататься их от товарищей, французских рабочих, но я думаю, что даже gobemouches в нашем Обществе Национальной Реформы не открыли бы рта, чтобы глотать таких ос.
— Однако ж кажется общество, к которому принадлежит большая часть этих ouvriers, получило начало в Англии.
— Право! Что это за общество?
— Интернационалка.
— А, я слыхал о ней.
Лебо, уставив свои зеленые очки прямо в лицо Грэма, спросил тихо:
— А что вы думаете о ней?
Грэм осторожно воздержался от неодобрительного ответа, который готов был высказать, и проговорил:
— Я так мало про нее знаю, что скорее готов вас спросить.
— Я думаю, что она могла бы стать грозною, если бы нашлись способные руководители, которые сумели бы воспользоваться ею. Простите, как вы узнали это café? Кто-нибудь рекомендовал вас?
— Нет, мне случилось быть поблизости по делам, и я зашел, как мог бы зайти во всякое другое café.
— Вы не интересуетесь великими социальными вопросами, которые агитируются под поверхностью этого лучшего из миров?
— Не могу сказать, чтоб я много ломал над ними голову.
— Не сыграем ли мы в домино, пока не пришел Monsieur Жорж?
— Охотно. Monsieur Жорж один из этих подземных агитаторов?
— Вовсе нет. Вам начинать.
В это время вошел Жорж, и ни о политических, ни о социальных предметах не было больше разговора.
Грэм был уже не раз в конторе Лебо, прося его исправлять разные деловые письма, написанные по-французски, для которых темы были даваемы Ренаром. Контора была довольно роскошна, принимая в расчет скромную профессию, какою для вида занимался Лебо. Она занимала весь нижний этаж угловато дома, имея передний вход на одном углу и задний на другом. Передняя комната пред его кабинетом, где Грэму обыкновенно приходилось ждать несколько минут, была всегда полна, и не только людьми, которых, судя по платью и наружному виду, можно было почесть настолько грамотными, чтобы не нуждаться в помощи писателя вежливых писем, не только служанками, гризетками, моряками, зуавами и рабочими подмастерьями, но не редко клиентами, принадлежавшими к высшему или по крайней мере более богатому классу общества, людьми, одетыми в платья, шитые модными портными, а также людьми, которые, будучи одеты не так модно, имели вид зажиточных торговцев или достаточных отцов семейств, первые обыкновенно бывали молоды, последние обыкновенно средних лет. Все эти лица, натурализованные в более высоких слоях общества, были вводимы угрюмым клерком в приемную Лебо очень скоро, и прежде чем ouvriers и гризетки.
«Что бы это значило, раздумывал Грэм. В самом ли деле это скромное занятие для вида служит прикрытием какого-нибудь скрытого политического заговора — Интернационалки?»
Однажды когда он размышлял таким образом, клерк выбрал его из толпы и провел в кабинет Лебо. Грэм полагал, что настало время, когда он может безопасно коснуться предмета, приведшего его в Монмартрское предместье.
— Вы очень добры, — сказал Грэм по-английски языком молодого графа модных повестей, — вы очень добры, что впустили меня, когда столько франтов и хватов ждут вас в другой комнате. Но не хватит же у вас совести, старый дружище, уверять, что вы нужны им, чтобы поправлять их Коккера[2] или быть за них ложкой[3] по доверенности.
— Простите меня, — отвечал господин Лебо по-французски, — если я предпочитаю отвечать вам на своем языке. Я говорю по-английски как учился много лет тому назад, а язык вашего beau monde, к которому вы очевидно принадлежите, для меня недоступен. Вы совершенно правы, полагая, что у меня есть и другие клиенты кроме тех, кто, как и вы, просят, чтоб я исправлял их глаголы и правописание. Я много видал на свете, знаю о нем кое-что и немножко смыслю в законах; так что многие обращаются ко мне за советами или юридическими справками, которые могут получить от меня за более умеренную плату, чем от avoué. Но передняя моя полна и у меня нет времени; простите, если я попрошу вас сказать прямо, что я могу сегодня сделать для вас.
— А! — сказал Грэм, принимая очень серьезный вид: — Вы знаете свет, это ясно; и знаете французские законы, а?
— Да, немножко.
— В том, о чем я хотел говорить с вами может встретиться надобность во французских законах, и я хотел просить вас или рекомендовать мне ловкого юриста или сказать, как мне лучше обратиться к вашей знаменитой полиции.
— К полиции?
— Я думаю, мне может понадобиться содействие одного из тех чиновников, кого мы в Англии зовем сыщиками; но если вы теперь очень заняты, я могу зайти завтра.
— Я могу посвятить вам две минуты. Скажите прямо, на что вам нужны законы или полиция?
— Мне поручено разыскать место жительства некоторой Луизы Дюваль, дочери рисовального учителя по имени Адольфа Дюваль, жившего в 1848 году на улице ——.
Говоря это, Грэм естественно смотрел на лицо Лебо, не особенно пристально или значительно, но как обыкновенно смотрят в лицо того, к кому обращаются с серьезным вопросом. Перемена в лице, на которое он смотрел, была едва заметна, но ошибиться в ней было нельзя. Она выразилась в сжатых бровях, быстро передернутых плечах и склоненной голове, как у человека застигнутого врасплох, который хочет подумать, прежде чем ответить. Он задумался лишь на мгновение.
— Для какой цели требуется знать этот адрес?
— Этого я не знаю; но, как видно, это может быть полезно для Madame или Mademoiselle Дюваль, если она еще находится в живых, потому что мой патрон уполномочил меня истратить до ста фунтов на розыски, где она проживает, если находится в живых, или где была похоронена, если умерла; и в случае неуспешности других средств, мне поручено напечатать объявление «что если Луиза Дюваль, или, в случае ее смерти, кто-нибудь из ее детей живших в 1849, вступит в сношения с лицом, которое я могу указать в Париже, то такое известие, с удостоверением в личности, послужит к выгоде разыскиваемых лиц». Мне однако же не разрешено прибегать к этому средству, не посоветовавшись наперед с юристами или с полицией.
— Гм! Наводили вы справки в доме где, как вы говорите, эта особа проживала в 1848?
— Разумеется; но я думаю, что очень неискусно, чрез одного приятеля, и ничего не узнал. Но я не буду задерживать вас. Я думаю прямо обратиться к полиции. Что я должен сказать, придя в бюро?
— Постойте, постойте. Я не советую вам обращаться к полиции. Это значило бы только терять время и деньги. Позвольте мне подумать об этом. Мы с вами увидимся сегодня в 8 часов вечера в Café Jean Jacques. До тех пор не предпринимайте ничего.
— Хорошо, я так и сделаю. Все это для меня ужас какое непривычное дело. Bon jour.
[1] Diseours par Eugene Dupont à la Clôture du Congres de Bruxelle. Sept. 3, 1868.
[2] Коккер — пользовавшийся большою известностью в Англии учитель времен Карла II; изданные им книги «Арифметика», «Лексикон» и др. считались долгое время авторитетами. «Арифметика», изданная в первый раз в 1677-м году, имела потом более шестидесяти изданий. Выражение It is all right, according to Cocker, т. е. все сделано правильно, как учит Коккер — стало в Англии пословицей. Полагают, что поводом к ней послужил фарс The Apprentice, появившийся в 1756 году, в котором слабая струна одного из действующих лиц, старого коммерсанта Вингета, есть его безмерное уважение к Коккеру и его «Арифметике».
[3] Объясняться в любви. Полагают, что основанием к тому, что на английском вульгарном языке (slang) слово ложка и происходящий от него глагол употребляется, говоря о влюбленных — послужило шуточное определение ложки, что она прикасается к устам женщины, не целуя их — а thing that touches а lady's lips without kissing them.
Книга четвертая. Глава 9
Глава девятая
Ровно в восемь часов Грэм Вен занял место за угольным столом в отдаленном конце Café Jean Jacques, спросил себе чашку кофе и вечернюю газету и ждал прибытия Лебо. Терпение его испытывалось не долго. Через несколько минут француз вошел, остановился по своему обыкновению у comptoir, чтоб отдать вежливый поклон хорошо одетой даме председавшей там, кивнул как обыкновенно Арману Моннье, потом посмотрел вокруг, улыбнулся, заметив Грэма, и подошел к его столу с отличавшею его спокойною грацией движений.
Сев напротив Грэма и говоря так тихо, чтобы другие его не слыхали, он сказал по-французски:
— Когда я обдумывал то, что вы сообщили мне утром, мне показалось вероятным, почти верным, что эта Луиза Дюваль или дети ее, если они есть у нее, имеет получить деньги оставленные ей в наследство каким-нибудь родственником или другом в Англии. Что вы скажете об этой догадке, господин Лам?
— Вы острый человек, — отвечал Грэм. — Я сам точь-в-точь также думал. К чему бы иначе давали мне полномочие на такие расходы для ее отыскания? Самое вероятное, что если она или дети ее, родившиеся прежде указанного времени, не найдутся, то деньги эти должны перейти к кому-нибудь другому; и этот-то другой, кто бы он ни был, поручил моему патрону разыскать ее. Но я не думаю, чтобы сумма, которая должна достаться ей или ее наследникам была большая, или что дело это очень важное; потому что в таком случае его не поручили бы такой мелюзге, как я, вместе с другими делами, только кстати.
— Скажете вы мне, кто дал вам это поручение?
— Нет, я думаю, что не имею теперь права на это; и не вижу в этом необходимости. Пораздумав, мне кажется, что дело это всего скорее может разнюхать полиция; скажите мне только, как я давеча спрашивал, как мне обратиться к полиции?
— Это вовсе не трудно. Но может быть я могу пособить вам лучше всякого юриста или сыщика.
— Как, разве вы знавали когда-нибудь эту Луизу Дюваль?
— Простите меня, господин Лам: вы отказали мне в вашем полном доверии, позвольте мне подражать вашей сдержанности.
— Ого! — сказал Грэм, — скрытничайте сколько угодно, мне все разно. Заметьте только, что между нами та разница, что я действую по поручению другого. Он не уполномочил меня открывать его имени; и если б я сделал эту нескромность, я мог бы лишиться своего хлеба с сыром. Тогда как вы не нарушите ничьей тайны, кроме своей, если скажете мне, знали вы или нет Madame или Mademoiselle Дюваль. Если у вас есть причины не давать мне сведений, которые мне поручено достать, то мне нечего больше вас беспокоить. Наконец, старикашка (при этом он фамильярно потрепал Лебо по его статному плечу), ведь я даю вам поручение, а не вы мне. И если вы найдете эту даму, вы получите сто фунтов, а не я.
Лебо механически отряхнул легким движением руки плечо, которого так бесцеремонно коснулся англичанин, отодвинулся вместе со стулом на несколько дюймов и заговорил медленно:
— Господин Лам, будемте говорить как джентльмен с джентльменом. Оставляя вовсе вопрос о деньгах, я должен прежде знать, зачем тот, кто дал вам поручение, желает разыскать бедную Луизу Дюваль. Может быть это обратится во вред ей: в таком случае вы ничего от меня не добьетесь, хотя предложите мне тысячи. Первым условием я ставлю взаимную откровенность; я сознаюсь, что знал ее много лет назад; и, господин Лам, хотя француз нередко вредит женщинам из любви, надобно, чтоб он терпел гораздо большую нужду, чем я, чтобы решиться повредить ей из денег.
«Не вспоминает ли он о бриллиантах герцогини?» подумал Грэм.
— Браво, mon vieux, — сказал он вслух, — но так как я не знаю, какими причинами вызвано это поручение, может статься, вы объясните мне, каким-образом могут эти розыски повредить Луизе Дюваль?
— Этого я сказать не могу; но вы, англичане, имеете право разводиться с женами. Луиза Дюваль могла быть замужем за англичанином, могла разойтись с ним, и он может желать узнать, где она находится, чтоб обвинить ее и получить развод, или может быть настаивать на ее возвращении к нему.
— Вздор! Этого быть не может.
— В таком случае какой-нибудь друг англичанин оставил ей наследство, которое, разумеется, перейдет к кому-нибудь другому, если ее нет уже в живых.
— Черт возьми! Вы, кажется, попали по настоящему гвоздику; c'est cela. Но что же в таком случае?
— Если б я знал, что успех ваших розысков будет иметь своим последствием существенную пользу для Луизы Дюваль, тогда бы я стал заботиться, не могу ли помочь вам. Но мне нужно время, чтоб обдумать это.
— Сколько?
— Не могу сказать точно; может быть дня три или четыре.
— Bon! Я подожду. Вот идет Monsieur Жорж. Оставляю вас играть с ним в домино. Покойной ночи.
Поздним вечером Лебо сидел в комнате смежной с кабинетом, где принимал посетителей. Пред ним лежала открытая конторская книга, которую он просматривал внимательным взором, без очков. Обозрение, казалось, удовлетворило его. Он прошептал: «Довольно, теперь пришло время»; закрыл книгу, положил ее в конторку, запер и потом написал шифром письмо, приводимое здесь в переводе:
«Дорогой и благородный друг, — события подвигаются; империя подкопана повсюду. Наша казна возросла в моих руках; суммы, собранные по подписке и полученные чрез вас, более чем учетверились благодаря выгодным спекуляциям, в которых М. Жорж был благонадежным деятелем. Часть их я продолжал употреблять на условленное назначение, т. е. соединять людей благоразумно избранных и бывших каждый в своей сфере представителями и средоточием пестрых разновидностей, которые, будучи соединены в удобную минуту, составляют парижскую уличную толпу. Но мы еще далеки от этой удобной минуты. Прежде чем можно будет пустить в дело страсти мы должны приготовить общественное мнение к перемене. Я предполагаю теперь употребить довольно значительную часть нашего фонда на основание газеты, которая постепенно дала бы голос нашим планам. Доверьте мне обеспечить ее успех и заручиться содействием писателей, которые не будут сознавать конечной цели, достижению ее же будут содействовать. Теперь, когда пришло время основать для нас орган в печати, который обращался бы к высшим слоям интеллигенции, чем те, кои нужны для разрушения и неспособны на созидание, пришло также время снова явиться в своем настоящем имени и звании человеку, которым вы так милостиво интересуетесь. Напрасно вы побуждали его сделать это прежде; до сих пор у него не было еще собрано, медленным процессом мелких приращений и постоянных сбережений, с прибавлением того что доставляли осторожные спекуляции за собственный счет, скромных средств необходимых для положения к коему он возвращается. И подобно тому как он всегда восставал против ваших великодушных предложений, никакие соображения не могли склонить его употребить на собственные потребности ни одного sou доверенного ему для общественной цели или принять ради дружбы денежную помощь, которая унизила бы его до степени наемника. Нет! Виктор де Молеон слишком презирает рабочую силу, которою сам пользуется, чтобы позволить кому-нибудь сказать впоследствии: «Ты сам тоже был рабочим и получал деньги за свои услуги».
Но чтобы ставший жертвою клеветы мог, не имея молодости и со скромными средствами, снова занять принадлежащее ему по праву место в этом блестящем свете, это задача, которая может казаться невозможною. Завтра он сделает первый шаг к достижению невозможного. Опытность есть хорошая замена молодости, а честолюбие стало сильнее, закалившись испытаниями бедности.
Ты скоро будешь иметь известия о нем».
Книга пятая. Глава 1
КНИГА ПЯТАЯ
Глава первая
На следующий день в полдень Лувье сидел, затворившись в своем кабинете с Гандреном.
— Да, — воскликнул Лувье, — я поступил очень великодушно с этим beau marquis. Никто не решится сказать противного.
— Правда, — отвечал Гандрен. — Кроме легких условий при переводе закладных, добавочная выдача тысячи луидоров была великодушным и благородным примером щедрости.
— Не правда ли! И мой юноша начал уже пользоваться этим как я желал и ожидал. Он нанял прекрасную квартиру; купил лошадей и карету; попался в руки кавалеру де Финистерр; записался членом Жокей-Клуба. Parbleu, тысячи луидоров скоро не будет у него.
— И тогда?
— И тогда! Вкусив сладостей парижской жизни, он с отвращением будет думать о vieux manoir. Достать денег он не может. Я останусь единственным владельцем закладной, а буду так же великодушен при покупке имения, как и при увеличении его дохода.
В это время вошел клерк и сказал, что «какой-то господин желает видеть г. Лувье на несколько минут одного по очень важному делу».
— Скажите, чтоб он прислал свою карточку.
— Он не соглашается, но говорит, что имел уже честь пользоваться вашим знакомством.
— Журналист может быть; или какой-нибудь артист?
— Я никогда не видал его прежде, но он имеет вид très comme il faut.
— Хорошо, можете принять его. Я не буду вас больше удерживать, любезнейший Гандрен. Поклон вашей супруге. Bon jour.
Простясь с Гандреном, Лувье самодовольно потер руки. Он был в очень хорошем расположении духа.
«Ага, любезнейший маркиз, ты теперь у меня в западне! Если бы на твоем месте был твой отец», прошептал он с удовольствием, становясь спиной к камину, в котором не было огня. В это время вошел прекрасно одетый господин, одетый по моде, но так как прилично человеку в зрелой поре средних лет, не желающему казаться моложе, чем есть.
Он был высокого роста, с гордою непринужденностью в своем виде и движениях; не слишком худощав, но достаточно тонок, чтобы не было заметно силы и упругости стальных, мускулов свободных от излишнего мяса, с широкими плечами и узкими бедрами. Черные волосы его смолоду вились роскошными кудрями; теперь они были коротко обстрижены, поредели на висках, но не утратили своего блестящего цвета и продолжали виться. Он не носил ни бороды, ни усов и его темные волосы оттенял светлый цвет лица, здоровый, хотя несколько бледный, и глаза редкого серого цвета без малейшего голубого оттенка, замечательные глаза, придававшие характеристичность его лицу. Человек этот должен был быть очень красив в молодости; он был красив еще и теперь, но так как теперь ему было лет сорок семь или восемь, то красота очевидно была другого характера. Черты и оклад лица подходили к округлой красоте греческого абриса; естественно было полагать, что такой облик имели эти черты в раннюю пору. Теперь же щеки были впалые со следами забот и тревог, так что оклад лица казался удлиненным, и черты сделались более резкими.
Лувье смотрел на своего посетителя со смутною мыслью, что видал его прежде, но где и когда, не мог вспомнить; во всяком случае он с первого взгляда различил человека родовитого, принадлежащего к большому свету.
— Прошу садиться, Monsieur! — сказал он, садясь сам в свое покойное кресло.
Посетитель принял приглашение с грациозным наклонением головы, придвинул свой стул поближе к креслу финансиста, положил нога на ногу как человек, расположившийся по-домашнему, и устремив свои спокойные блестящие глаза на Лувье, сказал с легкою улыбкой:
— Вы не узнаете меня, добрый старый друг? Вы меньше переменились, чем я.
Лувье посмотрел на него долго и пристально; рот его раскрылся, лицо побледнело, наконец он проговорил запинаясь:
— Ciel! возможно ли! Виктор — виконт де Молеон?
— К вашим услугам, любезнейший Лувье.
Последовало молчание; финансист очевидно смешался и был в затруднении; не менее очевидно было, что посетитель «доброго старого друга» не был желанным гостем.
— Виконт, — сказал он наконец, — действительно это неожиданность; я думал, что вы давно уже оставили Париж.
— Il homme propose и пр. Я возвратился и желаю провести остаток дней в столице удовольствий. Что ж, хоть мы теперь уже не так молоды, Лувье, у нас больше мужества, чем в новом поколении; и если вам не пристало теперь снова приниматься за старые веселые пиры, жизнь все-таки имеет привлекательность для человека с общественным характером и честолюбивым умом. Да, roi des viveurs возвращается в Париж, чтобы занять более прочный трон, чем прежде.
— Вы говорите серьезно?
— Серьезно, насколько позволяет французская веселость.
— Увы, Monsieur le Vicomte! Можете ли вы льстить себя надеждою возвратить себе оставленное вами общественное положение и имя, которое вы...
Лувье вдруг остановился; что-то во взгляде виконта испугало его.
— Имя, которое я оставил для удобства путешествия. Принцы путешествуют инкогнито, то же могут делать и простые gentilhommes. Возвратить себе место в обществе, говорите вы? Да, но не то меня смущает.
— Что же?
— Меня смущает, могу ли я с очень скромными средствами настолько пользоваться уважением сам по себе, чтоб общество было приятнее для меня, чем когда-нибудь. А, mon cher! К чему вы отодвигаетесь? Чего боитесь? Вы думаете, что я попрошу у вас денег? Делал ли я это когда-нибудь прежде? И, брав деньги, разве я не платил их? Bah! Вы roturiers хуже Бурбонов. Вы никогда не научаетесь и не разучиваетесь. Fors non mutât genus.
Великолепный миллионер, привыкший к уважению со стороны вельмож Предместья и львов Шоссе д'Антена, встал в сильном гневе, оскорбленный не столько обидными словами, сколько высокомерным выражением, с каким они были произнесены.
— Милостивый государь, я не могу позволить вам обращаться ко мне таким тоном. Вы хотите оскорбить меня?
— Разумеется нет. Успокойте свои нервы, садитесь и слушайте; садитесь, говорю вам.
Лувье опустился в кресло.
— Нет, начал виконт вежливо, — я пришел сюда не для того чтоб оскорблять вас, ни для того чтобы просить денег; но полагаю, что я имею право спросить господина Лувье, что сталось с Луизою Дюваль?
— Луиза Дюваль! Я ничего не знаю о ней.
— Теперь может быть; но когда мы расстались, вы знали ее довольно хорошо, чтобы просить ее руки. Вы знали ее настолько, чтобы просить меня содействовать вашим исканиям; и по моему совету выехали из Парижа, чтобы найти ее в Ахене.
— Как! Разве вы, Monsieur де Молеон, с тех пор не имели о ней известий?
— Я отказываюсь считать ваш вопрос ответом на мой. Вы отправились в Ахен; виделись с Луизою Дюваль; по моей настоятельной просьбе она удостоила принять вашу руку.
— Нет, М. де Молеон, она не приняла моего предложения, я даже не видал ее. Накануне моего прибытия в Ахен она уехала оттуда, не одна, а вместе с любовником.
— С любовником! Вы говорите не о презренном англичанине, который...
— Нет, не с англичанином, — перебил Лувье с гневом. — Довольно того, что этот шаг ее положил навеки преграду между нею и мною. С тех пор я никогда не старался узнавать о ней. Виконт, эта женщина была единственною любовью в моей жизни. Я любил ее, как вы не могли не знать, до сумасшествия, до безумия. И чем отплатила она за мою любовь? Ах! Вы коснулись самой глубокой моей раны, виконт.
— Простите меня, Лувье; я не знал, что вы способны на такое глубокое чувство, не думал, чтобы меня так легко могло тронуть то, что относится к такому далекому прошлому. Кого Луиза предпочла вам?
— Все равно, он уже умер.
— Очень жаль слышать это; я мог бы отмстить за вас.
— Я не нуждаюсь во мстителях за мои оскорбления. Довольно об этом.
— Нет еще. Луиза, говорите вы, скрылась с обольстителем? Она была так горда, я едва могу верить этому.,
— О, она бежала не с roturier! Гордость ее не допустила бы этого.
— Вероятно он как-нибудь обманул ее. Продолжала она жить с ним?
— На этот вопрос по крайней мере я могу отвечать; потому что если я потерял из виду ее жизнь, его жизнь была очень хорошо известна мне до самого конца; не прошло нескольких месяцев после ее побега, как он уже был прикован к другой. Не будемте больше говорить о ней.
— Есть оскорбления, — прошептал де Молеон, — которые нельзя поправить, и потому нечего толковать о них. Я, хоть и родственник, но мало знал Луизу Дюваль, и после того, что вы сказали, я не мог оспаривать вашего права сказать «не говорите больше о ней». Вы любили ее, и она оскорбила вас. Бедный мой Лувье, простите, что я растревожил старую рану.
Слова эти были сказаны с нежностью и увлечением; они смягчили Лувье по отношению к говорившему.
После краткого молчания, виконт провел рукой по лбу, как бы отгоняя тяжелую и неотвязную мысль; потом с изменившимся выражением лица — выражением открытым и приятным — причем в голосе и манере его не оставалось и следа иронии или высокомерия, какими он отплатил за сделанный ему холодный прием, он придвинул свой стул еще ближе к Лувье и сказал:
— Положение наше, Поль Лувье, много изменилось с того времени, когда началась наша дружба. Тогда я мог сказать «откройся, Сезам»[1] обращаясь ко всякому тайнику, в который вход был воспрещен для непосвященных, и куда желал проникнуть искатель приключений, которого я держал за руку. Тогда сердце мое было горячо; вы нравились мне искренно нравились. Мне кажется, наше личное знакомство началось в каком-то веселом собрании молодых viveurs, поведение которых с вами оскорбило во мне чувство благовоспитанности.
Лувье вспыхнул и прошептал что-то невнятное. Де Молеон продолжал:
— Я счел своим долгом дать отпор их невежливости; тем более что вы выказали при этом случае превосходство вашего ума и характера, и могу добавить, мужества.
Лувье склонил голову, видимо польщенный.
— С этого дня мы сделались друзьями. Если мне случилось оказать вам услугу, то вы не замедлили отплатой. Не раз когда я быстро издерживал деньги — а у вас не бывало в них недостатка — вы великодушно предлагали мне свой кошелек. Не раз случалось, что я принимал ваше предложение; и вы никогда не потребовали бы возврата, если б я сам не настаивал. Я не меньше был обязан вам за вашу помощь.
Лувье сделал движение как бы для того чтобы протянуть руку, но удержал этот порыв.
— Была еще другая причина, которая влекла меня к вам. Я открыл в вашем характере присутствие силы, сочувственной той, какая, мне казалось, была скрыта во мне, и какой нельзя было встретить во freluquets и львах, в обществе которых я бывал большею частию. Помните ли часы, что мы проводили в серьезных разговорах, прогуливаясь в Тюильри или прихлебывая кофе в саду Пале-Рояля? Часы, когда мы забывали, что это места, посещаемые ленивыми зеваками, и вспоминали бурные события, имевшие влияние на историю мира, которых они были свидетелями, часы, когда я поверял вам, как не поверял никому другому, честолюбивые надежды на будущее, которые увы! мои безумства в настоящем постоянно разрушали?
— А, я помню одну звездную ночь; это было не в садах Тюильри или Пале-Рояля, это было на мосту Конкордии, где мы остановились, не видя ничего кроме звезд и воды. Вы сказали, указывая на стены Законодательного Корпуса: «Поль, когда я вступлю в палату, как скоро, думаешь ты, сделаюсь я первым министром Франции?»
— Говорил я это? Может быть; но я был слишком молод для вступления в палату, и мне казалось, что у меня так много лет впереди, которые я могу истратить, лениво блуждая у Источника Юности. Минуем это обстоятельство. Вы полюбили Луизу. Я рассказал вам ее печальную историю; это не уменьшило вашей любви; и я искренно одобрил ваше желание получить ее руку. Вы отправились в Ахен, дня через два после того разразился громовой удар, который разбил мое существование. С того времени мы ни разу не встречались до сих пор. Вы приняли меня не дружелюбно, Поль Лувье.
— Но, — сказал Лувье запинаясь, — но так как вы упомянули об этом громовом ударе, вы должны знать что...
— Я был жертвою клеветы, которую, я надеюсь, те, кто знал меня так хорошо, как вы, помогут мне опровергнуть.
— Если это действительно клевета.
— Боже! Друг мой, могли ли вы когда-нибудь сомневаться в этом? — воскликнул де Молеон с жаром. — Сомневаться, что я скорее размозжил бы себе голову, чем допустил, чтобы в ней зародилась мысль о таком низком преступлении?
— Простите меня, — отвечал Лувье кротко, — но я возвратился в Париж лишь спустя несколько месяцев после вашего исчезновения. Ум мой был расстроен известием, полученным в Ахене; я искал рассеяния в путешествии, был в Англии, в Голландии; когда же возвратился в Париж, то все, что я слышал о вашей истории, представляло ее в темном свете. Я охотно выслушаю ваш собственный рассказ. Вы никогда не брали, или по крайней мере не принимали бриллиантов герцогини де ——; и ваш друг господин де N не продавал их ювелиру и не велел вставить вместо них поддельные?
Виконт сделал заметное усилие, чтоб удержать порыв бешенства; потом снова сев и, слегка передернув плечами, как делают французы, выражая, что гнев был бы не уместен, сказал спокойно:
— Господин де N сделал это, но разумеется не по моему поручению и не с ведома моего. Слушайте; вот правда — пришло время сказать ее. Прежде вашего отъезда из Парижа в Ахен я увидал себя накануне разорения. Я смотрел на него со свойственною мне беззаботностью, с презрением к деньгам ради денег, с пылкою уверенностию в благосклонность фортуны, составляющими недостатки свойственные всякому roi des viveurs. Какими смешными героями мы, моты, бываем в молодости! Мы расточаем все, что имеем между другими, и когда кто из благоразумных друзей спросит нас «что же останется нам самим?» отвечаем «надежда». Я, разумеется, знал, что мое наследственное состояние приходит к концу; но у меня были бесподобные лошади. Я мог бы держаться целые годы, если бы они выигрывали, а разумеется, они должны были брать призы. Но вы можете вспомнить, что когда мы расставались, я был в затруднительном положении, кредиторы потребовали уплаты, разные поставщики тоже, и вы, любезнейший Лувье, настаивали, чтоб я взял денег у вас; сердились, когда я отказался. Но как мог я принять их? Вся моя надежда на расплату зависела от быстроты лошади. Для себя я верил в эту случайность; но для верного друга, нет. Спросите собственное сердце, нет, не скажу сердце, спросите свой здравый смысл, вероятно ли, чтобы человек, отказавшийся от ваших денег, хотя бы он был мот и vaurien, решился украсть или принять бриллианты женщины. Va, mon pauvre Лувье, повторяю опять, fors non mutât genus.
Несмотря на повторение этого неприятного патрицианского изречения, подобное напоминание о характере его посетителя — беспорядочном, буйном, распущенном, но необычайно великодушном и мужественном — коснулось и здравого смысла и сердца слушателя; француз узнал француза, Лувье не сомневался более в словах де Молеона, склонил голову и проговорил:
— Виктор де Молеон, я был несправедлив к вам; продолжайте.
— На другой день после вашего отъезда в Ахен была скачка, от которой зависело для меня все: я проиграл. Проигрыш поглощал весь остаток моего состояния и кроме того 20 000 франков, долг чести де N, которого вы называете моим другом. Другом моим он не был; подражателем, льстецом, да. Тем не менее я считал его настолько близким, что мог сказать ему: «дайте мне срок, чтоб я мог заплатить вам; я продам своих лошадей или напишу единственному моему родственнику, от которого должен получить наследство». Вы помните этого родственника, Жака де Молеон, старого холостяка. По совету де N я написал этому родственнику. Ответа не было; между тем поступили новые требования кредиторов. Тогда я спокойно рассчитал свои средства. Продажа лошадей и имущества могла покрыть до последнего sou все мои долги, в том числе и то, что я был должен де N; но это не было совершенно верно, во всяком случае за уплатою всех долгов я должен был остаться нищим. Вы знаете, Лувье, каковы мы французы: насколько природа отказала нам в терпении, как мимовольно является у нас мысль о самоубийстве, когда потеряна надежда; мне же самоубийство казалось делом чести, то есть более верным средством для удовлетворения обязательств, так как конюшни и имущество Виктора де Молеона, roi des viveurs, могли бы быть проданы за высшую цену, если б он умер подобно Катону, чем если б убежал от судьбы подобно Помпею. Несомненно, что де N из моих слов или обращения угадал мое намерение; во в тот самый день как я делал приготовления, чтобы покинуть этот мир, где перестало светить солнце, я получил в пустом конверте банковые билеты на сумму 70 000 франков; на конверте был почтовый штемпель Фонтенбло, близь коего жил мой богатый родственник Жак. Я был убежден, что деньги эти получены от него. Он мог не одобрять моего буйного поведения, но я все-таки был его естественным наследником. Суммы этой было достаточно, чтоб уплатить де N, всем кредиторам, и еще оставалось. Прежний мой пыл ко мне возвратился. Я хотел продать свои конюшни, изменить свое поведение, исправиться и явиться как блудный сын к своему родственнику. Он заколол бы упитанного тельца, и я еще ходил бы в пурпуре. Понимаете вы это, Лувье?
— Да, да; это так похоже на вас. Продолжайте.
— Тут-то и разразился громовой удар! А! В те светлые дни вы, бывало, завидовали, что я был так избалован женщинами. Герцогиня де —— почувствовала ко мне романтическую любовь, какую бездетные женщины, скучающие за неимением привязанностей, чувствуют иногда к самым обыкновенным людям моложе их, в которых они видят грешников, нуждающихся в исправлении, или героев, которым недостает возбуждения. Герцогиня почтила меня несколькими письмами, в которых признавалась в такой привязанности. Я отвечал на них не поощрительно. По правде, мое сердце принадлежало в то время другой — английской девушке, на которой я хотел жениться, — и которая, несмотря на отказ родителей дать согласие на наш союз, когда они узнали о моем расстроенном состоянии, решилась остаться верною мне и ждать лучших дней. — Де Молеон снова остановился, подавленный тяжелыми воспоминаниями, потом продолжал поспешно: — Герцогиня внушала мне не преступную страсть, а почтительную привязанность. Я видел, что природа предназначила ей быть великим и благородным созданием, тем не менее в то время она утратила свое настоящее место в ряду женщин, увлекшись воображаемою страстью к человеку, о котором случайно много говорили в то время и который, может статься, имел сходство с каким-нибудь Лотарием в романах, что она постоянно читала. Мы жили, как вы может быть помните, в одном доме.
— Да, помню. Я помню, как вы раз взяли меня с собою на большой бал, данный герцогинею; как красива она показалась мне, хотя была уже не молода; и вы правы, что я завидовал вам в тот вечер!
— Однако же с этого вечера, герцог, что было довольно естественно, начал ревновать. Он упрекал герцогиню за ее слишком любезное обращение с таким mauvais sujet как я, и запретил ей впредь принимать меня. С того времени письма ее стали чаще и таинственнее; их приносила ко мне ее горничная и относила мои более холодные ответы. Но буду продолжать. В пылу моей радости, когда я с надменным высокомерием уплатил де N безделицу, какую был должен ему, слова его заставили упасть мое сердце. Я сказал ему, что получил деньги от Жака де Молеона и собираюсь отправиться благодарить его. Он отвечал: «Не делайте этого; деньги получены не от него». — «Я должен отправиться; взгляните штемпель на конверте — Фонтенбло». — «Я сдал их на почту в Фонтенбло». — «Вы послали мне деньги, вы!» — «Нет, это выше моих средств. Но откуда они получены, сказал этот miserable, может получиться еще больше», и он рассказал, с тем цинизмом, который так в ходу в Париже, как он передал герцогине (которая знала его как моего близкого знакомого) о моих стесненных обстоятельствах, рассказал о ее боязни, чтоб я не решился на какое-нибудь отчаянное средство; как она дала ему бриллианты, чтобы продать их и вставить вместо них поддельные; как, чтоб усыпить мои подозрения и мою щепетильность, он отправился в Фонтенбло и там сдал на почту пакет с банковыми билетами, обеспечившими ему получение долга, который иначе он готов был считать безнадежным. После этого признания, де N поторопился сбежать с лестницы, чтобы спастись от путешествия чрез окно. Вы и в этом верите мне?
— Да; вы всегда были так вспыльчивы, а де N так своекорыстен; я верю вам безусловно.
— Разумеется, я поступил, как поступил бы всякий человек на моем месте, тотчас же написал письмо герцогине, высказав ей мою благодарность за такой благородный дружеский поступок, объяснив также причины, почему честный человек не может воспользоваться им. К несчастию, из полученных денег были уже произведены уплаты, прежде чем я узнал, откуда они; но я не мог примириться с мыслью о жизни, пока долг ей не будет уплачен. Короче, Лувье, вы можете сами представить, какое письмо я, как и всякий честный человек, написал в подобных тяжелых обстоятельствах.
— Гм! — пробормотал Лувье.
— Однако же мое письмо, в сопоставлении с тем, что де N говорил ей о состоянии моего ума, испугало эту женщину удостаивавшую принимать во мне такой незаслуженный интерес. Ответ ее, очень возбужденный и несвязный, был принесен мне ее горничной, передавшей мое письмо и чрез которую, как я сказал уже, в последнее время велась наша корреспонденция. В своем ответе она умоляла меня ни на что не решаться, ничего не затевать пока не увижусь с ней; упоминала, как весь день ее распределен наперед; и так как открытое посещение ее сделалось невозможным после запрещения герцога, приложила ключ от особого входа в ее комнаты, который даст мне возможность увидаться с нею в десять часов вечера, когда герцог сказал, что отправится в свой клуб и вернется поздно. Как бы ни была велика неосторожность, совершенная герцогиней, по уважению к ее памяти я не могу не высказать убеждения, что главною мыслью ее было, что я помышляю о самоубийстве; что нельзя было терять времени для моего спасения; в остальном она рассчитывала на влияние, какое женские слезы, заклинания и убеждения оказывают даже на самых сильных и твердых людей. Только разве хвастливый глупец, которых так много в свете, мог бы допустить мысль оскорбительную для порывистой, великодушной и неосторожной женщины выгадывавшей время, чтобы спасти от самоубийства своего ближнего, который интересовал ее. Так я объяснил себе ее письмо. В назначенный час, с помощью присланного ею ключа, я вошел в ее комнаты. Остальное вы знаете: герцог с полицейским агентом нашли меня в кабинете, где хранились драгоценности герцогини. При мне найден был ключ, с помощью которого я проник в этот кабинет.
Голос де Молеона задрожал, и он судорожно закрыл лицо руками. Но почти в ту же минуту оправился и продолжал с легким смехом:
— А! Вы завидовали мне, не правда ли, что я был избалован женщинами? Действительно, завидно было мое положение в этот вечер. Герцог поступил под первым впечатлением ярости. Он полагал, что я обесчестил его, и решился обесчестить меня. Кроме того, для его гордости было легче преследовать похитителя бриллиантов, нежели счастливого любовника своей жены. Но когда я, повинуясь первым неотклонным побуждениям чести, придумал, под влиянием минуты, историю, очистившую репутацию герцогини от подозрений, обвинил себя в безумной страсти и в подделке ключа, истинная природа gentilhomme пробудилась в герцоге. Он отказался от обвинения, которое даже в первую минуту раздражения не мог считать основательным; и так как единственное оставшееся против меня обвинение было такое, которое человек comme il faut не передает уголовному суду и полицейскому следствию, то мне оставалось раскланяться, не будучи арестованным, и возвратиться домой в ожидании сообщений, какие герцог найдет справедливым прислать мне на другой день. Но на другой день герцог с женою и домашними выехал из Парижа в Испанию; слуги его, в том числе и подозреваемая горничная, были рассчитаны; и или чрез них, или чрез полицию, история раньше вечера была на языке всех говорунов в клубах и кафе, преувеличенная, искаженная, к моему позору и осуждению. Мое открытие в кабинете, продажа бриллиантов и замена их поддельными господином де N, который был известен как мой усердный подражатель и считался моим низким орудием, мои неудачи на скачках, мои долги, — все эти отдельные волокна были сплетены вместе, и вышла веревка, на которой могла быть повешена собака с лучшим, чем мое, именем. Если некоторые сомневались, что я мог совершить кражу, то очень немногие из тех, кто должны были близко знать меня, не считали меня виновным в низком поступке почти равном воровству, в том, что я с корыстною целью воспользовался любовью безрассудной женщины.
— Но вы могли рассказать дело, как оно есть, показать письма герцогини и очистить свою честь от всяких подозрений.
— Как? Показать письма, компрометировать ее репутацию, обнаружить, что она поручила продать свои бриллианты в пользу молодого roue! Нет, нет, Лувье! Я скорей согласился бы отправиться на галеры.
— Гм! — проворчал снова Лувье.
— Герцог великодушно дал мне лучшее средство к оправданию. Через три дня после того, как он выехал из Парижа, я получил от него письмо, очень вежливое, выражавшее его крайнее сожаление, что под первым впечатлением он высказал подозрение слишком чудовищное и нелепое, чтоб оно нуждалось в опровержении; не имея возможности предвидеть того, в чем я сознался, он теперь видит себя в необходимости просить единственного удовлетворения, какое я могу дать ему. И если меня обеспокоит выезд из Парижа, он сам готов возвратиться для сказанной цели; но если я дам ему добавочное удовлетворение, согласившись поступить как ему удобнее, он предпочтет ожидать моего прибытия в Байону, где его удерживает нездоровье герцогини.
— У вас сохранилось это письмо? — спросил быстро Лувье.
— Да, вместе с другими более важными документами, которые я могу назвать моими pièces justificatives. Нужно ли говорить, что в ответе своем я назначил время моего прибытия в Байонну и указал гостиницу, где буду ждать приказаний герцога. Согласно этому я выехал в тот же день, прибыл в названную гостиницу, послал герцогу известие о моем прибытии, и раздумывал, как бы мне найти секунданта из числа офицеров, квартировавших в городе, потому что огорчение и злоба по поводу охлаждения моих парижских знакомых воспрещали мне выбрать себе секунданта из среды этой неверной толпы; в это время герцог сам вошел ко мне в комнату. Судите о моем недоумении, судите, как увеличилось это недоумение, когда он приблизился ко мне с важною, но дружескою улыбкой, протягивая руку! «Господин де Молеон, сказал он, после того как я послал вам письмо, я узнал факты, которые побуждают меня скорее просить вашей дружбы, нежели вызывать вас защищать свою жизнь. Герцогиня, жена моя, по выезде нашем из Парижа серьезно заболела, и я не мог ничем объяснить себе возбужденного истерического состояния, в каком она находилась. Только сегодня ум ее успокоился, и она сама призналась мне во всем. Она настояла, чтоб я прочел ваши письма к ней. Этих писем, милостивый государь, было достаточно чтобы доказать вашу невинность. Графиня так искренно созналась в своей неосторожности, так ясно доказала разницу между неосторожностью и преступлением, что я простил ее с облегченным сердцем и твердою уверенностью, что мы будем счастливее друг с другом, чем до сих пор». На следующий день герцог отправился в дальнейший путь, но после того он почтил меня двумя или тремя дружескими письмами, в которых, как увидите, повторил в главных чертах то, что было сказано им на словах.
— Но почему же вы не вернулись тогда в Париж? Эти письма по крайней мере вы могли показать и поразить своих клеветников.
— Вы забываете, что я разорился. Когда, после продажи моих лошадей и пр., все долги, и в том числе долг мой герцогине, который я передал герцогу, были уплачены, у меня не осталось и столько чтобы пробыть одну неделю в Париже. Кроме того, я был так огорчен и озлоблен. Париж и парижане стали для меня ненавистны. К довершению всего, эта девушка, англичанка, которую я так любил, на чью преданность так рассчитывал, я получил от нее письмо, любезное, но холодное, говорившее мне прости навсегда. Не думаю, чтоб она считала меня виновным в воровстве, но без сомнения обвинение, которое я возвел на себя с целью спасти честь герцогини, решило для нее все! Хотя ум мой был поражен, сердце разбито вконец, однако я уж не помышлял о самоубийстве. Я не хотел умереть прежде, чем буду в состоянии снова поднять голову как Виктор де Молеон.
— Что же сталось с вами потом, бедный Виктор?
— А! Это слишком долго рассказывать. Я исполнял столько различных ролей, что сам затрудняюсь признать мое тождество с Виктором де Молеоном, имя, от которого я отказался. Я был солдатом в Алжире, заслужил крест на поле битвы; этот крест с письмом моего полковника находится в числе моих pièces justificatives. Я был золотопромышленником в Калифорнии, спекулятором в Нью-Йорке, в последнее время посвящал себя безвестным и скромным занятиям. Но во всех моих приключениях, под каким бы то ни было именем, я заслужил удостоверения в честности, если обнаружение этой столь обыкновенной добродетели может иметь какую-нибудь цену для просвещенных обитателей Парижа. Приступаю теперь к заключению. Виконт де Молеон готов снова явиться в Париже, и первый, кого он оповещает о своем торжественном пришествии, есть Поль Лувье. Я передам в ваши руки мои pièces justificatives, буду просить вас собрать находящихся в живых моих родственников, графов де Вандемар, Бовилье, де Пасси, маркиза де Рошбриана, и некоторых из ваших друзей руководящих мнениями большего света. Вы представите им мои оправдания, выразите ваше собственное мнение, что они вполне достаточны. В остальном я полагаюсь на себя, чтобы приобрести расположение благожелательных и заставить умолкнуть клеветников. Я кончил; что вы на это скажете?
— Вы преувеличиваете мое значение в обществе. Почему бы вам самим не обратиться к вашим аристократическим родственникам?
— Нет, Лувье; я слишком хорошо обдумал это дело и не могу изменить мое решение. Через вас, и только через вас, я обращусь к моим родственникам. Защитником моим должен быть человек, о котором толпа не могла бы сказать: «О! Он родня ему, такой же аристократ, у них рука руку моет». Человек этот должен иметь авторитет в глазах всего общества, должен быть bourgeois, millionnaire, roi de la Bourse. Я выбрал вас, и конец всяким спорам.
Лувье не мог удержаться от добродушного смеха при таком хладнокровии виконта. Он снова подчинился влиянию человека, который в прежнее время господствовал надо всеми окружающими.
Де Молеон продолжал:
— Ваша задача будет довольно легка. Общество быстро меняется в Париже. Теперь осталось немного людей, сохранивших более, нежели смутные воспоминания об обстоятельствах, которые легко могут быть разъяснены к полному моему очищению, если объяснения будут даны человеком с вашим солидным положением и общественным влиянием. Кроме того, у меня в виду политические цели. Вы либерал; Вандемары и Рошбрианы легитимисты. Я предпочитаю иметь своим крестным отцом либерала. Pardieu, тои атi, к чему эти жеманные отнекиванья? Сказано — сделано. Давайте руку.
— Вот вам моя рука. Я сделаю все, что могу, чтобы помочь вам.
— Знаю, что сделаете, старый друг; и сделаете с умом и добротою.
Де Молеон дружески пожал поданную ему руку и ушел.
Выйдя на улицу, виконт проскользнул на соседний двор, где оставил свой фиакр, и велел кучеру ехать к Севастопольскому бульвару. Дорогою он вынул из небольшого мешка, остававшегося в экипаже, льняной парик и бакенбарды, бывшие принадлежностью Лебо, скрыл свое изящное платье под просторным плащом, также остававшимся в фиакре. Доехав до Севастопольского бульвара, он поднял воротник плаща, закрыв им большую часть лица, велел кучеру остановиться, поспешно заплатил ему, и с мешком в руках быстро перешел до другой станции фиакров в некотором расстоянии, нанял один из них, доехал до Монмартрского предместья, отпустил экипаж при въезде на улицу недалеко от конторы Лебо, и, дойдя пешком, отпер своим ключом заднюю дверь, вошел в отдельную комнату, примыкавшую к конторе с внутренней стороны, запер дверь и лениво приступил к замене изящного костюма, в котором виконт де Молеон делал визит миллионеру, более скромным одеянием и буржуазною внешностью мосьё Лебо, писателя писем.
Потом, заперев снятый костюм в ящик своего secrétaire, сел и написал следующее письмо:
«Любезнейший Monsieur Жорж, — Вследствие только что полученных мною известий, настоятельно рекомендую вам не теряя времени потребовать от г. Саварена уплаты денег данных ему вами по моему совету под вексель, срок уплаты коему наступил сегодня. Следует избегать, если возможно, скандала и не действовать путем закона против такого знаменитого писателя. Он не доведет до этого и как-нибудь достанет денег. Но требовать с него следует настоятельно. Если вы пренебрежете этим предостережением, то я больше не отвечаю за него. Agréez mes sentiments les plus sincères.
«Ж. Л.»
[1] Магическое слово, от которого разверзались скалы. «История Али-Бабы и сорока разбойников», рассказ из «Тысячи и Одной Ночи».
Книга пятая. Глава 2
Глава вторая
Маркиз де Рошбриан не живет более в верхнем этаже мрачного предместья. Он помещается в прелестном appartement de garçon au premier в rue de Helder, в местах, которые часто посещает monde. Квартиру эту отделал для себя блестящий молодой провинциал из Бордо, который, получив наследство во 100 000 франков, поспешил приехать в Париж, чтобы повеселиться и составить себе миллион на бирже. Он повеселился досыта; был баловнем demimonde; счастливым и непостоянным волокитой. Зели внимала его клятвам в вечной любви и обещаниям бесконечных cachemires. Дезире, заступившая место Зели, посвятила ему все свое сердце, или все, что оставалось от оного, в воздаяние за пылкость его страсти и за бриллианты и карету сопровождавшие и проявлявшие этот пыл. Несравненная Гортензия, сменившая Дезире, принимала его в прелестном помещении, которое он для нее отделал, и угощала его и его друзей самыми утонченными маленькими ужинами за умеренную сумму 4 000 франков в месяц. Да, он повеселился досыта, но не составил себе миллиона на бирже. Не прошло и года, как 100 000 франков были истрачены. Он принужден был возвратиться в провинцию, и по настоянию своих жестокосердых родственников, под угрозою голодной смерти, женился на дочери одного avoué, ради ее приданого и участия в ненавистных делах avoué. Парижская квартира его сдавалась за десятую часть того, что стоила ее отделка. И некоторый кавалер де Финистерр, с которым Лувье познакомил маркиза как с человеком, знавшим Париж и могшим предостеречь его от обманов, доставил эту драгоценность Алену, приобретя ее за bagatelle в 500 фунтов. Кавалер воспользовался тою же счастливою случайностию для покупки прекрасно выезженных английских лошадей и хорошенькой кареты, которые бордосец также вынужден был продать. После этих покупок, из полученной от Лувье премии у маркиза осталось около 5 000 франков. Маркиз, однако же, казалось, не тревожился и не огорчался таким внезапным и быстрым уменьшением капитала. Начатая таким образом привольная жизнь казалась ему совершенно естественною; к тому же как ни была она широка, такая жизнь казалась простою и скромною в сравнении с тем как жили многие другие молодые люди его лет, с которыми познакомил его Энгерран, хотя большинство их получали дохода меньше, чем он, и немногие могли назваться равными ему по происхождению. Мог ли маркиз де Рошбриан, живя в Париже, платить меньше 3 000 франков в год за квартиру или жить более скромно и не иметь двух слуг, двух лошадей для кареты и одной под верх? Невозможно, говорил кавалер де Финистерр решительно, и маркиз преклонился пред таким высоким авторитетом. Он думал про себя: «Если чрез несколько месяцев я замечу, что средства мои истощились, я могу сдать квартиру, продать лошадей и вернуться в Рошбриан более богатым человеком, чем уехал оттуда».
По правде сказать, блестящие соблазны Парижа возымели уже влияние не только на привычки, но и на характер и на склад мыслей с какими молодой дворянин прибыл из феодальной и меланхолической Бретани.
Под влиянием доброты, какую он, будучи представлен своими популярными родственниками, встречал повсюду, быстро исчезала его сдержанность или застенчивость, происходящая от соединения высокомерного самоуважения и болезненного опасения не быть оцененным другими. Он неприметно перенял от своих новых друзей вежливый тон, легкий и в то же время искренний. Несмотря на все усилия демократов установить равенство и братство, и то и другое можно скорее всего встретить между аристократами. Все gentilshommes лучшего общества равны; обнимаются они или бьются друг с другом, они обнимаются и бьются как братья одной семьи. Но вместе с тоном обращения Ален де Рошбриан еще незаметнее пропитался учением той философии, какой молодые ленивцы, ищущие удовольствий, научаются друг от друга. Может статься, во всех цивилизованных столицах, в тех же классах ленивцев сходных лет, эта философия почти одна и та же; может статься, она процветает в Пекине не менее чем в Париже. Если же Париж славится или бесславится ею больше всякой другой столицы, то это потому что в Париже, более чем во всякой другой столице, она привлекает глаз своею грацией, забавляет слух своею остротой. Это философия, смотрящая на все в жизни очень легко, встречающая улыбкой и пожатием плеч всякое стремление к героизму, разменивающая богатство страстей на карманную мелочь капризов, всегда влюбленная или разлюбившая, но слегка, не рискуя погрузиться в любовь; с таким же легким сердцем, как и языком, она обращает все торжественные упования на земле в предметы эпиграмм или bon mots, насмехается над преданностью государям и поднимает нос пред энтузиастами республики, презирает серьезное учение и убегает всяких сильных душевных движений. В Лондоне есть целые толпы подобных философов; но там они менее заметны, потому что там приятные атрибуты секты не имеют такого блеска. Пышному расцветанию этой философии не благоприятствуют туманы и резкий восточный ветер; для полного ее развития нужна светлая атмосфера Парижа. Философия эта быстро начала оказывать свое чарующее влияние на Алена де Рошбриана. Даже в обществе явных легитимистов, он чувствовал, что вера оставила легитимистское исповедание, или же вместе с религиею нашла прибежище в сердцах женщин аристократок и небольшого числа духовенства. Рыцарская преданность его все еще боролась за удержание почвы, но корни ее уже очень ослабли. Он видел, с врожденною ему проницательностью, что дело Бурбонов было безнадежно, по крайней мере в настоящее время, потому что оно перестало, по крайней мере в настоящее время, быть делом. Когда таким образом пошатнулась его политическая вера, вместе с нею пошатнулась также его привязанность к прошедшему, заграждавшая путь его честолюбию в будущем. Честолюбие это начало оживать, хотя он не поверял его другим, хотя до сих пор едва сам различал его шепот, еще менее направлял его к какой-нибудь определенной цели. Пока все, чем проявлялось его честолюбие, было новое для него желание успехов в обществе.
Мы застаем его теперь, под влиянием быстрой перемены чувств и привычек, развалившегося в кресле пред камином и слушающего своего школьного товарища, которого мы давно упустили из виду, Фредерика Лемерсье. Фредерик завтракал у Алена. Это был завтрак, который мог бы удовлетворить автора Almanach des Gourmands, доставленный из Café Anglais. Фредерик бросил свою сигару.
— Pardieu, друг мой Ален! Если у Лувье не было дурной цели в его великодушном поступке с тобою, то он вырастает в моем уважении. Я готов изменить в его пользу моему союзу с Дюплеси, хотя этот умнейший человек только что сделал изумительный coup с египетскими бумагами, и я приобрел 40 000 франков, последовав его совету. Но если у Дюплеси такая же умная голова, как у Лувье, он конечно не может сравниться с ним в великодушии. Но простишь ли, друг мой, если я буду говорить откровенно, безо всяких церемоний?
— Говори; ты чрезвычайно меня обяжешь.
— Видишь ли, я уверен, что тебе так же мало возможно жить в Париже, как ты живешь или думаешь жить без нового приращения доходов, как лев Jardin des Plantes не мог бы жить, получая по две мыши в неделю.
— Мне не кажется этого. Вычтя то, что я отдаю тетке — а я не могу давать ей больше 6 000 франков в год — у меня остается 700 наполеондоров чистых. Квартира моя и конюшня устроены, и у меня осталось еще 2 500 франков. Я рассчитываю, что на 700 наполеондоров в год легко могу прожить так, как живу. Если же нет, то вернусь в Рошбриан. Там семьсот наполеондоров будут превосходным доходом.
Фредерик покачал головой.
— Ты не знаешь, как один расход влечет за собой другие. Кроме того, ты не рассчитываешь на главнейшую статью расходов, на расходы непредвиденные. Ты сядешь играть в Жокей-Клубе и потеряешь половину своего дохода в один вечер.
— Я никогда не буду брать карт в руки.
— Ты говоришь это теперь, невинный как агнец в том, что такое сила примера. Во всяком случае, beau seigneur, я уверен, что ты не собираешься играть роль Ermite de la Chaussé d`Antin, а прекрасные парижанки демоны расточительности.
— Я не стану ухаживать за этими демонами.
— Разве я сказал, что станешь? Они станут ухаживать за тобой. Не пройдет месяца, как ты будешь засыпан дождем billets-doux.
— Этот ливень не побьет мою скромную жатву. Но, mon cher, мы впадаем в очень скучные темы. Laissez moi tranquille в моих заблуждениях, если это заблуждения. Ты не можешь себе представить, какая новая жизнь открывается для человека, который, подобно мне, проведя первую молодость в лишениях и опасениях, вдруг получает средства и надежду. Если это продлится не более года, то и тогда можно сказать: vixi.
— Ален, — сказал Фредерик с жаром, — верь мне, что я не взялся бы за неблагодарную роль ментора, если бы дело шло только об опыте одного года или если бы ты был в таком же положении как я, свободный от бремени громкого имени и тяжелых условий закладных. Если ты просрочишь уплату Лувье, он имеет право продать твое имение с публичного торга и приобрести твой замок и поместья.
— Я знаю, что по закону он будет иметь право на это, хотя сомневаюсь, чтоб он воспользовался им. Несомненно, что Лувье гораздо лучше и великодушнее, чем я мог ожидать. И если верить де Финистерру, он искренно расположен ко мне вследствие привязанности к моему покойному отцу. Но почему проценты не будут уплачиваться правильно? Нет вероятности, чтобы доходы Рошбриана уменьшились, обязательства же теперь стали легче при новом условии с Лувье. И я могу сообщить тебе, что имею надежду на весьма значительное увеличение дохода.
— Каким образом?
— Главную статью моих доходов составляют леса, и у де Финистерра есть на примете капиталист, который продаст вырубку нынешнего года, и вероятно примет это на себя и в следующие годы, гораздо дороже, чем я получал до сих пор.
— Будь осторожен. Де Финистерр не такой человек, которому можно доверяться в подобных делах.
— Почему? Ты знаешь про него что-нибудь дурное? Он принадлежит к высшему обществу, совершенный gentilhomme, и как доказывает его имя, тоже бретонец. Ты соглашаешься, и Энгерран тоже, что его покупки для меня в этой квартире, лошади и пр., чрезвычайно выгодны.
— Совершенно верно; кавалер известен за человека ловкого и умного, говорят, что он очень занимательный человек и превосходно играет в пикет. Лично я не знаком с ним. Я не принадлежу к его кругу. Я не имею достаточных оснований унижать его характер, не могу придумать, из каких побуждений он мог бы тебе вредить или обманывать тебя. Но все-таки говорю: будь осторожен, доверяясь его советам или рекомендациям.
— Я опять спрашиваю почему?
— Он приносит несчастье своим друзьям. Он по большей части сходится с людьми моложе себя; и я замечал, что так или иначе большая часть их попадали в беду. Кроме того, один человек, проницательности которого я вполне доверяю, предостерегал меня от знакомства с кавалером, говоря со свойственною ему прямотой, что де Финистерр прибыл в Париж ни с чем и успех его основан на ничем; у него нет явного занятия, которое могло бы доставить ему что-нибудь. Но очевидно, что теперь он понабрал достаточно; и по мере того как кто-нибудь из его молодых друзей становится беднее, де Финистерр таинственным образом делается богаче. Избегай такого знакомства.
— Кто такое твой проницательный советник?
— Дюплеси.
— А! Я так и думал. Этой хищной птице кажется, что все другие птицы гоняются за голубями. Я думаю, что Дюплеси, подобно всем этим добывателям денег, заискивает в модном свете, а де Финистерр не ответил на его поклон.
— Любезный Ален, меня стоит побранить; нет ничего неприятнее спора о достоинствах людей, которые нам нравятся. Я его начал; теперь оставим это. Дай мне только одно обещание, что в случае нужды ты тотчас же обратишься ко мне. Хорошо было иметь нелепую гордость на чердаке, но она будет совершенно неуместна в твоем appartement au premier.
— Ты лучший человек в мире, и я даю обещание, которого ты требуешь, — сказал Ален весело, но с тайным порывом нежности и благодарности. — А теперь, mon cher, в какой день ты обедаешь у меня, чтобы встретиться с Раулем и Энгерраном и некоторыми другими с кем тебе приятно будет познакомиться?
— От души благодарен, но мы вращаемся в разных сферах и я не стану вторгаться в твою. Je suis trop bourgeois чтобы рисковать брать на себя смешную роль bourgeois gentilhomme.
— Фредерик, как ты смеешь говорить это? Друг мой, мои друзья будут уважать тебя так же, как я.
— Но это будет для тебя, а не для меня. Нет; по чести говоря, такого рода общество не соблазняет меня и не подходит мне. В своем кругу я в некотором роде царь и предпочитаю мое цыганское царство вассальному положению в высших областях. Не говори больше об этом. Моему тщеславию будет достаточно льстить, если ты время от времени будешь спускаться в мое общество, и позволишь мне считать Рошбриана за моего старого друга, трепать его по плечу и звать Аленом.
— Фи! Ты, что остановил меня с этим английским аристократом в Елисейских Полях, похваляясь, что прельстил une grande dame, кажется, ты говорил герцогине.
— О, — сказал Лемерсье, высокомерно проводя рукой по своим раздушеным кудрям, — женщины это другое дело; любовь уравнивает все состояния. Я не порицаю Рюи Блаза за то, что он принял любовь королевы, но порицаю его за то, что он выдавал себя за дворянина, — кстати, это украдено из одной английской комедии. Я не настолько люблю англичан, чтобы подражать им. А propos, что сталось с се beau Грам Ваном? Я его не вижу последнее время.
— И я также.
— Ни эту belle Italienne?
— И ее тоже, — сказал Ален, слегка краснея.
В это время Энгерран быстро вошел в комнату. Ален удержал Лемерсье, чтобы представить его своему родственнику.
— Энгерран, представляю вам Monsieur Лемерсье, самого старинного и лучшего моего друга.
Молодой дворянин протянул руку с сияющею и веселою грацией, сопровождавшею все его движения, и в теплых словах выразил свое удовольствие познакомиться с г. Лемерсье. Как ни был Лемерсье смел и самоуверен в своем кругу, он был скорее смущен, нежели успокоен ласковым обращением льва, который, он сразу почувствовал, был высшей породы, чем он. Он пробормотал несколько невнятных фраз, в которых только и можно было расслышать ravi и flatté, и скрылся.
— Я хорошо знаю Monsieur Лемерсье в лицо, — сказал Энгерран, садясь. — Его часто видываешь в Булонском лесу, и я встречался с ним за кулисами и в Bal Mabille. Кажется, он тоже играет на бирже вместе с г. Дюплеси, который подает большую надежду вскоре сделаться соперником Лувье. Дюплеси тоже принадлежит к числу ваших лучших друзей?
— Нимало. Я однажды встретился с ним, и он не расположил меня в свою пользу.
— Тем не менее это человек, которому нельзя не удивляться и нельзя не уважать его.
— Это почему?
— Потому что он так хорошо понимает искусство делать то, чего мы все жаждем, деньги. Я познакомлю вас с ним.
— Меня с ним уже познакомили.
— В таком случае я возобновлю ваше знакомство. За ним сильно ухаживают в обществе, которое отец недавно позволил мне посещать, в обществе императорского двора.
— Вы бываете в этом обществе, и граф разрешает это?
— Да; лучше империалисты, чем республиканцы; отец тоже начинает признавать эту истину, хотя сам слишком стар и ленив, чтобы действовать согласно с ней.
— А Рауль?
— О, Рауль, меланхолический и философский Рауль, не имеет никакого честолюбия, пока, благодаря отчасти мне, кошелек его всегда полон для удовлетворения нужд его величавого существования, в числе которых первое место занимает нужда в средствах для удовлетворения нужд других. Это настоящая причина, почему он разрешает нашу перчаточную торговлю. Рауль, вместе с некоторыми другими молодыми людьми Предместья, принадлежит к обществу Saint François de Sales для вспоможения бедным. Он посещает их жилища и чувствует себя как дома у постелей больных и за их скудными трапезами. Он не ограничивает свои посещения пределами нашего Предместья; он простирает свои путешествия до Монмартра и Бельвиля. Что же касается вашего высшего света, то он не заботится о происходящих в нем переменах. Он говорит, что мы разрушили слишком много, чтобы воссоздать прочно; и что то, что мы создаем, может быть когда-нибудь низвергнуто парижскою толпой, которую он считает единственным оставленным нами учреждением. Рауль удивительный человек; у него много ума, хотя он не дает ему применения; много сердца, которое он посвящает страданиям человечества и поэтической, рыцарской преданности (ее нельзя смешивать с земною любовью или низводить до болезненного чувства, называемого платоническою привязанностью) графине ди Римини, которая на шесть лет старше его, и предана своему мужу, близкому другу Рауля, готового оберегать его честь как свою. Это один из эпизодов в драме парижской жизни, который не так редко можно встретить, как думают злые люди. Ди Римини знает и одобряет его почтительную привязанность; матушка, лучшая из женщин, также одобряет ее и справедливо полагает, что она предохраняет Рауля от всех искушений, каким подвержена менее благородная молодость. Я упомянул об этом для того чтобы вы не могли подумать, что почитание Раулем его звезды менее чисто, чем это есть на самом деле. Наконец Рауль, к огорчению и недоумению ученика Вольтера, нашего уважаемого батюшки, принадлежит к числу немногих известных мне в вашем кругу искренно религиозных людей; он истый католик и единственный известный мне человек, блюдущий религию, которую исповедует; благотворительный, благожелательный; и не ханжа, не фанатик-аскет. Единственная слабость его состоит в полном подчинении суетному здравому смыслу его негодного, жадного, честолюбивого брата Энгеррана. Не могу сказать, как я люблю его за это. Если б у него не было такой слабости, его превосходство раздражало бы меня, и я думаю, что возненавидел бы его.
Ален склонил голову, слушая эту похвальную речь. Такой характер несколько месяцев тому назад он избрал бы для себя примером и образцом. Казалось, он смотрел на собственный польщенный портрет, каким был прежде.
— Однако, — сказал Энгерран, — я пришел сюда не для того чтобы предаваться излияниям братской любви. Я пришел пригласить вас к вашей родственнице герцогине де Тараскон. Я дал ей слово привезти вас, и она нарочно осталась дома, чтобы принять вас.
— В таком случае, я не могу быть таким неучем, чтоб отказаться. И теперь у меня уже нет тех предрассудков против нее и империалистов, с какими я приехал из Бретани. Велеть заложить экипаж?
— Нет; моя карета у дверей. Ваша может приехать за вами после. Allons.
Книга пятая. Глава 3
Глава третья
У герцогини де Тараскон было обширное помещение в rue Royale близь Тюильри. Она занимала высокое положение в ряду дам, украшавших блестящий двор императрицы. Она пережила своего второго мужа герцога, не оставившего потомства, так что титул умер с ним. Ален и Энгерран были проведены по роскошной лестнице убранной рядами дорогих экзотических растений как бы для праздника. Но как в этом, так и во всех родах женских роскошей, герцогиня жила в состоянии fête perpétuelle. Двери в комнаты были завешаны тяжелою портьерой из генуэзского бархата, на которых богато вышиты золотом герцогские короны и вензеля. Оба салона, через которые посетители прошли в кабинет или будуар, были украшены гобеленовыми обоями, которые пестрели розовыми тенями и изображали случаи из жизни первого императора; изображения же отца покойного герцога — храброго родоначальника недолговечного рода — скромно фигурировали на заднем плане. На столе из русского малахита, в углублении центрального окна, хранились в стеклянных ящиках жезл и шпага, эполеты и ордена храброго маршала. На консолях и каминных полках стояли часы и севрские вазы, которые могли бы поспорить с теми, что украшают императорские дверцы. Войдя в кабинет, они нашли герцогиню за письменным столом с маленьким терьером, безобразной красоты и чистейшей породы, угнездившимся у ее ног. Эта комната представляла превосходное соединение роскоши и комфорта. Драпировки на окнах были шелковые цвета гераниума с двойными занавесями белого атласа; около письменного стола помещалась теплица с цветами, бьющим фонтаном белого мрамора посредине и решетчатым помещением для птиц сзади. Стены были увешаны небольшими картинами, преимущественно портретами и миниатюрами членов императорской фамилии, покойного герцога, его отца маршала и madame la Maréchale, настоящей герцогини и некоторых знатнейших придворных дам.
Герцогиня казалась еще молода. Ей было уже за сорок лет, но она так хорошо сохранилась, что ее можно было почесть лет на десять моложе. Она была высокого роста, не слишком полна, но с округлою фигурой, наклонною к епbonpoint, с темными волосами и глазами, но светлым цветом лица, которое скорее портила, нежели красила жемчужная пудра и гнусное варварство подкрашивать ресницы, что в последнее время сделалось ненавистною модой; одета она была — я мужчина, и не могу описать, как она была одета — все, что я знаю, это то, что ее признавали образцом прекрасно одетых подданных Франции. Когда она встала со своего места, в ее взгляде и осанке была видна grande dame; и можно было заметить фамильное сходство в чертах лица с Аленом и еще большее сходство с портретом ее кузины, его матери, хранившимся в Рошбриане. Действительно, она происходила из древнего и благородного дома. Но к отличию происхождения в ней присоединялось еще отличие светскости, и то и другое завершалось спокойным сознанием высокого положения и безукоризненной репутации.
— Невозможный кузен, — сказала она Алену, подав ему руку с грациозною улыбкой. — Целый век в Париже и я вижу вас только в первый раз. Но и на земле, также как на небе, радуются о грешниках, которые истинно раскаиваются. Вы каетесь истинно, n'est ce pas?
Невозможно описать ласковую прелесть обнаруженную герцогинею в словах, голосе и взгляде. Ален был очарован и покорен.
— Madame la duchesse, — сказал он, склоняясь к прекрасной руке, которую слегка придерживал, — не грех, если только скромность не есть грех, был причиною, что деревенский житель долго колебался, прежде чем осмелился засвидетельствовать свою преданность царице граций.
— Не дурно сказано для деревенского жителя, — воскликнул Энгерран, — eh Madame?
— Кузен, вы прощены, — сказала герцогиня. — Комплимент есть благоухание de la gentilhommerie; и если вы привезли достаточный запас этого благоухания с цветов Рошбриана, чтобы расточать пред придворными дамами, вы будете там очень à la mode. Соблазнитель! — При этом она слегка потрепала маркиза по щеке, не с кокетливою, а с материнскою фамильярностью, и, посмотрев на него внимательно, сказала: — Однако, вы еще красивее отца. Я буду гордиться, представляя их императорским величествам такого кузена. Садитесь, Messieurs, поближе к моему креслу, causons.
Герцогиня начала перебрасывать мяч разговора. Она говорила без видимой искусственности, но с удивительным тактом; предлагала о Рошбриане вопросы, которые могли быть приятны Алену, избегая всего, что могло огорчать его; просила его описать окружающую природу, рассказывать бретонские легенды; выражала надежду, что старый замок никогда не будет испорчен подновляющими реставрациями; расспрашивала с нежностью о его тетке, которую видела раз в детстве и еще помнит ее приятное серьезное лицо; делала небольшие остановки для ответов; потом обратилась к Энгеррану с веселою болтовней об интересах дня, вводя по временам в разговор Алена, и нечувствительно направила его так, что Энгерран сам заговорил об императоре и политических затруднениях, начинавших омрачать царствование, до сих пор такое благоденственное и блестящее.
Лицо ее изменилось; выражение его сделалось серьезным, даже важным.
— Правда, — сказала она, — наступают грозные времена не только для трона, но и для порядка и собственности и для Франции. Один за другим сдвигаются водорезы, построенные империей между властью и самым изменчивым и легко воспламеняющимся населением, которое кричало сегодня многолетие тому, кого назавтра посылало на гильотину. Обвиняют так называемое личное правление; правда, в нем есть дурные стороны; но чем они заменят его? Конституционною монархией на подобие английской? Это невозможно при всеобщей подаче голосов и без наследственной палаты. Ближайшим подражанием такому правлению была монархия Людовика-Филиппа. Мы знаем, как она опротивела им. Республикой? Mon Dieu! составленною из республиканцев, до смерти боящихся друг друга. Умеренные люди, карикатура жирондистов, и красные, и социалисты и коммунисты, готовые растерзать их на части. А потом что? Коммерциалисты, агрикультуристы, средние классы, изберут диктатора, который будет стрелять по уличной толпе и потом сделается карикатурой Наполеона, опираясь на карикатуру Неккера или Дантона. О, Messieurs, я француженка до мозга костей! Вы, наследники таких имен, должны быть настолько же французами, как и я; между тем вы, мужчины, упорно остаетесь более бесполезными для Франции, чем я, женщина, которая может только говорить и плакать.
Герцогиня говорила с увлечением, которое изумило и глубоко подействовало на Алена. Он молчал, предоставляя отвечать Энгеррану.
— Я не вижу, — сказал последний, — каким образом я или наш родственник можем заслуживать ваш упрек. Мы не законодатели. Я сомневаюсь, чтобы какой-нибудь из департаментов Франции согласился избрать нас, если бы мы предложили себя. Не наша вина, если изменчивые потоки революций оставляют людей нашего происхождения и образа мыслей выброшенными на берег обломками погибшего мира. Император сам выбирает своих советников, и если они дурны, его величество конечно не попросит Алена или меня занять их место.
— Вы не отвечаете мне, вы уклоняетесь от ответа, — сказала герцогиня с грустною улыбкой. — Вы слишком опытный светский человек, Monsieur Энгерран, чтобы не знать, что для поддержки престола и охраны нации нужны не только законодатели и министры. Разве вы не видите, какая опора для престола и нации в том, чтобы та часть общественного мнения, которую представляют имена, знаменитые в истории, связанные с воспоминаниями рыцарских деяний и верной преданности, сплачивалась вокруг существующего порядка? Стоя же в стороне, недовольная и озлобленная, отказываясь от деятельной жизни, не представляя противовеса опасным колебаниям демократических страстей, скажите, не делается ли эта часть общественного мнения враждебною самой себе, изменяя принципам, которые она собой воплощает?
— Она воплощает собою, — сказал Ален, — принципы верности фамилии королей, несправедливо устраненных не за вины, а скорее за добродетели их предков. Людовик XV был худшим из Бурбонов — он был bien aimé — он избежал своей участи; Людовик XVI был по своим нравственным качествам лучший из Бурбонов; он умер смертию преступника; Людовик XVIII, против которого можно сказать многое, который возвратил себе престол с помощью иноземных штыков, царствовал, как мог царствовать ученик Вольтера, в тайне насмехаясь и над королевскою властью и над религией венчанных в его лице, он умер спокойно в своей постели; Карл X, загладивший ошибки молодости правлением не омраченных пороком, преданностью религии, изгнан за то, что защищал существующий порядок от вторжений, на которые вы жалуетесь, им оставил наследника, против которого никакая клевета не может сказать ничего, и этот наследник остается изгнанником единственно потому, что происходит от Генриха IV и имеет право царствовать. Вы взываете к нам как представителям рыцарских дел и преданности отличавшей старое французское дворянство. Заслужили ли бы мы этот характер, если бы покинули злополучного изгнанника ради почестей и богатства?
— Ваши слова заставляют меня полюбить вас. Я горжусь называть вас своим кузеном, — сказала герцогиня. — Но можете ли вы, может ли хоть один человек в глубине души верить что, низложив империю, вы восстановите Бурбонов? Что вам не грозит опасность правительства бесконечно более враждебного теориям, на которых основано легитимистское исповедание, чем правительство Людовика Наполеона? Наконец, что может быть выставлено в пользу вашей преданности Бурбонам, кроме принципа наследственной монархии? Никто в наше время не станет поддерживать божественного права одной королевской фамилии господствовать над нацией. Догмат этот перестал быть живым принципом; это только мертвое воспоминание. Но монархическое учреждение есть живой и сильный принцип, затрагивающий практические интересы огромной части общества. Пожертвуете ли вы этим принципом, на котором покоится счастие миллионов, потому что не можете воплотить его в лице, которое само по себе совершенно незначительно? Словом, если для такой страны, как Франция, вы предпочитаете монархию случайностям республиканизма, признайте монархию существующую, когда ясно видите, что не можете восстановить ту, какая вам больше нравится. Не обнимает ли она все великие цели, ради которых вы зовете себя легитимистами? При ней религия уважается, национальная церковь обеспечена; при ней соединились голоса миллионов для утверждения престола; при ней все материальные интересы страны, торговые, земледельческие, преуспевают с беспримерною быстротою; при ней Париж стал чудом света по богатству, великолепию и красоте; при ней смирены и сделались безопасными все старинные враги Франции. В примирении Австрии достигнута политика Ришелье; политика Наполеона I была завершена спасением Европы от полуварварского честолюбия России; Англия уже не грозит нарушить своим трезубцем равновесие Европы. Довольствуясь честью союза с нами, она отказалась ото всех других союзников, и ее пренебреженные силы, ее расслабленный дух, ее государственные люди, дремлющие в чувстве безопасности своего острова, лишь бы им не вмешиваться в дела Европы, могут по временам бранить нас, но разумеется они не осмелятся воевать с нами. При Франции эта страна может быть второстепенным спутником; без Франции она ничто. Прибавьте ко всему этому двор, более блестящий, нежели двор Людовика XIV, государя, правда не без ошибок и погрешностей, но замечательно кроткого от природы, горячо расположенного к друзьям, снисходительного к врагам; кто близко знает его, тот не может не быть очарован им, bonté de caractère, любезность Генриха IV... Скажите, чего более можете вы ожидать от правления Бурбонов?
— При таких результатах, — сказал Ален, — достигнутых монархией, которую вы так красноречиво превозносите, я не могу понять, что может выиграть престол императора от присоединения немногих бессильных приверженцев дела непопулярного, и как вы говорите, конечно справедливо, безнадежного.
— Я говорю, что монархия много выигрывает от преданности всякого храброго, даровитого и честного человека. Каждая новая монархия выигрывает от присоединения к ней тех классов, которые служили опорою и поддержкой старой монархии. Но я не убеждаю вас помогать только этой монархии; я требую вашей преданности интересам Франции; я требую, чтобы вы не устранялись от служения ей. А, вы думаете, что Франции не грозит опасность, что вы можете устраняться или противиться империи, и что общество будет в безопасности! Вы ошибаетесь. Спросите Энгеррана.
— Madame, — сказал Энгерран, — этим обращением ко мне вы преувеличиваете мое политическое знание; но по чести говоря, я подписываюсь под вашими рассуждениями. Я согласен с вами, что империя крайне нуждается в поддержке честных людей; в ней есть причина разложения, которая теперь подтачивает ее: это бесчестные аферы в ее администрации, даже в армии, о которой, по-видимому, так заботятся. Я согласен с вами, что Франции грозит опасность и ей могут понадобиться шлаги всех лучших ее сынов, или против внешних недругов или против ее худших врагов, уличной толпы больших городов. Я получил военное воспитание, и если бы не боялся разойтись с отцом и Раулем, я выступил бы кандидатом на служение, более сродное мне, чем дела на бирже или в перчаточном магазине. Но Ален по счастию не связан семейством, и он знает, что мой совет не противоречит вашим увещаниям.
— Я рада думать, что он находится под таким здоровым влиянием, — сказала герцогиня, и видя, что Ален продолжает задумчиво молчать, благоразумно переменила предмет разговора.
Оба друга вскоре откланялись.
Книга пятая. Глава 4
Глава четвертая
Три дня прошло, прежде чем Грэм снова увидел Лебо. Писатель писем не показывался в кафе, его нельзя было также встретить в конторе, где текущие дела исполнял клерк, говоривший, что хозяин его сильно занят важными делами вне дома.
Грэм, естественно, думал, что дела эти касаются открытия Луизы Дюваль, и мирился с промедлением. В кафе, поджидая Лебо, он познакомился с ouvrier Арманом Монье, чье лицо и разговор возбуждали в нем интерес. Знакомство начато было самим ouvrier, который, сев к столу около Грэма и, посмотрев на него пристально несколько минут, сказал:
— Вы поджидаете вашего партнера в домино, Monsieur Lebeau; замечательный человек.
— Мне так же кажется. Я, впрочем, мало его знаю. Вы может быть знакомы с ним давно?
— Несколько месяцев. Из ваших соотечественников многие посещают это кафе, но вы, кажется, не хотите сближаться с блузниками.
— Это не от того; но мы, островитяне, застенчивы и не легко знакомимся друг с другом. Кстати, когда вы так любезно обратились ко мне, я решаюсь сказать, что слышал, как вы на днях отстаивали существование bon Dieu против моего соотечественника, который, как мне показалось, говорил большой вздор. Ваша речь мне больше понравилась. Я заметил из ваших доказательств, что вы пошли дальше и не считаете просвещение несовместным с христианством.
Арману Монье это было видимо приятно, он любил похвалы, и любил также послушать себя. Он погрузился в христианство очень сложного свойства, отчасти арианское, отчасти сен-симонское, с небольшою примесью Руссо и очень большою Армана Монье. В этом вам нет надобности следить за ним; но в результате это было христианство, состоявшее главным образом в уничтожении границ владений соседа, в праве бедных присваивать себе имущество богатых, в праве любви без брака и в обязанности государства заботиться о детях, имеющих произойти от такого союза, ибо родители не в состоянии делать этого, так как наследство их должно идти в общую сокровищницу. Грэм слушал эти доктрины с грустью, не без примеси презрения.
— Откуда происходят эти ваши мнения, — спросил он, — из книг или из собственных размышлений?
— Из того и другого, и из обстоятельств жизни, которые побудили меня читать и размышлять. Я одна из многих жертв тиранического закона о браках. В очень молодых годах я женился на женщине, которая сделала меня несчастным и потом бросила. Нравственно она перестала быть моею женой; по закону — нет. Потом я встретил другую подходящую мне женщину; она любит меня и живет со мною; я не могу жениться на ней и она должна подвергаться унижению, ее называют презрительно любовницей ouvrier. Тогда, хоть я и прежде был республиканцем, я увидал, что в обществе есть несправедливости для исправления, которых не довольно простой перемены политического правительства; в то время, когда я был в горе и недоумении, мне случилось прочесть одно из сочинений г-жи де Гранмениль. Великий гений у этой женщины!
— Она, разумеется, гениальна, — сказал Грэм с острою болью в сердце: г-жа де Гранмениль — ближайший друг Исавры! — Но, — добавил он, — хоть я и согласен, что эта красноречивая писательница косвенно нападала на некоторые общественные учреждения, в том числе и на брак, но вполне убежден, что она никогда не намеревалась произвести такого полного ниспровержения системы, уважаемой до сих пор всеми цивилизованными обществами, на какое покушаются ваши доктрины; и во всяком случае она выражает свои идеалы чрез посредство вымышленных приключений и характеров. А люди с вашим умом не должны принимать на веру фантазии поэтов и романистов.
— А, — сказал Монье, — я думаю, что ни г-жа де Гранмениль, ни даже Руссо никогда не подозревали, какие они идеи возбуждают в своих читателях; но одна идея ведет к другой. И поэзия и роман больше доходят до сердца, нежели сухие трактаты. Словом, книга г-жи де Гранмениль заставила меня думать; затем я прочел другие книги, толковал с умными людьми и воспитывал себя. И вот я каков вышел.
При этом Монье с самодовольным видом кивнул англичанину и присоединился к группе в другом конце комнаты.
На следующий вечер, пред наступлением сумерек, Грэм Вен сидел задумавшись в своей квартире в Монмартрском предместье, когда послышался легкий стук в двери. Он был так поглощен своими мыслями, что не слыхал стука, хотя тот повторился дважды. Дверь тихо отворилась, и Лебо появился на пороге. Комната освещалась только уличным газовым фонарем снаружи.
Лебо приблизился в полутьме и тихо сел около камина напротив Грэма, прежде чем начал говорить:
— Тысяча извинений, что прерываю вашу дремоту, Monsieur Лам.
Вздрогнув при звуке голоса, раздавшегося так близко, Грэм поднял голову, оглянулся кругом и очень неясно различил человека, сидевшего перед ним.
— Monsieur Лебо?
— К вашим услугам. Я обещал дать ответ на ваш вопрос; простите, что я так долго медлил. Сегодня вечером я не пойду в наше кафе. И осмелился зайти...
— Monsieur Лебо, вы brick.
— Что, briquet?
— Я забыл, что вы не знакомы с нашими модными лондонскими выражениями. Brick значит славный малый; с вашей стороны очень любезно, что вы зашли. На чем вы порешили?
— Я могу дать вам некоторые сведения, но такие ничтожные, что предлагаю их бесплатно и отказываюсь от всякой мысли о дальнейших поисках. Их можно добыть только в другой стране, а мне не стоит уезжать из Парижа, чтобы получить ничтожную сумму, какую вы предлагаете. Судите сами. В 1849 году, в июле месяце, Луиза Дюваль уехала из Парижа в Ахен. Там она оставалась несколько недель и потом уехала оттуда. Я не могу указать дальнейшие следы ее передвижений.
— Ахен! Что она могла делать там?
— Это знаменитые минеральные воды, куда летом собирается множество людей изо всех стран. Она могла отправиться туда для поправления здоровья или для удовольствия.
— Думаете ли вы, что на водах можно узнать больше, если отправиться туда?
— Может быть. Но это было так давно — двадцать лет назад.
— Она могла после опять посещать это место.
— Разумеется; но я больше ничего не знаю.
— Была она там под тем же именем — Дюваль?
— В этом я уверен.
— Как вы думаете, одна она уехала оттуда или с кем-нибудь? Вы говорили, что она была ужасно красива, у нее могли быть обожатели.
— Если, — отвечал Лебо неохотно, — верить тому, от кого я получил сведения, то Луиза Дюваль уехала из Ахена не одна, а с каким-то обожателем, не англичанином. Говорят, что они скоро разошлись, и человека этого нет теперь в живых. Но, говоря откровенно, я не думаю, чтобы Mademoiselle Дюваль таким образом компрометировала свою честь и жертвовала своею будущностью. Я думаю, что она с презрением отвергала все предложения, если это не были предложения брака. Наверно же я могу сказать только то, что мне ничего неизвестно о ее судьбе после того как она уехала из Ахена.
— В 1849 году; у нее был тогда в живых ребенок?
— Ребенок? Я никогда не слыхал, чтоб у нее были дети; и не думаю, чтоб у нее мог быть ребенок в 1849.
Грэм задумался. Несколько менее чем через пять лет после 1849, Луизу Дюваль видели в Ахене. Могло быть, что это место привлекало ее, и ее можно найти там и теперь.
— Monsieur Лебо, — сказал Грэм, — вы знаете эту даму в лицо; вы узнаете ее, несмотря на то, что прошло столько лет. Не поедете ли вы в Ахен, чтобы разузнать там, что можно? Издержки, разумеется, будут вам уплачены и в случае успеха выдано вознаграждение.
— Я не могу служить вам. Интерес, какой я принимаю в этой даме, не слишком силен, хотя я желал бы оказать ей услугу и буду рад узнать, что она находится в живых. У меня теперь на руках дела, которые занимают меня гораздо более и заставляют уехать из Парижа, но не в Ахен.
— А если б я написал моему доверителю и побудил его увеличить вознаграждение?
— Я все-таки отвечу вам, что дела мои не дозволяют мне предпринять такое путешествие. Но если есть возможность найти в Ахене следы Луизы Дюваль — а это возможно, — то вы можете судить, стоит ли вам браться за это дело; и если вы возьметесь и будете иметь успех, прошу вас, дайте мне знать. Несколько слов, написанных в мою контору, дойдут до меня в короткое время, если даже меня и не будет в Париже. Прощайте, Monsieur Лам.
Г. Лебо встал и ушел. Грэм снова погрузился в свои думы; но это были думы более деятельные, более сосредоточенные, чем прежде. «Нет — так бежала его мысль — нет, пользоваться долее услугами этого человека не безопасно. Причины, запрещающие мне предложить очень большое вознаграждение за открытие этой женщины, еще более запрещают предлагать ее родственнику сумму, которая могла бы обеспечить его помощь, но в то же время несомненно возбудила бы его подозрения и может быть вывела бы на свет то, что должно оставаться сокрытым. О, это жестокое поручение! Я, однако, не могу быть самим собою, пока оно не будет исполнено. Я поеду в Ахен и возьму с собой Ренара. Я не могу быть покоен, пока не отправлюсь, но не могу оставить Париж, не увидав еще раз Исавру. Она соглашалась отказаться от сцены; несомненно, что мне удастся также удалять ее от слишком близкой дружбы с женщиной, которая своим гением имеет такое роковое влияние на увлекающиеся умы. А затем, затем?»
Он впал в восхитительные мечтания; и представляя Исавру своею будущею женой, он окружал ее милый образ всеми атрибутами достоинства и уважения, какими всякий англичанин привык облачать будущую носительницу его имени, милую хозяйку его дома, священную мать его детей. В этой картине самые блестящие качества Исавра были, может статься, очерчены слабо. Горячность ее чувства, игра ее фантазии, ее артистическое стремление к отдаленным истинам, к невидимой волшебной стране прекрасных вымыслов, отодвинулись на задний план картины. Несомненно, что все это усилило и украсило любовь почувствованную с первого взгляда, нарушило равновесие его положительного существования; теперь же все это в его глазах подчинялось одному образу кроткой приличной матроны, в которую должен был превратиться с замужеством гениальный ребенок, жаждавший крыльев ангела и безграничного простора.
Книга пятая. Глава 5
Глава пятая
Оставив печальное жилище ложного г. Лама, Лебо шел тихими шагами с опущенною головой, как человек, погруженный в думы. Миновав лабиринт темным улиц, уже за пределами Монмартрского предместья, он юркнул наконец в один из тех немногих дворов, которые сохранили отпечаток Средних Веков, не тронутый беспощадным духом улучшений, который во времена Второй Империи так изменил внешность Парижа. В глубине двора стоял большой дом, сильно пострадавший от времени, но носивший следы прежнего величия в пилястрах и лепных украшениях в стиле renaissance и обезображенном гербовом щите, увенчанном герцогскою короной, над входом. Дом по-видимому был необитаем: многие окна были разбиты; другие ревниво затворены чугунными ставнями. Дверь была не заперта; Лебо толкнул ее, она отворилась; при этом движении раздался звон колокольчика в ложе привратника. Дом, следовательно, не был пуст; он удержал достоинство concierge. Человек с большою бородой, с проседью, подстриженною четыреугольником, с газетой в руках, показался из ложи, приподнял шапку с грубою почтительностью, узнав Лебо.
— Что так рано, гражданин?
— Разве слишком рано? — сказал Лебо, взглянув на свои часы. — Так и есть; я не знал, который час. Но я устал дожидаться; впустите меня в залу. Я подожду других; я не прочь немножко отдохнуть.
— Bon, — сказал привратник сентенциозно, — пока человек отдыхает, люди подходят.
— Глубокая истина, гражданин Леру; хотя если они подходят к отдыхающему врагу, то вожаки у них плохие, или же идут без надлежащих предосторожностей.
Следуя за привратником вверх по темной лестнице, Лебо вошел в просторную комнату, где не было никакой мебели, кроме стола, двух скамеек по сторонам и кресла у одного из концов. На камине стояли огромные часы, и несколько железных канделябр были прикреплены к стенам.
Лебо опустился с усталым видом в кресло. Привратник смотрел на него с добрым выражением. Он был привязан к Лебо, у которого служил в должности посыльного или комиссионера, прежде чем был помещен своим добрым хозяином на теперешнее спокойное место. Действительно, Лебо имел способность, когда хотел, привлекать к себе низших; знание людей помогало ему подмечать особенности каждого человека и льстить его самолюбию, обращаясь к его эксцентричности. У Марка Леру, самого грубого из «красных колпаков», была жена, которою он гордился. Императрицу он назвал бы citoyenne Eugénie, но говоря о своей жене, всегда называл ее Madame. Лебо достиг его сердца, спрашивая всегда о Madame.
— Вы, кажется, устали, гражданин, — сказал привратник, — позвольте принести вам стакан вина.
— Нет, благодарю вас, mon атi. Может быть после, как будет время, когда все разойдутся, зайти засвидетельствовать почтение Madame.
Привратник улыбнулся, кивнул головой и, уходя, проговорил про себя.
— Nom d'un petit bonhomme — il n'у а rien de tel que les belles maniérés.
Оставшись, один Лебо положил локти на стол, оперся подбородком на руку и смотрел в темное пространство, потому что был уже поздний вечер, и только слабый свет проникал сквозь тусклые стекла одного окна, не закрытого ставнями. Он глубоко задумался. Человек этот был во многом загадкой для самого себя. Искал ли он ее разрешения? Странное смешение противоположных элементов. В его бурной юности бывали светлые вспышки добрых инстинктов, неправильно понятой чести, беззаветного великодушие; это была могучая необузданная натура с сильными страстями любви и ненависти, без страха, но не без упрека. При другом складе общества эта любовь к одобрениям, заставлявшая его искать известности, которую он ошибочно считал знаменитостью, могла обратиться в прочное и полезное честолюбие. Он мог сделаться великим в глазах света, ибо к услугам его желаний ему были даны необыкновенные таланты. Хотя как истый парижанин он не был склонен к усидчивым занятиям, однако же он приобрел много общих сведений, частию из книг, частию из различных сношений с людьми. Он имел дар выражаться, на словах и на бумаге, с силою и жаром; время и нужда усовершенствовали этот дар. Жаждая, во время своей скоротечной модной карьеры, отличий вынуждавших щедрые расходы, он был самым беспечным мотом, но нужда, следующая за расточительностью, не поколебала свойственного ему чувства личной чести. Несомненно, что во время своего падения Виктор де Молеон был не такой человек, чтоб ему могла придти мысль принять, еще менее похитить, бриллианты любившей его женщины как вопрос казуистики между честью и искушением. Точно также не мог подобный вопрос зародиться в его уме среди тяжких испытаний и скромных занятий его последующей жизни. Он был один из тех людей, может быть самых ужасных, хотя бессознательных преступников, которые порождаются, как отпрыски, умственною способностию и эгоистическим честолюбием. Если бы вы предложили Виктору де Молеону корону Цезарей, с условием, чтоб он совершил один из тех низких поступков, какие невозможны для джентльмена — вытащить из кармана, обмануть в картах, Виктор де Молеон отказался бы от короны Цезарей. Он отказался бы не во имя какого-нибудь нравственного закона составляющего основу социальной системы, но из личной гордости. «Я, Виктор де Молеон! Я таскаю из карманов! Я шулер! Я!» Но если дело идет о чем-нибудь бесконечно худшем для интересов общества, чем таскание из карманов или картежная плутня; когда, из личного честолюбия или для политического эксперимента, спокойствие и порядок и счастие миллионов могут подвергнуться действию самых диких разнузданных страстей, тогда этот французский бес не остановится ни пред чем, не хуже, чем иной английский философ, выбранный в представители каким-нибудь столичным бургом. Система империи стояла на пути Виктора де Молеона, на пути его личного честолюбия, его политических догматов, и потому надо разрушить ее, кого бы там она ни раздавила под своими развалинами. Он был одним из тех революционных заговорщиков не редко встречающихся в демократиях, древних и новых, которые возбуждают народные движения с тем меньшею совестливостью, что имеют полнейшее презрение к черни. Человек одаренный такими же способностями как де Молеон, но искренно любящий народ и уважающий величие стремлений, которое, при громадных подъемах масс, так часто контрастирует с ребяческим легковерием их невежества и слепой ярости, чрезвычайно опасается перейти через роковую пропасть отделяющую реформу от революции. Он знает, что свобода обезоруживается при этом переходе, знает, каким страданиям должны подвергаться люди живущие трудом в печальный промежуток между быстрым падением одной формы общества и постепенным установлением другой. Но не такого человека представляет собою Виктор де Молеон. Обстоятельства жизни поставили эту сильную натуру во вражду с обществом и, превратили в мизантропию добрые порывы, которые были когда-то горячи. Эта мизантропия усилила его честолюбие, увеличив его презрение к людям, которых он употреблял как орудия.
Виктор де Молеон знал что, несмотря на свою невинность в обвинении, которое так долго омрачало его имя, несмотря на то, что он мог, благодаря своему происхождению, своему savoir vivre, помощи Лувье и поддержке своих аристократических родственников, снова занять свое место в частной жизни, но при существующих формах и условиях утвердившегося политического порядка высшие награды публичной жизни едва ли были доступны для человека с его прошедшим и с его ограниченными средствами. По неволе, аристократ должен был сделаться демократом, если хотел стать политическим вожаком. Если б ему удалось повернуть кверху дном настоящий порядок вещей, то он, рассчитывая на личную силу характера, надеялся стать во главе среди всеобщего bouleversement. И в первый период народной революции, у толпы нет большего любимца, чем благородный, оставивший свое сословие, хотя во второй она может гильотинировать его по доносу человека, чистившего ему сапоги. Человек пылкий и дерзкий, как Виктор де Молеон, никогда не думает о втором шаге, коль скоро может сделать первый.
Книга пятая. Глава 6
Глава шестая
В комнате было совершенно темно, кроме того места, куда падал, проходя косвенно чрез окно со двора, луч света от газового фонаря, когда гражданин Леру снова вошел, затворил окно, засветил две из канделябр и вынул из ящика в столе письменные принадлежности, которые положил на стол тихонько, как бы боясь обеспокоить Лебо, голова которого, закрытая руками, покоилась на столе. Казалось, он погружен был в глубокий сон. Наконец concierge слегка тронул руку спящего, прошептав ему на ухо:
— Сейчас пробьет десять, гражданин; не пройдет минуты, как они будут здесь.
Лебо сонно поднял голову.
— А, что? — проговорил он.
— Вы заснули.
— Должно быть, потому что я видел сон. А! Я слышу звонок. Теперь я совсем проснулся.
Леру оставил его и через несколько минут ввел в залу двух человек, укутанных в плащи, невзирая на теплоту летнего вечера. Лебо молча пожал им руку, и они также молча сняли плащи и сели. Оба эти человека, казалось, принадлежали к высшему слою среднего класса. Один, крепкого сложения, с тонким выражением в лице, был медик, считавшийся искусным в своей профессии, но имевший ограниченную практику вследствие сомнений в его честности по случаю одного поддельного духовного завещания. Другой, высокий, худощавый, с длинными волосами с проседью и диким беспокойным взглядом, был человек науки; он написал несколько сочинений о математике и электричестве, а также против существования всякой другой творческой силы кроме той, что он называл «туманностью» и определял состоящею из соединения теплоты и влажности. Медик был лет сорока; атеист несколько старше. Минуты через две послышался стук в стену. Один из них встал, подавил пружину в стене, которая отворилась, открыв выход на узкую лестницу, по которой один за другим вошли еще три члена общества. Очевидно, в комнате был не один вход и выход.
Сразу можно было заметить, что трое вновь пришедших были не французами; вероятно у них были причины к большей осторожности, чем у тех, что входили в парадные двери. Один из них, высокий человек могучего сложения, со светлыми волосами и бородой, одетый с некоторою претензией на элегантность, — полинялую и поношенную элегантность, без белья — был поляк. Другой, немного лысый, черный и изжелта-бледный, был итальянец. Третий, имевший вид ouvrier в праздничном платье, — бельгиец.
Лебо приветствовал их всех с равною любезностью, и каждый точно также молча занял место у стола.
Лебо посмотрел на часы.
— Confrères, — сказал он, — для комплекта сегодняшнего заседания недостает еще двух человек; вероятно они подойдут через несколько минут. До их прихода мы можем говорить только о пустяках. Позвольте предложить вам сигары.
Говоря это, он, уверявший, что не курит, подал своему ближайшему соседу, поляку, большой туго набитый портсигар. Поляк, взяв себе две сигары, передал его следующему, причем только двое отказались от этой роскоши, итальянец и бельгиец. Но из всех только поляк взял себе две сигары.
Послышались шаги на лестнице, дверь отворилась, и гражданин Леру впустил, одного за другим, двух человек, на этот раз несомненно французов, для опытного глаза несомненно парижан. Один молодой, безбородый, казался почти мальчиком, с красивым лицом и сухощавый; другой дюжий мужчина лет двадцати восьми, одетый отчасти как ouvrier, но не по-праздничному: на нем было грубое платье, нечищеное и в пятнах, толстые башмаки, грубые чулки и рабочий колпак. Зато из всех собравшихся у стола, за которым председал г. Лебо, у него была самая замечательная внешность. Мужественная, честная внешность, с массивным открытым лбом, умными глазами, красивым, хорошо очерченным резким профилем и твердыми челюстями. Выражение лица было суровое, но не подлое: такое выражение могло бы идти древнему барону, также как и новейшему рабочему; в нем было много высокомерия и воли и еще более самоуважения.
— Confrères, — сказал Лебо, вставая, и все глаза устремились на него, — число наше для настоящего заседания достаточно. К делу. С тех пор как мы виделись в последний раз, наше дело подвинулось быстрыми и не бесшумными шагами. Мне нечего говорить вам, что Людовик Бонапарт насколько мог отказался от idées Napoléoniennes — роковая ошибка для него, славный шаг вперед для нас. Свобода печати скоро будет достигнута, и с нею должно кончиться личное правительство. Когда самодержец обязывается следовать совету своих министров, ждите скорых перемен. Министры его будут не более как флюгерами, вертящимися туда и сюда, смотря по перемене ветра в Париже; а Париж храм ветров. Новая революция почти в виду. (Шепот и одобрения.) Это возбудило бы смех в Тюильри и в его министрах, на бирже с ее игроками, во всех великолепных салонах этого роскошного города самозваных философов и остряков, если б им сказали, что восемь человек, так мало избалованных судьбой, так мало известных, как мы, сходятся решить падение империи. Правительство не сочло бы нас достаточно важными, чтоб обратить внимание на наше существование.
— Я этого не думаю, прервал поляк.
— Простите, — возразил оратор, — я должен был обратиться с этим замечанием к пятерым из нас, французам. Я не оказал должной справедливости блестящему прошедшему наших иностранных сочленов. Я знаю, что вы, Тадеуш Лубинский, и вы, Леонардо Разелли, прославились как люди, враждебные тиранам, и отмечены черным крестом в полицейских книгах. Я знаю, что вы, Жан Вандерстеген, если еще не отмечены теми ранами при защите свободы, которые деспоты и трусы готовы назвать клеймами преступника, то обязаны этим вашей особенной способности держать ваши действия в строгой тайне. Деспотизм гонит Интернациональное Общество и не дает ему права свободно собираться. Для вас троих открыт тайный вход в залу нашего совета. Но мы, французы, до сего времени безопасны в вашем мнимом ничтожестве. Confrères, позвольте высказать вам причины, почему мы, невзирая на кажущееся ничтожество, на самом деле ужасны. Во-первых, нас не много: величайшею ошибкой большей части тайных обществ было допущение многих членов; где могут спорить много языков, там является разъединение. Во-вторых, хотя нас так мало в совете, мы легион, когда придет время действовать, потому что мы представители людей, каждый в своем кругу, а каждый круг способен к бесконечному расширению. Вы, доблестный поляк, вы, искусный в политике итальянец, пользуетесь доверенностью тысяч теперь таящихся в своих домах и скромных занятиях, но которые, лишь только вы подымете палец, подобно зарытым в землю зубам дракона, восстанут вооруженными людьми. Вы, Жан Вандерстеген, доверенный делегат из Вервье, сборного лагеря угнетенных рабочих возмутившихся против беззакония капиталов, вы, когда придет время, можете тронуть проволоку, которая разошлет телеграмму «восстаньте» по всем странам, где рабочие соединяются против своих притеснителей. О нас, пятерых французах, позвольте мне говорить скромнее. Вы, мудрый и ученый Феликс Рювиньи, почитаемый как за глубину вашей учености, так и за вашу честность, привлеченные к нам вашею ненавистью к духовенству и предрассудкам, вы имеете обширные связи между просвещенными мыслителями готовыми эмансипировать ум человеческий от сетей церковной басни, и когда придет время безопасно сказать Delenda est Roma, вы сумеете найти перья, которые будут победоноснее мечей против церкви и веры. Вы (обращаясь к медику), вы Гаспар Ленуа, вследствие низкой клеветы лишившиеся первенствующего места в вашей профессии, которое по праву принадлежит вашему искусству, вы, благородно презирая богатых и знатных, посвятили себя помощи и лечению смиренных и бедных, так что заслужили популярное имя médecin des pauvres; когда солдаты побегут пред санкюлотами, и толпа начнет дело, которое завершат ее вожди, клиенты Гаспара Ленуа отомстят за оказанные ему несправедливости. Вы, Арман Монье, простой ouvrier, но имеющий знаменитых предков, так как ваш дед был ближайшим другом добродетельного Робеспьера, отец погиб как герой и мученик при убийствах во время coup d'état, вы воспитанные красноречием Робеспьера и убедительною философией учителя Робеспьера, Руссо, вы, обожаемый оратор красных республиканцев, вы поистине будете предводителем неустрашимых банд, когда трубный звук возвестит битву. Молодой публицист и поэт Густав Рамо, не говорю о том, что вы теперь, я знаю, чем вы сделаетесь вскоре: для раскрытия вашей силы над многими вам нужен только орган. Но об этом после. Теперь спускаюсь до себя; теперь мне приходится говорить о своей персоне. Вы уже знаете, что я впервые составил план этого представительного общества в Марсели и в Лионе. Несколько лет до того я находился в дружеских сношениях с друзьями свободы, то есть с врагами империи. Они не все бедны; некоторые, не многие из них, богаты и щедры. Я не говорю, что это богатое меньшинство содействует конечным целям бедного большинства; но они содействуют ближайшей цели, разрушению существующего, то есть империи. Во время моего специального служения посредником или агентом в городах Юга я дружески познакомился с некоторыми из этих недовольных богачей. Эта дружба привела меня к мысли, которая воплощена в настоящем совете. Согласно этому замыслу, хотя совет может сноситься по желанию с другими обществами, открытыми или тайными, имеющими своею целью революцию, но он отказывается от слияния с какою-либо другою конфедерацией; он должен держаться в стороне и независимо он не допускает в свой кодекс никакого специального плана на будущее, превышающего границы его намерений и силы. Этот план соединяет нас; идти дальше значит разъединиться. Мы все согласны насчет низвержения Наполеоновской династии; но мы не будем согласны в вопросе, что поставить на ее место. Каждый из нас, здесь присутствующих, сказал бы — республику. Да, но какого рода? Вандерстеген желал бы республику социалистскую; Монье идет дальше и желал бы, чтоб она была коммунизмом, основанным на принципах Фурье; Ленуа сочувствует политике Дантона и начал бы республику господством террора; наш итальянский сочлен не желает общего избиения и подает голос за резню в одиночку. Рювиньи хочет уничтожить религию; Монье полагает, вместе с Вольтером и Робеспьером, что «если бы Божество не существовало, человеку было бы необходимо создать его». Bref, мы не могли бы сойтись ни на каком плане нового здания, и потому отказываемся от рассуждений о нем, пока борона не пройдет по развалинам старого. Но я имею еще другие, более практические причины, чтобы наш совет отличался от других обществ имеющих определенные цели кроме разрушения. Нам нужно иметь в своем распоряжении деньги. Я доставляю их вам, но каким образом? Не из собственных средств; их достаточно только для поддержания меня самого. Не из сборов с ouvriers, которые, как вам известно, готовы подписываться только для своих целей, для победы рабочих над хозяевами. Я доставляю вам деньги из сундуков недовольных богачей. Политика их отличается от той, какой держится большая часть присутствующих; это политика, которую называют умеренною. Некоторые из них за республику, но за республику сильную в защите порядка, в поддержании собственности; другие — таких большинство и они самые богатые — за конституционную монархию, и, если возможно, за уничтожение всеобщей подачи голосов, которая, в глазах их, ведет только к анархии в городах и к самоуправству под влиянием духовенства в сельских округах. Они не дали бы ни одного sou, если бы знали, что оно пойдет на проведение планов атеиста Бювиньи или Монье, который поставил бы божество Руссо рядом с красным знаменем, ни одного sou, если бы знали, что я могу похвалиться такими confrères, каких вижу вокруг себя. Они дают деньги для низвержения Бонапарта. Если поезд проходит чрез Фонтенбло на пути в Марсель, почему мне не доехать на нем до Фонтенбло ради того, что другие пассажиры едут в Марсель? Confrères, мне кажется, настала минута, когда мы можем употребить часть переданных в мое распоряжение фондов на другие цели, кроме тех, на которые я употреблял их до сих пор. Потому я предполагаю основать журнал под редакторством Густава Рамо, журнал который, если он послушает моих советов, произведет немалое впечатление. Он будет начат в духе беспристрастия; в нем будет остроумие, чувство и красноречие; он проложит себе путь в салоны и кафе образованных людей; и потом, потом, когда он заменит вежливую сатиру яростными нападками и соединится с блузниками, действие его будет потрясающее и устрашающее. Об этом я поговорю подробнее отдельно с Густавом Рамо. Мне незачем распространяться пред вами о том факте, что в Париже собрание людей гораздо выше нас стоящих по положению и влиянию, не имея руководящего журнала, есть ничто; при таком журнале, который будет издаваться не для устрашения, а для привлечения колеблющихся мнений, собрание людей гораздо ниже нас может представлять собою нечто. Confrères, порешив это дело, приступаю к раздаче вам сумм, в которых каждый получивший даст мне отчет, за исключением нашего достойного confrère поляка. Все, что мы можем употребить на пользу человечества, то представителю Польши нужно для себя. (Все сдержанно смеются, кроме поляка, который смотрит вокруг важно и внушительно, как бы говоря: «Что тут смешного? Простая истина»).
Г. Лебо передал каждому из своих confrères запечатанный пакет, заключавший в себе, без сомнения, банковый билет, а также частные инструкции о его употреблении. Одним из его правил было оставлять в тайне между собою и получателем всякую сумму, выданную из фонда находящегося в его распоряжении. Таким образом устранялась зависть в случае если суммы были неравны; а они были таковы всегда. В настоящем случае наибольшие суммы получили Médecin des pauvres и делегат из Вервье. Обе без сомнения предназначались для раздачи «бедным», по усмотрению получившего.
Какие бы правила ни устанавливал Лебо для раздачи денег, они принимались без возражений, потому что деньги доставлял исключительно он, без помощи Тайного Союза коего был основателем и диктатором. Затем происходили совещания о некоторых других делах; каждый член подал запечатанный пакет президенту, который, положив все эти пакеты в карман нераспечатанными, сказал:
— Confrères, заседание ваше окончено. Время следующего собрания останется неопределенным, потому что я должен уехать из Парижа, как только поставлю на ноги журнал, о подробностях которого поговорю с гражданином Рамо. Я недоволен успехами, достигнутыми двумя вашими путешествующими миссионерами, дополняющими наш Совет Десяти; и хотя я не сомневаюсь в их ревности, но надеюсь, что моя опытность поможет им, если я сам отправлюсь в Марсель и Бордо, где они теперь находятся. Если обстоятельства потребуют соглашения или начала действия, можете быть уверены, что я или созову собрание или передам инструкции тем из наших членов, кто может быть употреблен с наибольшею пользою. Теперь, confrères, вы свободны. Останьтесь только вы, любезнейший молодой писатель.
Книга пятая. Глава 7
Глава седьмая
Оставшись один с Густавом Рамо, президент Тайного Совета погрузился на несколько времени в молчаливую задумчивость; но лицо его не было уже мрачно и угрюмо, ноздри его расширялись как бы при торжестве, улыбка гордости скользила на его губах. Рамо следил за ним с любопытством и восхищением. Молодой человек имел впечатлительный, легко возбуждавшийся темперамент свойственный парижским гениям, особливо когда они поддерживают себя абсентом. Он наслаждался мыслию, что принадлежит к тайному обществу; он был достаточно сметлив, чтобы распознать проницательность, с какою этот небольшой союз выделялся из тех безумных комбинаций не практических теорий, которые могли привести искателей приключений скорее на Тарпейскую Скалу, чем в Капитолий, хотя эти безумные комбинации могли, в критическую минуту, сделаться сильными орудиями в руках практического честолюбия. Лебо обворожил его и принял колоссальные размеры в его опьяненном воображении, воображении, действительно опьяненном в эту минуту, потому что пред ним носился осуществленный образ его мечтаний, журнал, в котором он станет главным редактором, где для его поэзии и прозы может быть отведено сколько угодно места, благодаря коему его имя, до сих пор едва известное за пределами литературной клики, будет повторяться в салонах и клубах и кафе, и сделается привычным звуком в свете. И всем этим он обязан человеку сидящему пред ним, замечательному человеку!
— Cher poète, — сказал Лебо, прерывая молчание, — я чувствую немалое удовольствие при мысли, что открываю карьеру такому человеку как вы. Пораженный некоторыми вашими статьями в журнале сделавшемся знаменитым благодаря остроумной веселости Саварена, я озаботился частным образом разузнать о вашем происхождении, истории, связях и прошедшем. Все подтверждало мое первое впечатление, что вы именно такой писатель, какого я желал найти для нашего дела. Вследствие этого я пришел к вам, никем не представленный, с целью выразить мое восхищение вашими сочинениями. Bref, мы скоро сделались друзьями; и после обмена мнений я принял вас, по вашей просьбе, в этот Тайный Совет. Теперь, предлагая вам редакцию учреждаемого мною журнала, я принужден высказать необходимые условия. Номинально вы будете главным редактором: это звание, в случае успеха журнала, обеспечит вам положение и состояние; в случае неудачи, вы падаете вместе с ним. Но мы не будем говорить о неудаче; мне нужно, чтоб он имел успех. Следовательно, интересы наши здесь одинаковы. Пред этим интересом должно исчезнуть ребяческое тщеславие. Номинально, говорю я, вы будете главным редактором; но вся действительная работа издания будет на первое время принадлежать другим.
— А! — воскликнул Рамо, изумленный и пораженный.
Лебо продолжал:
— Для устройства такого журнала, какой я затеваю, недостаточно юношеского гения; нужны такт и опытность зрелых лет.
Рамо отодвинулся к спинке стула со злобною насмешкой на своих бледных губах. Решительно Лебо не был таким великим человеком, каким он было почел его.
— Некоторая часть журнала, — продолжал Лебо, — будет исключительно посвящена вашему перу.
Губы Рамо утратили насмешливое выражение.
— Но ваше перо должно ограничиваться сочинениями чистой фантазии парящей в несуществующем мире; если же вы захотите писать о более важных предметах в связи с миром существующим, предметы будут продиктованы вам и статьи должны быть просмотрены. В важнейших отделах журнала, который должен иметь успех с первого шага, нам нужно содействие людей, которые если на самом деле не пишут лучше, чем вы, но имеют установившуюся известность, чьи сочинения, хороши они или дурны, публика стремится прочесть и будет считать хорошими, даже если они дурны. Вы должны отделить один столбец игривой болтовне и остроумию Саварена.
— Саварена? Но у него есть свой журнал. Как писатель он не согласится работать в журнале издаваемом мною. А как политик, он, разумеется, не станет помогать ультрарадикальной революции. Если он сколько-нибудь заботится о политике, то он конституционалист, орлеанист.
— Enfant! Как писатель, Саварен согласится сотрудничать в вашем журнале, во-первых, потому что он ни коим образом не будет мешать его журналу; во-вторых, я могу сказать вам по секрету, журнал Саварена не обеспечивает его; он продал более двух третей издательского права; он в долгах, и кредиторы его настоятельно требуют уплаты; а завтра вы предложите Саварену 30 000 франков за то, чтоб он доставлял в течение двух месяцев со времени основания журнала ежедневно по одному столбцу за своею подписью. Он согласится, частию потому что эта сумма поможет ему заплатить долг, который его тревожит, частию потому что он постарается сделать известными размеры этого вознаграждения; это поможет ему получить высшие условия при продаже остальных паев издаваемого им теперь журнала, также как за новую книгу, которую он, по вашим словам, намерен написать и при основании нового журнала, который он несомненно начнет издавать, когда разделается со старым. Вы говорите, что как политик Саварен, орлеанист, не станет содействовать ультрарадикальной революции. А кто его просит делать это? Не говорил ли я в заседании, что при начале журнала политика наша будет самая кроткая? Хотя революции не делаются при помощи розовой водицы, но розовая вода питает их корни. Вежливый цинизм писателей, читаемых теми, кто плавает на поверхности общества, приготовляет путь для социального брожения в его глубинах. Не будь Вольтера, не было бы и Камиль Демулена. Не будь Дидеро, не было бы Марата. Мы выступим как благовоспитанные циники. Изо всех циников Саварен самый благовоспитанный. Но если я особенно гонюсь за ним, то гонюсь за его кликой. Без своей клики он только остряк; вместе со своею кликой — сила. Частию из этой клики, частию из круга выше ее стоящего, на который Саварен может более или менее иметь влияние, я избрал десятерых. Вот список их; познакомьтесь с ним. Entre nom, я так же мало уважаю их писания как искусственных мух; но это мухи, на которых в настоящий сезон особенно ловится публика. Вы должны заручиться участием по крайней мере пятерых из числа десяти; я предоставляю вам carte blanche относительно условий. Когда Саварен согласится, то лучшие из них будут гордиться сотрудничать вместе с ним. Заметьте, ни один из этих messieurs с блестящим воображением не должен писать политических статей; такие статьи будут доставляться вам без имени и должны печататься безо всяких изменений и сокращений. Когда вы получите согласие Саварена и по меньшей мере пятерых из этого списка, напишите мне в контору. Даю вам на это четыре дня; со дня основания журнала вы будете получать по 15 000 франков в год, и доход этот может увеличиваться пропорционально барышам. Довольны вы этими условиями?
— Разумеется; но предположим, что я не получу согласия Саварена или по меньшей мере пятерых из списка, который вы мне дали, где, я вижу, стоят имена наиболее à la mode в этом роде литературы, и иные принадлежат лицам высокого общественного положения, к которым мне трудно даже будет найти доступ, — если, говорю я, я потерплю неудачу?
— Как! Имея carte blanche для условий? Фи! Разве вы не парижанин? Но, говоря откровенно, если вы потерпите неудачу в таком легком деле, значит вы не годитесь для издания нашего журнала, и я принужден буду найти другого. Allez, courage! Послушайтесь моего совета, повидайтесь прежде всего завтра утром с Савареном. Разумеется, мое имя и занятия должны быть тайной от него, также как и ото всех других. Скажите как можно таинственнее, что лица, которых вы не имеете права назвать, поручили вам переговорить с господином Савареном и предложить ему условия, о которых я говорил, 30 000 франков вперед, как только он подпишет домашнее условие о своем согласии. Чем таинственнее вы будете говорить, тем больше будет к вам уважения, когда вы предлагаете, а не просите денег.
Лебо взял шляпу, и любезно кивнув на прощанье, легкою поступью сошел по темной лестнице.
Книга пятая. Глава 8
Глава восьмая
Вечером после своего окончательного свидания с Лебо, Грэм простился со своим помещением в Монмартре и возвратился на свою квартиру в rue d'Anjou. На следующее утро он провел несколько часов, отвечая на многочисленные письма, накопившиеся за время его отсутствия. Пред вечером он имел свидание с г. Ренаром, который, не будучи в это время года слишком занят другими делами, согласился взять отпуск для исполнения поручений Грэма во время поисков в Ахене и готов был выехать на следующий день. Грэм сделал один или два прощальные визита и, окончив их, шел чрез Елисейские Поля к вилле Исавры, как неожиданно встретил Рошбриана, ехавшего верхом. Маркиз любезно сошел с лошади, передал ее груму и, протянув руку, Грэму выразил свое удовольствие, что опять видит его; потом с очевидным замешательством перевел разговор на политические виды Франции.
— Многое из ваших слов, — сказал он, — сказанных, когда мы шли по этой самой дороге, глубоко запало в мой ум, в последнее время я еще серьезнее размышлял о них. Вы говорили об обязанностях француза относительно Франции, говорили, что со стороны приверженцев дела легитимистов не благоразумно устраняться от общественного служения.
— Правда, со стороны всякой партии не благоразумно забывать, что между невозвратимым прошедшим и гадательным будущим служат связью действия настоящего времени.
— Будете ли вы, как беспристрастный зритель, находить нечестным, если я вступлю в военную службу при настоящем царствовании?
— Разумеется нет, если вы необходимы для своей страны.
— Я могу быть нужен ей, не правда ли? Почти во всяком салоне, где я бываю, приходится слышать смутные слухи о предстоящей войне. В воздухе пахнет порохом со времени битвы при Садовой. Что думаете вы о заносчивости и честолюбии Германии? Потерпит она, чтобы французский меч оставался в ножнах?
— Любезнейший маркиз, я поставил бы этот вопрос иначе. Позволит ли ревнивый amour propre Франции, чтобы меч Германии оставался в ножнах? Но в обоих случаях ни один политик не может без опасения смотреть на такие воинственные соседние нации, вооруженные с ног до головы, разделенные границей, которую желает захватить одна и не хочет уступить другая; одна решилась не склоняться пред соперником, другая противиться всякому нападению. Потому, как вы говорите, война чуется в воздухе, и тучи могут разразиться грозой. Война может вспыхнуть каждый день; и если Франция не тотчас же победит...
— Франция не тотчас же победит! — перебил Ален страстно, — в войне с какими-нибудь прусаками! Позвольте сказать, что ни один француз не может поверить этому.
— Никто не должен презирать врагов, — сказал Грэм, улыбаясь несколько печально. — Но я не хочу затрагивать вашу национальную щекотливость. Возвратимся к вашему вопросу. Если Франции может быть нужна помощь ее лучших и храбрейших сынов, то истинному потомку Генриха IV пришлось бы краснеть за свое древнее дворянство, если бы Рошбриан сказал: «но мне не нравится цвет знамени».
— Благодарю вас, — сказал Ален просто, — этого довольно.
Последовало молчание; молодые люди шли тихо, рука в руку.
Вдруг Грэм вспомнил разговор о другом предмете, происходивший на этой же дороге. Здесь он говорил Алену против возможности союза с Исаврой, будущею актрисой и певицей. Щеки его покраснели, сердце упало. Как! Он говорил свысока о ней, о ней? Что если она станет его женой? Он сам не оказал достаточного уважения той к кому, будет по праву требовать уважения от самых высокомерных из своих аристократических родственников? Что подумает этот человек, моложе и красивее его, об этом совете, когда услышит, что сам советчик достиг того, от чего отстранял другого? Не покажется ли, что слова его были низкою хитростью из боязни более достойного соперника? Пораженный этими мыслями он остановился и, смотря прямо в лицо маркизу, сказал:
— Вы напомнили мне один из предметов нашего разговора, происходившего несколько недель тому назад; я посчитаю своим долгом напомнить вам о другом. В то время вы, и говоря откровенно, я тоже, восхищались прелестною внешностью одной молодой итальянки. Я говорил вам тогда, узнав, что она предназначает себя для сцены, что очарование мое исчезло. Я сказал, что оно должно исчезнуть еще более в глазах дворянина с вашим славным именем; помните?
— Да, — отвечал Ален нерешительно и с видом изумления.
— Теперь я беру назад все, что сказал тогда. Mademoiselle Чигонья не чувствует наклонности к профессии, для которой была воспитана. Она охотно отказывается от мысли вступить в нее. Единственное препятствие, которое с точки зрения моих мнений или предрассудков могло перевешивать ее превосходные качества, которыми будет гордиться всякий, кому удастся получить ее руку, теперь устранено. Ум ее соответствует прелести лица. Словом, маркиз, я почел бы для себя честью и счастием иметь такую жену. Долг мой к ней повелевал мне сказать это, равно как и долг мой к вам в случае, если у вас еще сохранилось впечатление, которое я в неведении своем старался изгладить. И я, как джентльмен, обязан исполнить этот долг, даже рискуя привлечь другого кандидата на ее руку, которую желал бы получить сам, кандидата, чьи права во всяком случае могут быть гораздо сильнее моих.
Более пожилой и более циничный человек, чем Ален де Рошбриан, мог бы найти кое-что подозрительным в этой исповеди, высказанной так просто; но маркиз был так честен, что не сомневался в честности Грэма.
— Я отвечу вам, — сказал он, — с такою же искренностью, пример, которой вы мне подали. Первое красивое лицо, привлекшее мои мечты по прибытии в Париж, было лицо итальянской mademoiselle, о которой вы говорите с таким уважением. Я не сомневаюсь, что если б я попал в ее общество и нашел ее такою, какою вы, без сомнения справедливо, ее описываете, эти мечты могли бы превратиться в очень серьезное чувство. Я был тогда так беден, так одинок и лишен всякой надежды. Ваше предостережение подействовало на меня в то время, но действие это не было так продолжительно, как вы полагаете; в тот же вечер, сидя в своем уединенном чердаке, я говорил себе: «к чему мне убегать, с нелепым старосветским предрассудком того, что мои предки назвали бы mésalliance! Какое значение имеет теперь мое происхождение? Никакого, даже хуже чем никакого. Оно удаляет меня от всякой карьеры; имя мое — тяжелое бремя, которое тяготит меня. К чему делать из него кроме бремени еще проклятие? Мне осталось только то, что доступно для всех людей, женитьба и святая любовь. Если б я мог привлечь к своему сердцу улыбку женщины, которая принесла бы мне такое приданое, дом моих предков перестал бы казаться мрачным». Тогда, если б я ближе узнал ту, которая привлекала мой взор и занимала мысли, она могла стать моею судьбой; но теперь!
— Теперь?
— Обстоятельства изменились. Я уже не беден, не одинок и имею друзей. Вступив в общество мне равных как Рошбриан, я принял на себя ответственность за достоинство моего имени. Я не могу дать это имя той, как бы ни была она прекрасна сама по себе, о ком свет мог бы сказать: «если б она не вышла замуж, она была бы певицей на сцене». Скажу больше: мечты, каким я предавался, увидя первое прекрасное лицо, были рассеяны другими прекрасными лицами. Но в настоящее время я не помышляю о женитьбе; и познакомившись с тяжестью борьбы, с лишениями бедности, я не решусь предложить ни одной женщине разделить возможность повторения этого. Итак, вы можете не опасаясь представить меня этой прекрасной итальянке; вероятно, я буду ее поклонником, и также вероятно, что не сделаюсь вашим соперником.
Что-то в этих словах задело чувствительную гордость Грэма. Но вообще он почувствовал облегчение. Сказав еще несколько слов, молодые люди пожали друг другу руку и расстались. Ален снова сел на лошадь. День склонялся к вечеру. Грэм нанял свободный фиакр и указал кучеру ехать к вилле Исавры.
Книга пятая. Глава 9
Глава девятая
Солнце медленно садилось, когда Исавра сидела у своего окна, мечтательно глядя на розовые облака, составлявшие на западе границу между небом и землею. На столе пред нею лежало несколько листков рукописи поспешно написанной и еще не перечитанной. В этой рукописи отразился ее ум не звавший покоя.
Может быть различие гениев разных полов проявляется в том, что женщины принимаются за письменные сочинения более порывисто, более инстинктивно, чем мужчины; для мужчины написать письмо работа, для женщины отдохновение. В годы с шестнадцати лет и до замужества из десяти образованных умных девушек шесть ведут дневник; из десяти тысяч образованных мужчин ни один не делает этого. Таким образом, без серьезного и твердого намерения сделаться писательницей, девушка с пылким чувством и живым воображением ищет излить в поэзии или романе свои мысли и чувства, которые остаются тайною для нее самой, пока она не выразит их словами, и выражая их откровенно на бумаге, она не захотела бы, может статься, не могла бы произнести их вслух пред кем бы то ни было.
В течение нескольких последних дней желание создавать, в области вымысла, существа своим дыханием, одухотворять их собственною душой, неотразимо преследовало это прекрасное дитя песней. Когда слова Грэма решили ее отказ от предназначенной ей карьеры, ее инстинктивная жажда выразить те чувства и мысли, что могут найти выражение только в какой-нибудь форме искусства, лишившись одного выхода, неотразимо влекла ее к другому. В этом порыве утвердила ее мысль, что по крайней мере здесь не было ничего, что мог бы не одобрить ее друг англичанин, ни одной из опасностей окружавших актрису. Здесь, казалось, в случае успеха, ее слава будет льстить гордости всех, кто любит ее. Это была карьера, облагороженная многими женщинами, соперничавшими в известности с мужчинами. Ей казалось, что если б она приобрела здесь славное имя, оно тотчас заняло бы место в высших слоях общества, и само по себе составило бы бесценное приданое и блестящий венец. Но честолюбие это получило практическую жизнь и форму только после посещения Ангиена.
Однажды вечером, после возвращения в Париж, она начала повесть, без плана, без методы, не зная на одной странице, чем будет наполнена следующая. Ее легкие пальчики двигались так поспешно, как будто, подобно как в выдуманных спиритских опытах, побуждаемые невидимым агентом вне пределов этого мира. Она была в упоении радости от изобретения идеальных образов. Будучи в своем искусстве выработанною артисткой, здесь она вовсе не думала об искусстве; если в произведении ее было искусство, то оно вносилось бессознательно из гармонии между ею и ее предметом, как, может статься, бывает в ранних опытах истинно лирических поэтов, в противоположность драматическим. Ибо истинная лирическая поэзия бывает в высшей степени личною, в высшей степени субъективною. В ней изображают себя, и она почти перестает быть лирическою, когда поэт старается выйти из своего бытия, переносясь в бытие других, с кем у него нет симпатии, нет rapport. Эта повесть оживлялась гением еще не дисциплинированным, гением в его утренней свежести, полным красот и недостатков. Исавра не отличала недостатков от красот. Она чувствовала только смутное убеждение, что здесь было что-то выше и светлее, что-то более верное особенностям ее существа, чем то, чего можно было достичь искусством, которое «поет произведения других людей с чужою музыкой». Она отдыхала теперь от начатого таким образом труда. И ей представлялось в мечтах, что между ее внутренним Я и внешним миром, в облаках и свете солнечного заката, в жилищах людей разбросанных вблизи и вдали, терявшихся между крышами и куполами великого города, она утверждала и закрепляла связующую цепь симпатии, до тех пор колебавшуюся, бесформенную, едва приметную, неопределенную. Поглощенная в свои мечты она не замечала, как сгущались короткие сумерки, пока служанка, войдя, не опустила занавеску между нею и внешним миром и поставила на стол около нее лампу. Тогда она отвернулась с беспокойным взглядом, глаза ее упали на рукопись, но очарование исчезло. Бессознательно для нее, чувство сомнения в достоинствах рукописи закралось в ее мысли, и страница, лежавшая пред нею, с недописанною фразой, казалась так же неприятною и скучною, как тетрадь для ребенка, принужденного отказаться от слушания недосказанной сказки, чтобы приняться за недоделанную работу. Она снова впала в мечты, и когда, очнувшись, услыхала, что кто-то назвал ее по имени, оглянувшись, увидала в комнате Саварена и Густава Рамо.
— Мы пришли, синьорина, — сказал Саварен, — чтобы передать вам новость и прибегнуть к вам с просьбой. Новость состоит в следующем: вот этот мой юный друг нашел Мецената, который, имея хороший вкус, так восхищен произведениями, являющимися под nom de plume Альфонса де Валькура, что решается на свой счет основать журнал, в котором Густав Рамо станет главным редактором; я обещал в течение первых двух месяцев помогать ему в качестве сотрудника. Дал ему рекомендательные письма к некоторым другим фельетонистам и критикам, которые значатся в его списке. Но все это вместе не даст такого хода журналу как небольшой роман г-жи де Гранмениль. Зная вашу близость с этою замечательною артисткой, я решился поддержать просьбу Рамо, чтобы вы употребили ваше влияние в его пользу. Что касается гонорара, то ей стоит только обозначить его.
— Carte blanche, — воскликнул Рамо с жаром.
— Вы слишком хорошо знаете Евлалию, М. Саварен, — отвечала Исавра с улыбкой легкого упрека, — и не можете предполагать, что она гонится за барышами в литературе и продает свои услуги тому, кто дороже заплатит.
— Bah, belle enfant, — сказал Саварен со своим веселым легким смехом. — Книги так же, как и бритвы, приготовляются для продажи. Но, разумеется, вашу просьбу должна сопровождать программа журнала. Пока Рамо объяснит вам, как объяснил мне, что журнал предназначается для обращения в высших классах: он должен быть забавен и весел, полон bons mot и анекдотов; остроумный, но не злой. Политика будет, разумеется, либеральная, но с примесью изящества, шампанское и зельтерская вода. Хотя я подозреваю, что политике будет отведено немного места в этом органе изящных искусств и нравов. Наконец, если мои рекомендательные письма будут иметь успех, то Madame де Гранмениль будет не в дурном обществе.
— Вы напишете к Madame де Гранмениль? — спросил Рамо умоляющим тоном.
— Разумеется, как только...
— Как только получите программу с именами сотрудников, — прервал Рамо. — Надеюсь прислать вам ее на днях.
Пока Рамо говорил это, Саварен сел к столу, и глаза его, машинально обращенные на рукопись, случайно упали на одну фразу, афоризм, воплощавший чрезвычайно тонкое чувство, выраженное очень удачным оборотом. Один из тех образчиков сосредоточенной мысли, дающей понять гораздо более, чем сказано, которых никогда не найти у посредственных писателей, редко можно встретить даже у лучших авторов и которые поражают нас как внезапно открытые истины.
— Parbleu! — воскликнул Саварен в порыве непритворного изумления. — Это прекрасно; еще больше, это оригинально, — и он прочел слова вслух.
Покраснев от боязни быть открытою, Исавра повернулась и поспешно положила руку на рукопись.
— Простите, — сказал Саварен смиренно, — сознаюсь в своей вине, но она была так не намеренна, что не заслуживает тяжкого наказания. Не смотрите на меня с таким упреком. Всем известно, что молодые девушки имеют тетрадки, куда вписывают из прочитанных сочинений места, поразившие их. Вы обнаруживаете только замечательный вкус, выбрав эту драгоценность. Скажите мне, где вы нашли ее. Это что-нибудь из Ламартина?
— Нет, — сказала Исавра едва слышно и делая усилия взять бумагу. Саварен, слегка придерживая ее рукою и глядя пристально в ее говорящее лицо, отгадал тайну.
— Это ваше собственное, синьорина! Примите поздравление очень опытного и несколько придирчивого критика. Если остальное похоже на эту фразу, сотрудничайте с журналом Рамо, и я отвечаю за его успех.
Рамо приблизился отчасти с недоверием, отчасти с завистью.
— Милое дитя, — продолжал Саварен, беря у Исавры рукопись, которую она слегка и не настойчиво удерживала, — позвольте мне просмотреть эти страницы. Судя по тому, что я видел, здесь может быть больше задатков славы, чем вы могли достичь как певица.
Электрическая нить в сердце Исавры была затронута. Кто может сказать, что чувствует молодая девушка, в особенности молодая писательница, слыша первый звук похвалы из уст такого знаменитого писателя?
— Нет, этого не стоит читать, — сказала Исавра запинаясь, — я никогда прежде не писала ничего в этом роде, и это для меня загадка. Не знаю даже, — прибавила она с тихим приятным смехом, — как кончу это.
— Тем лучше, — сказал Саварен и, взяв рукопись, отошел в углубление отдаленного окна, сел там и читал молча и быстро, по временам останавливаясь ненадолго и размышляя.
Рамо поместился около Исавры на диване и начал говорить с жаром, с жаром потому что говорил о себе и о своих надеждах. Исавра же, чувствуя более как женщина, нежели как писательница, застенчивость при одной мысли показаться занятою собой или своими надеждами, отвернулась с инстинктивною застенчивостью от читавшего ее рукопись и слушала, стараясь интересоваться только надеждами молодого собрата писателя. Это вполне удалось ей, потому что живая симпатия была одною из отличительных особенностей ее натуры.
— О, — говорил Рамо, — теперь настал поворот в моей жизни. С детских лет меня преследуют слова, сказанные Андреем Шенье, когда его вели на эшафот: «а все-таки здесь было кое-что», — постукивая себя по лбу. — Да, я человек бедный, низкого происхождения, пустившийся очертя голову на поиски славы; я унижаемый, непонятый, вынужденный считать себя обязанным, слыша покровительственный тон писателя милого вздора вроде Саварена, я кого мелкие соперники ставят даже ниже себя — я вижу теперь, что предо мною внезапно, неожиданно распахнулись двери к славе и богатству. Помогите мне!
— Но каким образом? — сказала Исавра, уже забыв о своей рукописи; Рамо разумеется также не вспоминал о ней.
— Как? — отозвался Рамо. — Как! Разве вы не видите или по крайней мере не догадываетесь, что в этом журнале, о котором говорил Саварен, заключается мое настоящее и будущее? Независимость в настоящем и дорога к богатству и знаменитости. Наконец, кто знает? Может быть знаменитости выше простого писателя. Вслед за достойною казнью, какая постигнет эту безумную империю, восстанет неприметно новое социальное здание; и в этом здании залы правления будут розданы людям, которые в темноте помогают строить его, людям подобным мне.
Взяв при этом руку Исавры в обе свои, устремив на нее самый умоляющий взгляд своих убедительных глаз и совершенно не сознавая пафоса своего заклинания, он прибавил:
— Помогите мне от всей полноты вашего ума и сердца; употребите все ваше влияние на знаменитую писательницу, чье перо обеспечит судьбу моего журнала.
В это время дверь внезапно отворилась, и следом за служанкой невнятно доложившей его имя, вошел Грэм Вен.
Книга пятая. Глава 10
Глава десятая
Англичанин остановился на пороге. Глаза его, быстро скользнув по Саварену погруженному в чтение в оконной нише, остановились на Исавре и Рамо сидевших рядом на диване, причем тот сжимал ее руку в обеих своих и наклонил свое лицо так близко к ее, что спустившийся локон ее волос, казалось, касался его лба.
Англичанин остановился, и ни одна революция, изменяющая привычки и формы государств, не была так внезапна, как та, что произошла без слов в его недоумевавшем сердце. Это сердце не имеет истории, которую бы мог распознать философ. Обыкновенный политический наблюдатель, рассматривая условия, в коих находится какая-нибудь нация, может очень верно сказать вам какие действия должны быть следствием причин находящихся у него пред глазами. Но величайший и дальновиднейший мудрец, видя человека в первом часу, не может сказать вам какие изменения во всем его существе могут произойти, прежде чем пробьет два.
Когда Исавра встала, чтобы приветствовать своего гостя, Саварен вышел из оконной ниши с рукописью в руках.
— Сын коварного Альбиона, — сказал Саварен весело, — мы опасались, что вы изменили союзу с Францией. Приветствуем ваше возвращение в Париж и в entente cordiale.
— Я бы желал остаться, чтобы заслужить такие приветствия, но я опять должен уехать из Парижа.
— Скоро вернетесь, n'est ce pas? Париж неотразимый магнит для beaux esprits. А propos des beaux esprits, оставьте распоряжение вашему книгопродавцу включить ваше имя в число подписчиков на новый журнал.
— Разумеется, если Monsieur Саварен рекомендует его.
— Само собой он будет рекомендовать его; он участвует в нем, — сказал Рамо.
— Достаточное ручательство за его достоинства. Как название этого журнала?
— Еще не придумано, — отвечал Саварен. — Дети должны родиться, прежде чем их окрестят; но для вашего книгопродавца будет достаточно, если вы прикажете подписаться на журнал, который будет издаваться Густавом Рамо.
Поклонясь церемонно будущему издателю, Грэм сказал несколько иронически:
— Смею ли я надеяться, что в отделе критики вы не будете слишком строги к бедному Тассо?
— Можете быть покойны; синьорина, обожающая Тассо, примет его под свое особое покровительство, — сказал Саварен, прерывая злобный и смущенный ответ Рамо.
Брови Грэма слегка сдвинулись.
— Значит, Mademoiselle соединится для издания этого журнала с Monsieur Густавом Рамо?
— Вовсе нет! — воскликнула Исавра, несколько испуганная этою мыслью.
— Но я надеюсь, — сказал Саварен, — что синьорина станет такою полезною сотрудницей, что издатель не решится оскорблять ее, нападая на ее любимцев, в том числе и на Тассо. Мы с Рамо пришли сюда с намерением воспользоваться влиянием синьорины на ее близкого и знаменитого друга Madame де Гранмениль, чтоб обеспечить наше предприятие, украсив объявление о нем ее именем в качестве сотрудника.
— По социальным вопросам как законы о браке? — сказал Грэм с саркастическою улыбкой, которую скрыло дрожание его губ и болезненный звук голоса.
— Нет, — отвечал Саварен, — наш журнал будет слишком веселым для таких глубоких предметов; мы скорее ждем от г-жи де Гранмениль небольшого романа, который очарует фантазию каждого и не оскорбит ничьих мнений. Но придя сюда, я стал меньше заботиться о влиянии синьорины на знаменитую писательницу.
И он значительно взглянул на ее рукопись.
— Как так? — спросил Грэм, следуя глазами за его взглядом.
— Если писавшая эту рукопись докончит начатое, мы не будем более нуждаться в г-же де Гранмениль.
— Фи! — воскликнула порывисто Исавра, лицо и шея ее вспыхнули румянцем: — Фи! Эти слова можно принять за насмешку.
Грэм посмотрел на нее пристально и потом перевел свой взгляд на Саварена. Он сразу отгадал истину.
— Значит, Mademoiselle тоже писательница? В том же роде, как и ее друг Mme де Гранмениль?
— Bah! — сказал Саварен, — я действительно насмехался бы, если бы сказал синьорине такой ложный комплимент, что в своем первом опыте она сравнялась в стиле с совершеннейшим мастером языка, какой когда-либо являлся во французской литературе. Если я говорю «закончите для нас эту повесть, и я не пожалею, если журнал не приобретет сотрудничества Mme де Гранмениль», я хочу этим сказать, что в этих страницах есть невыразимая прелесть свежести и новизны, искупающая многие ошибки, которых никогда не сделало бы опытное перо Mme де Гранмениль. Продолжайте, молодая особа, эту повесть, окончите ее. Потом не откажитесь выслушать советы, какие я могу дать для ее исправления. И предсказываю вам такую блестящую карьеру писательницы, что вы не пожалеете, отказавшись для этой карьеры от аплодисментов какие получали бы, будучи актрисой и певицей.
Англичанин конвульсивно прижал руку к сердцу как бы схваченному внезапною спазмой. Но когда глаза его остановились на лице Исавры, просиявшем наслаждением гения пред которым открывается избранный им путь как бы озаренный с неба, ревнивое раздражение и эгоистическая боль исчезли в нем, заменившись чувством невыразимой грусти и сострадания. Как человек опытный он знал все опасности, все соблазны, все тревоги, все сплетни угрожающие имени и доброй славе, какие окружат в парижском свете безродную девушку, которая, делаясь писательницей, также как и вступая на сцену, оставляет навсегда кров частной жизни и делается добычею языков публики. В Париже, такая непрочная граница отделяет писательницу от bohémienne! Он молча опустился на стул и провел рукою по глазам, как бы отгоняя видение будущего.
Исавра в своем возбужденном состоянии не заметила, какое действие произвели эти слова на ее гостя англичанина. Ей не могло придти в голову, чтобы такое действие было возможно. Напротив, радуясь мысли, что она не обманулась в инстинктах, увлекавших ее к более возвышенному призванию, нежели призвание певицы, что двери клетки отворились, и облитое солнцем пространство манило к себе вновь почувствованные крылья, она ощущала радость женщины. «Если, думала она, это правда, если мое гордое честолюбие осуществится; всякое неравенство по достоинству и богатству уничтожится между мною и тем, кто не будет стыдиться такой mésalliance!» Бедная мечтательница, бедное дитя!
— Вы покажете мне, что написали, — сказал Рамо несколько свысока, обычным своим резким голосом, поразившим слух Грэма подобно царапанью по стеклу.
— Нет, не теперь; когда кончу.
— Вы намерены кончить это?
— О да; могу ли я не сделать этого после такого ободрения?
Она протянула руку Саварену, который любезно поцеловал ее; потом ее глаза инстинктивно отыскали взгляд Грэма. Но теперь он уже овладел собою; он встретил ее взгляд спокойно и с улыбкой; но улыбка эта заставила ее похолодеть, она сама не знала почему.
Потом разговор перешел на книги и современных писателей и поддерживался главнейшим образом сатирическими насмешками Саварена, который был в отличном расположении духа.
Грэм, пришедший, как мы знаем, в надежде видеть Исавру одну и с намерением произнести слова, осторожные, но которые могли бы в его отсутствие служить залогом союза, теперь не желал уже этого свидания, не обдумывал уже этих слов. Он скоро встал, чтоб уйти.
— Не откушаете ли завтра у нас? — спросил Саварен. — Может быть мне удастся убедить синьорину и Рамо, чтобы привлечь вас возможностью увидеться с ними.
— Завтра я буду уже в нескольких милях отсюда.
Сердце Исавры упало. Рукопись теперь была совершенно забыта.
— Вы не говорили, что так скоро едете, — воскликнул Саварен. — Когда вы возвратитесь, преступный беглец?
— Не могу сказать даже гадательно. Monsieur Рамо, считайте меня в числе ваших подписчиков. Mademoiselle, прошу вас передать мое почтение синьоре Веноста. Когда мы опять увидимся, вы, без сомнения, уже будете знамениты.
Исавра не могла владеть собою. Она порывисто встала, подошла к нему, подавая руку и пытаясь улыбнуться.
— Но не на том пути, от которого вы отклонили меня, — проговорила она едва слышным голосом. — Мы остаемся с вами друзьями?
Это было как бы жалобное моление ребенка, старающегося примириться с тем, кто хочет поссориться с ним, ребенок не знает, за что.
Грэм был тронут, но что мог он сказать? Имел ли он право отклонить ее также от этой профессии; воспретить всякие желания, преградить все пути к славе этой блестящей искательнице славы? Если б он даже объяснил свою любовь и она была принята, он и тогда бы считал, что это значило требовать слишком многого. Он отвечал:
— Да, я всегда буду вашим другом, если вам может быть надобность в друге.
Рука ее выскользнула из его руки, и она отвернулась пораженная слишком сильно.
— Ваша карета у дверей? — спросил Саварен.
— Я в простом фиакре.
— И вы теперь возвращаетесь прямо в Париж?
— Да.
— Не будете ли так добры довезти меня на улицу Риволи?
— Рад буду служить вам.
Книга пятая. Глава 11
Глава одиннадцатая
Когда Саварен с Грэмом ехали в фиакре в Париж, первый сказал:
— Не могу понять, какой богатый простофиля мог возыметь такое высокое мнение о Густаве Рамо, чтоб избрать этого молодого человека, с репутацией хотя обещающею, но не установившеюся, для предприятия, которое требует столько такта и ума как ведение нового журнала, да еще журнала, который предназначается для beau monde. Хотя не мне критиковать выбор, сделавшийся находкою для меня.
— Для вас? Вы шутите; у вас есть свой журнал; и только разве чрезвычайное добродушие с вашей стороны побудило вас предоставить свое имя и перо к услугам Monsieur Густава Рамо.
— Мое добродушие не заходит так далеко. Напротив, Рамо оказывает мне услугу. Peste! mon cher, мы французские писатели не имеем таких доходов как ваши английские милорды. И хотя я самый экономный человек этой породы, однако же мой журнал был мне в последнее время в убыток; и еще сегодня утром я не знал, как уплатить сумму, которую принужден был занять у ростовщика — потому что я слишком горд, чтобы занимать у друзей, и слишком дальновиден, чтобы занимать у книгопродавцев — как вдруг входит ce cher petit Густав с предложением доставить несколько пустяков для начала его новорожденного журнала, и это сделало меня другим человеком. Теперь я участвую в предприятии и мое самолюбие и репутация заинтересованы в его успехе, я буду стараться, чтобы в нем приняли участие сотрудники, которых общества мне бы не пришлось стыдиться. Но что за очаровательная девушка эта Исавра! Что за загадка этот дар писательства! Не возможно угадать, что обладаешь им, не сделав попытки писать.
— Значит, рукопись молодой особы в самом деле заслуживала похвал, которые вы расточали ей?
— Гораздо более, хотя заслуживает также немало и порицаний, которых я не расточал, потому что в первом произведении промахи служат таким же залогом успеха, как и красоты. Это гораздо лучше рабской правильности. Да, ее первое произведение, судя по тому, что написано, будет иметь успех, огромный успех. И это решит ее карьеру. Певица, актриса часто оставляет свою профессию, особенно если выходит замуж за писателя. Но писательница всегда остается писательницей.
— А! В самом деле? Если б у вас была любимая дочь, Саварен, одобрили бы вы ее намерение сделаться писательницей?
— Откровенно говоря, нет; главным образом потому что в таком случае, вероятно, она вышла бы замуж за писателя; а французские писатели, по крайней мере принадлежащие к школе вымысла, бывают очень неудобными мужьями.
— А! Вы думаете, что синьорина станет женою одного из этих неудобных мужей, может быть господина Рамо?
— Рамо! Hein! Это как нельзя более вероятно. Его красивое лицо имеет свою привлекательность. И говоря правду, жена моя, представляющая ясное доказательство истины, что чего хочет женщина — хочет небо, заботится об улучшении нравственности Рамо, чего по ее мнению можно достичь его союзом с Mademoiselle Чигонья. Во всяком случае прекрасная итальянка будет иметь в Рамо мужа, который не потерпит, чтоб ее таланты были скрыты под спудом. Если она будет иметь успех как писательница (под успехом я разумею деньги), он будет наблюдать за тем, чтоб ее чернильница никогда не была пуста; если же она не будет иметь литературного успеха, он позаботится, чтобы мир получил в ней снова певицу и актрису. Потому что Густав Рамо имеет большой вкус к роскоши и блеску; и что бы ни приобретала его жена, я готов утверждать, что он будет проживать это.
— Мне казалось, что вы уважаете и любите Mademoiselle Чигонью. Значит, ваша жена ненавидит ее?
— Напротив, она идол моей жены.
— Дикари приносят в жертву своим идолам вещи, которые считают самыми ценными. Цивилизованные парижане приносят в жертву самих идолов вещам, не имеющим никакой цены.
— Про Рамо нельзя сказать, чтоб он не имел никакой цены: у него есть красота, молодость, талант. Жена моя о нем более высокого мнения, нежели я; но я не могу не уважать человека, который находит таких искренних поклонников, что они основывают для него журнал и дают ему carte blanche для условий с сотрудниками. Я не знаю человека в Париже, который имел бы для меня большую цену. Его цена для меня сегодня утром была 30 000 франков. Признаюсь, что не считаю его способным быть очень хорошим мужем; но ведь французские писательницы и артистки редко берут себе мужа иначе как на короткий срок. В чистой атмосфере искусства нет вульгарных семейных предрассудков. Гениальные женщины, вроде Madame де Гранмениль и может быть нашего очаровательного молодого друга, похожи на канареек: чтоб они лучше пели, надо отделить их от их дружки.
Англичанин подавил стон и дал другое направление разговору.
Высадив своего веселого спутника, Вен отпустил свой фиакр и задумчиво побрел домой.
«Нет, говорил он про себя; я должен отделаться от всякого воспоминания о преследовавшем меня лице, друге и ученице Madame де Гранмениль, приятельнице Густава Рамо, сопернице Жюли Комартен, жаждущей той чистой атмосферы, где нет места для семейных предрассудков! Мог ли бы я — будь я богат или беден — видеть в ней идеал жены англичанина? При этой тайне, которая тяготит меня, которая, пока не разъяснится, оставляет нерешенною мою собственною карьеру, какое счастье, что я не застал ее одну, не произнес слов, которые готовы были вырваться из моего сердца, не сказал: я могу не быть богатым человеком, каким кажусь, но в таком случае честолюбие мое будет еще сильнее, потому что борьба и труд составляют нервы честолюбия! Если я буду богат, согласитесь ли украсить мое положение? Если я буду беден, обогатите ли вы мою бедность вашею улыбкой? И можете ли вы и в том и в другом случае забыть, действительно, без сожаления забыть, как вы подали мне надежду, гордость вашим искусством. Честолюбие мое было бы убито, если б я женился на актрисе, на певице. Но это лучше, чем жажда, которая никогда не будет удовлетворена, чем борьба на поприще где невозможно отступление, чем женщина, для которой брак не есть цель, которая до конца остается собственностью публики и гордится тем, что живет в стеклянном доме, куда имеет право заглядывать всякий прохожий. Разве таков идеал жены и дома англичанина? Нет, нет! Горе мне, нет!
Книга шестая. Глава 1
КНИГА ШЕСТАЯ
Глава первая
Несколько недель спустя после описанного в предыдущей главе веселое общество мужчин собралось за ужином в одном из отдельных салонов Manon Dorée. Ужин давал Фредерик Лемерсье; гости каждый в своем роде были более или менее замечательны. Аристократизм и мода были не без достоинства представляемы Аленом де Рошбрианом и Энгерраном де Вандемаром, чье превосходство в качестве льва все еще несколько смущало Фредерика, хотя Алену удалось сблизить их. Искусство, литература и биржа имели также своих представителей в Анри Бернаре, начинавшем входить в славу портретном живописце, которого император удостаивал своим покровительством, виконте де Брезе и Саварене. Наука также не была забыта, но избрала своим приятным представителем знаменитого медика, с которым мы уже познакомились, доктора Бакура. Доктора в Париже не так серьезны, как они по большей части бывают в Лондоне; и Бакур, приятный философ школы Аристиппа, был не редким и не лишним гостем банкетов служивших местом отдохновения граций. Военная слава была также представлена на этом социальном сборище воином загорелым и декорированным, недавно прибывшим из Алжира, на бесплодной почве коего он стяжал много лавров и чин полковника. Финансы избрали Дюплеси; и он вполне оправдывал это избрание, только что пособив хозяину пира сделать великолепный coup на бирже.
— А, cher Monsieur Саварен, — сказал Энгерран де Вандемар, которого патрицианская кровь так чиста от всякого революционного оттенка, что он всегда инстинктивно вежлив, — что за образцовое произведение ваша статья в Sens Commun о соотношении между национальным характером и национальною диетой, какое неподдельное остроумие! Ведь остроумие — истина в забавной форме.
— Вы льстите мне, — возразил скромно Саварен, — но сознаюсь, что по-моему в этой безделице есть доля философии. Может быть, впрочем, характер народа зависит более от его напитков, чем от пищи. Вина Италии, хмельные, раздражающие, разрушительно действующие на пищеварение, соответствуют характеру, принадлежащему деятельному мозгу и беспорядочной жизни. Итальянцы составляют великие планы, но не могут справиться с ними. Английский простой народ пьет пиво, и пивной характер туп, груб, но упрям и постоянен. Английские средние классы напиваются портером и хересом; от этих крепких напитков идеи их становятся мрачными. В характере их нет веселости; удовольствия не составляют для них потребности; они сидят после обеда дома и просыпают пары своих напитков в скуке домашней жизни. Если английская аристократия обнаруживает больше живости и космополитизма, то это благодаря винам Франции, которым они отдают предпочтение вследствие моды; но все-таки, подобно всем плагиаторам, они только подражатели, а не изобретатели, они заимствуют у нас наши вина и копируют наши нравы. Немцы...
— Нахальные варвары! — проворчал французский полковник, покручивая усы. — Если б император не потерял рассудка, их Садовая стоила бы уже теперь им Рейна.
— Немцы, — продолжал Саварен, не обратив внимания на перерыв, — пьют кислые вина вперемежку с пивом. Последнему их низшие классы обязаны своим quasi-сходством в тупости и упрямстве с английскими массами. Кислое вино вредно для зубов. Немцы страдают зубною болью с детства. Все люди подверженные зубной боли бывают сентиментальны. Гёте мучился зубною болью, Вертер был написан во время одного из пароксизмов располагающих гений к самоубийству. Но немецкий характер не исчерпывается зубною болью; пиво и табак, присоединяясь к наслаждению рейнскою кислотой, примешивают философию к чувствительности и придают ту терпеливость в отделке подробностей, что характеризует их профессоров и полководцев. Кроме того немецкие вина сами по себе имеют еще качества кроме кислоты. Вкушаемые с кислою капустой и пареным черносливом они производят пары самомнения. У немца мало французского тщеславия; у него есть немецкое самоуважение. Он распространяет самоуважение на то, что его окружает; свой дом, свою деревню, свой город, свою страну — все, что принадлежит ему. Дайте ему его трубку и саблю, и верьте мне, господин полковник, вы никогда не отнимете у него Рейна.
— Бррр, — вскричал полковник, — но мы владели же Рейном.
— Мы не удержали его. Я не могу сказать, что владел франковою монетой, если взял ее из вашего кошелька и должен был возвратить ее на другой же день.
Тут поднялся всеобщий ропот против Саварена. Энгерран, как человек хорошего тона, поспешил переменить разговор.
— Оставим этим несчастным их кислые вина и зубные боли. Мы, пьющие шампанское, принадлежащее нам вполне, можем лишь сожалеть об остальном человечестве. Странное название у этого нового журнала Le Sens Commun, Monsieur Саварен.
— Да; le Sens Commun не часто встречается в Париже, где у всех вас слишком много гениальности для такой вульгарной вещи.
— Объясните мне пожалуйста, — сказал молодой живописец, — что вы понимаете под названием Le Sens Commun? Оно загадочно.
— Правда, — сказал Саварен, — оно может значить sensus communis латинян, или good sense англичан. Латинская фраза означает дух общественного интереса; английская — смысл свойственный вообще всем людям с пониманием. Я полагаю, что изобретатель названия нашего журнала придавал ему последнее значение.
— А кто изобрел его? — спросил Бакур.
— Это тайна, которую я сам не знаю, — отвечал Саварен.
— Я догадываюсь, — сказал Энгерран, — что это должен быть тот же, кто пишет политические передовые статьи. Они очень замечательны; они не похожи на статьи других журналистов, и лучших и худших. Я со своей стороны мало ломаю голову над политикой и пожимаю плечами над статьями, в которых правительство, состоящее из плоти и крови, сводится к математическим формулам. Но эти статьи, мне кажется, пишутся светским человеком, и я, как человек светский, читаю их.
— Но, — сказал виконт де Брезе гордившийся своим изящным слогом, — это разумеется не произведения знаменитого писателя; в них нет ни красноречия, ни чувства, хотя мне не следовало бы уменьшать достоинства вашего сотрудника.
— Все это может быть очень справедливо, — сказал Саварен, — но Monsieur Энгерран прав. Статьи, очевидно, принадлежат человеку светскому; это причина, что они изумили публику и обеспечили успех газеты Le Sens Commun. Но подождите недельки две, господа, и тогда скажите мне ваше мнение о новом романе нового автора, о котором будет у нас объявлено в завтрашнем нумере. Я буду очень огорчен, если он не понравится вам. В нем нет недостатка красноречия и чувства.
— Мне уж довольно прискучило красноречие и чувство, — сказал Энгерран. — Ваш редактор Густав Рамо надоел мне со своими «Размышлениями при свете звезд на улицах Парижа», жалкое подражание Вечерним Песням Гейне. Журнал ваш был бы превосходен, если бы вы могли заставить умолкнуть вашего редактора.
— Заставить умолкнуть Густава Рамо, — воскликнул живописец Бернар, — я обожаю его поэмы, в них так много сочувствия к бедному страждущему человечеству.
— Насколько страждущее человечество воплощается в нем самом, — сказал доктор, — и большая часть страданий происходит от желчи. Но à propos о вашем новом журнале, Саварен, сегодня в нем есть известие, которое возбудило мое любопытство. Там говорится, что виконт де Молеон возвратился в Париж после многолетнего пребывания за границей; потом после скромного указания на репутацию талантливости, приобретенную им в молодости, идут предсказания о будущей политической карьере человека, который, если в нем есть крупица sens commun, должен думать, что чем меньше сказано о нем, тем лучше. Я хорошо помню его; ужасный mauvais sujet, но замечательно красивый. С ним была неприятная история по поводу бриллиантов одной иностранной герцогини побудившая его выехать из Парижа.
— Но, — сказал Саварен, — известие, о котором вы упомянули, намекает, что это ни на чем не основанная клевета, и что настоящею причиной добровольного изгнания де Молеона было то, что очень часто случается с молодыми парижанами: он растратил свое состояние. Он возвращается, когда получил по наследству или приобрел собственным трудом на чужбине достаточное обеспечение.
— Тем не менее я не могу поверить, чтоб общество снова приняло его в свою среду, — сказал Бакур. — Когда он оставил Париж, все желающие избегать дуэлей и предохранить своих жен от соблазна вздохнули с облегчением. Общество может радостно приветствовать возвращение заблудшей овцы, но не оправившегося волка.
— Прошу извинить меня, mon cher, — сказал Энгерран, — общество уже отворило свои ворота этому бедному, несправедливо оскорбленному волку. Два дня тому назад Лувье собрал в своем доме находящихся в живых родственников или близких де Молеона — к числу которых принадлежат маркиз де Рошбриан, графы де Пасси, Бовилье, де Шавиньи, мой отец и разумеется двое его сыновей — и представил нам доказательства, которые совершенно очищают виконта де Молеона от всякого подозрения в преступном или бесчестном поступке в этой истории с бриллиантами. В числе доказательств находятся отзывы самого герцога и письма этого аристократа к де Молеону после его отъезда из Парижа, выражающие величайшее уважение и изумление к чувству чести и великодушию характера виконта. Результатом этого семейного совета было то, что мы все вместе отправились сделать визит де Молеону. В тот же день он обедал у моего отца. Вы достаточно знаете графа де Вандемара, и я могу добавить, мою матушку, и можете быть уверены, что они слишком строго и внимательно относятся к общественным приличиям, чтобы принять даже родственника, не взвесив предварительно всем pro и contra. Что касается Рауля, то сам Баярд не мог бы быть большим защитником чести.
За этим заявлением последовало молчание; все, казалось, были поражены.
Наконец Дюплеси сказал:
— Но какое дело Лувье до этой galère? Лувье не родня этому родовитому vaurien, почему он собрал семейный совет?
— Лувье извинил свое вмешательство старинною и близкою дружбой с де Молеоном, который, по его словам, по прибытии в Париж пришел к нему за советом, будучи слишком горд или слишком робок, чтоб обратиться к родственникам, с которыми давно порвал всякие сношения. Нужен был посредник, и Лувье решился взять эту роль на себя; это как нельзя более просто и естественно. Кстати, Ален, вы обедаете завтра у Лувье, не правда ли? Обед в честь нашего восстановленного родственника. Мы с Раулем будем там.
— Да; я буду рад встретить еще раз человека, который, каковы бы ни были его ошибки в молодости, о чем, — добавил Ален слегка краснея, — мне разумеется не приходится судить строго, вытерпел самое величайшее несчастие, какое только может постичь человека, сомнение в его чести, и кто теперь, под влиянием лет или горя, так изменился, что я не могу найти в нем сходства с характером, который был сейчас придан ему как mauvais sujet и vaurien.
— Браво! — воскликнул Энгерран, — хвала мужеству, а в Париже нужно большое мужество, чтобы защищать отсутствующего.
— Нет, — отвечал Ален тихим голосом. — Gentilhomme который не защитит другого gentilhomme, подвергшегося клевете, способен, как солдат, сдать крепость и изменить знамени.
— Вы говорите, что Monsieur де Молеон изменился, — сказал де Брезе. — Да, он должен был постареть. Его красивой внешности и следа не осталось?
— Извините, — сказал Энгерран, — он хорошо сохранился и теперь, у него красивая голова и представительная внешность. Но нельзя не сомневаться, заслуживал ли он в молодости свою ужасную репутацию; обращение его так замечательно просто и мило, разговор так привлекательно скромен, так свободен от всяких претензий, и образ жизни его так прост как испанского гидальго.
— Значит, он не старается играть роль Монте-Кристо, — сказал Дюплеси, — и выставляться, как этот романтический герой?
— Разумеется нет; он откровенно говорит, что имеет лишь очень небольшой доход, но более чем достаточный для его потребностей; что теперь он богаче, чем был в молодости, потому что научился умеренности. Мы можем не придавать значения намеку Sens Commun о его будущей политической карьере; по крайней мере он не обнаруживает подобного честолюбия.
— А разве это возможно для него, когда он легитимист? — сказал Ален с горечью. — Какой департамент избрал бы его?
— Но разве он легитимист? — спросил де Брезе.
— Я считаю это несомненным, — отвечал Ален свысока, — потому что он де Молеон.
— Отец его, надеюсь, был такой же де Молеон, как и он, — возразил де Брезе колко, — и занимал место при дворе Людовика-Филиппа, которое легитимист едва ли бы мог принять. Виктор, я полагаю, вовсе не ломал головы над политикой в то время, как я его помню; но судя по его друзьям и по вниманию к нему принцев Орлеанского дома, я могу догадываться, что он не расположен в пользу Генриха VI.
— Я не могу допустить этой мысли без сожаления, — сказал Ален еще высокомернее, — после того как де Молеоны признали главою своего дома представителя Рошбрианов.
— Во всяком случае, — сказал Дюплеси, — Monsieur де Молеон философ редкого закала. Парижанин, знавший богатство и довольствующийся бедностью, это тип который мне хотелось бы изучить.
— Вы будете иметь случай к этому завтра вечером, Monsieur Дюплеси, — сказал Энгерран.
— Как! На обеде у Лувье? Нет, я не знаком с Лувье иначе как на бирже, и знакомство это не дружеское.
— Я хотел сказать не об обеде Лувье, а о бале герцогини де Тараскон. Вы, как один из ее особенных любимцев, без сомнения почтите ее réunion.
— Да; я обещал дочери поехать с ней на этот бал. Но герцогиня империалистка. А Monsieur де Молеон кажется или легитимист, по словам господина маркиза, или орлеанист, как полагает наш друг де Брезе.
— Что ж из этого? Есть ли более преданный бурбонист, чем де Рошбриан? А он отправится на бал. Он дается не во время сезона по случаю семейного брачного торжества. А герцогиня де Тараскон в родстве с Аленом и следовательно с де Молеоном, хотя родство это дальнее.
— А! Простите мое невежество в генеалогии.
— Как будто генеалогия благородных имен не есть история Франции, — проворчал Ален в негодовании.
Книга шестая. Глава 2
Глава вторая
Да, Sens Commun имел успех: он произвел впечатление при первом своем появлении; впечатление это возрастало. Англичанину трудно понять влияние журнала имеющего успех в Париже; то положение политическое, литературное, общественное, какое он доставляет сотрудникам, содействовавшим его успеху. Г. Лебо обнаружил большую проницательность, избрав Густава Рамо номинальным редактором, чем полагал Саварен или могут думать читатели. Прежде всего, сам Густав, несмотря на недостаток образования и основательного ума, не был лишен гениальности, такого рода гениальности, которая, будучи сдерживаема и имея возможность обнаруживаться только в области чувства или сарказма, согласовалась с направлением времени; во-вторых, Лебо только чрез посредство Густава мог заручиться Савареном, а имена, которые этот блестящий писатель привлек за собою с самого начала, были достаточны для того чтоб обратить внимание на первые нумера Sens Commun, невзирая на название, которое не казалось заманчивым. Но одних этих имен не было достаточно, чтобы распространить журнал в тех размерах, каких он уже достиг. Этим он был обязан любопытству, возбужденному передовыми статьями в новом для парижской публике стиле, имя автора коих вызывало догадки. Они были подписаны Пьер Фермен; полагали, что это nom de plume, так как имя это было вовсе неизвестно в литературном мире. Тон этих статей был тоном беспристрастного наблюдателя; они не отстаивали, не нападали ни на какую партию в частности; не излагали никаких отвлеченных доктрин управления. Но так или иначе, они выражали изящным и вместе простым языком, по временам небрежным, но никогда не вульгарным, преобладающее чувство тревожного недовольства, предчувствие неизбежной перемены установившегося порядка вещей, не определяя, какова будет эта перемена, не говоря, к лучшему будет она или к худшему. В своей критике о личностях писатель был сдержан и умерен, самый проницательный цензор печати не мог бы найти предлога ко вмешательству в выражение мнений столь вежливых. Об императоре в этих статях говорилось мало, но это малое не было неуважительно; однако же день за днем статьи содействовали подкапыванию империи. Недовольные всех оттенков понимали, как бы с помощью франкмасонской тайны, что в этом журнале они имели союзника. Против религии не произносилось ни слова, однако же враги религии покупали этот журнал; но друзья религии также покупали его, потому что эти статьи говорили с иронией о газетных философах, которые полагают, что их противоречивые сумасбродства могут слить их в одну утопию, или что какое-нибудь социальное здание, наскоро воздвигнутое неразумным меньшинством, может сделаться вечным обиталищем для беспокойного большинства, не будучи скреплено верою.
Тон этих статей всегда соответствовал названию журнала Sens Commun. Он взывал ко здравому смыслу, взывал тоном человека презирающего хитрые теории, горячую декламацию, легкомысленные верования или напыщенную высокопарность, характеризующие большую часть парижской печати. Статьи эти скорее напоминали некоторые органы английской печати, которые проповедуют, что не ослеплены никаким увлечением к кому и к чему бы то ни было, которые находят сбыт благодаря симпатии к порочным характерам, которой Huet приписывает популярность Тацита, и всегда спокойно, но со скрытою насмешкой подкапывая учреждения, никогда не претендуют на дух изобретательности соединенный со здравым смыслом для того чтобы предложить, каким образом эти учреждения должны быть перестроены или заменены.
Да, так или иначе журнал, как я говорил, уловил вкус парижской публики. Он намекал, с легкою грацией непредубежденного приятного болтуна, что все классы французского общества разлагаются, и каждый класс был склонен верить, что все другие разлагаются, и соглашался, что если другие не будут перестроены, то и в нем самом есть нечто очень нездоровое.
Бал у герцогини де Тараскон был блестящим событием. Лето было уже на исходе; многие из парижских устроителей праздников вернулись в столицу, но сезон еще не начинался, и бал в это время года был событием необыкновенным. Но к этому празднику был особый повод: свадьба племянницы герцогини с сыном лица занимавшего высокое служебное место и бывшего в большой милости при императорском дворе.
Обед у Лувье кончился рано, и оркестр начал второй вальс, когда Энгерран, Ален и Виконт де Молеон всходили на лестницу. Рауль не сопровождал их; он очень редко показывался вообще на балах, и никогда на тех, что давались империалистами, в каком бы близком родстве с ним ни были эти империалисты. Но со свойственною его прекрасному характеру снисходительностью, он не осуждал тех, кто посещал их, ни Энгеррана, ни еще менее разумеется Алена.
Здесь кстати сказать и о его чувствах к Виктору де Молеону. Он присоединился к семейному оправданию этого родственника в тяжелом обвинении по поводу бриллиантов, доказательства его невинности казались ему несомненными и решительными, потому он сделал визит виконту и согласился на оказанные ему формальные вежливости. Но оказав подобную справедливость собрату gentilhomme и родственнику, он желал видать виконта де Молеона как можно реже. Он рассуждал таким образом: «Человек этот невиновен ни в каком преступлении, возведенном против него обществом. Но в числе его качеств, стяжавших ему восхищение общества, прежде чем оно ошибочно осудило его, нет ни одного, которое побуждало бы меня искать его дружбы или могло бы рассеять сомнения в том, чем станет он, когда общество снова примет его. А человек этот так привлекателен, что я боюсь подчиниться его влиянию, если буду часто видеть его».
Рауль держал свои рассуждения про себя. В глазах Энгеррана, Алена и той модной молодежи, на которую они могли иметь влияние, Виктор де Молеон принял почти героические размеры. Ясно было, что в деле, навлекшем на него такую низкую клевету, он поступал с рыцарскою деликатностью. А его буйная и беспорядочная жизнь в молодости, искупавшаяся по преданиям его современников его храбростью и великодушием, не была таким пороком, к которому молодые французы способны относиться строго. Всякие вопросы касательно его жизни в течение долгого отсутствия из столицы умолкали пред уважением, которого заслуживали факты известные, ясно обнаруженные с помощию его pièces justificatives: во-первых, что он под чужим именем служил в рядах армии в Алжире; отличался там редкими достоинствами, и кроме производства в чин получил крест. Настоящее имя его было известно только его полковому командиру, и когда он оставил службу, полковник дал ему письмо, в теплых выражениях одобрявшее его поведение и удостоверявшее его тождество с Виктором де Молеоном; во-вторых, что в Калифорнии он спас одно богатое семейство от ночного нападения убийц, сражаясь в единоборстве с тремя сильнейшими разбойниками, и отказался от всякой награды со стороны спасенных кроме письменного выражения их признательности. Во всех странах храбрость почитается добродетелью; ни в одной стране она настолько не искупает пороков как во Франции.
Но до сих пор оправдание Виктора де Молеона было известно лишь немногим, и те принадлежали к веселым кружкам общества. Каким образом могли судить о нем более серьезные средние классы, представляющие самую важную часть общественного мнения для кандидата ищущего политических отличий, это был другой вопрос.
Герцогиня стояла у дверей, встречая гостей. Дюплеси сидел близь входа рядом с выдающимся членом императорского правительства, с которым разговаривал вполголоса. Однако же глаза финансиста, обращенные на дверь при входе Алена и Энгеррана, скользнув по их знакомым лицам внимательно, остановились на более пожилом человеке, которого Энгерран представлял герцогине и в котором Дюплеси верно угадал виконта де Молеона. Разумеется, если нельзя было призвать Monsieur Лебо в статном человеке, посетившем Лувье, еще менее мог тот, кто слыхал о безумных похождениях roi des viveurs в молодости, согласить веру в эти рассказы со спокойною скромностью внешности, отличавшею кавалера, отвечавшего со склоненною головой покорным тоном на любезное приветствие блестящей хозяйки. Но к такому несходству прежнего де Молеона с настоящим Дюплеси был приготовлен разговором в Maison Dorée. И теперь, когда виконт, уступив свое место возле герцогини кому-то вновь пришедшему, отошел и прислонясь к колонне смотрел на веселую сцену пред собою с таким выражением лица, отчасти саркастическим, отчасти грустным, с каким человек смотрит после долгого отчуждения на сцены былых веселостей, Дюплеси понял, что никакие перемены не сломили силы характера делавшей этого человека героем беззаботных современников. Хотя он не носил ни бороды, ни даже усов, было что-то чрезвычайно мужественное в очертании его гладко выбритых щек и резко обозначенных челюстей, во лбу широком в висках и выдающемся в тех органах над бровями, которые, говорят, обозначают быстрое восприятие и скорость действия; в губах сжатых в покое, с выражением может быть несколько суровым, но подвижным при разговоре и удивительно привлекательным при улыбке. Все вместе в этом Викторе де Молеоне было запечатлено отличием помимо условного изящества. Вы бы сказали: это человек с резко обозначенною индивидуальностью, знаменитость в каком-нибудь роде. Вы не удивились бы, узнав, что он вождь партии, искусный дипломат, отважный воин, предприимчивый путешественник; но вы не сочли бы его за ученого, писателя, артиста.
Пока Дюплеси наблюдал таким образом виконта де Молеона, в то же время слушая по-видимому внимательно шепот министра, сидевшего с ним рядом, Ален прошел в бальную залу. Он был еще так свеж, что находил удовольствие в танцах. Энгерран (который уже пережил это увлечение и обыкновенно рано уезжал с бала, чтобы наслаждаться сигарой и вистом в своем клубе) подошел к де Молеону и остановился рядом с ним. Лев одного поколения всегда чувствует любопытство и уважение ко льву поколения предшествующего, и молодой Вандемар начал сильно, почти страстно интересоваться этим развенчанным царем того царства моды, которое, будучи раз утрачено, никогда уже не может быть возвращено; ибо только Юность может держать его скипетр и повелевать его подданными.
— В этой толпе, виконт, — сказал Энгерран, — должно быть немало ваших старых знакомых?
— Может быть; но до сих пор я видел только новые лица.
Как он говорил это, человек средних лет, декорированный большим крестом Почетного Легиона и полдюжиной иностранных орденов, ведя под руку даму таких же лет сиявшую бриллиантами, проходил чрез большую залу и при внезапном повороте вследствие остановки своей спутницы, поправлявшей платье, случайно задел де Молеона, которого прежде не заметил. Обернувшись, чтоб извиниться в своей неловкости, он встретил взгляд виконта, вздрогнул, изменился в лице, и поспешил к своей спутнице.
— Вы узнаете его превосходительство? — сказал Энгерран, улыбаясь. — Его лицо не может быть для вас новым.
— Это барон де Ласи? — спросил де Молеон.
— Барон де Ласи, теперь граф Эпине, посланник при дворе ——, и если слухи справедливы, имеющий надежду скоро получить министерский портфель.
— Он пошел вперед с тех пор как я не видал его, этот маленький барон. В то время он был моим усердным подражателем, и не лестно мне было это подражание.
— Он составил себе карьеру, вечно цепляясь за кого-нибудь более сильного, нежели он сам. Цеплялся, вероятно, за вас, когда, будучи parvenu, несмотря на присвоенный незаконно титул барона, он добивался доступа в клубы и гостиные. Когда доступ в них открылся ему, остальное пришло само собою. Он стал миллионером по приданому жены, и посланником чрез возлюбленного жены, занимающего влиятельное место в государстве.
— Но в нем самом должна быть некоторая сила. Нельзя поставить стойком пустой мешок. А! Вот, если не ошибаюсь, человек, которого я знал ближе. Тот бледнолицый с большим крестом — ведь это наверное Альфред Геннекен. Неужели и он декорированный империалист? Когда мы расстались, он был социальным республиканцем.
— Но, вероятно, и тогда уже красноречивым адвокатом. Он попал в палату, говорил хорошо, защищал coup d'état. Он недавно сделан префектом важного департамента ——. Популярное назначение. Пожалуйста, возобновите с ним знакомство; он идет сюда.
— Пожелает ли столь важный сановник возобновить знакомство со мною? Едва ли.
Говоря эти слова, де Молеон однако отошел от колонны на встречу префекту. Энгерран пошел за ним и видел, как виконт протянул руку своему старому знакомому.
Префект уставился на него и проговорил с холодною учтивостью:
— Извините... Какое-нибудь недоразумение.
— Позвольте мне, Monsieur Геннекен, — вступился Энгерран, желая избавить виконта от неприятной необходимости называть себя, — позвольте мне снова познакомить вас с моим родственником, виконтом де Молеоном, которого вы весьма естественно могли забыть по истечении стольких годов.
Все-таки префект не принял протянутой руки. Он поклонился церемонно, проговорил:
— Я не знал, что виконт вернулся в Париж, — и, двинувшись далее, раскланялся с хозяйкой и исчез.
— Грубиян, — пробормотал Энгерран.
— Полноте, — сказал де Молеон спокойно. — Мне уже нельзя более драться на дуэли, в особенности с префектом. Но признаюсь, я настолько слаб, что такое обращение Геннекена обижает меня. Он мне обязан... не многим, положим, но все-таки настолько, что я скорее выбрал бы его для восстановления моей репутации, нежели Лувье, если бы знал, что он занимает такое высокое место. Впрочем, человеку, достигшему влиятельного положения, извинительно забыть приятеля, имя которого подверглось нареканиям. Я ему прощаю.
В голосе виконта было какое-то глубокое чувство, которое тронуло теплое, хотя и легкое сердце Энгеррана. Но де Молеон не дал ему времени ответить. Он быстро смешался с веселою толпой и Энгерран уже не видал его в этот вечер.
Дюплеси между тем оставил место свое подле министра, следуя за молоденькою и очень хорошенькою девушкой переданной ему с рук на руки танцевавшим с ней кавалером. Это была единственная дочь Дюплеси, и он дорожил ею более, нежели нажитыми на бирже миллионами.
— Княгиня, — сказала она, — унеслась вслед за какою-то немецкою коронованною особой, поэтому, petit père, мне приходится оставаться с вами.
Княгиня, знатная русская дама, взяла на этот вечер под свое крылышко Mademoiselle Valérie Duplessis.
— А мне должно быть следует отвести вас опять в бальную залу, — сказал финансист, гордо улыбаясь, — и приискать вам кавалеров.
— Мне не нужно для этого вашей помощи, Monsieur. За исключением этой кадрили список мой полон.
— И надеюсь, кавалеры приятные. Скажи-ка мне, кто они, — шепнул Дюплеси пробираясь с дочерью в бальную залу.
Девушка взглянула на свою табличку.
— Ну, первый какой-то милорд с непроизносимым английским именем.
— Beau cavalier?
— Нет, дурен собою; да и стар, ему по меньшей мере лет тридцать.
Дюплеси вздохнул свободнее. Он не желал, чтобы дочь его влюбилась в англичанина.
— А следующий?
— Следующий проговорила она нерешительно, и он заметил легкую краску на ее лице.
— Да, следующий. Ведь он не англичанин?
— О нет! Маркиз де Рошбриан.
— А! Кто представил его тебе?
— Ваш друг, petit père; Monsieur де Брезе.
Дюплеси опят взглянул на лицо дочери. Оно было наклонено над букетом.
— Что ж, он также дурен собою?
— Дурен! — воскликнула девушка с негодованием. — Да он...
Она удержалась и отвернулась в сторону.
Дюплеси задумался. Он рад был, что проводил свою дочь в бальную залу. Он решил тут остаться и наблюдать за нею и за Рошбрианом.
До этой минуты Рошбриан ему не нравился. Слишком очевидная родовая гордость знатного юноши раздражала его, хотя финансист и сам хвастался своими предками. Может быть и теперь маркиз Ален был ему не по душе, но он смотрел уже на него с каким то не враждебным любопытством. А если пришлось бы породниться со знатным родом, так можно, пожалуй, и заразиться его гордостью.
Едва появились они в зале, как маркиз подошел звать свою даму. Он поклонился Дюплеси со своею обычной одержанною учтивостью, без всякого оттенка какой-нибудь особенной дружелюбности.
Такой ловкий человек как финансист не может не обладать тонким знанием сердца человеческого.
«Если б он был на пути влюбиться в Валерию, думал Дюплеси, он постарался бы понравиться ее отцу. Ну, да, слава Богу, есть для нее партии более выгодные, нежели маркиз без состояния, легитимист без карьеры».
В действительности Ален был столько же равнодушен к Валерии, сколько ко всякой другой хорошенькой девушке в комнате. Разговаривая с виконтом де Брезе в промежутках танцев, он сказал что-то вскользь о ее красоте.
— Да, — отвечал де Брезе, — она прелестна; я вас представлю — и поспешил подвести его к девушке, которой даже имени маркиз не успел узнать.
Теперь становясь с нею в кадриль, он чувствовал, что говорить есть обязанность, если не удовольствие, и разумеется начал с первой пошлости, которая пришла ему на ум.
— Вам нравится бал, Mademoiselle?
— Да, — отозвались почти невнятно розовые губки Валерии.
— И не слишком много народу, как обыкновенно бывает на балах.
Губка Валерии опять зашевелились, но на этот раз ничего уже нельзя было расслышать.
Разговор прервался на время фигуры; Ален ломал себе голову, и начал снова:
— Говорят, прошлый сезон был особенно весел. Об этом я не могу судить, потому что он почти уже кончился, когда я в первый раз приехал в Париж.
Валерия подняла глаза, и на ее детском лице показалось больше оживления.
— Я в первый раз на балу, Monsieur le Marquis, — сказала она уже внятно.
— Стоит только взглянуть на вас, Mademoiselle, чтоб угадать это, — отвечал Ален любезно.
Опять разговор был прерван танцем, но стеснение прошло. Когда кадриль кончилась и Рошбриан отвел прекрасную Валерию к отцу, ей казалось, что она слушала музыку сфер и что музыка эта внезапно умолкла. Увы! Ален не вынес такого же приятного впечатления. Ее разговор показался ему безыскусственным, правда, но весьма скучным в сравнении с блестящими речами замужних парижанок, с которыми он обыкновенно танцевал. Он с чувством облегчения отдал прощальный поклон и вмешался в толпу зрителей.
Между тем де Молеон оставил собрание и тихо шел по пустым улицам к своей квартире. Любезности встреченные им за обедом у Лувье и дружественная внимательность, оказываемая ему такими знатными родственниками, как Ален и Энгерран, смягчили, развеселили его. Он начал спрашивать себя в самом ли деле закрыт ему доступ к политической деятельности при настоящих обстоятельствах, и нужно ли для этой цели употреблять те опасные орудия, за которые он решился взяться под влиянием досады и отчаяния. Но оскорбление, нанесенное ему двумя представителями политического мира, людьми, которые некогда глядели на него с подобострастием и блестящая карьера которых была неразрывно связана с империей, снова пробудило в нем злобные чувства и опасные намерения. Холодность Геннекена в особенности раздражала его. Она оскорбляла не только его гордость, но и сердце. В ней был яд неблагодарности, а неблагодарность именно обладает способностию огорчать сердца, закалившиеся против ненависти или презрения людей, которым не было оказано никаких услуг. В одном частном деле, касавшемся его состояния, де Молеон имел случай обратиться за советом к Геннекену, тогда молодому много обещавшему адвокату. Из этого совещания возникла дружба, несмотря на различие в привычках и общественном положении этих двух человек. Однажды, заехав к Геннекену, де Молеон нашел его очень расстроенным. Адвокату нанесено было публичное оскорбление в салонах вельможи, с которым де Молеон его познакомил, человеком, искавшим руки одной особы, любимой Геннекеном и почти уже помолвленной с ним. Человек этот был известный забияка, дуэлист почти также знаменитый своею ловкостью во владении всяким орудием, как и сам де Молеон. Дело было такое, что друзья Геннекена не видели для него другого исхода как вызвать на дуэль этого «браво». Геннекен, довольно смелый на адвокатском месте, не был героем пред шпагою или пистолетом. Он вовсе не умел владеть ни тем, ни другим оружием; смерть в бою с таким страшным противником казалась ему неизбежною, а жизнью он очень дорожил: почетная карьера открывалась пред ним, предстоял брак с любимою женщиной. Однако у него было французское чувство чести. Ему говорили, что надо драться, следовательно делать нечего. Он просил де Молеона быть его секундантом, и, произнося эту просьбу, упал в кресло и залился слезами.
— Подождите до завтра, — сказал де Молеон, — не делайте ничего до тех пор. Вы теперь в моих руках, и я отвечаю за вашу честь.
Оставив Геннекена, Виктор отыскал spadassin в клубе, которого оба они были членами, и сумел, не упоминая о Геннекене, поссориться с ним. Последовал вызов. Дуэль на шпагах состоялась на следующее утро. Де Молеон обезоружил и ранил своего противника, не тяжко, но настолько, чтобы кончить бой. Он помог отвезти раненого на его квартиру и уселся около его постели как друг.
— Зачем, скажите, вы придрались ко мне? — спросил spadassin. — И зачем, добившись дуэли, вы пощадили мою жизнь? Ведь ваша шпага была у меня над сердцем, когда вы приподняли ее и прокололи мне плечо.
— Я скажу вам и с тем вместе попрошу вас принять мою дружбу и, а будущее время, с одним только условием. В течение дня напишите или продиктуйте несколько учтивых слов извинения Monsieur Геннекену. Ma foi! Все будут хвалить в человеке так часто как вы доказавшем храбрость и искусство, великодушие к адвокату никогда не дерзавшему в руках ни шпаги, ни пистолета.
В тот же день де Молеон вручил Геннекену извинение в горячих словах, которое удовлетворило всех его друзей. За такую услугу де Молеона Геннекен объявил себя на век ему обязанным. Действительно де Молеон спас ему жизнь, любимую женщину, честь, карьеру.
«А теперь, — думал де Молеон — теперь, когда ему так легко было бы отплатить мне, он даже не хочет протянуть мне руки. Не природа ли человеческая в войне со мною?»
Книга шестая. Глава 3
Глава третья
Ничто не могло быть проще квартиры виконта де Молеона, находившейся на втором этаже тихой старосветской улицы. Квартира эта была отделана скромно на сбереженные им деньги. Однако тут высказался во всем вкус человека, принадлежавшего когда-то к изящнейшим представителям светского круга.
Вы чувствовали себя в жилище утонченно образованного аристократа, отличающегося притом наклонностью к строгой простоте и достигшего уже зрелых лет. Он сидел на следующее утро в комнате служившей ему кабинетом. Вдоль стен расположены были маленькие полки для книг, на них стояли пока еще не многие книги, большею частью справочные, или дешевые издания французских классических прозаиков, — поэтов и романистов не было, — да несколько латинских писателей тоже прозаиков: Цицерон, Саллюстий, Тацит. Виконт писал за конторкой, пред ним лежала раскрытая книга Paul Louis Courier, этот образец политической иронии и мужественного слога. У двери раздался звонок. Виконт не держал слуги. Он встал и пошел отпирать. В изумлении отступил он на несколько шагов, узнав в посетителе своем г. Геннекена.
Префект на этот раз не отдернул руки; он протянул ее, но с некоторою неловкостью и робостью.
— Я счел долгом зайти к вам, виконт, так рано, повидавшись уже с Monsieur Энгерраном де Вандемар. Он показал мне копии с документов, рассмотренных вашими достопочтенными родственниками и совершенно оправдывающих вас от обвинения, которое, признаюсь, все еще казалось мне не опровергнутым, когда я имел честь встретиться с вами вчера вечером.
— Мне кажется, Monsieur Геннекен, что вы, как замечательный адвокат, могли бы легко ознакомиться с сущностью дела.
— Я был в Швейцарии с женою, виконт, когда возникло несчастное дело, в котором вы были замешаны.
— Но вернувшись в Париж, вы могли бы, кажется, дать себе труд собрать справки о вопросе, так близко касающемся чести человека, которого вы некогда называли другом и которого уверяли... — де Молеон остановился, он считал унизительным для себя договорить слова «в вечной благодарности».
Геннекен слегка покраснел, но отвечал сдержанно:
— Я, разумеется, собрал справки. Я слышал, что предъявленное на вас обвинение в похищении драгоценностей было взято назад, что вы следовательно были оправданы пред законом; но я слышал также, что общество не оправдало вас, вследствие чего вы оставили Францию. Вы меня извините, если я скажу вам, что никто не хотел меня слушать, когда я пробовал за вас заступаться. Но теперь прошло уже много лет, дело это почти забыто, высокопоставленные родственники дружески принимают вас, и я с радостью убеждаюсь, что вы без труда займете опять то положение в обществе, которого в сущности никогда не лишались, а от которого только отказались на время.
— Я ценю как следует выражаемую вами дружескую радость. На днях я читал в одном остроумном писателе некоторые замечания о влиянии злоречия или клеветы на вашу впечатлительную парижскую публику. «Если бы, говорит этот писатель, меня обвинили в том, что я положил в карман обе башни Notre Dame, я не пытался бы оправдываться, я искал бы спасения в бегстве. А если бы, продолжает тот же писатель, в этом же самом преступлении обвинили моего лучшего друга, я так боялся бы прослыть за его сообщника, что выгнал бы моего лучшего друга из дому». Положим, г. Геннекен, что я уступил первому опасению, почему было вам не уступать второму? К счастию, наш добрый Париж подвержен реакциям. Теперь вы находите возможным протянуть мне руку. Париж успел убедиться, что башни собора Notre Dame не у меня в кармане.
Последовало молчание. Виконт снова сел за конторку, наклонился над бумагами, и казалось, хотел дать понять, что считает разговор оконченным.
Но чувство стыда, раскаяния, воспоминание прошлого шевельнулось в сердце степенного, светского расчетливого человека, который всем был обязан сидевшему пред ним прежнему кутиле и шалуну. Опять он протянул руку, и на этот раз горячо пожал руку де Молеона.
— Простите меня, — сказал он взволнованным и несколько хриплым голосом. — Простите меня. Я виноват. По характеру, а может быть и по условиям моего положения, я слишком робко отношусь к общественному мнению, к злоречию. Простите меня. Скажите, не могу ли я чем-нибудь отплатить вам теперь, хотя в малой мере, то, что вы сделали для меня.
Де Молеон пристально поглядел на префекта и промолвил тихо:
— Вы желаете оказать мне услугу? Вы говорите искренно?
Префект минуту колебался, потом отвечал твердым голосом:
— Да.
— В таком случае я попрошу у вас откровенного мнения, не как у юриста, не как у префекта, но как у человека знающего современное состояние французского общества. Выскажите мне это мнение, не думая о том, как оно на меня подействует, руководствуясь единственно вашим опытным рассудком.
— Извольте, — сказал Геннекен, недоумевая, что будет дальше.
Де Молеон продолжал:
— Вы может быть помните, что в прежнее время у меня не было политического честолюбия. Я не вмешивался в политику. В смутное время, последовавшее тотчас же за падением Людовика-Филиппа, я был только зрителем эпикурейцем. Положим, что мне не будет трудно занять мое прежнее место в гостиных. Но относительно палаты, публичной жизни, политической карьеры — могу ли я иметь доступ к ним при империи? Вы молчите. Отвечайте мне, как обещали, искренно.
— На пути к политической деятельности вы встретили бы большие трудности.
— Непреодолимые?
— Пожалуй, что и так. Конечно по званию префекта я могу в моем департаменте оказать сильную поддержку правительственному кандидату. Но я не думаю, чтобы правительство, особенно в настоящее время, когда ему следует быть весьма осторожным, решилось выставить вас. Откопали бы снова дело о драгоценностях, вашу невинность стали бы оспаривать, отрицать. Факт, что вы столько лет переносили молча это обвинение, не принимая никаких мер чтобы его опровергнуть; ваша прежняя жизнь, даже независимо от этого обвинения; недостаток средств в настоящее время (Monsieur Энгерран говорил мне, что доход ваш невелик); отсутствие репутации общественного деятеля... Нет, оставьте мысль вступить в политическую борьбу. Вы подверглись бы неудаче, которая могла бы даже преградить вам доступ в салоны, который теперь вам открывается. Вы не можете явиться правительственным кандидатом.
— Положим. Может быть я и не имею желания. А если бы я явился кандидатом оппозиции, либеральной партии?
— Как империалист, — сказал Геннекен, улыбаясь сдержанно, — и в той должности, какую занимаю, я не позволил бы себе поощрять кого-либо на оппозицию правительству императора. Но так как вы требуете от меня откровенности, то я скажу вам, что по-моему тут для вас еще меньше надежды на успех. Оппозиция находится в жалком меньшинстве; самые замечательные из либералов едва могут добиться мест в палате. Большая местная популярность, или богатство, громкая репутация испытанного патриотизма, известный всем ораторский или административный талант, вот условия необходимые чтобы получить доступ к скамьям оппозиции, да и этих условий оказывается недостаточно для трети людей обладающих ими. Будьте опять тем же, чем были прежде, героем салонов, далеким от пошлых треволнений политики.
— Я получил ответ, которого просил. Благодарю вас еще раз. Услуга, которую я вам когда-то оказал, теперь вполне отплачена.
— Нет, далеко нет! Вот что: пообедайте скромно со мною сегодня и позвольте мне представить вам мою жену и двух детей, родившихся после того как мы расстались. Я говорю сегодня, потому что завтра возвращаюсь в мою префектуру.
— Я очень благодарен вам за приглашение, но сегодня я обедаю у графа де Бовилье, где встречу кой-кого из corps diplomatique. Надо же мне по крайней мере обеспечить себе положение в салонах, если уже вы так ясно доказали, что я не могу иметь доступа к законодательному сословию; разве в случае...
— В случае чего?
— Одного из тех переворотов, в которых подонки общества всплывают наверх.
— Этого нечего опасаться. Подземные бараки и железные дороги навсегда отняли у подонков возможность подняться. La canaille не может уже господствовать и строить баррикады.
— Прощайте, cher Геннекен. Мои почтительные hommages à Madame.
С этого дня статьи Пьера Фермена в Le Sens Commun, продолжая держаться в пределах законности, сделались более резко враждебными императорскому правительству, не выставляя однако никакой определенной программы для правительства, которое бы его сменило.
Книга шестая. Глава 4
Глава четвертая
Недели проходили. Рукопись Исавры перешла в печать; она появилась по французской моде в виде фельетонов, маленькими отрывками. Саварен и его сотрудники предварительно протрубили как следует о новом произведении и обратили на него внимание, если не всей публики, то по крайней мере критиков и литературных кружков. Едва появился четвертый выпуск, оно уже перестало нуждаться в покровительстве кружков. Оно овладело публикою. Произведение это было не в новейшем французском вкусе; события не теснились и не ужасали, они были несложны и не многочисленны. Вся повесть принадлежала скорее к старой школе, где преобладало поэтическое чувство и изящество изложения. Это именно сходство со старинными любимыми произведениями придало ей прелесть новизны. Словом, повесть эта очень понравилась и возбудила сильное любопытство относительно личности автора. Когда огласилось, что автор не кто иной, как та молодая особа, которой все слышавшие ее пение так горячо предсказывали блестящий успех в музыкальном мире, любопытство чрезвычайно возросло. Просьбы познакомить с нею посыпались на Саварена. Не успела Исавра сознать свою восходящую славу, как ее уже вытащили силою из тихого дома и уединенной жизни. За ней ухаживали, ее носили на руках в литературном кружке, которого Саварен был главою. Кружок этот одной стороною соприкасался с богемой, а другой с теми более притязательными сферами, которые во всяком центре образованности, но особенно в Париже, стараются заимствовать блеск от светил литературы и искусств. Но самый этот успех тяготил, смущал Исавру; он в сущности ничем не отличался от успеха ее как певицы.
С одной стороны, ей не по сердцу были ласки писательниц и фамильярное обращение писателей, хвалившихся философским пренебрежением к условным приличиям, уважаемым людьми церемонными. С другой стороны, в любезностях лиц, которые, ухаживая за новой знаменитостью, все-таки жили своею жизнью, недоступной артистическому миру, было какое-то снисхождение, покровительство молодой иностранке, не имеющей никого близкого кроме синьоры Веносты, прежней певицы и начавшей литературное поприще в журнале Густава Рамо. Как ни скрывалось это снисхождение и покровительство под преувеличенными похвалами, оно оскорбляло женскую гордость Исавры, хотя льстило ее авторскому самолюбию. Между этими лицами были богатые, знатные люди, которые обращались к ней как к женщине, к женщине молодой и красивой, с нежными словами, выражавшими любовь, но без всякой мысли о браке; самые горячие из этих поклонников были люди женатые. Но раз пустившись в парижский свет, трудно уже было отступить назад. Веноста плакала при мысли, что придется пропустить какой-нибудь веселый вечер, а Саварен смеялся над щепетильностью девушки как над детским незнанием света. Как бы то ни было, утренние часы все-таки принадлежали ей, и в эти часы, посвященные продолжению повести (начало появилось в печати, когда две трети еще не были написаны), она забывала пошлый свет, принимавший ее вечером. Незаметно для нее самой характер этой повести мало-помалу изменился. В начале он был сериозен, правда, но в этой серьезности проглядывало радостное чувство. Может быть то была радость таланта, нашедшего себе исход, может быть радость еще более глубокая и сокрытая, внушаемая воспоминанием о речах и взглядах Грэма и мыслию, что карьера певицы, ему не нравившаяся, была оставлена навсегда. Тогда жизнь казалась Исавре светлою. Мы видели, что она начала свой роман, не зная, как кончит его. Так или иначе, окончание все-таки предполагалось благополучное. Теперь свет жизни помрачился, и тон романа стал грустен — предвиделся конец трагический. Но для постороннего читателя он с каждою главой становился интереснее. Бедная девушка обладала в необыкновенной степени музыкальностью слога, музыкальностью как нельзя лучше подходящею к выражению глубокого чувства. Каждый молодой писатель знает, как произведение фантазии получает тот или другой характер от сознания какой-нибудь истины в душе автора, и как с тем вместе произведение это все более овладевает автором, пока не срастается наконец с его умом и сердцем. Внутреннее горе может изменить судьбу вымышленных лиц, и привести к могиле тех, кого сначала предполагалось соединить у алтаря. Только на позднейшей более высокой ступени искусства и опытности писатель избавляется от влияния своей личности и живет чужою жизнию, не имеющею ничего общего с его собственною. Гений должен обыкновенно пройти через период субъективности, прежде чем достигнет объективности. Даже Шекспир изображает самого себя в сонетах, и только позднее не видно уже следов его самого в Фальстафе и Лире.
От англичанина не было вестей — ни слова. Исавра не могла не чувствовать, что в его речах и взглядах в тот день в ее саду, или в еще более счастливое время в Ангиене, была не одна только дружба: в них была любовь, любовь оправдывавшая гордость, с которою девушка шептала себе: «И я тоже люблю». Но затем последнее прощание! Как он изменился! Как стал холоден. Положим, ревность к Рамо могла до некоторой степени объяснить его холодность, когда он вошел в комнату, но ни как не тогда когда он уходил, ни как не тогда когда девушка выступила из свойственной ей сдержанности и показала знаками редко непонятными для любящих, что у него не было повода к ревности. Однако уходя, расставаясь с нею, он намеренно выказал ей только дружбу, одну только дружбу. Какое безумие было с ее стороны подумать, что этот богатый, честолюбивый иностранец когда-нибудь хотел быть ей более чем другом. Она старалась работой отогнать от себя его образ, но при ее работе образ этот всегда присутствовал; она по временам страстно обращалась к нему и потом вдруг прерывала себя, душимая горячими слезами. А все-таки ей представлялось, что труд ее снова соединит их, что читая повесть ее, отсутствующий услышит ее голос и поймет ее сердце.
Наконец, после многих недель, Саварен получил известие от Грэма. Письмо писано было из Ахена, где англичанин, как говорил, предполагал остаться еще некоторое время. В письме своем Грэм преимущественно рассуждал о новом журнале, учтиво отвечая на излияния Саварена, и хваля и порицая политические статьи, подписанные Пьер Фермен: хваля высказывающуюся в них силу ума и порицая их нравственный цинизм. «Автор, говорил он, напоминает мне одно место из Монтескье, где он сравнивает языческих философов с растениями никогда не видавшими неба. На почве его опытности не растет ни одно верование, а как общество не может существовать без каких-либо верований, то политик ни во что не верящий может только разрушать, созидать он не способен. Такие писатели не преобразуют государственного строя, а развращают общество». В заключении письма Грэм упоминал об Исавре. «Пожалуйста, любезный Саварен, сообщите мне в ответе своем что-нибудь о ваших друзьях, синьоре Веносте и синьорине, произведение которой, по крайней мере то, что напечатано, я читал, изумляясь, как такая молодая писательница съумела не хуже опытных романистов заинтересовать созданиями своего воображения и чувствами, может быть несколько преувеличенными, но все-таки затрагивающими очень тонкие струны человеческого сердца, которые дремлют в нашей пошлой вседневной жизни. Полагаю, что достоинство романа было оценено как следует утонченною парижскою публикой и что имя автора известно всем. Она теперь конечно стала героинею литературных кружков, и успех ее как писательницы может считаться упроченным. Передайте пожалуйста мои поздравления синьорине, когда увидитесь с нею.
Лишь через несколько дней по получении этого письма Саварен зашел к Исавре и небрежно показал его ей. Она отошла читать к окну, чтобы скрыть дрожание рук. Через несколько минут она молча возвратила письмо.
— Эти англичане, — сказал Саварен, — не умеют говорить комплиментов. Я нисколько не польщен его отзывами о моих безделках, а вы, конечно, еще менее довольны холодною похвалой вашей прелестной повести. Но он хотел сказать нам приятное.
— Конечно, — отвечала Исавра, слабо улыбаясь.
— Представьте, что делает Рамо, — продолжал Саварен. — На одно свое жалованье в Sens Commun он пустился строить воздушные замки, отделал квартиру в Chaussée d'Antin и собирается завести карету, чтобы поддержать достоинство литературы, ездя на обеды к герцогиням, которые рано или поздно будут приглашать его. Мне однако нравится эта самонадеянность, хотя я смеюсь над нею. Человек двигается вперед пружиной в своем внутреннем механизме, и не надобно, чтобы пружина ослабевала. Рамо составит себе имя. Бывало, я смотрел на него с сожалением, теперь начинаю смотреть с почтением: уверенность в успехе всегда дает успех. Однако я отнимаю у вас время. Au revoir, mon enfant.
Оставшись одна, Исавра погрузилась в смущенное раздумье над словами, касавшимися ее в письме Грэма. Хотя она прочла их только раз, но знала их наизусть. Как, неужели он считает выведенные ею лица лишь созданиями воображения? В одном из них, в самом выдающемся, самом привлекательном, не подметил ли он сходства с самим собою? Неужели ему кажутся «преувеличенными» чувства, излившиеся из ее сердца и направленные к его сердцу? Увы! В вопросах чувства, к несчастию, самые чуткие из нас, мужчин, часто оскорбляют чувства женщины, вовсе не особенно романтической, не романтической даже нисколько по принятым понятиям, то, что по ее мнению должно бы в глаза бросаться, если бы мы хоть сколько-нибудь любили ее, незаметно для нашего тупого грубого мужского зрения, хотя женщина эта дороже нам всех сокровищ Индии. Часто все дело в каких-нибудь пустяках: в годовщине дня, когда дан был первый поцелуй или сорвана какая-нибудь фиалка, разъяснено какое-нибудь недоразумение — мелочи, которые мы забываем как детские гремушки, какими когда-то играли. Но она их помнит; для нее это не гремушки. Конечно, многое можно сказать в оправдание мужчины, как он ни груб. Подумайте о многосложности его занятий, о его практических заботах. Но допуская силу всех подобных оправданий, все-таки в мужчине есть известная тупость чувства, сравнительно с чуткостью женщины. Может быть она происходит от той же твердости организма, которая лишает нас отрады легко текущих слез. Вследствие этого даже самому умному мужчине трудно совершенно понять женщину. Гёте говорит где-то, что в высоком гении должно быть много женственного. Если это правда, то лишь высокий гений может уразуметь и объяснить природу женщины, потому что она не чужда ему, а напротив составляет часть его собственного существа. Может быть, однако, для этого нужна не столько высота гения, сколько известная его особенность, не всегда принадлежащая даже высшему гению. Я ставлю Софокла выше Эврипида по гениальности, но у Эврипида есть эта особенность, а у Софокла ее нет. Я сомневаюсь, чтобы женщины признали Гёте своим истолкователем с такою же готовностью, как Шиллера. Шекспир, без сомнения, превосходит всех поэтов в понимании женщин, в сочувствии им, в женственных чертах, которые Гёте считает свойственными высшему гению, но за исключением этого «выродка», я не знаю английского поэта ушедшего особенно далеко в этой науке, разве только одного поэта — прозаика теперь мало читаемого и ценимого, который написал письма Клариссы Гарлоу. Я говорю все это для оправдания Грэма Вена, если он, хотя человек очень умный и достаточно знающий человеческую природу, решительно не сумел понять тайн, которые, по мнению бедной женщины-ребенка, не нуждались в толковании для человека, действительно ее любящего. Но мы сказали уже где-то в этой книге, что язык музыки может быть истолкован только музыкою. Таким же языком говорит в человеческом сердце многое, родственное музыке. Фантазия (то есть поэзия в форме ли стихов или прозы) нередко говорит таким же языком. Мои просвещенные читатели и читательницы, конечно, не подумают, что Исавра, изображая в своем вымышленном герое действительного героя своих мыслей, описала его так, чтобы весь свет мог сказать: «это Грэм Вен». Сомневаюсь, чтобы даже мужчина писатель был способен так опошлить женщину, истинно уважаемую и любимую им. Она для него слишком священна, чтобы выставить ее так неприкрытою напоказ публике. Самый изящный из древних поэтов любви хорошо говорит:
Qui sapit in tacito gaudeat ille sinu[1].
Но чтобы девушка, девушка в свою первую, затаенную, робкую любовь, объявила свету: «вот человек, которого я люблю и за которого я готова умереть!» Если такая девушка существует, то в ней нет и тени истинной женственности, и во всяком случае у нее нет ничего общего с Исаврой. Итак, хотя она в своем вымышленном герое видела первообраз Грэма Вена, как представлялся он ей в ее молодых, туманных, романтических грезах: сияющим, преображенным, он был бы надменнейшим из людей, если б узнал свой портрет в этом изображении. Напротив, с ревностью, к которой был может быть слишком склонен, он говорил: «увы! вот идеал может быть уже где-нибудь встреченный! и как ничтожен я в сравнении с ним!» Так он уверял себя естественно, что чувство, с каким начерчен этот неузнанный образ, преувеличено. Вкус его признавал красоту формы, в какую облечено было это чувство; сердце завидовало внушившему его идеалу. Но чувство это казалось ему чуждым, оно далее и далее отодвигало фантастический мир писательницы от его деловой вседневной жизни.
В таком настроении духа писал он Саварену, и полученный ответ еще усилил это настроение. Саварен отвечал, по своей похвальной привычке, в тот же день как получил письмо Грэма, прежде, следовательно, нежели повидался с Исаврой. В своем ответе он много говорил об успехе ее повести, о приглашениях посыпавшихся на нее, о впечатлении, произведенном ею в салонах, и о предстоящем ей поприще. Он выражал надежду, что она может со временем сравняться даже с г-жею Гранмениль, когда талант ее разовьется под влиянием опытности и изучения этого образца изящного слога. Он сообщал, что молодой редактор очевидно начинает влюбляться в свою прекрасную сотрудницу, и что по предсказанию г-жи Саварен роман должен окончиться смертью героини и браком автора.
[1] Разумный пусть молча радуется в душе своей.
Книга шестая. Глава 5
Глава пятая
А недели все проходили. Лето сменилось осенью, осень зимою. Парижский сезон был в полном разгаре. Чудная столица как будто хотела отплатить украсившему ее императору за его заботы пышностью и веселостью своих празднеств. Но улыбки на лице Парижа были притворны и лживы. Империя сама вышла из моды. Люди серьезные, беспристрастные наблюдатели чувствовали тревогу. Наполеон отрекся от idées Napoléoniennes. Он переходил в категорию конституционных государей, и царствовал уже не по старому своему обаянию, а по преданности партии. В печати свободно являлись жалобы на прошлое и запросы будущему, под которыми дрожало настоящее, предвещая землетрясение. Спрашивали себя, может ли империя существовать наряду с формами правления, не свойственными ни империи, ни конституции, при большинстве, ежедневно слабеющем. Основа всеобщей подачи голосов была сокрушена. Около этого времени статьи в Sens Commun подписанные Пьер Фермен не только обращали на себя внимание, но и действовали ощутительно на общественное мнение. Журнал расходился в громадном числе экземпляров.
Естественно, известность и значение Густава Рамо, редактора этого могущественного журнала, росла с его успехом. И не только известность, но и положение. Банковые билеты на значительные суммы передавались ему от единственного собственника, желавшего, чтоб и он получал законную долю барышей. Собственника никогда не называли по имени, но Рамо предполагал с уверенностью, что он не кто иной, как г. Лебо. Г-на Лебо Рамо не видал с тех пор как подал ему список сотрудников и был отправлен к издателю, наперед припасенному господином Лебо, как он думал, от которого и получил первую четверть своего жалованья вперед. Жалованье это было ничтожно в сравнении с непредвиденными доходами так щедро ему предоставленными. Он заходил в контору Лебо, но застал только конторщика, который сказал ему, что хозяин за границей.
Успех произвел значительную перемену к лучшему, если не в характере Рамо, то по крайней мере в его манерах и обращении. Он не обнаруживал более тревожной зависти к соперникам, которая есть один из самых отталкивающих признаков больного самолюбия. Он прощал Исавре ее успех, даже радовался ему. Характер ее произведения устранял всякое соперничество с его собственными сочинениями. Оно было так полно женственности, что невозможно было сравнивать его с произведением мужчины. Кроме того, ее успех содействовал значительному увеличению его доходов и его славы как редактора журнала, давшего место этому новому гению. Но была еще более глубокая и могущественная причина его симпатии к успеху его прекрасной молодой сотрудницы. Он неприметно полюбил ее, любовью отличной от той, какую бедная Жюли Комартен внушала молодому поэту. Исавра была одна из тех женщин, к которым, даже в натурах вовсе не рыцарских, любовь — хотя бы пламенная — не может не сопровождаться некоторым почтением, почтением, с каким древнее рыцарство, в своей любви к женщинам, чтило идеальную чистоту самой женственности. До того времени Рамо никогда ни к кому не чувствовал почтения.
Со своей стороны, приходя в такие частые сношения с молодым редактором журнала, Исавра чувствовала к нему дружеское, почти сестринское расположение.
Я не думаю, чтоб она, если бы даже никогда не знавала англичанина, могла действительно полюбить Рамо, несмотря на живописную красоту его внешности и одинаковость литературных занятий; но может статься, она могла мечтать, что любит его. До тех пор пока мужчина или женщина не испытали истинную любовь, мечты часто ошибочно принимаются за это чувство. Но как ни мало знала она Грэма, и хотя это малое не было вполне благоприятно ему, она чувствовала в глубине своего сердца, что его образ никогда не будет заменен другим столь же дорогим. Может статься, те его качества, которые составляли противоположность с ее качествами, и были для нее привлекательны. Поэтичность в женщине преувеличивает значение практичности в мужчине. Но к Рамо ее бесконечно добрая и сочувствующая натура питала чувство, которое в женщине бывает почти ангельским. Мы видели из ее писем к г-же де Гранмениль, что с первого раза он внушил ей сострадание; но тогда сострадание это уменьшали замеченные ею в нем неприятные и завистливые качества. Теперь же эти качества, если и продолжали существовать, перестали быть приметны для нее, и сострадание ничем не возмущалось. Невозможно было для дружелюбного наблюдателя видеть красивое лицо этого юноши и не чувствовать к нему жалости. Вместе с успехом, выражение этого лица прояснилось и смягчалось, но на нем не изгладились следы увядания; они еще усилились, так как обязанности его требовали от него правильной работы, к которой он не был привычен, а правильная работа требовала, по крайней мере так казалось ему, усиления гибельных возбудительных средств. Он прибавлял абсент во всякое питье, и к абсенту присоединил еще опиум. Об этом разумеется Исавра ничего не знала, также как не знала о его связи с «Ундиной» его поэзии; она видела только увеличивавшуюся слабость в его лице и фигуре, которой противоречила возраставшая плодовитость и живость ума, и этот контраст огорчал ее. Умственно она также чувствовала к нему сострадание. Она признавала и уважала в нем стремления гения слишком слабого, чтоб исполнить и десятую долю того, к чему с юношескою надменностью стремилось его самолюбие. Она видела также борьбу между высшею и низшею природой, которой часто подвергается слабый гений при сильной надменности. Может статься, она преувеличивала этот гений и то, чего он мог достичь, будучи направлен как следует; но она желала со своим небесным инстинктом направить его к небу. И под влиянием этого желания, как будто бы она была на двадцать лет старше его, она прибегала к увещаниям, предостережениям и поощрениям, и молодой человек внимал всем этим «проповедям» с радостным и покорным терпением. Таковы были отношения между ними, когда новый год занимался над гробницею старого. От Грэма Вена не было никаких вестей.
Книга шестая. Глава 6
Глава шестая
Теперь следует, ради Грэма Вена и того места, какое он занимает в глазах читателей, объяснить более подробно свойство тех розысков, для которых он обращался к содействию Парижской полиции и под вымышленным именем познакомился с г. Лебо.
Лучшим способом исполнить это будет привести содержание письма прочитанного Грэмом Веном в тот день, когда сердце писавшего это письмо перестало биться.
«Конфиденциально.
«Вскрыть тотчас после моей смерти и прежде прочтения моего завещания.
«Ричард Кинг»
«Грэму Вену, эсквайру.
«Любезнейший Грэм, — Надписав на обертке этого письма: «прежде прочтения моего завещания» я хотел избавить тебя от разочарования, которое ты естественно испытал бы, если б узнал мое завещание, не познакомившись предварительно с условиями, которые доверяю твоей чести. Прежде чем дочтешь письмо до конца, ты увидишь, что ты единственный человек из находящихся в живых, кому я мог доверить заключающуюся в нем тайну и вызываемые ею хлопоты.
Ты знаешь, что я не родился в богатстве, оно досталось мне после смерти одного дальнего родственника имевшего во время моей молодости своих детей. Я был единственный сын, в шестнадцать лет остался сиротою с очень скромным наследством. Опекуны мои избрали для меня медицинскую профессию. Я начал свое учение в Эдинбурге, и послан был для окончания его в Париж. Случилось так, что я нанял там квартиру в одном доме с артистом по имени Август Дюваль, который, потеряв возможность поддерживать себя живописью так называемой исторической школы, занял более скромное положение учителя рисования. В течение нескольких лет он занимался этою профессией в Туре, имея там хорошие уроки в семействах живших там англичан. Эти уроки он потерял, как сам откровенно сознавался, вследствие неодобрительного поведения. Он не был дурной человек, но имел веселый характер и легко поддавался искушениям. Он переехал в Париж за несколько месяцев до того, как я с ним познакомился; достал несколько уроков, но часто терял их в скором времени. Он был неаккуратен и пил. Но у него была небольшая пенсия, назначенная ему, как он говорил обыкновенно таинственно, некоторыми знатными родственниками, которые были слишком горды, чтобы признавать свое родство с учителем рисования, и пенсия выдавалась с условием, что он никогда не будет называть их. Он никогда не говорил мне их имен, и я до сего времени не знаю, справедлива ли была эта история о знатном родстве или нет. Пенсию он получал по четвертям года, и это было его несчастием. Благодаря этому он небрежно относился к своей профессии; и когда получал деньги, тратил их на кутеж, пренебрегая в то время уроками. При нем жила дочь, замечательно красивая девушка. Ты можешь отгадать остальное. Я полюбил ее, любовь усиливалась состраданием, которое она мне внушала. Отец так часто оставлял ее одну, что, живя на одном этаже, мы с ней часто имели случай видеться. Отец и дочь часто бывали в большой нужде, терпя недостаток даже в топливе и пище. Разумеется, я помогал им, сколько позволяли мои ограниченные средства. Как ни сильно был я обворожен Луизою Дюваль, я не был слеп к большим недостаткам ее характера. Она была капризна, тщеславна, занята своею красотой и вздыхала об удовольствиях и роскоши превышавших ее средства. Я знал, что она не любила меня; в самом деле, не многое могло привлечь ее мечты в бедном медицинском студенте, но я искренно воображал, что моя постоянная преданность наконец привлечет ее расположение. Я не раз говорил с ее отцом о моей надежде назвать когда-нибудь Луизу моею женой. Я должен откровенно сознаться, что эта надежда никогда не встречала его одобрения. Напротив он относился к ней с презрением, — «дочь его, с ее красотой, может рассчитывать на гораздо более высокую партию»; но он все-таки продолжал принимать мою помощь и одобрять мои посещения. Наконец мой скромный кошелек почти истощился, а злополучный рисовальный учитель был так обременен мелкими долгами, что дальнейший кредит сделался невозможен. В это время я случайно узнал от одного моего товарища студента, что сестра его, бывшая начальницей женского пансиона в Челтенхэме, поручила ему отыскать хорошего рисовального учителя, с которым старшие ученицы ее могли бы говорить по-французски, но который должен достаточно знать и английский язык, чтоб уроки его были понятны и младшим девочкам. Вознаграждение назначалось хорошее, пансион был большой и пользовался известностью, так что поступление туда могло доставить способному учителю немало уроков и в частных домах. Я сообщил это известие Дювалю. Он ухватился за него с радостью. В Туре он научился бойко говорить по-английски; и так как искусство его было известно многим знаменитым артистам, он получил от них удостоверение в своем таланте, которое мой товарищ переслал в Англию вместе с образцами рисунков Дюваля. Через несколько дней он получил приглашение занять место, принял его и вместе с дочерью отправился в Челтенхэм. Накануне отъезда Луиза, сильно расстроенная перспективой пребывания в чужой стране и не доверяя тому, что отец ее начнет вести скромную жизнь, выказала нежность, которая была для меня новостью, — она горько плакала. Она дала мне понять, что слезы ее лились при мысли о разлуке со мною, и даже умоляла меня ехать с ними в Челтенхэм, хотя бы на несколько дней. Ты можешь понять, с каким восторгом исполнил я эту просьбу. Дюваль пробыл около недели на новом месте и исполнял свою обязанность с таким неожиданным усердием и аккуратностью, что мне казалось, что для меня нет более предлога не возвращаться к моим занятиям в Париж, как вдруг бедного учителя разбил паралич. Он лишился возможности двигаться, и ум его был поврежден. Призванный врач объявил, что он может прожить в таком положении некоторое время, но что если рассудок его и возвратится, что было более чем сомнительно, то он никогда уже не будет в состоянии снова приняться за свои занятия. Я не мог оставить Луизу при таких ужасных обстоятельствах; я остался. Небольшие деньги, с которыми Дюваль прибыл из Парижа, истощились; и когда пришло время, в которое он обыкновенно получал свой трехмесячный пенсион, Луиза не имела понятия, куда за ним обратиться. Кажется, он всегда ходил за ним сам, но к кому он обращался, это была тайна, которой он никогда не открывал. А в настоящем критическом положении ум его так ослабел, что он не мог даже понять ваших вопросов. Я уже истратил часть небольшого капитала, процентами с которого жил; теперь я взял большую часть того, что оставалось. Но этого источника не могло хватить надолго. Не мог также я, не компрометируя сильно репутацию Луизы, быть постоянно в доме вместе с молодою девушкой, которой единственный законный покровитель был в таком положении. Мне представлялось только два выбора: расстаться с ней совершенно, или жениться на ней, кончить учение необходимое для получения диплома, и купить на скромные средства, какие могли остаться от моего капитала, участие в небольшой сельской практике. Я смиренно изложил это мнение Луизе, потому что не хотел стеснять ее склонностей. Она казалась очень тронутою тем, что называла моим великодушием; она дала согласие, и мы обвенчались. Я, как ты можешь поверить, был совершенно не сведущ во французских законах. Мы венчались согласно английскому обычаю и по протестантскому обряду. Вскоре после нашей свадьбы мы все трое возвратились в Париж и поселились в местности, отдаленной от той, где жили прежде, для того чтоб избежать беспокойства от мелких парижских кредиторов Дюваля. Я возобновил свои занятия с удвоенною энергией, и Луиза по необходимости большую часть дня оставалась одна со своим бедным отцом. Недостатки ее характера становились все более заметными. Она упрекала меня за то, что я осуждал ее на одиночество; бедность наша раздражала ее; у нее не было для меня доброго слова, когда я вечером возвращался домой измученный. До свадьбы она не любила меня; после свадьбы, увы! Боюсь, что она стала меня ненавидеть. Прошло несколько месяцев после нашего возвращения в Париж, бедный Дюваль умер; умственные способности не возвращались к нему, и мы так и не смогли узнать, от кого он получал свой пенсион. Вскоре после смерти отца Луизы я заметил странную перемену в настроении ее духа и обращении. Она оставила свои капризы, раздражительность, упреки; сделалась молчалива и задумчива. Казалось, она была под влиянием какого-то сдержанного возбуждения: щеки ее горели, глаза блуждали. Наконец, возвратясь однажды вечером домой я не нашел ее. Она не возвратилась ни ночью, ни на другой день. Я не мог себе представать, что сталось с нею. У нее не было друзей, и насколько я знал, никто не посещал ее в нашем убогом жилище. В бедном доме, где мы жили, не было concierge, которого я мог бы расспросить; но в нижнем этаже была маленькая табачная лавочка, и торговавшая в ней женщина сказала мне, что за несколько дней до исчезновения моей жены она заметила, как та проходила мимо окна лавки, выйдя из дому после полудня и придя домой к вечеру. Мне представились два ужасные подозрения: или во время своей прогулки она встретила какого-нибудь обожателя, с которым бежала; или же не будучи в состоянии переносить бедность в союзе с человеком, которого начала ненавидеть, она ушла, чтобы броситься в Сену. На третий день после ее побега я получил от нее прилагаемое письмо. Может быть почерк ее поможет тебе исполнить поручение, которое я на тебя возлагаю».
«Monsieur, — Вы бессовестно обманули меня, воспользовавшись моею неопытною юностью и беззащитным положением, склонили меня к незаконному браку. Единственное утешение мое в моих несчастиях и бесчестии то, что я по крайней мере теперь свободна от ненавистных уз. Вы меня больше не увидите; всякие попытки к этому будут тщетны. Я нашла убежище у родственников, которых имела счастие разыскать и которым доверила свою судьбу. Если вы и узнаете мое убежище и будете иметь дерзость потревожить меня, вы этим лишь подвергнете себя возмездию, которого так справедливо заслуживаете
Луиза Дюваль».
«По прочтении этого бессердечного неблагодарного письма, любовь моя к этой женщине — уже ослабевшая вследствие ее беспорядочного дурного нрава — совершенно исчезла из моего сердца и никогда не возвращалась. Но совесть страшно мучила меня как честного человека. Возможно ли, чтоб я ненамеренно обманул ее, чтобы наш брак был незаконным?
Оправившись от оцепенения, бывшего первым следствием этого письма, я обратился к ближайшему avoué по имени Сартиж, чтоб узнать его мнение, и к моему огорчению узнал, что между тем как, согласно обычаям моей страны, брак мой с Луизою Дюваль был законным в Англии, и я не мог жениться на другой, брак для нее не был законным, так как совершился без согласия ее родственников когда она была несовершеннолетняя, не сопровождался обрядом римско-католической церкви, к которой, хотя я никогда не слыхал ни от нее, ни от ее отца о их вероисповедании, можно было с уверенностию полагать, что она принадлежит, и наконец между нами не было заключено формального гражданского контракта, который необходим для законности брака французских подданных.
Avoué сказал, что вследствие этих обстоятельств брак сам по себе был недействителен, и что Луиза могла, не рискуя подвергнуться законному преследованию за двоемужество, выйти снова замуж во Франции согласно французским законам; но что, при данных обстоятельствах, вероятно ее ближайшие родственники обратятся к подлежащему суду для формального расторжения брака, и это будет самым действительным средством спасти ее это всякого беспокойства с моей стороны и пресечь всякую возможность к возбуждению в последствии вопроса о ее незамужестве и праве выйти замуж. Для меня всего лучше было ничего не предпринимать, ожидая дальнейших происшествий. Я не мог придумать ничего другого и покорился необходимости.
Из этого тревожного состояния, в котором злобное чувство против Луизы сменялось упреками чувства чести, я был выведен письмом от дальнего родственника, который до того времени не обращал на меня внимания. В предшествовавшем году он потерял одного из своих детей; другой ребенок только что умер; кроме меня, у него не оставалось ближайших родственников, которые бы могли наследовать его состояние. Он извещал о своем семейном горе с мужеством, которое меня тронуло, сообщал, что здоровье его слабеет, и просил меня возможно скорее прибыть к нему в Шотландию. Я приехал и прожил с ним до его кончины, последовавшей несколько месяцев после того. По духовному завещанию он сделал меня наследником своего обширного состояния с условием принять его имя.
Как только позволили хлопоты, сопряженные с получением наследства, я возвратился в Париж и опять увиделся с г. Сартажем. Со времени получения упомянутого письма я не имел никакого известия ни от Луизы, ни от каких-либо ее родственников. Не было сделано никаких попыток к расторжению брака и прошло достаточно времени, чтобы считать невероятным, что такая попытка будет сделана. Но без этого, хотя Луиза была свободна от брачных уз, я был связан ими.
По моей просьбе г. Сартиж принял самые деятельные меры к разысканию, где находилась Луиза и кто были родственники, у которых, по ее уверению, она нашла приют. Для розысков была употреблена полиция; были сделаны объявления, без упоминания имен, но достаточно понятные для Луизы, если б они дошли до нее. В них говорилось, что если в вашем браке была неправильность, то ради ее самой ее просят исправить это совершением второго обряда. Ответ должен быть адресован avoué. Но ответа не было; полиция, несмотря на неудачные поиски, не теряла надежды на успех, когда через несколько недель после объявлений г. Сартиж получил пакет с удостоверением, прилагаемым при настоящем письме, о смерти Луизы Дюваль в Мюнхене. Удостоверение, как ты увидишь, по-видимому официально засвидетельствовано и не подлежит сомнению. Так полагали и г. Сартиж и я. Розыски полиции были прекращены. Я был свободен. Мало-помалу я отделался от тяжелого впечатления, причиненного моим злополучным браком и известием о смерти Луизы. Богатый и умственно деятельный я понемногу отделывался от воспоминаний об испытаниях моей молодости как от тяжелого сна. Я вступил в публичную жизнь; составил себе уважаемое положение; познакомился с твоею теткой; мы обвенчались, и ее прекрасная природа повлияла на улучшение моей. Увы, увы! Через два года после нашей свадьбы — около пяти лет после получения удостоверения о смерти Луизы — я с твоей теткой совершали летнюю поездку в долине Рейна; на возвратном пути мы остановились в Ахене. Однажды, гуляя в окрестностях города, я увидал на дороге маленькую девочку, по виду лет пяти, которая в погоне за бабочкой споткнулась и упала как раз у моих ног; я поднял ее, и так как она плакала больше от испуга, чем от действительного ушиба, я старался всячески успокоить ее; в это время подошла шедшая в нескольких шагах позади дама, взяла ее из моих рук и поблагодарила меня. Звук ее голоса заставил сердце мое остановиться. Я взглянул и увидел Луизу.
Она узнала меня только тогда, как я конвульсивно схватил ее за руку и произнес ее имя. Из нас двоих я, без сомнения, больше изменился; довольство и счастие оставили во мне мало следов прежнего нуждавшегося, истомленного заботами студента. Но если я прежде узнал ее, зато она оправилась скорее. Выражение лица ее сделалось жестко и сухо. Я не могу передать с буквальною точностью быстрый разговор, который произошел между нами после того как она посадила ребенка на дерновую скамью близь дороги, сказала, чтоб он посидел там смирно, и отошла со мною на несколько шагов, как бы не желая, чтобы ребенок мог слышать, что говорилось.
Содержание разговора было следующее: она отказалась дать объяснения относительно удостоверения об ее смерти, сказала только, что, узнав о том, что она называла «преследованиями» посредством объявлений и розысков полиции, она послала эти документы по указанному в объявлении адресу, чтоб избавиться от дальнейшего беспокойства. Но каким образом были получены эти документы, или же так искусно подделаны, что могли обмануть опытного юриста, я не знаю до сего дня. Она объявила, что теперь она счастлива, ни в чем не нуждается, и что если я хочу сколько-нибудь поправить причиненное ей зло, то должен оставить ее в покое; в случае же — чего трудно ожидать — если мы опять встретимся, должен смотреть на нее как на постороннюю; что она со своей стороны никогда не будет беспокоить меня, и что удостоверение в смерти Луизы Дюваль дает мне возможность жениться в другой раз, что и она имеет право сделать.
Я был так смущен и расстроен, пока она говорила все это, что не пытался прерывать ее. Удар так потряс меня, что я едва мог оправиться, и лишь когда она повернулась, чтоб уйти, я вдруг вспомнил, что ребенок называл ее maman, и судя по тому, сколько ему было лет на вид, он должен был родиться лишь несколько месяцев спустя после того как Луиза оставила меня, и следовательно был мой ребенок. Среди подавлявшего меня горя я мог только пробормотать: «А ваш ребенок? Без сомнения он имеет на меня права, от которых вы отказываетесь. Вы не были неверны мне, пока я считал вас своею женой?»
«Боже! Как можете вы оскорблять меня таким подозрением? Нет! — воскликнула она порывисто и высокомерно. — Но так как я не была вашею законною женой, то это не законный ваш ребенок; он мой, и только мой. Впрочем, если вы захотите потребовать его...» Она остановилась как бы в нерешительности. Я видел, что она готова уступить мне ребенка, если б я этого потребовал. Я должен сознаться, с угрызением совести, что отступил пред таким предложением. Что мог я сделать с ребенком? Как объяснить жене, почему принимаю в нем участие? Если б это был мой незаконный ребенок, я не решился бы сознаться Джанете в увлечении молодости. Но, как это было на самом деле, это ребенок от прежнего брака, — первая жена жива! — кровь застыла во мне от ужаса. Если я возьму ребенка, выдумав какую-нибудь историю о его происхождении, разве я не подвергну себя, не подвергну Джанету постоянной и ужасной опасности? Естественная любовь матери к ребенку побуждала бы ее справляться о нем, причем она легко могла открыть мое новое имя и, может статься, через несколько лет предъявить на меня свои права.
Нет, я не мог рисковать подвергнуться такой опасности. Я проговорил угрюмо: «да, вы правы, ребенок ваш и только ваш», я готов был предложить для него денежную помощь, но Луиза уже повернулась презрительно к скамье, на которой оставила дитя. Я видел, как она вырвала из рук его полевые цветы, которые бедняжка набрала; и как часто после я вспоминал, как грубо она сделала это, не как мать, любящая свое дитя. В это время на дороге появились другие прохожие; двоих из них я знал, это была английская чета дружески расположенная к леди Джанете и ко мне. Они остановились, подойдя ко мне; в это время Луиза прошла с ребенком в направлении к городу. Я отвернулся в противную сторону и старался собраться с мыслями. Как ни ужасно было это внезапное открытие, ясно было, что Луиза так же сильно желала скрыть его, как и я. Мало было вероятности, чтоб эта тайна когда-нибудь открылась. И она и ребенок были одеты как люди богатые. Ребенок, несомненно, не нуждался в денежной помощи с моей стороны, и для него было лучше оставаться на попечении матери. Так пробовал я утешать и обольщать себя.
На другой день мы с Джанетой оставили Ахен и возвратились в Англию. Но я не мог отделаться от ужасной мысли, что Джанета не была моею законною женой; что если б она когда-нибудь проникла в тайну, сокрытую в моей груди, она тотчас оставила бы меня, хотя бы ей пришлось умереть от того (ты знаешь, как нежно она любила меня). Во мне произошла безмолвная перемена. Прежде я имел честолюбие свойственное людям в публичной жизни; я искал славы, положения, влияния. Теперь это честолюбие оставило меня; я отступил при мысли сделаться слишком известным, чтобы Луиза или ее родственники не узнали того, что знали все, то есть что прежде я носил другое имя, имя ее мужа, и видя меня в богатстве и почете, не вздумала бы впоследствии требовать для себя или для дочери прав, которыми пренебрегла, когда полагала, что я нахожусь в бедности и неизвестности. Но и моя совесть и влияние ангела жены побуждали меня искать всевозможных случаев делать добро другим, пользуясь теми средствами какие давали мне мое положение и обстоятельства. Я огорчался, когда и это доставляло мне некоторого рода известность. С какою болью я избегал ее! Люди приписывали мою боязнь публичности моей скромности. Меня прославляли, а я знал, что я обманщик. Но годы проходили. Я ничего не слыхал ни о Луизе, ни о ребенке, и страх мой постепенно проходил. Но я был доволен, когда двое детей, родившихся у нас с Джанетой, умерли в малолетстве. Если б они остались в живых, кто знает, не могло ли что-нибудь открыться для доказательства, что они незаконные?
Я должен спешить. Наконец настала тяжкая утрата в моей жизни: я лишился женщины, которая была для меня все. По крайней мере она спаслась от открытия, которое лишило бы меня права быть при ее смертном одре и оставить в ее могиле место для себя.
Но после первой агонии последовавшей за ее утратою, совесть, которую я так долго старался успокаивать, громко заговорила. Луиза потеряла всякое право на мое внимание, но не безвинный ребенок. Жив ли он еще? Если так, то не была ли дочь наследницей моего состояния, как единственный мой ребенок, оставшийся в живых? Правда, я имел полное право располагать моим состоянием; оно не заключалось в земле, не было заказным; но не имела ли дочь, которую я так покинул, больше всех нравственное право на него? Не обязан ли я был вознаградить ее? Ты помнишь, что доктор посоветовал мне на время перемену места. Я уехал, никто не знал куда. Я отправился в Париж, чтоб отыскать г. Сартижа, avoué. Я узнал, что он давно умер. Тогда я обратился к его душеприказчикам с вопросом, не сохранилось ли после него каких-нибудь бумаг или переписки его с Ричардом Макдональдом, происходившей несколько лет тому назад. Оказалось, что все эти документы, вместе с другими, не возвращенными после его смерти корреспондентам, были сожжены по его распоряжению. Таким образом не осталось никакого указания на местопребывание Луизы, если оно и было найдено после того, как я видел ее в последний раз. Я не знал, что делать. Я не решался начать розыски с помощью посторонних людей, так как в случае открытия ребенка, мог сделаться известным и брак, который оскорбил бы память моей святой покойницы. Я возвратился в Англию, чувствуя, что дни мои сочтены. Я передаю тебе заботу о розысках, которых не мог произвести сам. Я завещаю тебе, за исключением мелких раздач и вкладов на общественную благотворительность, все мое состояние. Но ты поймешь из этого письма, что тебе поручается его хранение, о чем я не мог упомянуть в моем завещании. Я не мог, не оскорбив почитаемую память твоей тетки, назначить наследницей моего состояния дочь от жены, которая была жива, когда я женился на Джанете. Всякий намек на это мог бы подать повод к сплетням и подозрениям и послужить к открытию того, что я хочу оставить в тайне. Я рассчитал, что за всеми вычетами сумма, переходящая к тебе по завещанию, простирается до 220 000 фунтов. Но я передаю безусловно и немедленно в твою собственность сравнительно ничтожную сумму 20 000 фунтов. Если дочь Луизы не находится в живых или если ты откроешь, что вопреки всем вероятностям это не мой ребенок, все состояние переходит к тебе. Но если сама Луиза жива и может нуждаться в денежной помощи, ты озаботишься, чтоб она получала ежегодно сколько ты найдешь достаточным, но не знала бы источника. Тебе принадлежит забота, если возможно, даже больше чем мне, хранить незапятнанным имя и память той, кто была для тебя второю матерью. Цель моя была бы вполне достигнута, если бы ты, найдя мою дочь, мог, не насилуя своей склонности, жениться на ней. В таком случае она пользовалась бы вместе с тобою моим богатством, и все требования справедливости и долга были бы удовлетворены. По годам она подходила бы тебе. Когда я видел ее в Ахене, она подавала надежду наследовать не малую долю красоты матери. Если уверение Луизы, что она живет в довольстве, было справедливо, то дочь ее вероятно была воспитана с нежностью и заботливостью. Ты уверял меня, что у тебя нет другой привязанности. Но если, отыскав мою дочь, ты найдешь, что она уже замужем, или что ты не можешь ни любить, ни уважать ее, я доверяю вполне твоей чести решить, какая часть оставленных тебе 200 000 может быть передана ей. Мать могла испортить ее. Она могла, от чего Боже упаси, пойти по дурной дороге. В таком случае я желаю только, чтоб ей был уделен из моего состояния ежегодный доход, который мог бы избавить ее от дальнейшего падения и от искушений бедности. Но может статься, напротив, ты встретишь в ней особу, которая во всех отношениях достойна стать моею главною наследницей. Во всем этом я вполне доверяю тебе как человеку, который изо всех, кого я знаю, обладает высшим чувством чести и в то же время наибольшим практическим смыслом и знанием жизни. Главнейшим затруднением, при передаче части наследства девушке, если она отыщется и окажется моею дочерью, будет сделать это таким образом, чтобы ни она, ни ее окружающие не могли приписать этого мне. Она никогда не должна быть признана моею дочерью — никогда! Твое уважение к дорогой покойнице не дозволит этого. Твой светлый сильный ум должен победить это затруднение: мой ослеплен уже тенью смерти. Ты обсудишь также тщательно, как приступить к розыскам матери и ребенка таким образом, чтобы не разоблачить нашу тайну. Для этого потребна большая осторожность. Вероятно ты начнешь розыски в Париже, с помощью полиции, с которою будешь очень сдержан в своих сообщениях. К величайшему несчастию у меня нет миниатюрного портрета Луизы, и я могу дать только общее описание ее внешности, которое мало поможет ее открытию. Но каково бы оно ни было, оно остережет тебя от того чтоб ошибочно не принять за нее другую. Луиза была среднего роста, но казалась несколько выше своего роста; у нее было странное сочетание темных волос, светлого цвета лица и светло-серых глаз. Теперь ей должно быть без малого сорок лет. Она не лишена была образования, полученного от отца. Хорошо говорила по-английски; рисовала со вкусом и даже не без таланта. Осторожнее будет начать розыски сперва Луизы, чем ребенка, который должен быть главною целью розысков, ибо только разузнав все, до нее касающееся, ты будешь в состоянии убедиться в верности сведений касательно дочери, которую я, может статься, только по ошибке считаю своею. Хотя Луиза говорила с таким высокомерием о том, что свободна выходить замуж, но рождение ребенка могло повредить ее репутации и сделаться серьезным препятствием ко второму браку, так как она не приняла законных мер к расторжению брака со мною. Если таким образом она не вышла снова замуж, ей не было причин не принять снова свое девичье имя Дюваль, как в письме ко мне, видя, что я перестал беспокоить ее розысками, для избежания коих она придумала фальшивое удостоверение своей смерти. Поэтому вероятно она живет где-нибудь в Париже под именем Дюваль. Понятно, что тягость неизвестности касательно твоего состояния не должна быть твоим уделом на неопределенное время. Если по окончании например двух лет твои розыски не приведут ни к какому результату, тогда три четверти всего моего состояния переходят в твою полную собственность, а четвертую часть ты поместишь для приращения процентами на случай, если мой ребенок найдется впоследствии. Если же он не найдется, это будет запасными капиталом для твоих детей. О, если бы дочь моя могла найтись вовремя, если б она была такова, что ты мог бы полюбить ее и жениться на ней по свободному выбору! Больше я ничего не могу сказать. Пожалей меня, и не суди строго мужа Джанеты.
Р. К.»
Теперь дан ключ к поведению Грэма, теперь понятно глубокое горе, приводившее его на могилу тетки, которую он так чтил и уважал и добрая память коей подвергалась такой серьезной опасности; понятно почему так мало изменился его образ жизни после получения наследства, которое считали таким значительным; понятно его удаление от политической карьеры; поводы к розыскам и его осторожность, наконец, положение относительно Исавры, в которое так жестоко поставили его обстоятельства.
Разумеется, первою мыслью его при обсуждении условий завещания была мысль о женитьбе на дочери Ричарда Кинга, если окажется, что она не замужем, не обручена и не противна его склонности. Он разделял побуждения заставившие покойного упомянуть об этом. Это было самое простое и удобное средство оказать справедливость законной наследнице, не обнаружив тайну столь важную для чести его тетки, самого Ричарда Кинга, его благодетеля, и знаменитой фамилии, из которой происходила леди Джанета. Может статься, что и соображение удержать таким способом состояние столь полезное для его карьеры не было без влияния на ум этого человека честолюбивого от природы. Но он не позволял себе останавливаться на этом соображении. Он считал его преступным. Но на практике это представляло большие препятствия к его женитьбе на ком-нибудь другом, пока он не исполнит свою миссию, и не разъяснится неопределенность касательно его состояния. Мог ли он по совести явиться к девушке и ее родителем человеком богатым, тогда как мог сделаться бедняком? Мог ли он упомянуть юристу об условиях, вследствие коих при брачном контракте он не мог располагать ни одним шиллингом из той значительной суммы, которая могла рано или поздно перейти в другие руки? Тем не менее, когда он убедился в глубине чувства внушенного ему Исаврой, мысль о женитьбе на дочери Ричарда Кинга, если она находится в живых и еще не замужем, сделалась невозможною. Сиротство молодой итальянки устраняло препятствия ко браку, которые помешала бы ему свататься за девушку одинакового с ним общественного положения, родители коей могли бы настаивать на брачном контракте. И если бы в тот день как он видел Исавру в последний раз, он застал ее одну, без сомнения он уступил бы голосу сердца, открыл бы ей свою любовь, и при взаимности стал бы ее женихом. Но мы видели, как при последнем свидании было подавлено это сердечное желание. Английские предрассудки его были так глубоки, что будь он даже свободен от условий завещания, он и тогда отступил бы пред браком с девушкой, которая в жажде знаменитости могла иметь что-нибудь общее с таким человеком, как Густав Рамо, по своим привычкам принадлежавшим к богеме, и социалистом по убеждениям.
Уезжая из Парижа, он принял решение оставить всякую мысль о браке с Исаврой и вполне посвятить себя делу, которое было для него священною обязанностью. Не потому, чтоб он мог думать о женитьбе на другой, даже если бы наследница вполне удовлетворила всем требованиям его сердца, будь оно совершенно свободно; но его тяготило бремя, лежавшее на нем, состояние, которое могло не принадлежать ему, неопределенность, парализовавшая все его честолюбивые планы на будущее.
Однако, несмотря на борьбу с собою — а едва ли кто мог бороться более решительно, — он не мог отогнать от себя образ Исавры. Образ этот постоянно преследовал его, и вместе с ним чувство невозвратимой потери, ужасной пустоты и острой боли.
Успехи его розысков в Ахене, хотя и были достаточны для того, чтоб удерживать его в этом месте, были однако же так незначительны и подвигались такими медленными шагами, что не давали достаточно пищи его беспокойному уму. Г. Ренар был ловок и неутомим. Но не легко было собрать сведения о парижанке, бывшей так много лет назад на этих водах, где посетители так многочисленны. К тому же имя Дюваль было так обыкновенно, что и в Ахене, как в Париже, время уходило в погоне за другими Дюваль, которые, как оказывалось, не имели ничего общего с отыскиваемою Луизой. Наконец г. Ренару посчастливилось найти дом, в котором в 1849 году жили в течение трех недель две дамы из Парижа. Имя одной было Mme Дюваль, другой Mme Мариньи. Обе были молоды, обе очень красивы и почти одинакового роста и с одинаковыми волосами. Но Mme Мариньи была красивее. Mme Дюваль посещала игорную залу и была по-видимому очень веселого нрава. Mme Мариньи жила очень тихо, редко, почти никогда не выходила из дому и, казалось, была слабого здоровья. Она как-то внезапно оставила квартиру, и сколько могла припомнить квартирная хозяйка, поселилась в какой-то деревне близь Ахена, но хозяйка не помнила, где именно. Месяца через два по отъезде Mme Мариньи, Mme Дюваль также оставила Ахен вместе с одним французом, часто посещавшим ее в последнее время, красивым человеком с резко-очерченным лицом. Квартирная хозяйка не знала, кто и что такое он был. Она помнила только, что, докладывая о нем Mme Дюваль, его называли Monsieur Achille. После отъезда Mme Дюваль квартирная хозяйка никогда больше не встречала ее. Но Mme Мариньи она встретила еще раз, лет через пять после того как она съехала с квартиры, встретила случайно, на железнодорожной станции, сразу узнала ее и предложила ей занять прежнюю квартиру. Mme Мариньи поспешно ответила, что она в Ахене лишь на несколько часов и уезжает в тот же день.
Розыски были направлены на отыскание Mme Мариньи. Время, когда квартирная хозяйка видела ее в последний раз, совпадало с тем, когда Ричард Кинг встретил Луизу. Следовательно она могла быть вместе с ней в Ахене в это время и, будучи отыскана, могла сообщить сведения о последовавших событиях ее жизни и настоящем местопребывании.
После утомительных розысков по всем окрестностям Ахена, Грэм, совершенно случайно, напал на след подруги Луизы. Он одиноко блуждал по окрестностям Ахена, когда застигнутый сильною грозой принужден был просить убежища в доме мелкого фермера стоявшем в поле немного в стороне от проселка, по которому он шел. Пережидая, пока пройдет гроза и просушивая платье пред огнем в комнате примыкавшей к кухне, он вступил в разговор с женой фермера, приятною женщиной, и сделал несколько лестных замечаний о висевшей на стене небольшой акварельной картинке.
— А, — сказала жена фермера, — это подарок одной французской дамы, которая жила здесь много лет тому назад. Она прекрасно рисовала, бедняжка.
— Дама, которая жила здесь много лет назад — сколько лет?
— Я думаю лет около двадцати.
— В самом деле! Не была это Mme Мариньи?
— Bon Dieu! Ее действительно так звали. Вы знали ее? Я бы рада была узнать, что она счастлива.
— Я не знаю, где она теперь, и стараюсь найти ее. Помогите мне пожалуйста. Долго Mme Мариньи жила у вас?
— Я думаю не меньше двух месяцев; да, два месяца. Она уехала от нас через месяц после родов.
— Она родила здесь?
— Да. Когда она пришла в первый раз, мне и в голову не пришло, что она была enceinte. Она была хороша собой, и никто бы не догадался об этом. Я начала подозревать лишь за несколько дней до того как это случилось; и это было так неожиданно, что все счастливо кончилось прежде, чем успели послать за акушером.
— И ребенок остался жив? Мальчик или девочка?
— Девочка, прелестная малютка.
— Уезжая, взяла она ребенка с собой?
— Нет; она отдала его кормилице, племяннице моего мужа, у которой около того времени тоже был ребенок. Madame платила хорошо и продолжала высылать деньги каждые полгода, пока не приехала сама и не взяла ребенка.
— Когда это было? Немного меньше пяти лет после того как она оставила его?
— Вы все это знаете, monsieur, да, почти через пять лет. Она не заехала ко мне, и мне это показалось обидно, но она прислала мне через племянницу настоящие золотые часы и шаль. Бедная дама — она была дама с ног до головы — такая гордая и не терпела, чтоб ее расспрашивали. Но я уверена, что она не была из ваших легких француженок, а честная жена как я, хотя она никогда не говорила об этом.
— И вы не имеете понятия, где она прожила пять лет после своего отъезда или куда отправилась, взяв ребенка?
— Нет, monsieur.
— Но она посылала деньги за ребенка по почте и на конвертах были почтовые штемпеля?
— Видите ли, я сама не ученая. Но не повидаетесь ли вы с Марией Губерт, это моя племянница, может быть, у нее сохранились конверты.
— Где живет г-жа Губерт?
— Это будет в расстоянии мили отсюда по кратчайшей дороге; вы не можете сбиться. У мужа ее есть свой клочок земли, но он занимается также извозом; на двери у него написано Макс Губерт извозчик, дом его как раз против церкви. Дождь перестал, но может быть вам слишком далеко идти туда сегодня.
— Ничуть. Очень вам благодарен.
— А если вы найдете эту даму и увидитесь с ней, скажите ей, что я была бы очень рада услыхать добрые вести о ней и о малютке.
Грэм направился под прояснившимся небом к указанному дому. Он застал г-жу Губерт дома и готовую отвечать на расспросы, но, увы! у нее не было конвертов. Mme Мариньи, когда брала ребенка, спросила конверты от своих писем и взяла их с собою. Г-жа Губерт, которая была так же мало ученая, как и ее тетка, никогда не обращала внимания на почтовые штемпеля на конвертах; она помнила только первый, в котором был прислан банковый билет; штемпель этот был Вена.
— Но не сообщала ли Mme Мариньи в своих письмах адреса, по которому вы могли извещать ее о ребенке?
— Я думаю, она мало заботилась о своем ребенке, monsieur. Она поцеловала дитя очень холодно, когда приехала за ним. Я сказала девочке, что это ее мама, и Mme Мариньи сказала: «да, ты можешь звать меня maman», и сказала это голосом вовсе не материнским. Она привезла с собой небольшой мешок, в котором были хорошенькие платьица для девочки, и была очень нетерпелива пока ребенок не надел их.
— Уверены ли вы, что это была та самая дама, которая оставила ребенка?
— О, в этом нельзя сомневаться. Она была très belle, но мне она не нравилась, как нравилась тетке. Она очень высоко поднимала голову и смотрела несколько презрительно. Хотя, нужно сознаться, была очень щедра.
— Но вы еще не ответили на мой вопрос, не было ли в письмах адреса.
— Она прислала всего два письма. Одно, при котором была приложена первая плата, было всего в несколько строк; в нем говорилось, что если ребенок будет здоров и счастлив, мне не зачем писать; если же он умрет или опасно заболеет, я могу во всякое время написать несколько слов по адресу Madame М. Poste restante, Вена. Она путешествует, но письмо рано или поздно дойдет к ней. В другом письме она извещала меня, что приедет за ребенком, и что ее можно ждать дня через три по получении письма.
— Все же остальные присылки от нее были только деньги без писем?
— Точно так.
Грэм, видя, что ничего больше не может узнать, ушел. По дороге домой, обдумывая то, на что навели его открытия этого дня, он решил тотчас же, вместе с г. Ренаром, отправиться в Мюнхен, и постараться узнать там, что можно, касательно удостоверения о смерти Луизы Дюваль, которому (разделяя очень вероятное предположение Ричарда Кинга, что оно было искусно подделано) он до сего времени не придавал особого значения.
Книга шестая. Глава 7
Глава седьмая
Никаких удовлетворительных результатов не принесли справки в Мюнхене кроме удостоверения в том, что свидетельство о смерти особы называвшей себя Луизой Дюваль не было вымышлено. Дама, носившая это имя, прибыла однажды вечером в один из лучших отелей и заняла прекрасное помещение. Она приехала без прислуги, но в сопровождении господина, который, однако, удалился из отеля, лишь только удостоверился, что г-жа Дюваль будет иметь все необходимые удобства. В книгах отеля все еще сохранялось ее имя: madame Duval, Françaiserentiere. Сравнив почерк, которым было написано имя, с почерком письма первой жены Ричарда Кинга, Грэм нашел, что они не сходны; но имя могло быть вписано не самою madame Дюваль. Господин, в сопровождении которого она приехала, посетил ее опять на следующий день, обедал с ней и провел у нее вечер, но никто в отеле не помнил его имени и даже сказал ли он какое-нибудь имя. После этого посещения, его не видали более. Два дня спустя г-жа Дюваль заболела; был приглашен доктор, который и лечил ее до самой смерти. Доктор был легко отыскан. Он хорошо помнил Луизу Дюваль, умершую от воспаления легких, вероятно вследствие простуды во время дороги. Роковые симптомы обнаружились скоро, и она умерла на третий день своей болезни. Она была молода и красива. Доктор спросил у нее, не поручит ли она ему написать к ее друзьям, но она отвечала, что у нее есть только один друг, что она уже писала ему и что он должен приехать через день или два. И по справкам оказалось, что она действительно написала какое-то письмо и сама снесла его на почту пред тем как заболела.
В кошельке ее оказались деньги, небольшие, но достаточные для покрытия всех ее расходов и для похорон, совершенных, по местному закону, почти немедленно после ее кончины. В ожидании друга, которому она писала, вещи ее были опечатаны. На другой день после ее смерти пришло письмо на ее имя. Оно было вскрыто и прочитано. Писал его несомненно мужчина и по-видимому ее возлюбленный. Он выражал страстное сожаление, что не может возвратиться в Мюнхен так скоро, как ожидал, но что он надеется увидать свой милый bouton de rose на следующей неделе. Он подписался Achille и не прибавил своего адреса. Дня два или три спустя в гостиницу приехала другая дама, также молодая и красивая, и спросила о г-же Дюваль. Узнав о ее смерти, она была сильно поражена. Когда она несколько успокоилась и ее спросили о положении и родстве г-жи Дюваль, она очевидно смутилась. После настойчивых расспросов она отвечала только, что она не родня г-же Дюваль, что, сколько ей известно, у г-жи Дюваль не было родных, по крайней мере таких, с которыми она жила бы в дружеских отношениях, что ее собственное знакомство с покойной, хотя и дружеское, было весьма недавнее. Об авторе письма с подписью Achille она не могла или не хотела сказать ни слова, и уехала из Мюнхена в тот же день вечером, заставив своими ответами предположить, что г-жа Дюваль была одной из тех женщин, которые, избрав образ жизни, не одобряемый светом, живут покинутые своими родными и часто под чужим именем.
Achille не приехал, но несколько дней спустя один мюнхенский адвокат получал от другого адвоката из Вены письмо, в котором последний просил, по поручению одного своего клиента, прислать формальное удостоверение в смерти Луизы Дюваль. Удостоверение было послано, и после того никто не спрашивал более о покойной. По прошествии узаконенного срока вещи ее, заключавшиеся в двух чемоданах и туалетной шкатулке, были распечатаны, но между ними не оказалось ни писем, даже ни одной строчки от Ашиля, ни каких-либо указаний на родство и положение покойной. Что затем было сделано с ее имуществом, состоявшим только из принадлежностей женского туалета, никто в гостинице не мог объяснить удовлетворительно. Хозяйка говорила как-то угрюмо, что оно, по распоряжению начальства, было продано ее предшественником в пользу бедных.
Если особа называвшая себя другом Луизы Дюваль сказала свое имя, что было, впрочем, несомненно, никто его не помнил. Оно не было внесено в книгу отеля, так как дама пробыла в нем только день, и очевидно не хотела ждать формального допроса полиции. Словом, было ясно, что бедная Луиза Дюваль была принята за искательницу приключений и содержателем отеля, и доктором в Мюнхене. И смерть ее, очевидно, возбудила так мало интереса, что оставалось только удивляться, как сохранились и те немногие подробности, которые удалось узнать.
После продолжительного, но бесполезного пребывания в Мюнхене, Грэм и Ренар отправились в Вену. Там по крайней мере была надежда найти madame Мариньи.
В Вене, однако, никакие розыски не навели на след такой особы, и Грэм, отчаявшись в успехе, уехал в Англию в январе 1870 года, поручив продолжение исследований г-ну Ренару. Ренар, вынужденный возвратиться на время в Париж, обещал однако, что он не успокоится, пока не отыщет madame Мариньи, и Грэм убедился в искренности его намерения, когда он отказался от половины предложенного ему щедрого вознаграждения, сказав: Je suis Français, ваше поручение перестало быть для меня денежным делом; в нем замешано мое самолюбие.
Книга шестая. Глава 8
Глава восьмая
Если светское общество ценило прежде Грэма Вена за его личные качества, то тем более стало оно ценить его и ухаживать за ним теперь, когда к его репутации даровитого человека прибавилось богатство. Дамы высшего света говорили, что Грэм Вен может быть хорошею партией для любой девушки. Знаменитые политики слушали его теперь с более серьезным вниманием и приглашали его на самые избранные обеденные собрания. Его родственник герцог уговаривал его искать избрания в парламент или по крайней мере купить опять его старый Stammschloss, но Грэм упорно отклонял оба совета, продолжал жить в своей старой квартире так же скромно, как прежде, и выносил с удивительною кротостью и покорностью бремя светских обязанностей, возложенное теперь на его плечи. Но в душе он был не покоен и несчастен. Поручение, завещанное ему Ричардом Кингом, преследовало его мысли как неотвязчивый призрак. Неужели вся жизнь его должна быть притворством, которое было пыткой для его прямой, открытой натуры? Долго ли суждено ему считаться богачом и жить бедно и навлекать на себя обвинения в скаредности, отказываясь удовлетворять справедливые притязания на приписываемое ему богатство? Неужели ему до конца жизни придется сдерживать стремления своего честолюбия и притворяться эпикурейцем, не способным иметь его?
Но мучительнее всего этого было для него сознание, что он не победил, не мог победить свою страстную любовь к Исавре, между тем как и ум его и все его предрассудки упорно восставали против этой любви. Во французских газетах, которые он просматривал во время своих розысков в Германии, даже в немецких критических журналах, он встречал отзывы о новой писательнице, отзывы хвалебные, правда, но казавшиеся ему оскорбительнее таких, которые, порицая ее произведение, отняли бы у нее охоту писать, оскорбительнее всего, что может услышать мужчина о женщине, к которой он желал бы относиться с рыцарскою почтительностью. Девушка, очевидно, сделалась таким же достоянием публики, как если бы поступила на сцену. Мелочные подробности об ее внешности, о ямочках на ее щеках, о белизне ее рук, об ее оригинальной манере убирать волосы, анекдоты о ней, начиная с ее детства (вымышленные, конечно, но мог ли Грэм знать это?), причины, вследствие коих она предпочла карьеру писательницы сцене, рассказы о впечатлении, произведенном ею в некоторых салонах (таких салонах, где Грэм, хорошо знавший Париж, не желал бы видеть свою жену), о комплиментах, которыми осыпают ее некоторые grands seigneurs, известные своими liaisons с балетными танцовщицами, или писатели, гений которых парил выше flammantia moenia мира, где всякий стеснен уважением к праву собственности своих ближних, все эти подробности, принадлежащие к области частных сплетен, которой не касаются английские критики женских произведений, но в которую любят заглядывать критики на континенте и американские журналисты, все это было для чувствительного англичанина тем же, чем было бы детальное описание прелестей Эгерии для Нумы Помпилия. Нимфа, освященная для него тайным обожанием, была профанирована грязными руками толпы и народными голосами, говорившими: мы знаем об Эгерии более, чем ты. И когда он вернулся в Англию и, встречаясь со старыми друзьями, знакомыми с парижскою жизнью, слышал такие замечания: «Вы читали, конечно, роман Чигоньи. Что вы думаете о нем? Хорошая вещь, может быть, но этот род романов не в моем вкусе. Даже Жорж Санд наводит на меня скуку. Я предпочитаю Парижские Тайны и Монте-Кристо», Грэм Вен как критик возмущался и расхваливал роман, хотя дорого дал бы, чтоб он не был написан, но после спора говорил себе: — Как могу я, Грэм Вен, быть таким идиотом, чтобы вздыхать ежечасно о ней и повторять себе: «какое мне дело до других женщин? Исавра, Исавра!»
Книга седьмая. Глава 1
КНИГА СЕДЬМАЯ
Глава первая
Была первая неделя месяца мая 1870. Знаменитости растут быстро в салонах Парижа. Густав Рамо приобрел положение, о котором вздыхал. Значение издаваемого им журнала возросло, и его доля выгоды была щедро увеличена таинственным собственником журнала. Рамо был признан силою в литературных кружках. А так как в Париже критики, принадлежащие к одной клике, имеют обыкновение хвалить друг друга, то лица авторитетные в печати заявляли, что его стихи превосходят по силе Альфреда Мюссе и по изяществу Виктора Гюго.
Правда поэзия Густава не находила многих читателей в публике. Но о современной поэзии многие говорят как Dr. Джонсон о стихах Спратта: «я готов скорее хвалить их, нежели читать».
Как бы то ни было, Рамо был хорошо принят в веселых и блестящих кругах, и по примеру модных французских литераторов проживал больше, чем получал, занимал прекрасную холостую квартиру, отделанную артистически, много тратил на украшение своей особы и роскошно обедал в Café Anglais и Maison Dorée. Репутация более серьезная и возбуждавшая более тревожный интерес была достигнута виконтом де Молеоном. Последние статьи в Sens Commun, подписанные Пьером Ферменом и касавшиеся тревожного вопроса о плебисците, набрасывали тень на правительство, и Рамо получил сообщение, что он как издатель отвечает за статьи сотрудников, появляющиеся в издаваем им журнале; и хотя, пока казуистика Пьера Фермена держалась в благоразумных границах, правительство смотрело сквозь пальцы на нарушение закона, по которому каждая политическая статья в журнале должна быть подписана подлинным именем автора, но теперь оно не может быть так снисходительно. Пьер Фермен по-видимому пoт de plume; если нет, его личность должна быть удостоверена, или же Рамо заплатит штраф, которому, по-видимому, должен бы подвергнуться его сотрудник.
Рамо, сильно встревоженный за судьбу журнала, который мог быть приостановлен, и за себя, ибо ему грозила тюрьма, сообщил об этот чрез книгопродавца-издателя своему корреспонденту Пьеру Фермену и получил на следующий день статью, подписанную Виктором де Молеоном, в которой автор заявлял, что подпись Пьер Фермен принадлежала ему, говорил еще более резким тоном, чем прежде, и вызывал правительство употребить законные меры против него. Правительство было достаточно осторожно, чтобы не обратить внимания на эту высокомерную браваду, но Виктор де Молеон сразу вырос в политическом значении. Он уже успел занять под своим настоящим именем уважаемое положение в парижском обществе. Но если это восстановление в обществе создало ему врагов, которых у него прежде не было, он принял решение презирать наладки личного гнева. Его старая репутация личной храбрости и искусства владеть шпагой и пистолетом оберегала его от таких нападок, на которые парижский журналист отвечает не с помощью пера. Если у него явилось несколько врагов, то явилось и гораздо больше друзей или по крайней мере сторонников и поклонников. Не доставало только штрафа и тюремного заключения, чтоб он сделался популярным героем.
Через несколько дней после открытия своего имени Виктор де Молеон, до сих пор избегавший Рамо и тех салонов, где мог встретить этого знаменитого менестреля, познакомился с ним лично, пригласив его к себе завтракать.
Рамо с радостью явился. Он питал вполне естественное любопытство увидеть сотрудника, чьи статьи главнейшим образом обеспечивали распространение Sens Commun.
В темноволосом, хорошо одетом человеке средних лет, с быстрым взглядом, величавою внешностью и ласковым обращением, он не мог заметить никакого сходства с шестидесятилетним скромным стариком в льняном парике, длинном сюртуке и с двойными очками, которого знал как Лебо. Только по временам тон голоса казался ему знакомым, но он не мог припомнить, где слышал голос, похожий на этот. Мысль о Лебо не приходила ему; но если б она и пришла, то его поразило бы лишь случайное сходство. Рамо, подобно многим людям занятым собою, был плохой наблюдатель других. Гений его не был объективный.
— Надеюсь, Monsieur Рамо, — сказал виконт, когда вместе с гостем сел за стол, где был приготовлен завтрак, — что вы не жалуетесь на вознаграждение, которым оплачиваются ваши драгоценные услуги для журнала.
— Собственник журнала, кто бы он ни был, был очень щедр, — отвечал Рамо.
— Я отношу этот комплимент к себе, cher confrère, потому что хотя деньги для начала издания Sens Commun и для залога были приисканы одним моим другом, но это был заем, который я давно уплатил, и теперь журнал принадлежит исключительно мне. Я должен благодарить вас не только за ваше блестящее сотрудничество, но и за участие других сотрудников приглашенных вами. Пикантные критики Monsieur Саварена были очень важны для начала. Я сожалею, что мы лишились его участия. Но так как он начал издавать собственный журнал, то не захочет делиться своим остроумием с другим. А propos о наших сотрудниках, я буду просить вас представить меня прекрасному автору Дочери Артиста. Я слишком прозаик, чтобы вполне оценить достоинства романа, но слышал горячие похвалы этой повести от молодежи — она лучший судья в этом роде литературы; я могу по крайней мере понять важность сотрудника, благодаря которому утроилась продажа нашего журнала. Для нас истинное несчастие, что произведение ее окончилось, но я надеюсь, что сумма, посланная ей чрез нашего книгопродавца, может соблазнить ее начать новый роман.
— Mademoiselle Чигонья, — сказал Рамо с усиленно резкою интонацией своего резкого голоса, — продала второе издание своего романа за сумму, свидетельствующую о значении ее таланта, и получила от нескольких журналов предложения написать для них роман за вознаграждение, даже превышающее то, которое так великодушно послал ей ваш издатель.
— Приняла она эти предложения, monsieur Рамо? Если так, tant pis pour vous. Извините меня, я хочу сказать, что ваше собственное вознаграждение уменьшается по мере уменьшения продажи SersCommun.
— Нет, она не приняла их. Я посоветовал ей не давать согласия, пока она не будет в состоянии сравнить эти условия с теми, которые предложит ей издатель Sens Commun.
— И она последовала вашему совету? О, cher confrère, какой вы счастливец! Вы имеете влияние на эту юную претендентку на славу де Сталь или Жорж Санд.
— Да, я льщу себя надеждой, что имею на нее некоторое влияние, — сказал Рамо с высокомерною улыбкой и наливая себе еще стакан вина, превосходного, но довольно крепкого.
— Тем лучше. Я даю вам carte blanche для условий с Mademoiselle Чигонья. Предложите ей вознаграждение, которое превышало бы все, что было предложено ей другими, и я прошу вас доставить мне возможность представиться ей лично. Вы уже кончили завтрак? Позвольте предложить вам сигару. Извините меня, если я не составлю вам компании. Я курю редко, и никогда по утрам. Теперь к делу и к положению Франции. Возьмите это кресло, усядьтесь поспокойнее и слушайте. Если бы Мефистофель посетил опять землю, как стал бы он смеяться, узнав, что всеобщая подача голосов и закрытая баллотировка в такой старой стране, как Франция, одобряются образованными людьми и принимаются друзьями истинной свободы!
— Я не понимаю вас, — сказал Рамо.
— Позвольте мне надеяться, что в этом отношении по крайней мере мои объяснения могут быть полезны вам. Император прибегнул к плебисциту как к несомненно популярной реформе, которой обстоятельства вынуждают его заменить его прежнее личное правление. Но есть ли хоть один просвещенный либерал, который не был бы против плебисцита? Есть ли хоть один человек, который не знал бы, что обращение императора ко всеобщей подаче голосов будет иметь результатом подавление свободы мысли посредством единства и порядка, воплощенных в способном человеке, стоящем во главе государства? Толпа никогда не понимает принципов. Принципы — сложные идеи; толпа понимает только простые идеи, а простейшая из всех есть имя, освобождающее действия толпы от всякой ответственности пред разумом. Во Франции много принципов, которые можно противопоставит принципу императорского правления, но нет ни одного имени, которое можно было бы противопоставить имени Наполеона III. Следовательно, я пойду против толпы, когда объявлю себя противником плебисцита, и продажа Sens Commun уменьшится — она уже начала уменьшаться. Все образованные люди будут с нами, остальные против нас. Во всякой стране, даже в Китае, где все обладают высоким образованием, есть меньшинство образованное лучше остальных. Итак, Monsieur Рамо, я хочу свергнуть империю, но для этого мне недостаточно иметь на своей стороне образованных людей, мне нужна и canaille, canaille Парижа и промышленных городов. Я употребляю ее только как орудие, я не имею в виду воцарить ее. Понимаете? La canaille в спокойном состоянии есть грязь на дне потока, la canaille взволнованная есть грязь на поверхности. Но ни один человек способный связать три идеи не строит дворцов из грязи ни на поверхности, ни на дне Океана. Можем ли мы с вами желать, чтобы судьба Франции была вручена безмозглым рабочим, считающим себя выше всякого, кто пишет правильно, людям, чье понятие об общественном благе основано на конфискации частной собственности?
Рамо, сильно озадаченный этою речью, наклонил голову и возразил шепотом:
— Продолжайте. Вы против империи и вместе с тем против черни? За кого же вы? Конечно не за легитимистов? Кто вы? Республиканец? Орлеанист? Или что другое?
— Ваши вопросы весьма уместны и я отвечу откровенно, — отвечал виконт учтиво. — Я против абсолютной власти и Бонапарта и Бурбона и кого бы то ни было. Я за свободное государство, хотя бы во главе его стояла наследственная конституционная династия, как в Англии и Бельгии, или хотя бы оно было республикой по имени, менее демократическою на деле, чем некоторые наследственные монархии как в Америке. Но как человек, заинтересованный в судьбе Sens Commun, я пользуюсь с глубочайшим презрением всеми средствами к возмущению элементов человеческой природы. Довольно об этих отвлеченностях. К делу. Вы, конечно, знаете о свирепых сходках социалистов, восстающих номинально против плебисцита, на самом деле против императора.
— Да. Я знаю по крайней мере, что рабочий класс весьма недоволен, и что многочисленные забастовки в течение последнего месяца были не простым протестом против заработной платы, а против всего существующего порядка вещей. Статьи Пьера Фермена, которые привели меня в столкновение с правительством, по-видимому противоречат тому, что вы говорите теперь. В них одобрялись эти забастовки, в них высказывалось сочувствие к революционным собраниям в Монмартре и Бельвилле.
— Конечно. Для разрушения мы употребляем грубые орудия, но мы отбрасываем их в сторону, когда начинаем строить. Я был вчера на одном из этих собраний. У меня есть билет на все подобные сходки, подписанный каким-то болваном, который не умеет даже написать правильно свое прозвище — Pom-de-Tair. Вхожу. В конце оркестра сидит, зевая, полицейский чиновник, рядом с ним его секретарь; ораторы извергают потоки громовых речей. Полицейский зевает все утомленнее, секретарь его бросает перо, вооружается перочинным ножом и начинает чистить ногти. Встает косматый, тощий силуэт человека, и с торжественною миной, которая шла бы добродетельному Гизо, произносит следующую резолюцию: «Французский народ присуждает Карла Людовика Наполеона III к пожизненной каторжной работе». Полицейский поднимается и говорит спокойно: «я объявляю собрание закрытым». Присутствующие волнуются, жестикулируют, кричат, ревут, полицейский надевает плащ, секретарь его отрывается от своего занятия и кладет перочинный нож в карман, публика расходится, силуэт человека исчезает, заседание окончено.
— Вы описали эту сцену весьма остроумно, — сказал Рамо с неестественным смехом.
Мнимый циник, он был устрашен искренним цинизмом своего собеседника.
— К какому заключению приводит вас такая сцена, cher poète? — спросил де Молеон, устремив на него свой спокойно проницательный взгляд.
— К какому заключению? К тому заключению, что... что...
— Продолжайте.
— Что род человеческий измельчал с тех пор как Мирабо оказал одному церемониймейстеру: «мы здесь по праву французского народа, и ничто кроме острия штыка не заставит нас разойтись».
— Ответ, достойный поэта, французского поэта. Я уверен, что вы поклонник Виктора Гюго. Ваш ответ мог бы быть его ответом, с тою разницей, что он употребил бы еще более трескучую фразеологию и облек бы свое полнейшее незнание людей, времен и нравов в какую-нибудь непонятную метафору, но извините меня, если я скажу, что это не ответ Sens Commun.
— Monsieur le vicomte мог бы побранить меня учтивее, — сказал Рамо, вспыхнув.
— Я не хотел бранить, я хотел научить. Теперь не такое время, как в 1789 году, и природа, постоянно повторяясь в создании дураков и болванов, никогда не повторяется в создании таких людей, как Мирабо. Империя должна погибнуть, потому что империя противна свободе разума. Всякое правительство, которое дает решительное преобладание большинству противно разуму, так как разум есть достояние меньшинства. Разум есть самый мстительный изо всех элементов общества. Он не заботится об орудиях, с помощью которых достигает своей цели. Я принимаю помощь Pom-de-Tair, но я не унижу себя до того, чтобы поддерживать принципы Pom-de-Tair в статьях подписанных именем Виктора де Молеона или Пьера Фермена. Я прошу вас, мой милый издатель, найти умных, бойких сотрудников, которые не знали бы ничего о социалистах и интернационалистах и потому не компрометировали бы Sens Commun, поддерживая доктрины этих идиотов, но которые бы, в общих выражениях, льстили тщеславию canaille, писали бы какой угодно вздор о славе Парижа, этого «ока мира», «солнца европейской системы», о парижских рабочих как о духе, оживляющем это око, как о свете этого солнца, всевозможную blague в этом роде, в жанре Виктора Гюго, но ничего определенного против общества и собственности чего нельзя было бы принять за безвредное увлечение поэтического энтузиазма. Вы можете писать такие статьи сами. Словом, я хочу возбуждать толпу, не подвергая однако нашего журнала презрению меньшинства. Не должно допускать ничего такого, что могло бы навлечь на нас кару закона, если только это не будет подписано моим именем. Может представиться минута, когда будет желательно, чтобы кто-нибудь отправился в тюрьму. В таком случае я не допущу никакой замены, я отправлюсь сам. Теперь вы знаете мои сокровенные мысли. Я доверяю их вашему благоразумию безо всяких колебаний. Monsieur Лебо рекомендовал мне вас с величайшею похвалой, и вы уже оправдали его рекомендацию. Кстати, не видали ли вы в последнее время этого bourgeois заговорщика?
— Нет. Его профессия писателя писем или агента поручена клерку, который говорит, что Monsieur Лебо за границей.
— А! Я не думаю, чтоб это была правда. Мне кажется, что я видел его на днях вечером, как он крался по переулкам Бельвилля. Он слишком страстный заговорщик, и надолго из Парижа не уедет. Такие горячие умы только в Париже чувствуют себя в своей сфере.
— Давно знаете вы Лебо? — спросил Рамо.
— О, много лет! Мы оба уроженцы Нормандии, как вы могли заметить по нашему акценту.
— А! Я был уверен, что ваш голос мне почему-то знаком. Он, вероятно, напоминает мне голос Лебо.
— Нормандцы похожи друг на друга и во многом другом, например в настойчивости, с которою они держатся раз принятых идей, что делает их добрыми друзьями и упорными врагами. Я не посоветовал бы никому иметь Лебо своим врагом. Au revoir, cher confrère. Не забудьте представить меня Mademoiselle Чигонье.
Книга седьмая. Глава 2
Глава вторая
Выйдя от де Молеона и усевшись опять в свою карету, Рамо чувствовал себя и озадаченным и униженным. Он был поражен тоном превосходства, каким говорил с ним виконт. Он ожидал выслушать множество комплиментов и сознавал смутно, что вместо того над ним посмеялись. Он был и разозлен и смущен, потому что политические рассуждения де Молеона не оставили в его уме ясного понятия, какие принципы должен он был распространять и поддерживать в качестве издателя Sens Commun. Рамо был одним из многих парижских политиков, которые читают мало и размышляют еще менее об управлении людьми и государствами. Зависть, по словам одного великого французского писателя, есть порок демократии. Не что иное, как зависть, сделало Рамо демократом. Он мог говорить и писать довольно бегло о равенстве и братстве, и был настолько ультра-демократом, что считал умеренность признаком умственной посредственности.
Вследствие этого он был сильно поражен рассуждениями де Молеона. Он не слыхал до сих пор ничего подобного. Революционные принципы виконта соединенные с таким презрением к толпе и к стремлениям толпы были для него китайскою грамотой. Его не поразил цинизм, считавший мудростью злоупотреблять страстями человечества для достижения личных целей, но он не понимал откровенности, с которою это было высказано.
Тем не менее де Молеон победил и покорил его. Рамо признал власть своего сотрудника, не пытаясь определить ясно ее сущность, власть, основанную на обширном знакомстве с жизнью, на холодном анализе доктрин, увлекавших других, на патрицианском спокойствии, на остроумной насмешливости, на уверенности в себе.
Кроме того Рамо чувствовал со смутным страхом, что в этом человеке, так смело высказывавшем презрение к своим орудиям, он нашел себе господина. Де Молеон был единственным собственником журнала, в котором Рамо почерпал свои ресурсы; де Молеон мог во всякое время отказать ему, мог вовлечь журнал в затруднения, которые, если бы даже Рамо, как официальный издатель, избежал ответственности, могли остановить издание Sens Commun, и этим лишить его всех роскошей его существования.
Вследствие всего этого, свидание его с де Молеоном было далеко не из приятных. Он попробовал обратить мысли на более приятный предмет и пред ним восстал образ Исавры. Надо отдать ему справедливость, он любил эту девушку так сильно, как только допускала его натура, любил ее всею силою своего воображения, которое было весьма пылко, при довольно холодном сердце, любил ее всею силою своего тщеславия, а тщеславие в его натуре даже преобладало над воображением. Овладеть девушкой уже снискавшею известность своим талантом, своею красотой и прелестью было бы конечно завидным торжеством.
Каждый парижанин из числа таких людей, как Рамо, ожидает от женитьбы блестящего салона. Можно ли представить салон блестящее того, где хозяевами были бы он и Исавра, думал Рамо. Он давно победил свой первый порыв зависти к литературному успеху Исавры. Ее успех был связан с его собственным и много содействовал его обогащению, так что к другим мотивам его любви примешался и интерес. Рамо знал хорошо, что его талант, превозносимый кликой и несравненный в его собственных глазах, был не из числа прибыльных. Он сравнивал себя с поэтами, которые слишком опередили своих современников, чтоб быть столько же уверенными в средствах к существованию, как они уверены в своей бессмертной славе.
Но на талант Исавры он смотрел как на талант низшего разряда, вполне доступный толпе и потому весьма прибыльный. Женитьба на ней обеспечила бы его в материальном отношении, и он мог бы трудиться для бессмертия не спеша. Тогда он был бы в положении независимом от людей низшего разряда как виконт де Молеон. Но убедив себя, что он страстно влюблен в Исавру, Рамо не мог убедить себя, что и она влюблена в него.
Хотя в продолжение последнего года они видались беспрестанно, и их литературные занятия создали для них много общих интересов, хотя он намекал ей, что многие из его красноречивейших поэм внушены ею, хотя он уверял в прозе, также весьма красноречивой, что она обладает всем, о чем только могут мечтать молодые поэты, она до сих пор принимала такие признания с шутливым смехом, как изящные комплименты, внушенные парижскою любезностью, и он предчувствовал с досадой и горем, что если б он стал настаивать на их искренности и предложил ей прямо быть его женой, она отказала бы ему и двери ее дома закрылись бы для него.
Однако Исавра была не замужем, Исавра отказала женихам, которые по общественному положению были выше его, и он не мог придумать, кого могла бы она предпочесть ему. Сидя теперь развалясь в своем экипаже он пробормотал: «если бы только удалось отделаться от этого маленького демона Жюли, я обратил бы всю свою энергию на то, чтобы покорить сердце Исавры и добился бы успеха. Но как избавиться от Жюли? Она так обожает меня и так упряма! Она способна пойти к Исавре, показать мои письма, сделать сцену!»
При этой мысли он остановил экипаж пред кафе на бульваре, вышел, выпил две рюмки абсенту, почувствовал себя значительно смелее и приказал кучеру ехать на улицу, где жила Исавра.
Книга седьмая. Глава 3
Глава третья
Да, слава приобретается быстро в салонах Парижа. Прочнее славы Рамо, ярче славы де Молеона, была слава приобретенная теперь Исаврой. Она принуждена была покинуть свою красивую виллу в предместьи А——, потому что хозяин вздумал переделать ее для себя, и по совету синьоры Веносты, постоянно жаждавшей новых знакомств, в конце прошлого года заняла квартиру в центре парижского beau monde. Без формального назначения приемного дня, ее салон раз в неделю был открыт для людей искавших знакомства с ней. В числе их были звезды высшего света, искусств и литературы. И так как она теперь вполне отказалась от профессии, для которой обрабатывала свой голос, она уже не воздерживалась от проявления своего таланта в частных кружках. И доктор ее уже не запрещал ей таких упражнений. Его искусство, при содействии ее крепкого организма, восторжествовало вполне над склонностью к болезни, для предупреждения которой она обратилась к нему. Слышать пение Исавры Чигоньи в ее собственном доме было преимуществом, которого искали и которым дорожили многие никогда не читавшие ни строчки из ее литературных произведений. Хороший литературный критик — редкость, но хороших критиков пения множество. Соединяя с музыкальным талантом молодость, красоту, безыскусственный дар слова, прелесть обращения, свободного от всякой условной аффектации, свежесть литературного таланта, который приводил молодых в восхищение, к которому старые относились со снисхождением, Исавра естественно сделалась знаменитостью в Париже.
Странно, может быть, что окружавшее ее поклонение не вскружило ей голову. Но мне кажется, хотя я этого не утверждаю, что женщина с умом столь возвышенным, что ум никогда не пытается подавить сердце, менее склонна поддаться искушениям лести, чем мужчина.
Сила ее сердца поддерживает ее рассудок. Исавра еще не пережила своей первой любви. До сих пор, среди всех ее побед, ее мысли беспрестанно возвращались пытливо и грустно к счастливым минутам, когда на щеках ее вспыхивал румянец под взглядом одного человека, когда сердце ее трепетало при звуке его шагов. Может быть если б ее роман был прерван обычным образом, то есть постепенным охлаждением любимого человека, откровенным разрывом, оскорбленная гордость девушки помогла бы ей заглушить любовь, и может быть, кто знает? — заменить ее другою.
Но, любезный читатель или читательница, подвергалась ли когда-нибудь ваша любовь тяжелому испытанию, когда по той или другой причине, для вас неизвестной, дорогие отношения, наполнявшие ваш сокровенный внутренний мир, внезапно прекращаются, когда вы знаете, что между вами и возлюбленным существом стоит нечто, чего вы не можете разглядеть, не можете понять и следовательно не можете преодолеть, и вы говорите себе в тишине ночи: «о, если бы разъяснить это! Если б еще одно свидание! Все могло бы легко поправиться; если же нет, то я узнаю самое дурное, и зная, могу победить».
Такое испытание выпало на долю Исавры. Между нею и Грэмом не было объяснения, не было окончательного прощания. Она угадала — редкая женщина ошибается в этом — что он любил ее. Она знала, что грозное нечто стало между ними, когда он простился с ней в присутствии других несколько месяцев тому назад, знала, что это грозное нечто все еще стоит между ними, но не знала, что это такое. Она была уверена, что недоразумение объяснилось бы непременно, если б они встретились еще раз без посторонних свидетелей. О, если б еще такое свидание!
Она не могла заглушить надежду, не могла выйти за другого. В сердце ее не могло быть никаких чувств к другому, пока он был свободен, пока еще оставалась надежда, что его сердце принадлежит ей. Оттого гордость не могла помочь ей победить любовь.
О Грэме она слышала случайно. Он прекратил переписку с Савареном, но в числе более частых посетителей ее салона были Морли. Американцы так хорошо образованные и с таким положением в свете, как Морли, знают всегда что-нибудь о каждом англичанине с общественным положением Грэма Вена. Исавра узнала от них, что Грэм после поездки по континенту в начале года возвратился в Англию, что ему предлагали вступить в парламент, что он отказался, что имя его встречается в Morning Post в числе избранных чье прибытие в Лондон или присутствие на званом обеде считается событием, что Athenaeum передал как слух, что автором анонимного политического памфлета, наделавшего много шуму, был Грэм Вен. Исавра выписала из Англии этот памфлет, и хотя содержание его было довольно сухо, а слог, хотя ясный и сильный, не отличался красноречием, восхищающим женщин, выучила его наизусть.
Мы знаем, как далека она была от мысли, что известность, которую она считала приближением к нему, удаляла ее от него все более и более. Приятный труд, предпринятый ею для достижения известности, был еще приятнее от тайного посвящения его отсутствующему. Многие места, наиболее восхищавшие читателей, не были бы написаны, если б она не знала его.
И она благословляла этот труд, тем более что он освобождал ее от расслабляющего влияния мечтательности и от пытки неразрешимых догадок. Она последовала совету г-жи де Гранмениль, свернула с пыльной, избитой жизненной дороги на зеленые поля и цветущие берега, и наслаждалась этим идеальным миром.
Но и в этом волшебном мире единственный образ, царивший нераздельно в ее сердце, был постоянно с нею.
Книга седьмая. Глава 4
Глава четвертая
Исавра сидела в своей красивой гостиной с Веносто, Савареном, супругами Морли и финансистом Лувье, когда было доложено о приезде Рамо.
— А, — воскликнул Саварен, — мы сейчас говорили о предмете, близко касающемся вас cher poète. Я не видал вас после того как узнал, что Пьер Фермен не кто иной, как Виктор де Молеон. Ma foi, перо в руках этого человека по-видимому будет так же опасно, как некогда была шпага. Статья, в которой он открыл свое имя, была резким нападением на правительство. Берегитесь. Ястреб соловью не пара. Ястреб спасется, а соловей попадет в клетку, где будет жаловаться на жестокость: flebiliter demem infelix avis.
— Тот не способен руководить журналом, — возразил Рамо высокомерно, — кто не решится пренебречь опасностью для своего тела в защиту своего права на неограниченную свободу мысли.
— Браво, — воскликнула мистрис Морли, захлопав в ладоши. — Эта речь напомнила мне родину. Французы очень похожи на американцев своим красноречием.
— Итак, — сказал Лувье, — мой старый друг виконт выступил в качестве писателя, политика, философа. Мне больно, что он скрыл это от меня, несмотря на нашу дружбу. Я полагаю, что вы знали это с самого начала, Monsieur Рамо?
— Нет, это открытие было для меня таким же изумительным сюрпризом, как и для всего света. Давно знаете вы Monsieur де Молеона?
— Да, я могу сказать, что мы начали жить вместе, то есть почти в одно время.
— Каков он собою? — спросила мистрис Морли.
— Женщины считали его красавцем, когда он был молод, — отвечал Лувье. — Он и теперь еще очень красивый человек, ростом с меня.
— Я очень желала бы познакомиться с ним, — воскликнула мистрис Морли. — Хотя бы только для того чтобы помучить моего мужа. Он отказывает мне в самом дорогом праве женщин, не хочет ревновать меня.
— Вы можете иметь весьма скоро возможность познакомиться с этим ci-devant Ловеласом, — сказал Рамо. — Он желает, чтоб я представил его Mademoiselle Чигонье, и я прошу у нее позволения привезти его в четверг вечером, когда она принимает.
Исавра, слушавшая до сих пор разговор рассеянно, наклонила голову в знак согласия.
— Я готова принять радушно всякого кого вы считаете своим другом, — сказала она. — Но признаюсь, статьи Пьера Фермена не располагают меня в его пользу.
— Почему? — спросил Лувье. — Вы конечно не империалистка?
— Нет. Я вообще мало интересуюсь политикой, но в этих статья есть что-то, что огорчает и наводит на меня уныние.
— Однако они потому и популярны, что в них говорится то, что говорят все, только лучше, — заметил Саварен.
— Теперь я понимаю, что это-то именно и не нравится мне в них. Это ларисский говор, выраженный в форме эпиграммы: чем она серьезнее, тем менее она возвышает; чем она легче, тем сильнее огорчает.
— Это намек на меня, — сказал Саварен со своим добродушным смехом, — на меня кого вы называете циником.
— Нет, Monsieur Саварен. В вашем цинизме чувствуется неподдельная веселость и доброта. У вас есть то, чего я не нахожу в де Молеоне и что редко проявляется в салонных разговорах, у вас есть молодость.
— Молодость в шестьдесят лет! Вы льстите мне.
— Гений не считает своих лет по календарю, — сказала мистрис Морли. — Я понимаю, что хочет сказать Исавра. Она права. В статьях де Молеона чувствуется веяние зимы и запах сухих листьев. Не то чтобы слог его был недостаточно силен, напротив, он отличается ледяною твердостью, но чувства выражаемые им сухи и дряблы. И эта комбинация резких слов и дряблых чувств выражает говор и дух Парижа. Париж и де Молеон постоянно порицают: страсть к порицанию есть признак старости.
Полковник Морли взглянул на нее с гордостью, как бы желая сказать: «вот как умно говорит моя жена».
Саварен понял этот взгляд и отвечал учтиво:
— Madame обладает даром выражения, которого не превзойдет сам Эмиль де Жирарден. Но осуждая нас за порицание, желает ли она, чтобы друзья свободы одобряли настоящий порядок вещей?
— Я был бы благодарен друзьям свободы, заметил полковник сухо, — если б они сказали мне, как поправить настоящий порядок вещей. Я не нахожу ни преданности орлеанистам, ни преданности республике, или какому бы то ни было делу; религия подвергается глумлению. Но хуже всего то, что как все blasés парижане жаждут возбуждения и готовы слушать всякого оракула обещающего освобождение от индифферентизма. Поэтому-то печать во Франции опаснее, чем во всякой другой стране. Во всех других странах печать иногда руководит общественным мнением, иногда следует за ним. Во Франции нет общественного мнения, с которым бы печать могла считаться, и вместо мнений она представляет страсти.
— Любезнейший полковник, — возразил Саварен, — вы утверждаете часто, что французы не понимают Америки. Позвольте мне заметить со своей стороны, что американец не может понять Францию, по крайней мере Париж. Кстати о Париже, какую обширную спекуляцию предприняли вы, Лувье, в новом предместьи.
— И весьма выгодную. Советую вам присоединиться. Я могу обещать вам теперь пять процентов, но ценность домов удвоится, когда будет окончена улица Лувье.
— К сожалению, у меня нет теперь денег. Мой новый журнал поглотил весь мой капитал.
— Не позволите ли вы мне, синьорина, употребить ваш капитал с присоединением того, что вы получили за свой восхитительный роман и что еще лежит у меня без дела, на это предприятие? Достаточно сказать в его пользу то, что я употребил на него значительную часть моего состояния, так как я не из тех людей, которые своим примером вовлекают своих друзей в разорительные спекуляции.
— Все, что вы в этом отношении посоветуете, будет наверное так же благоразумно, как и великодушно, — сказала Исавра любезно.
— Так вы согласны?
— Конечно.
Веноста, слушавшая с большим вниманием восхваление нового предприятия, отвела Лувье в сторону и шепнула ему на ухо:
— Я полаю, Monsieur Лувье, что немного денег, очень немного, росо-росо-росоито, нельзя положить в вашу улицу?
— В мою улицу? А, понимаю, в предприятие улицы Лувье! Конечно можно. Мы сделали его доступным для самых мелких капиталов, начиная с пятисот франков.
— И вы вполне уверены, что мы удвоим наши деньги, когда улица будет кончена? Мне не хотелось бы иметь мозг в пятках[1].
— Более чем удвоим гораздо раньше, чем улица будет окончена.
— Я скопила немного денег, очень немного, и так как у меня нет родных, я намерена оставить их синьорине. Если же они удвоятся, я оставлю ей вдвое более.
— Удвоятся непременно, — отвечал Лувье. — Вы не можете поступить благоразумнее, как употребив все, что у вас есть, на это предприятие. Я пришлю вам завтра необходимые бумаги вместе с бумагами синьорины.
Затем Лувье обратился к полковнику Морли, но убедившись, что этот недостойный сын Америки не хотел получать сто на сто по предложению парижанина, скоро простился и уехал. Другие гости последовали его примеру, за исключением Рамо, который остался один с Веностой и Исаврой. Но Веноста, не любившая Рамо за то, что он не оказывал ей внимания, которого требовало ее невинное тщеславие, скоро удалялась в свою спальню, чтобы считать свои сбережения и мечтать о «золотых радостях», которые принесет ей улица Лувье.
Рамо пододвинул свой стул к Исавре и заговорил сухим, деловым тоном о поручении де Молеона попросить ее написать новый роман для Sens Commun и условиться с ней насчет платы. Молодая писательница сконфузилась. Ее средства, хотя и скромные, были достаточны для нее, и ей стыдно было продавать свои мысли и фантазии.
Замяв поспешно меркантильную сторону вопроса, она отвечала, что еще не имеет в виду нового произведения, что какое бы направление ни приняло ее творчество, оно создаст что-нибудь самостоятельно, а по заказу создавать не может.
— Вы ошибаетесь, — сказал Рамо. — В часы праздности вам действительно кажется, что для того чтобы написать что-нибудь, надо ждать вдохновения, но стоит только принудить себя работать и идеи являются по мере движения пера. В этом вы можете положиться на мое свидетельство, я говорю по опыту. Когда работа не в моем вкусе и я работаю по принуждению, дело делается как-то само собою. Я коснусь волшебной лампы, и гений является.
— Я читала в какой-то английской книге, что для постоянной работы нужна движущая сила. У вас она есть, у меня нет.
— Я не вполне понимаю вас.
— Я хочу сказать, что для того чтобы заниматься с постоянством каким-нибудь делом, требующим усилий, нужно иметь сильную побуждающую причину. Для большинства людей такою причиной бывает нужда, для многих страсть к приобретению или к отличиям в своей профессии; стремление к славе более обширной, к почестям более высоким, делает некоторых великими писателями, полководцами, государственными людьми, ораторами.
— И вы думаете, что у вас нет такого двигателя.
— Я освобождена от нужды, я не имею желания приобретать.
— А любовь к славе?
— Увы! Я когда-то думала о славе! Но теперь я не знаю... я начинаю сомневаться хорошо ли со стороны женщины стремиться к славе.
— Полноте, синьорина! Какая муха укусила вас? Ваше сомнение есть слабость недостойная вашего ума. Как бы то ни было, гений есть судьба, которой нельзя не покоряться. Вы волей или неволей должны писать и ваши произведения должны привести вам славу, желаете ли вы ее или нет.
Исавра молчала, голова ее поникла на грудь, в потупленных глазах стояли слезы.
Рамо взял ее руку, которую она уступила ему без сопротивления, и сжимая ее в обеих своих, заговорил порывисто:
— О, я знаю, каковы эти дурные предчувствия, когда видишь себя одиноким, нелюбимым: как часто я испытывал их! Но труд казался бы совсем иным, если б его делил сочувствующий ум, сердце, которое бьется в унисон с нашим сердцем!
Грудь Исавры поднялась, она тихонько вздохнула.
— Как сладостна была бы слава, которою гордился бы тот, кого мы любим! Как ничтожна была бы боль, причиняемая злобным старанием унизить нас, когда ее могло бы исцелить одно слово любимой особы! О, синьорина! О Исавра! Не сотворены ли мы друг для друга? Родственные стремления, общие надежды и опасения; одинаковое поле действия, одни и те же цели! Мне необходимы более сильные побуждения, чем я имел до сих пор, для энергии, обеспечивающей успех: дайте мне эти побуждения. Позвольте мне думать, что всем, что бы я ни приобрел в жизненной борьбе, я обязан Исавре. Нет, не старайтесь отнять эту руку, позвольте мне считать ее моею на всю жизнь. Я люблю вас как никогда не любил еще ни один человек — не отвергайте моей любви.
Говорят, что женщина, которая колеблется, падает. Исавра колебалась, но не пала. Слова, которые она слышала, глубоко тронули ее. Несколько человек уже сватались за нее: богатый дворянин средних лет, страстный виртуоз; молодой адвокат только что прибывший из провинции и отчасти рассчитывавший на ее приданое; один смирный, хотя пламенный поклонник ее гения и красоты, человек с состоянием, красивый, хорошего рода, но застенчивый в обращении и запинавшийся в разговоре.
Но все эти предложения делались с формальным уважением обычным французскому декоруму при брачных предложениях. Такая красноречиво страстная речь, как речь Густава Рамо, еще никогда не касалась ее слуха. Да, она была глубоко тронута; но она знала, что сердце ее откликается не на любовь этого поклонника.
Со многими женщинами при подобных объяснениях случалось, что когда поклонник говорит о своей любви, слова его потрясают каждый нерв в сердце слушательницы, между тем как она представляет себе другого на его месте. Она говорит себе: «О, этот другой сказал эти слова!», и слушая одного, мечтает о другом.
То же случилось теперь с Исаврой, и лишь когда голос Рамо умолк, прошла и эта мечта, и она с легкою дрожью повернула свое лицо к говорившему с выражением печали и сожаления.
— Этому не бывать, — сказала она тихим шепотом, — я не была бы достойна вашей любви, если бы приняла ее. Забудьте, что вы говорили; позвольте мне остаться другом, который восхищается вашим гением, интересуется вашею карьерой. Я не могу быть ничем больше. Простите, если я бессознательно подала вам повод думать иначе, мне так больно огорчать вас.
— Должен ли я понять, — сказал Рамо холодно, ибо его самолюбие было уязвлено, — что предложения другого были счастливее моих?
И он назвал самого молодого и красивого из тех, кому она отказала.
— Разумеется, нет, — сказала Исавра.
Рамо встал и подошел к окну, отвернувшись от нее. В действительности, он старался собраться с мыслями и решить, какого образа действий будет для него теперь осторожнее держаться. Пары абсента, который, несмотря на его прежние обещания, придал ему смелости сделать свое призвание, оседали теперь в томную реакцию, какая обыкновенно следует за этим предательским возбуждением, реакцию, располагавшую к бесстрастным размышлениям. Он знал, что если б он сказал, что не может победить свою любовь, что не теряет надежды и уповает на постоянство и время, это побудило бы Исавру не принимать его более и положило бы конец их дружественным отношениям. Он потерял бы таким образом всякую надежду добиться ее любви, и это было бы неблагоприятно для его более практических интересов. Ее литературная помощь могла сделаться существенно необходимою для журнала, от которого зависела его будущность; и кроме того, в ее беседах, в ее одобрении, в ее симпатии к огорчениям и радостям его карьеры, он находил не только поддержку и утешение, но и вдохновение: так как самородные проблески ее свежих мыслей и мечтаний содействовали обновлению его изношенных идей и расширению ограниченного круга его изобретательности. Нет, он не мог подвергать себя риску изгнания из общества Исавры,
К этим невысоким мотивам, побуждавшим его к скромности, присоединялся еще один более чистый и благородный, который он сознавал лишь смутно. В обществе этой девушки, у которой сила и возвышенность ума так смягчалась женскою грацией, милым нравом и добротою, Рамо чувствовал себя лучшим человеком. Девственное достоинство, с каким она появлялась, недосягаемая для сплетен, среди салонов, где зависть к сомнительной добродетели искала и самую невинность подвергнуть сомнению, согревало цинизм исповедуемых им верований в искреннюю почтительность.
В ее присутствии, под ее целомудренным влиянием он чувствовал в себе поэзию более верную Каменам, чем все, что было им писано стихами. В эти минуты он стыдился пороков, которых искал как развлечения. Ему казалось, что если б она вполне была его, ему легко было бы измениться к лучшему.
Нет; расстаться совершенно с Исаврой, значило отказаться от единственного пути к возрождению.
Пока эти мысли, которые так длинны в описании, быстро проносились в его голове, он почувствовал легкое прикосновение к своей руке и медленно обернувшись, встретил нежный, сострадательный взгляд Исавры.
— Утешьтесь, друг мой, — сказала она с полувеселою полугрустною улыбкой, — может быть для всякого истинного артиста одинокий жребий самый лучший.
— Постараюсь думать так, — отвечал Рамо, — а пока от всего сердца благодарю вас за ласковый тон вашего отказа; мое предложение уже не повторится. Я с благодарностью принимаю дружбу, которой вы удостаиваете меня. Вы просили меня забыть сказанные мною слова. Обещайте мне со своей стороны, что вы забудете их или по крайней мере будете считать их взятыми назад. Вы будете продолжать принимать меня как друга?
— Да, разумеется как друга. Мы оба нуждаемся в друзьях.
Говоря это, она протянула ему руку; он склонился над ее рукой и почтительно поцеловал ее. Этим кончилось их свидание.
[1] «Avere il cervello nella calcagna», то есть поступить неосторожно.
Книга седьмая. Глава 5
Глава пятая
В этот же день поздно вечером, человек имевший вид мирного буржуа и принадлежавший по-видимому к низшему слою этого класса, вошел в одну из улиц Монмартрского предместья, населенного преимущественно рабочими. Он остановился у отворенных дверей высокого узкого дома, и отступил, услыхав шаги, сходившие по темной лестнице.
Свет уличного газового фонаря упал прямо на лицо выходившего из дому. Это был молодой и красивый человек, одетый с изяществом, которое говорило о его принадлежности к более высокому или модному слою общества, нежели обычные посетители этой местности. Подходивший к дому поспешно отодвинулся в тень и надвинул шляпу пониже на глаза.
Другой человек не заметил его, прошел скорыми шагами вдоль улицы и вошел в другой дом в расстоянии нескольких саженей.
— Что за дело может быть здесь у этого благочестивого Бурбонца? Может ли он быть заговорщиком? Diable! На этой лестнице темно как в Эребе.
Придерживаясь осторожно за перила, человек начал всходить по лестнице. На площадке первого этажа был газовый фонарь, бросавший вверх слабый свет, который переставал быть видим на высоте третьего этажа. Но на третьем этаже оканчивался путь этого человека; он дернул колокольчик у дверей направо, и чрез минуту дверь была отворена молодою женщиной лет двадцати восьми или тридцати, одетою очень просто, но опрятно, что не часто встречается у жен рабочих Монмартрского предместья. Лицо ее, которое, несмотря на бледность и худобу, сохранило много остатков прежней красоты, омрачилось, когда она узнала посетителя: очевидно посещение было для нее неприятно.
— Опять Monsieur Лебо! — воскликнула она, отступая назад.
— К вашим услугам, chère dame. Муж ваш конечно дома? А, вон я вижу его, — и проскользнув возле женщины, Лебо прошел узкий коридор, приводивший чрез отворенную дверь в комнату, где сидел Арман Монье, опершись подбородком на руку, облокотившись на стол и глядя рассеянно в пространство. В углу комнаты, двое маленьких детей играли костяными дощечками, на которых изображены были буквы азбуки. Но что бы ни делали дети с азбукой, ясно было, что они не учились.
Комната была довольно обширна и высока и не дурно меблирована. На камине стояли часы. На стене висели рисунки для украшения комнаты и полки, на которых стояло несколько книг.
Окно было отворено, и на подоконнике стояли горшки с цветами, наполнявшие запахом комнату.
Вообще это была комната мастерового получавшего большую плату. К этой комнате примыкала с одной стороны небольшая, но удобная кухня; с другой стороны, где дверь была завешана портьерой, красиво вышитою женскою рукою — несколько лет тому назад, так как она уже полиняла — была спальня, сообщавшаяся с другою меньшей величины, где спали дети. Мы не войдем в эти комнаты, но не лишнее упомянуть о них, ибо они свидетельствуют об удобствах, какими пользуется умный и искусный парижский рабочий, мечтающий улучшить это положение с помощью революции, которая должна разорить его хозяина.
Монье встал при входе Лебо, и лицо его показывало, что он не разделял неприятного чувства по поводу этого посещения, какое обнаружила его сожительница. Напротив, улыбка его была приветлива и голос звучал искренно, когда он воскликнул:
— Рад видеть вас — дело есть? Э?
— Вы всегда готовы трудиться для свободы, mon brave.
— Еще бы; откуда дует ветер?
— О, Арман, будь осторожен, будь осторожен! — воскликнула женщина жалобно. — Не вводите его в новое злополучие, Monsieur Лебо.
Проговорив нетвердым голосом эти последние слова, она склонилась над малютками, и голос ее был прерван рыданиями.
— Монье, — сказал Лебо серьезно, — Madame права. Мне не следует вводить вас в новую беду; здесь в комнате трое, которые имеют больше прав на вас, чем...
— Дело миллионов, — прервал Монье.
— Нет.
Он подошел к женщине, с нежностью поднял одного из детей, закинул назад его кудри и поцеловал его лицо, которое если опечалилось прежде материнскими рыданиями, теперь улыбалось при ласке отца.
— Можешь ли ты сомневаться, Héloïse, — сказал рабочий нежно, — что во всем, что бы я ни делал, ты и они прежде всего занимают мои мысли? Я действую в твоем и в их интересе. Мир как он теперь, это враг всех вас троих. Мир, какой я хочу поставить на то место, будет к вам добрее.
Бедная женщина не отвечала, но когда он привлек ее к себе, склонила голову на его грудь и тихо заплакала. Монье вывел ее таким образом из комнаты, шепча слова утешения. Дети последовали за родителями в соседнюю комнату. Через несколько минут Монье возвратился, затворив за собой дверь и задернув портьеру.
— Вы простите меня, гражданин, и мою бедную жену — она моя жена для меня и для тех, кто посещает ее, хотя закон не признает этого.
— Я еще больше уважаю Madame за ее нерасположение ко мне, — сказал Лебо с несколько грустною улыбкой.
— Она нерасположена не к вам лично, гражданин, но к тому делу, по которому вы приходите; сегодня же она расстроена больше обыкновенного, потому что как раз пред вами был другой человек, который сильно подействовал на ее чувства, бедная милая Héloïse!
— В самом деле! Как так!
— Видите ли, зимой я занимался отделкой салона и будуара Madame де Вандемар; сын ее, Monsieur Рауль, интересовался подробностями работы. Он иногда разговаривал со мной очень вежливо, не только о моей работе, но и о других предметах. Кажется, Madame желает сделать теперь некоторые переделки в своей столовой, и просила старого Жерара, моего бывшего хозяина, знаете, прислать меня. Он разумеется сказал, что это невозможно, потому что хотя я был доволен моим жалованьем, но я уговорил других его рабочих сделать забастовку и был одним из руководителей стачки рабочих, следовательно человек опасный, с которым он не хочет иметь никакого дела. Поэтому Monsieur Рауль приходил повидаться и поговорит со мною; он только что вышел пред тем как вы позвонили, вы могли встретиться с ним на лестнице.
— Я видел какой-то beau monsieur выходил из дому. Так его разговор расстроил Madame.
— Очень; он говорил почти как брат. Он принадлежит к религиозному обществу, а они всегда умеют найти слабую сторону нежного пола.
— Да, — сказал Лебо задумчиво, — если бы религия была изгнана из законов людей, она нашла бы себе приют в сердцах женщин. Но Рауль де Вандемар не пытался проповедовать Madame, что ей грех любить вас и детей.
— Послушал бы я, как бы он вздумал это проповедовать, — воскликнул Монье яростно. — Нет, он старался только убедить меня относительно предметов, которых сам не мог понять.
— О стачках?
— Не совсем о стачках — он не утверждал, что мы рабочие не имеем права соединяться и делать стачки для получения большей платы за нашу работу; но он старался убедить меня, что когда, как в моем случае, дело касается не платы, а политических принципов, борьбы с капиталистами, я могу только повредить себе и сделать несчастными других. Ему хотелось, чтоб я возвратился к старому Жерару, или чтобы тот нашел мне занятие в другом месте; и когда я сказал ему, что честь запрещает мне принять условия для себя, пока те, кого я убедил сделать стачку, не будут удовлетворены, он сказал: «Но если это еще продолжится, дети ваши не будут иметь такой розовый вид»; бедная Héloïse начала ломать руки и плакать, а он отвел меня в сторону и хотел, чтоб я принял от него деньги в займы. Он говорил с такою добротой, что я не мог рассердиться; когда же он убедился, что я не возьму ничего, он спросил меня о некоторых семействах в нашей улице; они значились у него в списке и, как он слышал, находились в большой нужде. Это правда; я помогал некоторым из них из собственных сбережений. Видите ли, этот молодой господин принадлежит к обществу людей, которые занимаются посещением бедных и раздачей благотворительности. Мне казалось, что я не имел права отвергать помощь для других, и я сказал ему кому именно деньги могли быть даны с большею пользой. Я думаю, что он пошел туда от меня.
— Я знаю общество, о котором вы говорите, общество St.-François de Sales. В нем участвуют лица древнейших фамилий старого дворянства, к которому ouvriers во время великой революции были так безжалостны.
— Мы ouvriers теперь умнее; мы видим, что, уничтожая их, мы создали себе худших тиранов в новой аристократии капиталистов. Теперь наша борьба — борьба рабочих с эксплуататорами.
— Конечно, я знаю это; но оставим общую политику, скажите мне откровенно, каким образом стачка так повредила вам, я хочу сказать вашему кошельку. Можете ли вы выдержать ее? Если нет, то было бы ложною гордостью не принять помощи от меня, товарища-заговорщика, хотя вы были правы, отказавшись принять помощь, предложенную Раулем де Вандемаром, слугою церкви.
— Простите меня, я отказываюсь это всякой помощи, кроме как на общее дело. Но не бойтесь за меня, я еще не нуждаюсь. Последние годы у меня были большие заработки, а пока мы не сошлись с Héloïse, я не истратил ни одного sou вне дома, разве только исполняя публичный долг, например совершая обращения в кафе Jean Jaques и в других местах; а стакан пива и трубка табаку стоят не много. А Héloise такая добрая жена, такая скопидомка, бранит меня, когда я куплю ей ленту, бедняжка! Нечего говорить, что я хочу ниспровергнуть общество, которое издевается над нею, осмеливается говорить, что она не жена моя, и что ее дети незаконнорожденные. Нет, у меня еще осталось несколько сбережений. Война обществу, война на ножах!
— Монье, — сказал Лебо, и голос его обнаружил внутреннее волнение, — послушайте меня: общество нанесло мне оскорбление, которое пока было свежо, едва не свело меня с ума — это было двадцать лет тому назад. Я кинулся бы тогда во всякий заговор против общества приготовляющий мщение; но общество, друг мой, это стена из очень твердого камня и стоит непоколебимо; ее можно подкопать в течение тысячелетий, но сломить в один день — невозможно. Вы разобьете об нее голову в дребезги, забрызгаете ее своими мозгами и сдвинете только один камень. Общество с презрением смеется, вытирает пятно и ставит камень опять на место. Я больше не борюсь с обществом. Я борюсь против системы в этом обществе, которая мне враждебна — системы во Франции легко ниспровергаются. Я говорю это, потому что желаю вам пользы и не хочу вас обманывать.
— Обмануть меня, bah! Вы честный человек, — вскричал Монье и, взяв руку Лебо, пожал ее с горячностью и силой. — Но вам я должен был казаться простым ворчуном. Разумеется, я кричал, когда жмет сапог, и бранил законы, что стесняли меня; но с той минуты, как я поговорил с вами, я сделался другим человеком. Вы научили меня действовать, как Руссо и Madame де Гранмениль, научили меня думать и чувствовать. У меня есть брат, тоже ворчун, но считается умнее меня. Он всегда остерегал меня от вас, от участия в стачке, от всякого дела, где я мог рисковать своею шкурой. Я прежде слушал его советов, пока вы не сказали мне, что толковать и жаловаться дело женское; мужчинам же решаться и действовать.
— А сказать правду, брат ваш лучший советник для отца семейства, чем я. Повторяю то, что так часто говорил прежде: я решил, что империя господина Бонапарта должна быть низвергнута. Я вижу многие обстоятельства, которые помогут исполнению этого решения. Вы желаете и решили то же самое. До сих пор мы можем действовать вместе. Я одобряю ваши действия только пока они служат моим планам; но я отделюсь от вас с той минуты, как вы потребуете, чтобы я помогал вашим планам, пытаясь производить эксперименты, которых мир никогда не одобрял, и верьте мне, Монье, никогда не одобрит.
— Это еще посмотрим, — сказал Монье со сжатыми губами, выражавшими упорство. — Простите меня, но вы не молоды, вы принадлежите к старой школе.
— Бедный молодой человек! — сказал Лебо, поправляя очки. — Я узнаю в вас гений Парижа, добрый ли то гений или злой. Пусть так. Вы так нужны мне, энтузиазм ваш так пылок, что я не в состоянии слушаться чувства, которое говорит мне: «стыдно употреблять это великодушное заблуждающееся существо для личных целей». Перехожу прямо к делу, для которого искал увидать вас сегодня вечером. По моему совету, вы были вожаком стачек, которые сильно потрясли императорскую систему, больше, чем думают ее министры. Теперь мне нужен такой человек как вы, чтобы помочь произвести смелую демонстрацию со стороны просвещенных рабочих классов Парижа против обращения императора к деревенскому голосованию, руководимому попами.
— Хорошо, — сказал Монье.
— Дня через два результаты плебисцита будут известны. Результаты всеобщего голосования будут в громадном большинстве в пользу желания выраженного одним человеком.
— Я этого не думаю, — сказал Монье грубо, — Францию так попы не обморочат.
— Считайте то, что я говорю, за достоверное, — возразил Лебо спокойно. — 8-го числа нынешнего месяца мы узнаем размеры большинства — несколько миллионов французских голосов. Мне нужно чтобы Париж отделил себя от Франции и высказался против этих заблуждающихся миллионов. Мне нужна émeute, или скорее угрожающая демонстрация, не преждевременная революция, помните. Вы должны избегать кровопролития.
— Это легко говорить до времени; но когда толпа людей соберется на улицах Парижа...
— Она может многое сделать своим собранием и запавшею в нее злобой, если она будет рассеяна вооруженною силой, которой сопротивляться значило бы напрасно губить жизни.
— Посмотрим, когда придет время, — сказал Монье с гневным блеском в своих смелых глазах.
— Говорю вам, что теперь нужен только очевидный протест парижских ремесленников против голосов сельчан. Понимаете вы меня?
— Кажется, понимаю; если же нет, я повинуюсь. Мы ouvriers нуждаемся в том, чего у нас нет — в голове, которая указывала бы нам, как действовать.
— Итак, дело вот в чем: поднимайте людей, какие у вас есть в распоряжении. Я позабочусь о поддержке со стороны иностранцев. Мы можем поручить сочленам нашего совета присоединить поляков и итальянцев; Гаспар де Нуа соберет вольных бунтовщиков, которые в его распоряжении. Пусть émeute будет, скажем, через неделю после обнародования голосов плебисцита. Вам нужно будет это время на приготовления.
— Будьте покойны, будет сделано.
— В таком случае покойной ночи.
Лебо беспечно надел шляпу, натянул перчатки, потом, как бы пораженный внезапною мыслью, быстро повернулся к рабочему и проговорил скорым резким тоном:
— Арман Монье, объясните мне, почему вы, парижский рабочий, тип самого непокорного, самого надменного класса, какой существует на лице земли, принимаете без возражений, с кроткою покорностью приказания человека, который откровенно говорит вам, что не сочувствует вашим конечным целям, о котором вы знаете очень мало, чьи мнения, как вы откровенно говорите, принадлежат нелепой школе политических резонеров.
— Это не легко объяснит, — сказал Монье с веселым смехом, осветившим его черты, жесткие и суровые, хотя красивые когда в покое. — Отчасти потому что вы так прямы, и не говорите пустяков; отчасти потому что я не думаю, чтобы класс, к которому я принадлежу, мог двинуться вперед на шаг, не имея вожака из другого класса, а в вас по крайней мере я нашел вожака. Затем, вы хотите сделать тот же первый шаг, как и мы все, и — хотите вы, чтоб я сказал вам больше?
— Да.
— Eh bien! Вы предостерегли меня как честный человек, как честный человек и я предостерегаю вас. Первый шаг мы делаем вместе; но я хочу сделать и еще шаг; вы отступаете, вы говорите: «нет»; я отвечаю, что вы заручились; этот второй шаг вы тоже должны сделать или я закричу: traître! à la lanterne! Вы толкуете о «высшей опытности»: bah! что в действительности говорит вам опыт? Думаете ли вы, что Людовик Эгалите, когда затевал заговор против Людовика XVIII, думал подать голос за казнь своего родственника на гильотине? Думаете ли вы, что Робеспьер, когда начинал свою карьеру, в качестве врага смертной казни, предвидел, что ему придется быть министром царства террора? Нимало. Каждый заручился тем, что употреблял других своими орудиями: то же должно быть и с вами, или вы погибнете.
Лебо, прислонясь к двери, слушал вызванное им откровенное признание, не обнаруживая перемены в лице. Но когда Арман Монье кончил, легкое движение губ обнаружило его волнение; был ли то страх или презрение?
— Монье, — сказал он кротко, — я много вам обязан за ваши мужественные слова. Сомнения, которые прежде лежали у меня на совести, теперь рассеялись. Я боялся, что я, признанный волком, могу увлечь в погибель невинную овцу. Теперь я вижу, что имею дело с волком, у которого более молодая отвага, более острые клыки, чем у меня; тем лучше; теперь слушайтесь моих приказаний; время покажет, буду ли я впоследствии слушаться ваших. Au revoir.
Книга седьмая. Глава 6
Глава шестая
В следующий четверг салон Исавры был полнее, чем обыкновенно. Кроме ее обычных поклонников из артистического и литературного мира, были дипломаты, депутаты и несколько вождей de la jeunesse, dorée. В числе последних был и блестящий Энгерран де Вандемар, считавший знакомство с каждою знаменитостью, принадлежала ли она к beau-monde или к demi-monde, необходимым для своей собственной знаменитости. Вследствие этого, он две недели тому назад убедил Лувье представить его Исавре. Лувье, хотя и собиравший в своем салоне писателей и артистов, редко удостаивал своего присутствия их салоны. Он не был в этот вечер у Исавры. Зато был Дюплеси. Прошлою зимой Валерия случайно встретилась в одном доме с Исаврой, и почувствовала к ней восторженную любовь. С тех пор она была у нее часто и каждый четверг являлась в ее салон в сопровождении своего покорного отца. Музыкальные или литературные soirées были не во вкусе Дюплеси, но он не знал большего удовольствия, как угождать своей избалованной дочке. Наш старый друг Фредерик Лемерсье был также в этот вечер в числе гостей Исавры. Он все более сближался с Дюплеси, и Дюплеси представил его прекрасной Валерии как «un jeune homme plein de moyens, qui ira loin». Был, конечно, и Саварен. Он привел с собой одного английского джентльмена по имени Бевил, хорошо известного в Париже и в Лондоне, всеми приглашаемого, везде популярного, одного из тех приятных людей, которые промышляют сплетнями, не щадя никаких усилий для получения самых свежих новостей и охотно обменивая их на крыло дичи, иногда даже на чашку чая. Новости Бевила, не отличавшиеся злобным характером, ценились высоко за свою правдивость. Если он говорил: «эта история факт», вы верили ему так же охотно, как поверили бы Ротшильду, если б он сказал: «это мадера 48 года».
Мистер Бевил прибыл теперь в Париж на очень короткий срок, и желая извлечь как можно больше пользы из своего времени, не остался возле Саварена, но, представившись Исавре, пошел порхать между обществом.
«Apis Matinae More modoque —
Grata carpentis thyma». —
Пчела приносит мед, но обладает жалом.
Комната была полна, когда вошел Густав Рамо в сопровождении де Молеона.
Исавра была приятно изумлена внешностью и манерами виконта. Судя по его литературным произведениям и по тому, что она слышала об его прежней репутации, она ожидала увидать человека несомненно старого, с изношенною наружностью, с саркастическою улыбкой, заносчивого в обращении, грубого и высокомерного даже в своей учтивости, соединение в одном лице Мефистофеля и Дон-Жуана. Она была поражена, увидав человека, который, несмотря на свои сорок восемь лет — а в Париже сорокавосьмилетний человек старше, чем где-либо в другом месте — был в полном цвете сил, поражена еще более удивительно скромною макерой держать себя, слишком благовоспитанною, чтобы не быть естественною, поражена в особенности грустным выражением глаз, которые по временам могли быть мягкими, хотя всегда были серьезны и проницательны, и грустною улыбкой, которая обезоруживала осуждение за прошлые ошибки, говоря: я был знаком и с горем.
Он не сказал молодой хозяйке при своем представлении ни одной из пошлых фраз, какие она привыкла слышать в подобных случаях. Учтиво поблагодарив ее за честь, которую она оказала ему, позволив Рамо представить его, он отошел в сторону, как будто не считал себя в праве отрывать ее от других гостей, более достойных ее внимания, и увидав в группе окружавшей Дюплеси своего родственника Энгеррана, подошел к нему.
В то время, на первой неделе мая 1870 года — как припомнит каждый, кто был в это время в Париже — главными темами разговоров мужчин были плебисцит и заговор против жизни императора, заговор, который по мнению недовольных был басней, сочиненной для поддержания плебисцита и империи.
Последнее мнение с жаром опровергал теперь Дюплеси. Искренний и преданный империалист, он не мог говорить хладнокровно о низких сплетнях объясняющих поступки великих людей недостойными причинами. По его мнению, ничто не могло быть очевиднее достоверности заговора, ничто не могло быть возмутительнее мнения, что император или его министры способны были обвинить семьдесят двух человек в преступлении сочиненном по их поручению полицией.
Финансист резко оборвал свою речь, когда к группе подошел де Молеон, автор статей, опасных для правительства и оскорбительных для главы империи.
— Любезнейший кузен, — сказал весело Энгерран, пожимая руку виконта, — поздравляю вас со славой журналиста, которой вы овладели вооруженный cap-à-pie, как древний рыцарь в своем седле. Но я не одобряю средств, которые вы употребили для достижения цели. Я сам не империалист, Вандемар едва ли может быть империалистом. Но если я нахожусь на борте корабля, я не вынимаю из него досок, чтобы пустить его ко дну, когда взамен его мне не предлагают ничего, кроме старого чана и гнилой веревки.
— Très bien, — сказал Дюплеси парламентским тоном.
— Но что сказали бы вы, — возразил де Молеон со своею спокойною улыбкой, — если бы капитан корабля, видя, что небо омрачилось и что море начинает волноваться, спросил бы своих матросов, одобрят ли они его поведение, если он изменит ход или убавит паруса? Лучше довериться старому чану и гнилой веревке, чем кораблю, на котором капитан прибегает к плебисциту.
— Monsieur, — сказал Дюплеси, — ваша метафора неудачно выбрана, и нет надобности ни в какой метафоре. Глава государства был избран народом, и когда понадобилось изменить форму правления, одобренную народом, изменить ее вследствие побуждений самых патриотических и либеральных, глава государства обязан посоветоваться с народом, от которого получил свою власть. Однако мы говорили не о плебисците, а об ужасном заговоре, к счастию вовремя открытом. Я полагаю, что Monsieur де Молеон разделяет отвращение, которое должен чувствовать каждый истинный француз, к какой бы партии он ни принадлежал, к заговору, имевшему целью убийство.
Виконт поклонился, как бы соглашаясь.
— Но не думаете ли вы, — сказал либеральный депутат, — что этот заговор существовал только в воображении полиции и кабинета министров?
Дюплеси взглянул на виконта пытливо. Вера и неверие в заговор были для него и для многих пробным камнем, с помощию которого они отличали революционера от человека благонамеренного.
— Ma foi, — отвечал де Молеон, пожимая плечами, — я теперь верю только в одно, но эта вера беспредельна. Я верю в глупость человечества вообще и французов в особенности. Что семьдесят два человека составили заговор против жизни императора, с которою связано столько важных интересов и надеялись сохранить тайну, которую мог выболтать каждый пьяница, которую мог продать каждый корыстолюбец из их общества — это глупость до того чудовищная, что я считаю ее в высшей степени вероятною. Но извините меня, я смотрю на политику Парижа как смотрю на его грязь: на улице я по необходимости иду по грязи, но не входить же в гостиную в грязных сапогах. Мне нужно сказать вам несколько слов, Энгерран. — И, взяв своего родственника под руку, он отвел его от кружка: — Что сталось с вашим братом? Я совсем не вижу его.
— Рауль, — сказал Энгерран, садясь на диван в углу и оставляя место для Молеона, — Рауль посвятил себя несчастным ouvriers отказавшимся от работы. Когда ему не удается убедить их приняться за нее снова, он снабжает пищей и топливом их жен и детей. Матушка поощряет его разорительную деятельность, и никто кроме вас, верящего в беспредельность человеческой глупости, не поверит мне, если я скажу, что его красноречие выманило у меня все карманные деньги, которые я получил из нашей лавки. Что касается его самого, он продал лошадей и не позволяет себе даже ездить на извозчиках говоря, что деньги пригодятся на обед какому-нибудь семейству. Как жаль, что он не духовный; он был бы причислен к лику святых.
— Не жалейте, он вероятно удостоится того, что ценится на небе выше простой святости, он удостоится мученичества, — сказал де Молеон с улыбкой, в которой сарказм перешел в грусть. — Бедный Рауль! А как поживает мой другой родственник, le beau marquis? Несколько месяцев тому назад его легитимистская вера по-видимому колебалась. Он говорил со мной очень разумно об обязанностях каждого француза относительно Франции и намекал, что намерен отдать свою шпагу в распоряжение Наполеона III. Я ничего не слыхал о нем как о soldat de France, зато много слышал как о viveur de Paris.
— Разве вы не знаете, что его воинственный жар охладел?
— Нет. Почему?
— Ален приехал из Бретани, не имея никакого понятия о многом, что известно каждому парижскому gamin. Когда он сознательно отказался от некоторых предрассудков, естественных в человеке с его именем, и выразил герцогине де Тераскон свою готовность сражаться под знаменем Франции, какого бы цвета оно ни было, ему смутно представлялись его предки Рошбрианы, стяжавшие ранние лавры во главе своих полков. По крайней мере он считал несомненным, что вступит в ряды Франции хотя бы и в чине sous-lieutenant, но тем не менее как gentilhomme. Когда же ему сказали, что так как он не был в военном училище, то он может вступить в армию только рядовым и что ему придется пробыть по меньшей мере два года солдатом и жить с солдатами, прежде чем он достигнет, и то только благодаря своему происхождению и воспитанию, положения sous-lieutenant, его Рошбриановский воинственный жар, как вы легко можете вообразить, значительно охладел.
— Если б он знал, каково помещение французских солдат и как трудно человеку образованному и благовоспитанному привыкнуть к грубым шуткам и к богохульству и вынести это и, быв отчасти соучастником этого, заставить потом повиноваться себе как высшему тех, кто недавно были его товарищами, он не только охладел бы к военной службе, он отчаялся бы за участь французской армии, если ей когда-нибудь придется встретиться с армией, офицеры которой были воспитаны с тем, чтоб быть офицерами с самого начала, которые с колыбели учились повиноваться с достоинством и повелевать с достоинством, к чему не приучены мальчики-педанты из школ. Но возвратимся к Рошбриану. Салоны, которые я посещаю, несколько чинны, как это прилично моим почтенным летам, моему скромному доходу и моей профессии, теперь уже известной вам, которая заставляет меня предпочитать веселью возможность научиться чему-нибудь. Однако, в прошлом году, я иногда встречал в этих салонах Рошбриана и до сих пор встречаю вас. Но в последнее время он отстал от этих скромных réunions, и я с сожалением слышу, что он носится среди утесов, о которые разбилась моя юность. Справедливы ли эти слухи?
— Боюсь, — сказал Энгерран неохотно, — что в этих слухах много правды. И совесть упрекает меня, что я первый тому виновник. Видите ли, когда Ален вошел в соглашение с Лувье и получил очень порядочный доход, мне естественно захотелось, чтобы человек, имеющий столько прав на общественное внимание, представитель древнейшей ветви нашей фамилии, занял приличное ему положение в обществе. Я представил его в дома и людям, которые теперь à la mode, давал ему советы насчет квартиры, лошадей и т. п., словом, помог ему устроиться, как бы устроился сам на его месте.
— А, понимаю. Но ведь вы природный парижанин, Энгерран, парижанин до мозга костей, а парижанин, что ни говори, самый практический человек в мире. Он один достиг трудного искусства соединить бережливость с пышностью. Провинциал же, приезжающий в Париж со всею свежестью и неопытностью юности, губит в нем всю свою жизнь. Я знаю конец: Ален разорится.
Энгерран, который действительно был природным парижанином и при всей своей ловкости и savoir-faire обладал горячо сочувствующим сердцем, Энгерран поморщился от лестных, но и укорительных слов своего старшего родственника, и сказал смиренным тоном:
— Вы жестоки, кузен, но вы правы. Я действительно не принял в соображение, как легко вскружить голову Алену. Но выслушайте мое оправдание. Он казался мне таким благоразумным сравнительно с другими молодыми людьми его и моих лет, таким гордым, таким чистым, так сильно проникнутым ответственностью своего положения, так твердо решившимся сохранить свои древния владения в Бретани, таким простым и неприхотливым, что я считал его обеспеченным от искушений посильнее тех, какие и моя легкая натура отражает со смехом. Некоторое время я не имел повода заподозрить свою ошибку; но несколько месяцев тому назад узнал, что Ален втягивается в долги, что он играет и проигрывает, что он ухаживает за вампирами в образе женщин, высасывающими всю кровь из тех, к кому они прикасаются своими губами. О, тогда я заговорил с ним серьезно.
— И напрасно?
— Напрасно. Некто кавалер де Финистерр, вы может быть слыхали о нем...
— Да, и видал его; друг Лурье.
— Он самый. Этот человек приобрел такое влияние над ним, что Ален едва не сделал мне вызова, когда я сказал ему, что друг его негодяй. С тех пор, встречаясь, мы расходимся, сказав друг другу только: bon jour, mon ami.
— Гм! Вы сделали все, что могли, любезнейший Энгерран. Мухи останутся мухами, а пауки пауками пока земля не будет истреблена какою-нибудь кометой. В Америке я встречался с одним известным натуралистом, который утверждает, что мы найдем мух и пауков даже в будущем мире.
— Вы разве были в Америке? Да, вспомнил, в Калифорнии.
— Где я не был? Шт! Музыка. Не услышу ли я пение нашей милой хозяйки?
— Боюсь, что не сегодня. Сегодня мы будем иметь честь слышать г-жу S——, а синьорина поставила себе за правило не петь у себя дома, когда поют артисты по профессии. Но вы должны послушать Чигонью как-нибудь в другой раз. Что за голос! Ничто не может сравниться с ним.
Madame S——, узнав, что Исавра никогда не сделается ее соперницей по профессии, почувствовала к ней необычайную симпатию и охотно присоединяла свой музыкальный талант к другим прелестям ее салона. Теперь она запела арию из Пуритан, и гости выслушали ее так же безмолвно, как призраки слушали Сафо. Но когда она кончила, многие из гостей, не любившие музыки, поспешили удалиться, опасаясь, что она запоет опять. Энгерран не был одним из таких бездушных профанов, но ему нужно было побывать во многих других местах. Притом г-жа S—— не была для него новостью.
Де Молеон подошел к Исавре, сидевшей рядом с Валерией, и высказав несколько вполне заслуженных похвал пению г-жи S——, перешел к критическому сравнению между этой певицей и певицами прошлого поколения. Исавра слушала его с интересом, и от ее проницательности не скрылось, что его любовь к музыке сопровождалась таким глубоким знакомством с ней, каким редко обладают любители.
— Вы изучали музыку, Monsieur де Молеон, — сказала она. — Вы может быть сами музыкант.
— Я? Нет. Но музыка имела для меня всегда роковое обаяние. Я приписываю половину моих ошибок в жизни моей страсти к гармонии, моему отвращению от диссонансов.
— Мне кажется, что такая впечатлительность должна удерживать от ошибок. Разве ошибки не диссонансы?
— Для внутреннего чувства — да, для внешних — не всегда. Добродетели часто резки для слуха, и ошибки мелодичны. Сирены пели не фальшиво. Лучше заткнуть уши, чем погибнуть в Сцилле или в Харибде.
— Monsieur! — воскликнула Валерия с милою brusquerie, которая очень шла к ней. — Вы говорите как вандал!
— Этот выговор я имею, кажется, честь слышать от Mademoiselle Дюплеси. Позвольте спросить, обладает ли ваш батюшка музыкальною впечатлительностью?
— Он, кажется, не особенно любит музыку. Но ведь он так практичен.
— И жизнь его так успешна. Для него не существует ни Сциллы, ни Харибды. Однако, Mademoiselle, я не совсем такой вандал, как вы полагаете. Я не отвергаю, что влияние музыки может быть безвредно, даже полезно для других; оно не было таким для меня в моей молодости. Теперь же оно безвредно и для меня.
Тут подошел Дюплеси и шепнул своей дочери, что им пора ехать, что они обещали быть на soirée герцогини де Тараскон. Валерия взяла руку отца с просиявшею улыбкой и с усилившимся румянцем. Она надеялась встретить у герцогини Алена де Рошбриана.
— А вы не отправитесь в отель де Тераскон, Monsieur де Молеон? — спросил Дюплеси.
— Нет; я был там только раз. Герцогиня империалистка, преданная и проницательная, и она без сомнения скоро заметила, что я не разделяю ее веру в ее идолов.
Дюплеси нахмурился и поспешил увести Валерию.
Спустя несколько минут комната сравнительно опустела. Де Молеон не отходил однако от Исавры, и когда все гости разошлись, он возобновил свой прерванный разговор с ней, к которому теперь присоединилась и Веноста. Его горько-сладостная мудрость, напоминавшая мудрость пословиц ее родины, выражающих глубокое знакомство с худшею стороной человеческой природы в форме шутки проникнутой затаенною грустью, так понравилась Веносте, что она воскликнула:
— Я уверена, что вы воспитывались во Флоренции!
Рассуждения де Молеона, враждебные всему, что мы называем романтичностью, возбудили воображение Исавры и вызвали ее инстинктивную любовь ко всему прекрасному, трогательному и благородному в человеческой природе, воспротивиться тому, что ей казалось парадоксами человека привыкшего, клеветать даже на свою собственную природу. Она сделалась красноречивою, и ее внешность, отличавшаяся в минуты спокойствия мечтательно нежною красотой, просияла теперь энергией искреннего убеждения, энтузиазмом страстного рвения.
Де Молеон мало-помалу отказался от участия в разговоре и слушал ее в мечтательном упоении, как в дни своей пылкой юности слушал пение сирен. Исавра не была сиреной. Она защищала свою веру, защищала призвание искусства облагораживать внешнюю природу и более чем облагораживать природу, которая лежит не обработанная, но способная к обработке, в душе каждого человека; там оно становится творцом новой природы, которая усиливается, расширяется, просветляется, по мере того как воспринимает идеи, возвышающиеся над пределами видимой и конечной природы, и которая вечно ищет в невидимом и духовном целей бесконечного, инстинктивно ею угадываемых.
— То, что вы презрительно называете романтичностью, — сказала Исавра, — присуще не одним поэтам и артистам. Самая реальная сторона в жизни, с первых проблесков сознания в ребенке, есть романтичность. Когда ребенок сплетает гирлянды из цветов, гоняется за бабочками или сидит один и мечтает о том, что будет делать в будущем, разве это не реальная жизнь ребенка и вместе с тем не романтическая жизнь?
— Но приходит время, когда мы перестаем плести гирлянды и гоняться за бабочками.
— Так ли это? Но в одной стороне жизни цветы и бабочки остаются до конца, или по крайней мере остаются мечты о будущем. Разве вы и теперь не мечтаете о нем? И разве без романтичности, которую придают жизни эти мечты, она отличалась бы чем-нибудь от жизни сорной травы, истлевающей в Лете?
— Увы, Mademoiselle, — сказал де Молеон, вставая, чтобы проститься, — ваши аргументы должны остаться без ответа. Я не захотел бы, если б и мог, омрачить чудную веру присущую юности, соединяющей в одну радугу все цвета, которыми окрашен мир. Но синьора Веноста согласится со справедливостью старой пословицы существующей на всех языках, но особенно выразительной на флорентийском: старого учить, что мертвого лечить.
— Но разве вы стары! — сказала Веноста с флорентийской учтивостью. — Вы! У вас нет ни одного седого волоса.
— Старость сердца узнается не по седым волосам, — отвечал де Молеон другою итальянской поговоркою и ушел.
На пути домой, по пустынным улицам, де Молеон думал про себя: «Бедная девушка, как мне жаль ее! Выйти замуж за Рамо! Выйти замуж за какого бы то ни было мужчину! Ни один мужчина, будь он лучший и умнейший из людей, не может оправдать мечту девушки такой чистой и талантливой. Но разве это не справедливо и наоборот? Может ли девушка, будь она лучшая и умнейшая, осуществить идеал мужчины даже самого обыкновенного, если у него когда-нибудь был идеал?» Он задумался и минуту спустя мысли его были уже далеко от этих вопросов. Они перешли на его личные интересы, на его стратагемы и замыслы, на его честолюбие. Человек этот обладал более чем обыкновенною долей особой впечатлительности, составляющей отличительную особенность его соотечественников, уступчивостью внезапным побуждениям, мимолетным впечатлениям. Он дал ключ ко многим тайнам своего характера, сознавшись в своей музыкальной впечатлительности и в том, что в музыке он слышал не арфу серафимов, а пение сирен. Если бы вы могли задержать навсегда Виктора де Молеона на одной из хороших минут его жизни даже теперь, на одной из минут чрезвычайной доброты, великодушие, беззаветной отваги, вы получили бы редкий образец благородства человеческой природы. Но задержать его таким образом было невозможно.
Минутное побуждение исчезало в следующую минуту, отброшенное силой его талантливости, сосредоточенной на его собственной индивидуальности, на его личных интересах. Он расширил смысл королевского изречения «l'état c'est moi» в еще более высокомерное выражение: «вселенная это я». Веноста поняла бы его и улыбнулась бы одобрительно, если б он сказал со своим добродушным смехом: «я умру — мир умрет». Это итальянская поговорка, имеющая почти тот же смысл.
Книга восьмая. Глава 1
КНИГА ВОСЬМАЯ
Глава первая
8-го мая голоса плебисцита были оглашены: от семи до восьми миллионов французов высказались в пользу императорской программы, другими словами, в пользу самого императора, против меньшинства в 1 500 000. Но в числе этих полутора миллионов были старинные враги престола, те, кто составляют, и те, кто направляют парижские уличные толпы. 14-го числа, когда Рамо собирался уходить из редакторской комнаты своей типографии, ему подали записку, которая сильно подействовала на его нервы. Она заключала в себе требование немедленного свидания с ним и была подписана двумя знаменитыми иностранными сочленами Тайного Совета Десяти, Тадеушем Лубинским и Леонардо Разелли.
Собрания этого Совета так давно уже прекратились, что Рамо почти забыл об его существовании. Он велел впустить заговорщиков. Вошли два человека — поляк, высокий, плотный, вошел воинственным шагом, итальянец, маленький, тощий, крадущеюся, бесшумною, кошачьею походкой. Оба были удивительно оборваны и имели вид оборванцев-аристократов, свойственный людям, которые не могут зарабатывать себе пропитание и чувствуют свое превосходство над теми, кто может. Внешний вид их как нельзя более противоречил внешности поэта-политика, который был одет в свежее платье по последней моде парижских франтов и от которого веяло парижским благосостоянием и extrait de Movsseline.
— Confrère, — сказал поляк, садясь на край стола, между тем как итальянец облокотился на камин и оглядывал комнату воровским взглядом, как бы желая открыть ее сокровенные тайны или решить куда удобнее бросить спичку, чтобы поджечь ее. — Confrère, — сказал поляк, — вы нужны вашей стране...
— Скорее делу всех стран, вставил кротко итальянец, — человечеству.
— Прошу вас, объяснитесь; но постойте, подождите минутку, — сказал Рамо и, встав, подошел к двери, отворил ее, выглянул, убедился, что там никого не было, потом снова затворил дверь с такою осторожностью, с какою предусмотрительный человек прикрывает свои карманы, когда оборванцы-аристократы взывают к нему во имя его страны, тем паче когда они взывают во имя человечества.
— Confrère, — сказал поляк, — сегодня имеет быть сделано движение, демонстрация на пользу вашей страны...
— Человечества, снова кротко вставил итальянец.
— Явитесь принять в ней участие, — сказал поляк.
— Простите меня, — сказал Рамо, — я не понимаю, что вы хотите сказать. Я редактор журнала, собственник которого не покровительствует насилию; если же вы пришли ко мне как члены Совета, вы должны знать, что я не обязан повиноваться ничьему приказанию, кроме его президента, которого я не видал уже около года; я даже не знаю, существует ли еще Совет.
— Совет существует, равно как и все обязанности, какие он налагает, — возразил Тадеуш.
— Изнеженный роскошью, — при этом поляк возвысил голос, — дерзнете ли вы отринуть призыв Бедности и Свободы?
— Позвольте, любезнейший и чересчур пылкий confrère, прошептал кроткий итальянец, — позвольте мне рассеять благоразумные сомнения вашего confrère. И он вынул из своего бокового кармана бумагу и представил ее Рамо; на ней были написаны следующие слова:
«Сегодня вечером, мая 14-го. Демонстрация. — Faubourg du Temple. — Ожидайте событий, по распоряжению А. М. Предложите младшему члену воспользоваться этим первым случаем испытать свои нервы и свою скромность. Он должен не действовать, а только наблюдать».
Под этою инструкцией не было подписи, но стоял шифр понятный всем членам Совета как знак председателя его, Жана Лебо.
— Если не ошибаюсь, — сказал итальянец, — гражданин Рамо наш младший confrère.
Рамо помолчал. Кара за неповиновение распоряжениям президента Совета была слишком страшна, чтоб ею можно было пренебречь. Не было сомнения, хотя имя его не было упомянуто, что он, Рамо, был ясно обозначен как младший член Совета. Но хотя он был обязан настоящим своим местом рекомендации Лебо, однако же в разговоре г. де Молеона ничто не поощряло редактора журнала принадлежащего этому человеку, насмехавшемуся над толпой, участвовать в народной émeute. Ah! Но — при этом он еще раз взглянул на бумагу — его приглашали «не действовать, а только наблюдать». Наблюдать было обязанностью журналиста. Он мог отправиться на демонстрацию, также как де Молеон, по его признанию, ходил в коммунистский клуб, в качестве наблюдателя-философа.
— Вы не откажетесь повиноваться этому приказанию? — сказал поляк, скрещивая руки.
— Разумеется я отправлюсь в Faubourg du Temple сегодня вечером, — сказал Рамо сухо, — у меня есть дела в той стороне.
— Bon, — сказал поляк, — я был уверен, что вы не отстанете от нас, хотя вы издаете журнал, который ни слова не говорит об обязанностях французского народа содействовать восстановлению Польши.
— И не высказался решительно в пользу рода человеческого, — проговорил итальянец шепотом.
— Я не пишу политических статей в SensCommun, — отвечал Рамо, — и полагаю, что наш президент доволен ими, если он рекомендовал меня лицу, которое их пишет. Имеете вы сказать еще что-нибудь? Простите меня, время мое дорого, оно принадлежит не мне.
— Довольно! — сказал итальянец, — мы не будем задерживать вас долее. — При этом он с поклоном и улыбкой скользнул к двери.
— Confrère, — пробормотал поляк, запинаясь, — вы должны были очень разбогатеть! Не забудьте о несчастиях Польши — и их представитель, говоря в этом качестве, а не о себе лично, и не завтракал!
Рамо, слишком парижанин, чтобы не быть также щедрым из своих денег, как был завистлив к чужим, сунул несколько золотых в руку поляка. Грудь поляка поднялась от сильного вздоха:
— На этих монетах изображение тирана — я принимаю их, потому что они очищаются употреблением их на дело свободы.
— Разделите их с синьором Разелли во имя того же дела, — шепнул Рамо с улыбкой, которую мог заимствовать у де Молеона.
Итальянец, ухо которого привыкло к шепоту, услыхал и обернулся, стоя на пороге.
— Нет, французский confrère, нет, польский confrère, я итальянец. Все пути отнять жизнь у врага честны; ни один путь не честен, которым выманивают деньги у друга.
Спустя час или около того, Рамо ехал в своей покойной карете к Faubourg du Temple.
Вдруг на углу улицы кучер его был остановлен; человек грубого вида появился у дверцы со словами: «Descends, mon petit bourgeois». Позади этого человека видны были угрожающие лица.
Рамо не был физически трусом — это редко случается у французов, еще реже у парижан, и еще реже у людей, каково бы ни было их происхождение, но которых называют тщеславными, людей, которые слишком жаждут отличий и слишком боятся порицаний.
— С какой стати буду я выходить по вашему требованию? — сказал Рамо высокомерно. — Bah! Кучер, поезжай!
Грубого вида человек отворил дверцу, молча протянул руку к Рамо и сказал любезно:
— Послушайте моего совета, выходите — ваша карета нам нужна. Нынче день баррикад — всякая мелочь годится, даже ваш экипаж!
Пока этот человек говорил, другие жестикулировали; некоторые кричали: «Он эксплуататор! Он думает, что может переехать через эксплуатируемых!» Один вожак толпы — в парижской толпе всегда есть вожак — классик, который никогда не читал классиков — заревел: «Колесница Тарквиния!» «Долой колесницу Торквиния». Тогда раздались крики: А la lanterne — Tarquin!
Мы, англосаксонцы, как в старой, так и в новой стране, не привычны к страшному реву черни восхищенной ссылкой на римский авторитет, чтобы разорвать нас на части; но американцы знают, что такое закон Линча. Рамо угрожал закон Линча, когда вдруг между ним и человеком грубого вида появилось лицо, которое не было ему незнакомо.
— Ha! — воскликнул новопришедший, — мой молодой confrère Густав Рамо, добро пожаловать! Граждане, дайте дорогу. Я отвечаю за этого патриота, я, Арман Монье. Он явился помогать нам. Так-то вы принимаете его? — Потом прибавил, тихо обращаясь к Рамо: — Выходите. Отдайте вашу карету для баррикад. Что стоит такой хлам? Положитесь на меня, я ждал вас. Hist! Лебо поручил мне смотреть, чтобы с вами ничего не случилось.
Рамо, стараясь придать себе величественный вид, — как вполне естественно делают аристократы журнализма, в городе, где не признается никакой другой аристократии, когда невежество в соединении с физическою силой заявляет себя властью, рядом с коей сила знания то же, что ученый пудель в сравнении с тигром — Рамо вышел из кареты и сказал этому титану труда, как французский маркиз мог говорить своему слуге, а когда французский маркиз сделался тенью прошлого, как человек, имеющий собственную карету, говорит человеку, который чинит ее колеса:
— Честный малый, я вам верю.
Монье провел журналиста чрез толпу к задней стороне баррикады поспешно построенной. Здесь собрались самые пестрые группы.
Большинство были оборванные мальчишки, парижские gamins, вперемежку с несколькими женщинами не респектабельного вида, отчасти бедно, отчасти роскошно одетыми. Толпа, казалось, собралась для дела, которое не было очень серьезно. Среди оглушительного шума голосов громче всего слышан был смех, шутки и bons moots перелетали из уст в уста. Удивительное добродушие парижан не сменилось еще жестокостью, в которую оно переходит в уличной схватке. Толпа походила не столько на народную émeute, как на сборище школьников, столько же расположенных к шутке, как и к зловредным проказам. Тем не менее, среди этой веселой толпы были злобные, пасмурные лица; самыми свирепыми были лица не бедняков, но ремесленников, которые, судя по их одежде, имели некоторый достаток, и людей принадлежавших к еще высшему классу. Рамо увидал в числе их médecin des pauvres, философа атеиста, разных молодых длинноволосых артистов, средних лет писак республиканской печати, в тесном соседстве с разбойниками отвратительного вида, которые может быть только что вернулись с галер. Никто не был правильно вооружен; однако же в руках бунтовщиков попадались довольно часто револьверы, мушкеты и длинные ножи. Все вместе представлялось Рамо смешанною панорамой, и нестройный шум возгласов и смеха, угроз и шуток скоро начал оказывать влияние на его впечатлительные нервы. Он чувствовал то, что составляет преобладающий характер парижского возмущения — опьянение порывистой симпатии; придя в качестве зрителя по неволе, он теперь, если бы началось действие, очутился бы в самой средине его — он не мог бы удержаться; он уже начинал чувствовать нетерпение, что борьба не начиналась. Монье, поместив его в безопасном месте, спиной к стене, на углу улицы удобной для бегства, если бы бегство сделалось необходимо, оставил его на несколько минут, так как имел дело в другом месте. Вдруг до его уха достиг шепот итальянца.
— Эти люди дураки. Разве так делают дела; этого не почувствует похититель Ницы, Гарибальдиевской Ницы: им бы следовало поручить это мне.
— Что ж бы вы сделали?
— Я изобрел новую машину, — прошептал друг человечества, — она уничтожила бы одним ударом льва и львицу, щенка и шакалов, и тогда революция, если хотите! а не этот презренный шум. Дело человечества гибнет. Я не доволен Лебо. Троны не разрушаются с помощию gamins.
Прежде чем Рамо мог ответить, Монье снова подошел к нему. Лицо рабочего было мрачно, губы сжаты, но дрожали от негодования.
— Брат, — сказал он Рамо, — сегодня нашему делу изменили (слово trahi только что стало входить в это время в моду в Париже), блузники, на которых я рассчитывал, выказали малодушие. Я сейчас узнал, что все спокойно в других кварталах, где восстание должно было произойти одновременно с этим. Мы в guet-à-pem — солдаты будут здесь через несколько минут; чу! слышите далекий топот? Нам осталось только умереть как мужчинам. Кровь наша будет отмщена впоследствии. Вот, — и он сунул револьвер в руку Рамо. Потом громким голосом, который раздался по толпе, закричал: — Vive le peuple!
Бунтовщики подхватили этот крик и отозвались на него, присоединяя и другие крики:
— Vive la république! Vive le drapeau rouge!
Крики еще продолжались, когда сильная рука схватила Монье за руку и ясный, чистый, но тихий голос прозвучал в его ушах:
— Повинуйтесь! Я предостерегал вас. Не нужно битвы сегодня. Время еще не пришло. Все, что было нужно — сделано, не портьте этого. Hist! у sergens de ville хватит силы, чтобы разогнать стаю этих комаров. Позади сержантов идут солдаты, которые не будут брататься с вами. Не теряйте сегодня ни одной жизни. День, когда нам будет нужен каждый человек, даже каждый gamin, наступит скоро. Не возражайте. Повинуйтесь!
Та же сильная рука, оставив Монье, схватила Рамо за руку, и тот же густой голос проговорил: «Идите за мною». Рамо, обернувшись в недоумении смешанном с гневом, увидал около себя высокого человека в темной широкополой шляпе, надвинутой плотно на голову, в блузе рабочего, но несмотря на это переодеванье, он узнал седые бакенбарды и зеленые очки Лебо. Он уступил без сопротивления и был отведен в пустынную улицу шедшую от угла.
В дальнем конце этой улицы слышен был топот копыт.
— Солдаты атакуют толпу с тыла, — сказал Лебо спокойно, — нам нельзя терять ни минуты — сюда, — и он юркнул на темный двор, оттуда в лабиринт переулков, сопровождаемый Рамо, который машинально следовал за ним. Они вышли наконец на бульвары, где спокойно бродили обычные зеваки, нимало не подозревая, что где-то происходило возмущение.
— Теперь возьмите этот фиакр и поезжайте домой; опишите впечатления того, что видели, и пошлите вашу рукопись господину де Молеону.
С этими словами Лебо оставил его.
Между тем все произошло так, как предсказал Лебо. Segrens de ville показались впереди баррикады, небольшой отряд конных солдат в тылу ее. Толпа встретила первых гамом и камнями; при виде же последних бросилась бежать во все стороны, и городские сержанты, спокойно разобрав баррикаду, увели с торжеством, в качестве военнопленных, четырех gamins, трех женщин и одного ирландца громко протестовавшего о своей невинности крича: Murther! Так окончилось первое бесславное восстание против плебисцита и Империи, 14-го мая 1870.
От Исавры Чигоньи г-же де Гранмениль.
Суббота, мая 21-го 1870.
«Я все еще нахожусь, дорогая Евлалия, в возбуждении под влиянием впечатлений совершенно для меня новых, Сегодня я была свидетельницей одной из тех сцен, которые переносят нас из нашей частной жизни не в мир воображаемый, а в мир истории, где мы живем как бы жизнью нации. Вы знаете, как подружилась я с Валерией Дюплеси. Соединение капризного своеволия и детской наивности так мило в ней, что она могла бы послужить образцам для одной из ваших превосходных героинь. У отца ее, который в большой милости при дворе, были билеты для входа сегодня в Salle des Etats в Лувре, и я отправилась туда вместе с ним и с Валерией. При входе в залу я почувствовала, что я целые месяцы жила в атмосфере ложных слухов, потому что те, кого я встречаю в артистических и литературных кругах, остряки и flaneurs посещающие эти кружки, почти все враждебны императору. Во всяком случае они единогласно утверждают, что популярность его падает, умственные силы слабеют; предсказывают его падение и смеются над возможностью, что ему будет наследовать сын. Но я не знаю, как согласить эти уверения с тем, что я видела сегодня.
В приветственных кликах, среди которых он вступил в залу, казалось, слышался голос Франции, к которой он только что обратился. Если судьбы действительно вплетают горе и позор в его жизненную нить, то они окрашивают их такими цветами, что для смертных глаз они кажутся сияющими радостью и славой.
Вы прочтете адрес президента законодательного корпуса; желала бы я знать, какое впечатление произведет он на вас. Признаюсь откровенно, что меня он совершенно увлек. При каждом выраженном в нем чувстве я шептала про себя: «разве это не правда? И если правда, то может ли Франция и человеческая природа быть неблагодарною?»
Прошло, говорил президент, восемнадцать лет с тех «пор как Франция, утомленная смятениями и жаждущая обеспеченного спокойствия, доверяя вашему гению и Наполеоновской династии, передала в ваши руки, вместе с императорскою короной, власть, которой требовала общественная «необходимость». Затем адрес перечислял все блага из того проистекшие — общественный порядок быстро восстановленный, увеличившееся благосостояние всех классов общества, развитие торговли и промышленности до сих пор небывалое. Разве это не правда? И, если так, разве вы, благородная дочь Франции, не благородны?
Затем следовали слова, которые глубоко тронули меня, меня, которая хоть ничего не понимает в политике, но тем не менее чувствует связь, соединяющую искусство и свободу. Но с самого начала ваше величество обращали взоры вперед на то время, когда это сосредоточение власти не будет более соответствовать потребностям успокоенной и обеспеченной страны, и предвидя успехи новейшего общества, вы объявили, что «свобода должна увенчать здание». Обозрев затем постепенные успехи народного правления, президент дошел до «настоящего самоотречения, беспримерного в истории», и приступил к оправданию плебисцита, на который я слышала столько нападок. Верность великому принципу, послужившему основанием престола, требовала, чтобы такое важное изменение власти, врученной народом, было сделано при участии самого народа. Потом, перечисляя миллионы, которые приветствовали новую форму правления, президент остановился секунды на две, как бы для того чтобы подавить волнение, и все присутствующие притаили дыхание; наконец он сказал более звучным голосом, в котором слышалась дрожь, раздававшаяся по зале: «Франция с вами; Франция поручает дело свободы под покровительство вашей династии и великого государственного тела». За одно ли с ним Франция? Я не знаю; но если бы недовольные французы присутствовали в зале в эту минуту, я уверена, что они почувствовали бы силу той удивительной симпатии, что побуждала все сердца многочисленных слушателей биться согласно, и ответили бы: «да, это правда».
Все глаза были устремлены на императора, и я видела не много глаз, которые не были влажны от слез. Вы знаете его спокойное невозмутимое лицо, лицо, которое иногда обманывает ожидания. Но в нем есть то, чего я не видала ни у кого другого, но что, представляю себе, было свойственно древним римлянам, достоинство, исходящее из самообладания, выражение, которое, кажется, свободно от надменности радости, от подавления печалью, и которое идет тому, кто знал великие испытания судьбы, и одинаково готов встретить и ее нахмуренное чело и улыбку.
Я смотрела на это лицо, пока г. Шнейдер читал адрес; в нем не двинулся ни один мускул, оно было как мраморное изваяние. Оно оставалось таким даже в те минуты, когда слова были прерываемы выражением одобрения; и императрица, старавшаяся быть также спокойною, обнаруживала движение век и дрожание в губах. Мальчик по правую его руку, наследник его династии, имел глаза, устремленные на президента, как бы глотая каждое слово адреса, и только раз или два он оглянул кругом залу с любопытством и с улыбкой, как мог смотреть совершенный ребенок. На меня он произвел впечатление совершенного ребенка. Рядом с принцем было одно из тех лиц, которые, раз увидав, никогда не забудешь — настоящий Наполеоновский тип, угрюмый, задумчивый, зловещий, прекрасный. Но без ясной энергии характеризовавшей первого Наполеона когда он был императором, и совершенно лишенное беспокойной жажды деятельности, отпечатлевавшейся в худощавой внешности Наполеона, когда он был первым консулом; нет, красота принца Наполеона такая, за которую я, женщина, никогда бы не отдала моего сердца; а будь я мужчина, его ум никогда не внушал бы мне доверия. Но как бы то ни было, красота его замечательна и в ней преобладает выражение ума.
Император заговорил, и верьте мне, Евлалия, что бы ни говорили журналы или ваши соотечественники, в этом человеке нет ослабления рассудка или упадка здоровья. Мне нет дела до того, сколько ему лет, но этот человек по уму и здоровью так же молод как Цезарь, когда он переходил Рубикон.
Старость тяготеет к прошедшему, она не идет вперед на встречу будущему. В речи Императора не заметно было движения назад. Было что-то великое и что-то юное в той скромности, с какою он отстранил всякое упоминание о том, что его империя сделала в прошедшем, и сказал с простотою и серьезностью в манере, которую я не могу описать в точности:
«Мы должны более чем когда-нибудь смотреть безбоязненно вперед, на будущее. Кто может противиться прогрессивному ходу режима основанного великим народом посреди политических затруднений, и теперь еще усиленного свободой?»
Когда он кончил, стены этой обширной залы, казалось, дрогнули от восторженных восклицаний, которые должны были слышаться по ту сторону Сены:
Vive l'Empereur!
Vive l'Impératrice!
Vive le Prince Imperial!
И этот последний крик был продолжительнее других, как бы утверждая династию.
Я не могу себе представить двора времен старого рыцарства, более великолепного, чем собрание бывшее в этой большой зале Луврского дворца. Направо от трона все посланники цивилизованного мира в блеске своих богатых мундиров со множеством орденов. В галерее налево, несколько позади, платья и бриллианты des dames d'honneur и высших сановников государства. Когда императрица встала, чтоб уйти, мое воображение не может нарисовать более царственного образа, или такого, который более соответствовал бы представлению царственного величия и могущества. Самое платье, такого цвета, который был бы фатальным для всякой другой женщины с такими светлыми волосами — густой золотой цвет — (Валерия профанирует его названием желтого) — казалось, так шло великолепию церемонии и торжественности дня; казалось, что эта величественная фигура стояла среди солнечного света находившегося от нее. День как будто бы помрачился, когда удалился этот солнечный свет.
Боюсь, вы подумаете, что я ослеплена блеском и великолепием царственности. Я спрашивала себя, так ли это — думаю, что нет. Без сомнения сегодняшнее зрелище произвело на меня более сильное впечатление величия: я чувствую, что предо мной живо предстало величие Фракции в лице венчанного ею властелина.
Я чувствую также, что там, в этой зале, я нашла разрешение противоречивых споров, в которых не было двух человек согласных относительно образа правления, каким следует заменить настоящее. Свобода, о которой кричит один, готова перерезать горло «свободе», которую чтит другой.
Я вижу тысячу призрачных форм Свободы, но только один живой символ Порядка — тот, который говорил сегодня с трона.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Исавра оставила свое письмо неоконченным. В следующий понедельник она присутствовала на многолюдном soirée, данном Лувье. В числе гостей были некоторые из известнейших вождей оппозиции, в том числе и оживленный мастер острых слов, г. И, которого Саварен называл французским Шериданом; если бы законы могли писаться в форме эпиграмм, он был бы также французским Солоном.
Там был также и Виктор де Молеон, на которого республиканская партия взирала с восхищением и вместе с недоверием. Что касается недоверия, то он сам шутливо говорил о нем с Савареном:
— Как могу я ожидать, чтобы мне доверяли? Я представляю Здравый Смысл; всякий парижанин любит Здравый Смысл в печати, но кричит je suis trahi, когда здравый смысл готов перейти в действие.
Группа восторженных слушателей собралась вокруг одного (может быть самого блестящего) из тех ораторов законников благодаря коим, во Франции, уважение ко всякому закону так часто было уничтожаемо. Он говорил о субботнем церемониале с красноречивым негодованием. Для Франции было позором сказать, что она поручает свободу покровительству империи.
Яркий признак военной силы подавляющей гражданскую свободу обнаружился в самой одежде императора и его ничтожного сына: первый был в мундире дивизионного генерала; второй, уверяют, в мундире sows lieutenant. Тогда затараторили другие либеральные вожди: «Армия, говорил один, есть безумный расход; она должна быть уничтожена»; «мир стал слишком цивилизован для войны», провозгласил другой; «императрица обойдена попами», говорил третий; «церкви могут быть терпимы; Вольтер воздвиг храм, но только храм Богу Природы, а не попов» и т. д.
Исавра, которую всякая насмешка над религией огорчала и возмущала, отвернулась при этом от ораторов, которых прежде слушала с жадным вниманием, и взгляд ее упал на де Молеона, сидевшего напротив. Выражение лица его поразило ее, оно было злобно презрительное; это выражение однако тотчас же исчезло, когда он встретил ее взгляд, и, придвинув свой стул поближе к ней, он сказал с улыбкой:
— Взгляд ваш говорит мне, что я почти испугал вас неблаговоспитанною откровенностью, с какою мое лицо выдало мой гнев, когда я слышал такой безумный вздор от людей, которые желают управлять нашей беспокойною Францией. Помните, как после разрушения Лисабона землетрясением один шарлатан лекарь объявил о «пилюлях против землетрясения». Эти господа не так хитры, как тот шарлатан; тот не открывал состава своих пилюль.
— Но, Monsieur де Молеон, — сказала Исавра, — если вы, будучи в оппозиции против империи, думаете так дурно о тех, кто хочет разрушить ее, то приготовлены ли у вас более действительные средства против землетрясений, чем их пилюли?
— Я отвечу вам так же, как один знаменитый английский государственный человек, будучи в оппозиции, отвечал на вопрос, подобный этому: «Я не предписываю, пока я не призван».
— Судя по тем семи с половиною миллионам, чьи голоса были объявлены в субботу, и по тому энтузиазму, с которым был приветствован император, опасность землетрясения слишком слаба, чтобы доставить хороший сбыт пилюлям этих господ, или для успешного действия средств, которых вы не откроете, пока не призваны.
— Ah, Mademoiselle! Веселая шутка в устах, не созданных для политики, заставляет меня совершенно забыть об императорах и землетрясениях. Простите этот плоский комплимент, вспомните, что я француз и не могу не быть фривольным.
— Вы очень снисходительно побранили меня за мою излишнюю смелость. Правда, я не должна была надоедать с политическими вопросами такому человеку как вы, когда так мало понимаю в них; но в этом мое извинение, я так желаю узнать больше.
Де Молеон помолчал, и взглянул на нее серьезно, добрым, полусострадательным взглядом, без всякой примеси навязчивой любезности:
— Молодая поэтесса, — сказал он кротко, — вы интересуетесь политикой! Поистине счастлив тот — будет ли он иметь успех или потерпит неудачу в публичной жизни, он должен гордиться, что честолюбие его увенчано дома — счастлив тот, кто побудил вас желать больше познакомиться с политикой!
Девушка почувствовала, что кровь давит ей виски. Как могла она быть так откровенна? Она не дала ответа; де Молеон, казалось, и не ожидал его; с тою редкою деликатностью благовоспитанности, которая, как кажется, принадлежит во Франции прежнему поколению, он переменил тон, и продолжал, как будто бы не было никакого перерыва после ее вопроса.
— Вы считаете Империю прочною, полагаете, что ей не угрожает землетрясение? Вы обманываетесь. Император начал роковою ошибкой, ошибкой, для открытия которой нужны целые годы. Он нарушил медленный естественный процесс уравнения между спросом и предложением — нанимателями и рабочими. Он желал — честолюбие не лишенное благородства — сделать Париж чудом света, вечным памятником его царствования. При этом он искал создать искусственные способы удовлетворения для революционных рабочих. Никогда ни один правитель не имел таких нежных пoпечений о физическом труде в ущерб умственной культуре. Париж украсился; Париж сделался чудом мира; другие большие города последовали его примеру; они также имеют свои ряды дворцов и храмов. Но наступает время, когда волшебник не может более дать работы духам, которых он вызвал; они должны броситься на него и растерзать его: из тех самых домов, которые он построил для лучшего помещения рабочих, выйдут толпы недовольных с криками: «долой Империю!» 21-го мая вы были свидетельницей торжественной церемонии возвестившей Империи огромное большинство голосов, которые будут ей совершенно бесполезны, разве только как пища для пушек в те времена, которые готовы настать. За неделю пред тем, 14-го мая, было возмущение в Faubourg du Temple, без труда подавленное, — вы едва ли слышали о нем. Это возмущение было однако же нужно тем, кто хотят предостеречь Империю, что она смертна. Правда, возмущение было рассеяно, но оно осталось безнаказанным: безнаказанное возмущение есть начало революции. Землетрясение ближе, чем вы думаете; и против этого землетрясения что за пилюли предлагают эти шарлатаны? Они болтают о веке слишком просвещенном для войны; они уменьшили бы армию, даже распустили бы ее, если бы могли, имея Пруссию в ближайшем соседстве с Францией. Пруссия, желая не без основания занять то положение в мире, которое принадлежит теперь Франции, никогда не вызовет Францию; если б она сделала это, это была бы слишком большая ошибка, чтоб она могла найти себе союзников. Пруссия, зная, что имеет дело с самым тщеславным, самым надменным, самым опрометчивым противником, который когда-либо взмахивал рапирою над головой spadassin, Пруссия заставит Францию вызвать ее. А каким образом эти господа распоряжаются с французскою армией? Разве они осмеливаются сказать: предпочитайте для людей, которых первый долг повиноваться дисциплину равенству, настаивайте на различии между офицером и рядовым, и никогда не смешивайте их; прусские офицеры хорошо образованные джентльмены, смотрите, чтоб и ваши были таковы? О, нет; они слишком рьяные Демократы, чтобы не брататься с вооруженною чернью; они довольствуются тем, чтоб утянуть лишнюю копейку у коммисариата, и смотрят сквозь пальцы на миллионы мошеннически прибираемые в карман каким-нибудь либеральным подрядчиком. Dieu des dieux! Франции быть разбитой, не так, как при Ватерлоо соединенными силами врагов, но в честном поединке одиноким противником! О, позор! позор! Но при нынешней организации французской армии она непременно будет разбита, если встретится с германцами.
— Вы устрашаете меня вашими зловещими предсказаниями, — сказала Исавра, — но, к счастию, нет признаков войны. Monsieur Дюплеси, пользующийся доверием императора, говорил нам не дальше как на днях, что Наполеон, узнав о результатах плебисцита, сказал: «иностранные журналисты, которые настаивали, что Империя несовместна со свободными учреждениями, не станут более намекать, что на нее с успехом может быть сделано нападение извне». И более чем когда-нибудь я могу повторить: l'Empire е est la paix!
Де Молеон пожал плечами:
— Старая история: Троя и деревянный конь.
— Скажите мне, Monsieur де Молеон, почему вы, который так презирает оппозицию, соединяетесь с нею в оппозиции Империи?
— Mademoiselle, Империя оппозирует мне; пока она существует, я не могу быть даже депутатом; когда ее не будет, одному небу известно, чем я могу стать, может быть диктатором; но можете быть уверены в одном, что если я сам не сделаюсь диктатором, я буду поддерживать всякого, кто более меня будет способен выполнить эту задачу.
— Более способен уничтожить свободу, за которую он, по его словам, вел борьбу.
— Не совсем так, — возразил де Молеон невозмутимо, — более способен установить хорошее правительство вместо дурного, против которого он боролся, и еще худших правительств, которые постарались бы превратить Францию в дом умалишенных и сделать самого безумного из его обитателей доктором безумных!
Он отошел, и на этом разговор их окончился.
Но он произвел такое впечатление на Исавру, что в ту же ночь она докончила свое письмо к г-же де Гранмениль изложением содержания этого разговора, предпослав ему невинное сознание, что теперь она менее доверяет значению тех восторженных кликов, какими приветствован был император во время субботнего церемониала, и окончила письмо так:
«Я могу лишь не вполне точно передать вам слова этого странного человека, и не могу дать вам понятия о манере и голосе, которые делали их красноречивыми. Скажите мне, может ли быть правда в его мрачных предсказаниях? Я стараюсь не думать этого, но мне кажется, что они висят над этою блестящею Луврскою залой как зловещая грозовая туча».
Книга восьмая. Глава 2
Глава вторая
Маркиз де Рошбриан сидел в своей прекрасной квартире, рассеянно глядя на конверты многих записок и писем, лежавших нераспечатанными на столе, где он завтракал. Он проснулся поздно, потому что лег спать только на рассвете. Ночь была проведена в клубе, за карточным столом, не к выгоде для маркиза. Читатель мог узнать из приведенного в одной из прежних глав разговора де Молеона с Энгерраном де Вандемаром, что строгий seigneur Breton сделался одним из первых viveurs Парижа. Он уже давно истратил остатки от премии Лувье в 1 000 фунтов и задолжал проценты за год. Для последнего было извинение — г. Колло, которому ему посоветовали продать годовую вырубку леса, срубил этот лес, но кроме задатка не заплатил ни одного sou, так что доход, из которого должны были уплачиваться проценты по закладной, еще не получался. Ален поручил г. Гебергу потребовать уплаты за лес; Колло отвечал, что если его не будут стеснять, то он вскоре будет в состоянии расплатиться; в случае же настоятельного требования, он вынужден будет объявить себя банкротом. Кавалер де Финистерр посмеялся над беспокойством Алена, когда последний увидел себя в положении должника, не способного уплатить должную сумму, и в то же время кредитора, не имеющего возможности получить свой долг.
— Bagatelle! — говорил кавалер. — Колло, если вы дадите ему срок, так же надежен как Французский банк, и Лувье знает это. Лувье не станет беспокоить вас, Лувье лучший человек в свете! Я отправлюсь к нему и объясню все дело.
Можно полагать, что кавалер действительно имел такое объяснение; потому что хотя при первом и при наступившем вскоре втором сроке уплаты Ален получал письма от агента г. Лувье с напоминанием о следуемых процентах и с просьбой об уплате, но кавалер уверял его, что напоминания были обычною формальностью, что на самом деле Лувье ничего не знал об этом; и когда, обедая у великого финансиста и дружески принятый и названный mon cher, Ален отвел его в сторону и начал свои объяснения и извинения, Лувье остановил его.
— Peste! Не говорите о таких пустяках. Дела касаются моего агента; дружба — это мое дело. Allez!
Таким образом де Рошбриан, веря и должнику и кредитору, в течение года мало заботился об обоих и прожил более дохода, который был бы вполне достаточным для обыкновенного холостяка, потребовал более внимательной бережливости, чем можно было ожидать от главы одной из самых блестящих фамилий во Франции, брошенного в таких молодых годах в водоворот самой расточительной столицы в мире.
Маркиз не то чтобы жил расточительно, но все, что он имел, уходило у него на карманные деньги, и он отделался от боязни попасть в долги, которую вывез с собою из более чистой атмосферы Бретани.
Но в числе долгов были такие, которые Рошбриан должен был платить, долги чести, и прошлою ночью Ален сделал такой долг и должен был уплатить его сегодня. Он имел сильное искушение, когда долг возрос до настоящей цифры, попытать перемену счастия; нo несмотря на свою неосторожность он не был способен на бесчестный поступок. Если бы счастие не переменилось и он проиграл больше, ему нечем было бы заплатить. При теперешнем же размере долга он рассчитал, что мог покрыть его, продав свою карету и лошадей. Итак, нечего удивляться, что он оставлял свои письма нераспечатанными, как бы ни были они приятны; он был вполне уверен, что в них не заключалось чека, который помог бы ему заплатить долг и удержать свой экипаж.
Дверь отворилась, и слуга доложил о кавалере де Финистерре, человеке с кротким выражением лица, air distingué, приятным голосом и вечною улыбкой.
— Ну, mon cher, закричал кавалер, — надеюсь, вы возвратили себе благосклонность Фортуны, прежде чем оставили ее зеленый стол вчера вечером. Когда я уехал, она, казалось, была очень сурова к вам.
— Так продолжалось до конца, — отвечал Ален с хорошо подделанною веселостью — он был слишком bon gentilhomme, чтоб обнаруживать гнев или досаду при денежной потере.
— Во всяком случае, — сказал де Финистерр, закуривая папиросу, — непостоянная богиня не могла причинить вам много вреда; ставки были не велики, а ваш партнер, князь, никогда не удваивает и не идет на квит.
— И я тоже. Впрочем, слово «малы» имеет относительное значение; ставки могли быть малы для вас, и велики для меня. Entre nous, cher атi, кошелек мой истощился, и у меня остается одно утешение: я излечился от игры; не то чтоб я отделался от этой болезни, но болезнь оставила меня; ей нечего делать со мной, также как лихорадке со скелетом.
— Вы говорите серьезно?
— Так же серьезно, как проводивший покойника, с которым похоронено для него все.
— Все? При таком поместьи как Рошбриан!
В первый раз во время этого разговора лицо Алена омрачилось.
— А долго ли Рошбриан останется моим? Вы знаете, что я удержал его благодаря перезалогу, по которому не заплатил процентов, и владелец закладной может, если захочет, прибегнуть к закону и потребовать...
— Peste! — перервал де Финистерр, — Лувье обратится к закону! Лувье, лучший человек в свете! Но я вижу его почерк на этом конверте. Без сомнения приглашение к обеду.
Ален взял указанное письмо из кучи других писем, из которых одни были надписаны женским почерком и не запечатаны, но искусно сложены гордиевым узлом, другие, тоже с женским почерком, старательно запечатаны, некоторые в некрасивых конвертах были надписаны четким писарским почерком. Взятые вместе эти послания имели общий характер; они служили образцом корреспонденции одного из viveurs, на которого женщины смотрели как на красивого, молодого человека хорошего происхождения; а мужчины как на viveur, который забыл свой долг портному или сапожнику.
Лувье писал мелким, не очень четким, но очень твердым почерком, как большая часть людей, которые долго обдумывают, но пишут быстро. Письмо заключало в себе следующее:
«Cher petit Marquis» (при этом начале Ален высокомерно вздернул плечи, поднял голову, и губы его задрожали).
«Cher petit Marquis. — Целое столетие как я вас не вижу. Без сомнения мои soirées слишком скучны для beau seigneur, за которым так ухаживают. Я вас прощаю. Если б я был beau seigneur ваших лет! Увы! Я не больше как обыкновенный деловой человек, который к тому же становится стар. Носясь высоко над миром, в котором я живу, вы едва ли знаете, что я уложил большую часть моего капитала в строительные спекуляции. Есть одна улица Rue de bouvier, которая пролегает прямо чрез мой кошелек. Я принужден собрать деньги, которые мне должны. Агент мой уведомил меня, что мне не хватает ровно 7 000 луидоров до той суммы, какая мне нужна — за получкою всех других долгов — и что есть безделица немного более 7 000 луидоров, которую мне следует получить как проценты по моей ипотеке на Рошбриан. Будьте добры заплатите ему эту сумму ранее конца этой недели. Вы были слишком снисходительны к Колло, который вероятно должен вам больше этого. Пошлите к нему агента. Désolé что вас беспокою, и au desespoir при мысли, что моя собственная неотложная крайность побуждает меня просить вас принять на себя столько хлопот. Mais que faire? Улица Лувье остановилась, и я вынужден просить моего агента подвинуть ее.
Примите мои извинения и уверения в самом дружественном расположении.
Поль Лувье».
Ален перебросил это письмо де Финистерру.
— Прочтите, что пишет лучший человек в свете.
Кавалер положил свою папиросу в сторону и стал читать.
— Diable! — сказал он, возвращая письмо и беря снова папиросу. — Diable! Лувье, должно быть, очень нуждается в деньгах, иначе он не писал бы в таком тоне. Но беда не велика. Колло должен вам больше 7 000 луидоров. Прикажите вашему стряпчему получить их и спите себе спокойно.
— Ah! Вы думаете, что Колло может заплатить, если захочет?
— Ma foi! Не говорил ли вам Monsieur Гандрен, что Колло вы можете продать лес за лучшую цену, чем всякому другому!
— Разумеется, так, — сказал Ален успокоенный. — Гандрен действительно говорил мне это. Я пошлю его к этому господину. Думаю, что все хорошо устроится; если же нет, что тогда сделает Лувье?
— Что сделает Лувье! — повторил Финистерр, раздумывая. — Вы спрашиваете моего мнения и совета?
— Откровенно говоря, да.
— В таком случае я отвечу вам по чести. Я сам имею небольшие дела на бирже, как большинство парижан. Лувье сделал гигантскую спекуляцию с этой новой улицей, и так как у него много еще других неотложных дел, то ему должны быть нужны все деньги, какие он только может собрать. Я думаю, что если вы не уплатите ему, что должны, он вынужден будет поручить своему агенту объявить о продаже Рошбриана. Но он терпеть не может скандалов; ему противна мысль быть жестоким; он скорее, несмотря на все свои затруднения, купит Рошбриан сам и даст лучшую цену, чем бы мог получить при публичной продаже. Продайте ему поместье. Обратитесь к его великодушию, и вы польстите ему. Вы получите больше, чем стоит старое место. Поместите излишек для приращения процентами, продолжайте жить как жили, или еще лучше, и женитесь на богатой наследнице. Morbleu! Маркиз де Рошбриан, будь ему шестьдесят лет, занимал бы высокое место на брачном рывке. Чем больше демократы стараются унизить титулы и осмеять исторические имена, тем больше богатые демократы тести стараются украсить своих дочерей титулами и доставить своим внукам в наследство исторические имена. Вам кажется это неприятно, pauvre ami. В таком случае будем надеяться, что Колло заплатит. Выпустите на него свою собаку — я хочу сказать стряпчего — схватите его за горло!
Прежде чем Ален прервал величавое молчание, с которым выслушивал этот практичный совет, слуга появился снова и доложил о Фредерике Лемерсье.
Между обоими гостями не было дружеского знакомства. Лемерсье был недоволен тем, что Ален предпочитал общество такого нового друга, а де Финистерр старался показывать пренебрежение Лемерсье как человеку низкого происхождения и дурного тона.
Ален также был несколько смущен при виде Лемерсье, вспомнив мудрые предостережения, которые старый школьный товарищ делал ему при начале его парижской карьеры, и его тревожило угрызение, что эти предостережения были до такой степени пренебрежены им.
Он несколько робко протянул руку Фредерику и был изумлен и тронут более чем обыкновенною горячностью, с какою пожал эту руку друг так давно им пренебрегаемый. Такое дружелюбное приветствие трудно согласовалось с гордостью отличавшею Фредерика Лемерсье.
— Ma foi, — сказал кавалер, взглянув на часы, — как время-то летит. Я и не думал, что так поздно. Я теперь должен проститься с вами, любезнейший Рошбриан. Может быть попозже мы встретимся в клубе — я там сегодня обедаю. Au plaisir, Monsieur Лемерсье.
Книга восьмая. Глава 3
Глава третья
Когда дверь затворилась за кавалером, лицо Фредерика приняло очень серьезное выражение. Придвинув свой стул поближе к Алену, он сказал:
— Мы не часто видались в последнее время — пожалуйста не извиняйся; я хорошо знаю, что иначе и быть не могло. Париж стал так велик и так разделился на кружки, что лучшие друзья, принадлежа к различным кругам, становятся так же разъединены, как если бы между ними протекал Атлантический океан. Я сегодня пришел по поводу того, что сейчас слышал от Дюплеси. Скажи мне, получил ты деньги за лес, что продал господину Колло в прошлом году?
— Нет, — сказал Ален, запинаясь.
— Боже мой! Ничего?
— Только задаток в десять процентов, который, разумеется, истратил, так как это составляло большую часть моего дохода. Что же Колло? Он действительно ненадежен?
— Он разорился и бежал из Франции. Его бегство было предметом разговора на бирже сегодня утром. Дюплеси говорил мне об этом.
Ален побледнел.
— Как же я расплачусь с Лувье? Прочти это письмо.
Лемерсье быстро пробежал глазами содержание письма Лувье.
— Значит, это правда, что ты должен этому человеку проценты за год, больше 7 000 луидоров?
— Немного больше, да. Но это не главное затруднение, которое тревожит меня. Рошбриан может быть потерян, но не моя честь. Я должен русскому князю 300 луидоров, которые проиграл вчера вечером в écarté. Мне нужно найти покупателя на мой экипаж и лошадей; в прошлом году они стоили мне 600 луидоров; не знаешь ли ты кого-нибудь, кто дал бы мне за них 300?
— Я дам тебе шестьсот; твой alezan один стоит половину этих денег!
— Любезнейший Фредерик, я не продам тебе их ни за что. Но у тебя так много друзей...
— Которые рады отдать душу за то, чтоб иметь право сказать: я купил этих лошадей у Рошбриана. Конечно, у меня есть такие друзья. На! Молодой Рамо; знаешь ты его?
— Рамо! Я никогда не слыхал о нем!
— Суета сует, вот что такое слава! Рамо редактор Sens Commun. Ты читал этот журнал!
— Да, в нем есть умные статьи, и я вспоминаю, как увлекал меня прекрасный роман, который в нем появился.
— А! Синьорины Чигонья, которой, кажется, ты был немножко пленен в прошлом году.
— В прошлом году — в самом деле? Как один год может изменить человека! Но мой долг князю. Какое отношение может иметь Sens Commun к моим лошадям?
— На днях вечером я встретил Рамо у Саварева. Он представлял из себя героя и мученика; карета его была взята для баррикад во время этой бессмысленной émeute десять дней тому назад; карета изломана, лошади исчезли. Он купит одну из твоих лошадей и экипаж. Поручи это мне! Я знаю, как распорядиться с остальными двумя лошадьми. В котором часу деньги нужны тебе?
— Прежде чем я отправлюсь обедать в клуб.
— Они будут у тебя через два часа; но ты не должен обедать сегодня в клубе. Я получил записку от Дюплеси: он приглашает тебя обедать сегодня у него.
— Дюплеси! Я так мало знаком с ним!
— Ты должен познакомиться с ним поближе. Он единственный человек, который может дать тебе полезный совет в этом затруднении с Лувье, и он тем с большею охотой и вниманием даст его, что они с Лувье враги как соперники финансисты. Я тоже обедаю у него. Мы найдем случай посоветоваться с ним; он отзывается о тебе с таким сочувствием. А что за милая девушка его дочь!
— Могу сказать! А! Если б я не был так безумно расточителен. Если б я вступил в армию рядовым солдатом полгода тому назад; я был бы теперь уже капралом! Впрочем, и теперь еще не поздно. Когда я лишусь Рошбриана, я все еще буду иметь возможность сказать вместе с Мушкетером в мелодраме: «Я богат — у меня есть честь и меч!»
— Пустяки! Рошбриан должен быть спасен; теперь я спешу к Рамо. Au revoir, в отеле Дюплеси, в семь часов.
Лемерсье ушел и менее чем через два часа прислал маркизу шестьсот луидоров банковыми билетами, прося сделать распоряжение о выдаче лошадей и кареты.
Когда распоряжение было написано и подписано, Ален поспешил уплатить свой долг чести, и рассуждая о своем вероятном разорении с облегченным сердцем, явился в отель Дюплеси.
Дюплеси не старался соперничать в великолепной обстановке с Лувье. Дом его, хотя расположенный приятно и носивший лестное название отеля Дюплеси, был небольшой величины и отделан без всяких претензий; не видал он также в стенах своих, как обычных посетителей, блестящей пестрой толпы, которая собиралась в салонах старейшего финансиста.
До настоящего года Дюплеси ограничивался приемом деловых людей и нескольких из наиболее преданных приверженцев императорской династии; но с того времени как Валерия стала жить у него, он распространил свое гостеприимство на более широкие и веселые круги, в которые входила несколько знаменитостей мира художественного и литературного, и людей принадлежавших к модному свету. В числе гостей собравшихся к обеду были Исавра, с синьорой Веноста, один из императорских министров, полковник, которого Ален видел уже на ужине Лемерсье, депутат (преданный империалист) и герцогиня де Тараскон; вместе с Аленом и Фредериком этим ограничивалось общество. Разговор не был особенно весел. Сам Дюплеси, хотя чрезвычайно начитанный и умный человек, не имел талантов блестящего хозяина. Серьезный по характеру и обыкновенно задумчивый — хотя бывали минуты, когда он бывал красноречив и остроумен — он, казалось, был в этот день особенно поглощен своими мыслями. Министр, депутат и герцогиня де Тараскон толковали о политике, осмеивали призрачную émeute бывшую 14-го числа; ликовали по поводу успеха плебисцита; и допуская с негодованием возраставшее могущество Пруссии — и с не меньшим негодованием, но большим презрением критикуя эгоизм Англии и ее пренебрежение к равновесию Европы — намекали на необходимость присоединения Бельгии к Франции как на возмещение за успехи Пруссии при Садовой.
Ален сидел около Исавры, которые так пленила, его взоры и мечты в первое время пребывания его в Париже.
Вспоминая свой последний разговор с Грэмом происходивший около года тому назад, он почувствовал желание удостовериться, сделал ли англичанин ей предложение и было ли оно принято или отвергнуто.
Начало их разговора было довольно обыкновенно, но после некоторого перерыва Ален сказал:
— Мне кажется, у нас с вами есть общий знакомый, Monsieur Вен, замечательный англичанин. Не знаете ли, в Париже ли он теперь? Я не видал его уже несколько месяцев.
— Я думаю, что он в Лондоне; по крайней мере полковник Морли встретил на днях одного друга, который говорил это.
Хотя Исавра старалась говорить равнодушным тоном, но Ален подметил болезненный оттенок в ее голосе; и наблюдая ее лицо, заметил, что оно приняло печальное выражение. Он был тронут, и в его любопытстве слышалось участие, когда он сказал:
— Когда я последний раз видел Monsieur Вена, он находился под слишком сильным обаянием чар одной волшебницы, чтобы долго оставаться за пределами круга, который она обвела вокруг себя.
Исавра быстро повернула свое лицо к говорившему, губы ее двигались, но она не произнесла ничего внятного.
«Ссора это или недоразумение?» подумал Ален, и вслед за этим вопросом сердце его спросило себя: «Предположим, что Исавра свободна, что любовь ее не отдана никому, пожелаешь ли ты искать ее руки?» и сердце его отвечало: «Полтора года тому назад ты был ближе к ней, чем теперь. Ты отдалился от нее навеки, когда поставил свет преградой между собой и ею; тогда, как ни был ты беден, ты готов был предпочесть ее богатству. Тогда ты повиновался только невинным порывам молодости, но с той минуты, как ты сказал: «я Рошбриан, и признав обязанности, возлагаемые на меня рождением и положением в обществе, я не могу отказаться от них для любви», с тех пор Исавра стала несбыточным сном. Теперь, когда разорение смотрит тебе в лицо, когда тебе предстоит бороться с суровым гнетом неблагосклонной судьбы — ты утратил поэзию чувства, которое одно могло дать этому сну краски и форму человеческой жизни». Он не мог более думать об этом прекрасном создании как о награде, которой осмелился бы добиваться. И встретив ее вопросительный взгляд, и видя ее дрожащие губы, он инстинктивно почувствовал, что Грэм был дорог ей, и что нежный интерес, который она внушала ему, был свободен от мучений ревности.
Он сказал:
— Да, последний раз как я видел этого англичанина, он говорил с такою почтительною преданностью об одной особе, руку которой считал величайшею наградой своего честолюбия, что я могу только глубоко сожалеть о нем, если его честолюбие потерпело неудачу, и только этим могу объяснить себе его отсутствие из Парижа.
— Вы близкий друг мистера Вена?
— Нет, я не имею этой чести; знакомство наше было не близкое, но он произвел и, а меня впечатление человека серьезного ума, открытого характера и безукоризненной чести.
Лицо Исавры просияло радостью, какую мы чувствуем, слыша похвалы тем, кого любим.
В это время Дюплеси, следивший за итальянкой и молодым маркизом, в первый раз в течение обеда прервал молчание,
— Mademoiselle, — сказал он, обращаясь к Исавре через стол, — надеюсь, что мне неправду сказали, будто ваше литературное торжество заставило вас забыть карьеру, в которой, по уверению лучших знатоков, вы имели бы не менее блестящий успех; надеюсь, одно искусство не мешает другому.
Восхищенная приведенными Аленом словами Грэма, убеждением, что эти слова относились к ней и мыслью, что, оставив сцену, она уничтожила преграду между собою и им, Исавра отвечала с некоторым энтузиазмом:
— Я не знаю, Monsieur Дюплеси, мешает ли одно искусство другому, если хотят в обоих достичь совершенства. Но я давно уже оставила желание отличиться в искусстве, о котором вы упомянули, и отказалась от всякой мысли о карьере, которую оно открывает.
— Monsieur Вен говорил мне это, — сказал Ален шепотом.
— Когда?
— Прошлого года, в тот день как говорил с таким справедливым восхищением о молодой особе, к которой Дюплеси только что имел честь обращаться.
Во все это время Валерия, сидевшая на другом конце стола рядом с министром, который вел ее к обеду, следила с выражением глубокого огорчения во взгляде, которое не было замечено никем кроме ее отца, за этим тихим разговором между Аленом и ее другом, которого до этого времени она так восторженно любила. До сих пор она давала односложные ответы на все попытки великого человека вовлечь ее в разговор; но теперь, когда она заметила, как Исавра вспыхнула и опустила глаза, то странное качество женщин, которое мы, мужчины, зовем скрытностью, и которое в них есть только верность их природе, помогло ей скрыть сильнейшую досаду, какую она испытывала, под внезапным взрывом оживления. Она подхватила какое-то общее место, которое министр старался применить к ее, по его мнению, ограниченному пониманию, и ответила бойкою сатирой, которая изумила этого важного человека, и он посмотрел на нее с удивлением. До сих пор он внутренно восхищался ею, как девушкой благовоспитанною, какими считают французских девушек, только что вышедших из монастыря; теперь, слыша блестящий ответ на свое глупое замечание, он сказал про себя: «Darne! Низкое происхождение дочери финансиста дает себя знать».
Но так как сам он был умный человек, то ее возражение оживило его, и сам не понимая, как, он вдруг сделался остроумен. С беспримерною быстротою свойственною парижанам, гости подхватили новый esprit de conversation возникший между государственным человеком и девушкой, почти ребенком, сидевшей около него; и подхватив мяч, который стал легко перебрасываться между ними, они думали про себя насколько в этой красивой, милой дочери финансиста больше блеску, чем в этой темноокой молодой музе, о которой все парижские журналисты писали с восторгом и одобрением, и которая не сумела сказать слова достойного внимания, разговаривая только с красивым молодым маркизом, которого, без сомнения, хочет пленить.
Валерия совершенно затмила Исавру умом и остроумием; но ни Валерию, ни Исавру нимало не занимало это превосходство. Каждая из них помышляла единственно о награде, которая одинаково может принадлежать как самой смиренной поселянке, так и самой блестящей образованной женщине — сердце любимого мужчины.
Книга восьмая. Глава 4
Глава четвертая
На континенте вообще, как известно, мужчины не остаются сидеть и пить вино, когда после обеда дамы выходят из-за стола. Так что по данному знаку все гости вместе перешли в залу; и Ален, оставив Исавру, обратился к герцогине де Тараскон.
— Так много прошло времени, по крайней мере много для парижской жизни, с тех пор как я был в первый раз у вас вместе с Энгерраном де Вандемаром. Многое из того, что вы говорили тогда, удержалось в моей памяти и разрушило предрассудки, с которыми я приехал из Бретани.
— Я горжусь, слыша это от моего родственника.
— Вы знаете, что я готов был вступить в военную службу при императоре, если бы по существующим правилам не был обязан начать с рядового.
— Я понимаю это затруднение; но вы знаете, что император не мог бы сделать исключения даже для вас.
— Разумеется нет. Теперь я раскаиваюсь в своей гордости, и может быть запишусь еще в какой-нибудь полк, посылаемый в Алжир.
— Нет; есть другие пути, на которых Рошбриан может служить престолу. При дворе скоро сделается вакантным место, которое не будет неприлично вашему происхождению.
— Простите меня; солдат служит своей стране; придворный своему повелителю; я мог бы носить мундир Франции, но не могу надеть императорскую ливрею.
— Это детское различие, — сказала герцогиня порывисто. — Вы говорите, как будто бы у императора были интересы, отдельные от интересов нации. Уверяю вас, что в его сердце нет уголка — не исключая и того какой он мог бы отделить своему сыну и своей династии — в котором не преобладала бы мысль о Франции.
— Я не смею сомневаться в истине того, что вы говорите; но не имею основания полагать, что та же мысль не преобладает в сердце Бурбона. Бурбон первый сказал бы мне: «Если Франции нужна твоя шпага против врагов, не оставляй ее в ножнах». Но сказал ли бы мне Бурбон: «Место Рошбриана среди valetaille наследника Корсиканца?»
— Горе бедной Франции! — сказала герцогиня. — Горе было бы и мне и вам, мой гордый кузен, если бы наследниками или наследником Корсиканца был...
— Генрих V? — прервал Ален со вспыхнувшим взором.
— Мечтатель! Нет; какой-нибудь потомок царя-толпы, которая посылала Бурбонов и дворянство на гильотину.
Пока герцогиня говорила таким образом с Аленом, Исавра села рядом с Валерией, и не имея понятия о том, как оскорбила ее, обратилась к ней в тех милых, ласковых выражениях в каких молодые девушки друзья обращаются друг к другу; но Валерия отвечала сухо или насмешливо, и отвернувшись в сторону заговорила, с министром. Через несколько минут гости стали расходиться. Но Лемерсье удержал Алена, шепнув ему:
— Дюплеси хочет поговорить с нами о вашем деле, когда другие гости разъедутся.
Книга восьмая. Глава 5
Глава пятая
— Monsieur le Marquis, — сказал Дюплеси, когда в зале не осталось никого кроме его и двоих друзей, — Лемерсье передал мне положение ваших дел с Лувье и польстил мне, выразив надежду, что мой совет может быть вам полезен. Если так, располагайте мною.
— Я с величайшею благодарностью приму ваш совет, — отвечал Ален, — но боюсь, что условия, в какие я поставлен, затруднят даже вашу опытность и искусство.
— Позвольте мне усомниться в этом и предложить вам несколько необходимых вопросов. Господин Лувье сделался единственным владельцем закладной на ваше поместье; на какую сумму, за какие проценты, и за какое время проценты уплачены?
Ален сообщил подробности, уже известные читателю. Дюплеси слушал и отмечал ответы.
— Теперь мне все ясно, — сказал он, когда Ален кончил. — Лувье с самого начала вознамерился овладеть вашим поместьем; он сделался вашим единственным кредитором за такие низкие проценты что, по чести говоря, при настоящей цене денег я сомневаюсь, чтобы вы могли найти капиталиста, который согласился бы перевести на себя закладную на тех же условиях. Это не похоже на Лувье, если только он не имел при этом корыстную цель, и эта цель приобрести ваши земли. Главную статью дохода в вашем именьи составляют леса, из дохода с них вы могли уплачивать проценты Лувье. Господин Гандрен в ловко написанном письме советует вам продать вырубку леса человеку, который предлагает вам на несколько тысяч франков больше, чем можно было получить от обыкновенных покупателей. Я ничего не говорю против господина Гандрена, но всякий, кто знает Париж как я, знает, что Лувье мог заплатить и заплатил Гандрену немалую сумму денег. Покупщик вашего леса не платит ничего кроме задатка и, обанкротившись, оставляет страну. Ваш покупщик, господин Галло, был спекулятор искатель приключений; он готов купить что бы то ни было и за какую бы то ни было цену, лишь бы не платить денег при покупке; если бы спекуляции его удались, он бы заплатил. Господин Лувье знал, как знал и я, что Галло игрок, и вероятность была, что он не заплатит. Лувье допустил вас задолжать процентами за год — об них в свое время напоминал вам его агент — и теперь вы подпадаете под действие закона. Вы конечно знаете, в чем состоит закон.
— Не совсем точно, — отвечал Ален, ощущая холод от леденящих слов своего советника, — но полагаю, что если я не буду в состоянии уплатить процентов на сумму, занятую под залог моей собственности, то собственность эта будет секвестрована.
— Не совсем так — закон снисходителен. Если проценты, которые должны платиться по полугодиям, не будут уплачены к концу года, закладчик имеет право потерять терпение; не так ли?
— Разумеется, он имеет это право.
— В таком случае, on fait un commendement tendant à saisie immobilière, т. е. владелец закладной заявляет требование, чтобы собственность была продана. Она поступает в продажу, и в большинстве случаев владелец закладной сам покупает ее. В вашем случае ни один человек, имеющий в виду только выгоду, конечно не выступит соперником Лувье; закладная по 3 1/2 процента покрывает более, нежели имение по-видимому стоит. Но постойте, господин маркиз: заявление еще не сделано; вся процедура займет полгода с того дня, когда оно будет сделано, до времени вступления во владения после продажи; если в течение этого времени вы уплатите проценты, действие закона будет приостановлено. Courage, Monsieur le Marquis! Не теряйте надежды, если вы удостоите считать меня вашим другом.
— И меня тоже! — воскликнул Лемерсье. — Я завтра же продам свои железнодорожные акции — помогите мне. Дюплеси — этого будет довольно, чтоб уплатить проклятые проценты.
— Согласитесь на это, Monsieur le Marquis, и вы будете спокойны еще на год, — сказал Дюплеси, складывая бумагу, на которой делал свои заметки и глядя на Алена спокойными глазами до половины прикрытыми опущенными веками.
— Согласиться на это! — воскликнул Рошбриан, вставая, — позволить даже злейшему врагу заплатить за меня деньги, которые я никогда не надеюсь возвратить, позволить сделать это моему самому старому и близкому другу — Monsieur Дюплеси, никогда! Если бы в дверь мою стучался палач, я и тогда остался бы gentilhomme и Breton.
Дюплеси, обыкновенно очень сухой человек, встал с увлаженными глазами и пылающими щеками.
— Monsieur le Marquis, удостойте меня чести пожать вашу руку. По происхождению я тоже gentilhomme, по профессии спекулятор на бирже. В обоих этих качествах я одобряю чувства вами выраженные. Разумеется, если бы наш друг Фредерик ссудил вам 7 000 луидоров или около того в нынешнем году, то вы не могли бы даже предвидеть, в каком году будете иметь возможность расплатиться с ним; но... — Дюплеси остановился на минуту и потом, понизив тон, несколько горячий и восторженный, до обыкновенного дружески разговорного тона, также редкого при рассчитанной сдержанности финансиста, он спросил, дружески подмигивая своими серыми глазами: — Вы никогда не слыхали, маркиз, о небольшом поединке между мной и Лувье?
— Разве Лувье бьется на шпагах? — спросил Ален невинно.
— По-своему он всегда бьется; но я говорил метафорически. Вы видите этот мой маленький дом, который так стеснен между соседними домами, что я не могу устроить ни бальной залы для Валерии, ни столовой, где могло бы поместиться более многочисленное общество, чем несколько друзей, сделавших мне честь сегодня. Eh bien! Я купил этот дом несколько лет тому назад, думая приобрести еще один из соседних домов и соединить оба в один. Я отправился ко владельцу соседнего дома, который, как мне было известно, желал продать его. Ага! подумал он, это богатый господин Дюплеси; и запросил на 2 000 луидоров больше того, что стоил дом. Мы, деловые люди не терпим, чтобы нас обманывали слишком много; с небольшим обманом мы готовы помириться; обман крупный поднимает нашу желчь. Bref, это было в понедельник. Я предложил продавцу 1 000 луидоров сверх настоящей цены и советовал ему подумать до четверга. Лувье как-то прослышал об этом. Hillo! сказал Лувье, — этот финансист желает иметь отель, который бы соперничал с моим. В среду он отправляется к моему соседу. «Друг мой, вы желаете продать ваш дом, я желаю купить — цена?» Домовладелец, который не знал его в лицо, говорит: «Дом почти продан. Мы сойдемся с господином Дюплеси». «Bah! какую сумму просите вы с Дюплеси?». Тот называет сумму: на 2 000 луидоров больше, чем дал бы всякий другой. «Но господин Дюплеси даст мне эту сумму». «Вы просите слишком мало. Я дам вам на 3 000 больше». Таким образом когда я пришел в четверг дом был уже продан. Я легко примирился с лишением места для более обширной столовой; но хотя Валерия была тогда еще ребенком, я был очень огорчен мыслью, что не могу иметь для нее salle de bal, когда она будет жить со мною. Хорошо, сказал я себе, терпение, я должен отплатить Лувье; придет и мое время, когда я расплачусь с ним. Оно пришло, и очень скоро. Лувье покупает поместье близь Парижа, строит великолепную виллу. Рядом с его землею продается лесной участок. Он обращается ко владельцу; тот говорит себе: «великий Лувье желает приобрести участок», и надбавляет 5 000 луидоров к его биржевой цене. Лувье, как и я, не терпит крупного обмана. Лувье предлагает 2 000 луидоров больше того, что мог бы получить продавец, и предлагает ему подумать до субботы. Я услыхал об этом — спекуляторы слышат обо всем. В пятницу вечером я прихожу к продавцу и даю ему 6 000 луидоров вместо 5 000, которые он просил. Представьте себе физиономию Лувье на следующий день! Но этим мое мщение только началось, — продолжал Дюплеси, хохоча внутренно. — Мой лес смотрит прямо на виллу, которую он строит. Я только жду, когда она будет готова, чтобы послать за моим архитектором и сказать: постройте мне виллу по крайней мере вдвое великолепнее, чем у Лувье; тогда я вырублю лес, так что он каждое утро может любоваться, как мой дворец затмевает его собственный.
— Браво! — воскликнул Лемерсье, забив в ладоши. У Лемерсье был дух партии, и он сочувствовал Дюплеси против Лувье почти также, как английский виг питает враждебные чувства к тори, или vice versa.
— Вероятно теперь, — продолжал Дюплеси более серьезно, — вероятно теперь вы поймете, Monsieur le Marquis, что вы не будете унижены чувством обязанности мне, когда я скажу, что Лувье не будет владельцем Рошбриана, если я в силах помешать ему. Напишите несколько строк, рекомендуя меня вашему бретонскому адвокату и Mademoiselle вашей тетушке; позвольте мне получить эти письма завтра утром. Я отправлюсь с послеполуденным поездом. Не знаю, сколько дней продолжится мое отсутствие, но я не возвращусь, пока не осмотрю тщательно ваши поместья. Если я буду видеть возможность спасти ваше имение и доставить un mauvais quart d'heure Лувье, тем лучше для вас, Monsieur le Marquis; если нет, я откровенно скажу вам: «Постарайтесь сойтись на возможно лучших условиях с вашим кредитором».
— Трудно придумать более деликатный и великодушный путь, — сказал Ален, — но простите меня, если я скажу, что шутливость, с какою вы рассказываете о вашей борьбе с Лувье, не достигает своей цели, не уменьшает чувства моей признательности.
С этими словами, взяв за руку Лемерсье, Ален откланялся и вышел.
Когда гости ушли, Дюплеси продолжал сидеть в задумчивости, по-видимому в приятной задумчивости, потому что он улыбался; лотом он прошел чрез приемные в дальнюю комнату бывшую будуаром или уборною Валерии и примыкавшую к ее спальне: он постучал тихонько в дверь, и не получая ответа отворил ее и вошел. Валерия сидела на диване около окна с поникшею головой и сложив руки на коленях. Дюплеси приблизился к ней тихими неслышными шагами, обнял ее и привлек ее голову к себе на грудь.
— Дитя мое, — шептал он, — дитя мое, мое единственное дитя.
При звуках этого нежного любящего голоса, Валерия обняла его и громко заплакала как ребенок в горе. Он сел возле нее и благоразумно дал ей выплакаться, пока страсть ее утихла; тогда он сказал отчасти нежно, отчасти с упреком:
— Разве ты забыла наш разговор три дня тому назад? Разве ты забыла, что обещал я в отплату за твою откровенность? А разве я нарушал когда-нибудь данное тебе обещание?
— Папа! Я так несчастна, и мне так стыдно за себя, что я несчастна! Прости меня. Нет, я не забыла твоего обещания; но кто может обещать сердце другого? Нет, это сердце никогда не будет моим. Но будь ко мне снисходителен, я скоро оправлюсь.
— Валерия, когда я дал тебе обещание, по твоему мнению, неисполнимое, я говорил, основываясь только на убеждении, вложенном природою в родительское сердце, что у него достанет силы устроить счастие своего детища, и может быть еще полагаясь на испытанную силу своей воли, потому что до сих пор я достигал всего, чего хотел. Теперь же я говорю, имея более твердое основание. Не пройдет года, как ты станешь любимою женою де Рошбриана. Осуши свои слезы и улыбнись мне, Валерия. Если ты не видишь во мне матери и отца вместе, то я люблю тебя за двоих. Твоя мать делила бедность моей молодости и не дожила, чтобы пользоваться богатством, а я храню его как достояние наследницы, которую она мне оставила.
Когда этот человек говорил таким образом, вы едва ли узнали бы в нем холодного, угрюмого Дюплеси: так лицо его изменилось к лучшему под влиянием единственного нежного чувства, которое борьба и заботы, честолюбие и любостяжание оставили нетронутым в его сердце. Может быть нет страны, где любовь родителей к детям, в особенности отца к дочери, так сильна как во Франции; там она даже на самой бесплодной почве, среди скряжничества, среди разврата, раскидывается пышным цветом. Другая любовь увядает, но в сердце истого француза родительская любовь цветет до конца.
Валерия, под божественным покровом этой любви, опустилась на колени и покрыла руку отца благодарными поцелуями.
— Не мучь себя, дитя мое, ревнивыми опасениями по поводу этой красивой итальянки. Ее судьба никогда не может быть связана с судьбою Алена де Рошбриана; и что бы ты ни думала о их разговоре, сердце Алена в настоящую минуту полно такой тревоги, что в нем не найдется места даже для легкого ухаживания. Наше дело освободить его от этого беспокойства; и когда он обратит на тебя свои взоры, это будут взоры человека, который видит свое счастие. Ты теперь уж не плачешь, Валерия.
Книга девятая. Глава 1
КНИГА ДЕВЯТАЯ
Глава первая
Чувствовали ли вы когда-нибудь, читатель, проснувшись утром, что мир внезапно изменился и просиял внутри и вне вас, солнечный свет приобрел новую красоту, воздух новый аромат, вы чувствуете себя моложе, счастливее, сердце бьется легче, вы готовы думать, что слышите звуки какой-то незримой музыки несущиеся издали, как бы из глубины неба? Вы сначала не сознаете, как или откуда произошла эта перемена. Были ли тому причиною грезы прошлого сна, они ли сделали это утро столь непохожим на другие, которые были прежде? И смутно задавая себе этот вопрос, вы убеждаетесь, что причиною был не обман чувств, а слова, сказанные живыми устами, явления свойственные будничной жизни.
Так было с Исаврой, когда она проснулась поутру после разговора с Аленом де Рошбрианом, и когда некоторые слова этого разговора снова отозвались в ее ушах, она узнала, отчего она счастлива, отчего мир так изменился.
В этих словах она слышала голос Грэма Вена — нет, она не обманывала себя — она была любима! Она была любима! Что значит этот долгий холодный промежуток разлуки? Она не забыла, и не могла верить, чтобы разлука могла причинить забвение. Бывают минуты, когда мы непременно хотим судить о сердце другого по собственному. Придет время, когда все объяснится, все устроится.
Как мило было лицо, отражавшееся в зеркале, когда она стояла пред ним, приглаживая свои длинные волосы, тихо напевая сладкие отрывки итальянских песен о любви и озаряясь еще более сладостными мыслями о любви во время пения! Все, что произошло в этом году, что имело такое влияние на ее внешнюю жизнь — авторство, слава, публичная карьера, публичные похвалы — исчезло из ее мыслей как пар, что клубится над поверхностью озера, которому солнечный свет возвращает улыбку проясневших небес.
Она была теперь более чем когда-нибудь опять тою девушкой, что, бывало, сиживала, читая Тассо, на скалистых берегах Сорренто.
Продолжая напевать, она вышла из своей комнаты, вошла в гостиную, которая выходила на восток и, казалось, была залита майскими солнечными лучами; она вынула свою птичку из клетки и прервала ее пение, покрыв ее поцелуями, которые может быть жаждали унестись куда-нибудь.
Позже днем она вышла навестить Валерию. При воспоминании об изменившемся обращении ее молодого друга, ее мягкая природа была смущена. Она угадала, что Валерия страдала от ревности и жаждала исцелить ее: она не могла примириться с мыслью, чтобы в этот день кто-нибудь был несчастлив. Не ведая прежде о чувствах этой девушки к Алену, она теперь отчасти угадывала их: женщина, которая любит втайне, становится прозорливою относительно таких же тайн у других.
Валерия приняла свою гостью холодно. По-видимому не замечая этого, Исавра начала разговор прямо с Рошбриана.
— Я так благодарна вам, милая Валерия, за удовольствие, которое вы неожиданно доставили мне вчера, удовольствие поговорить об одном отсутствующем друге и слышать похвалы, которые он заслужил, от человека способного оценить превосходство в других, как Monsieur де Рошбриан.
— Вы говорили с Monsieur де Рошбрианом об отсутствующем друге — а! в самом деле вы, казалось, были очень заинтересованы разговором...
— Не удивляйтесь этому, Валерия; и не отравляйте мне счастливейших минут, какие я имела за многие месяцы.
— Разговаривая с Monsieur де Рошбрианом! Без сомнения, Mademoiselle Чигонья, вы нашли его очаровательным.
К своему удивлению и негодованию, Валерия почувствовала, что Исавра обняла ее за талию, притянула к себе ее лицо и напечатлела на нем сестринский поцелуй.
— Слушайте меня, капризный ребенок, слушайте и верьте. Monsieur де Рошбриан никогда не может быть для меня очаровательным, никогда не может затронуть ни одной струны в моем сердце или в мыслях, разве только как друг другого, или — поцелуйте меня теперь вы, Валерия — или как ваш жених.
Валерия откинула назад свою красивую детскую головку, посмотрела с минуту пристально в глаза Исавры, убедилась по их открытой спокойной ясности в несомненной искренности ее слов и, припав к груди своей подруги, начала страстно целовать ее и залилась слезами.
Таким образом мирно совершилось полное примирение между обеими девушками. Затем Исавре пришлось выслушивать, немалое время, признания, которые нашептывала ей Валерия, к счастию так увлеченная собственными надеждами, что не требовала признания со стороны Исавры. Натура Валерии была из тех порывистых пылких натур, которые жаждут довериться другим. Не такова была натура Исавры. Только когда Валерия облегчила свое сердце, и утешения и ласки возвратили ей счастливую надежду на будущее, ода потребовала объяснения у Исавры, сказав лукаво:
— А ваш отсутствующий друг? Расскажите мне о нем. Он так же, красив как Ален?
— Говорят, — сказала Исавра, вставая, чтобы надеть свою накидку и шляпку, которые сняла при входе, — что краски цветка в ваших глазах, а не в его листьях. — Потом она добавила с серьезною грустью во взгляде, устремленном на Валерию: — Чтобы рассеять недоверие ко мне, которое вас огорчало, я предпочла перенесть боль сама, открыв вам причину, почему я интересовалась разговором Monsieur де Рошбриана. Со своей стороны я прошу вас сделать мне одолжение — не спрашивайте меня больше об этом предмете. Бывают вещи в нашем прошлом, которые действуют на настоящее, но мы не смеем приписывать им будущего, о котором могли бы говорить с другими. Какой утешитель может сказать нам, что вчерашнее сновидение повторится и на следующую ночь? Все уже сказано, мы верим друг другу, милая моя.
Книга девятая. Глава 2
Глава вторая
В тот же вечер, супруги Морли заглянули к Исавре по дороге, отправляясь во многолюдное собрание в доме одного из богатых американских резидентов Парижа, пользовавшихся большим расположением парижского общества, чем английские резиденты. Я думаю, что американцы получше сходятся с французами, нежели англичане, я говорю об американцах высших классов. Они тратят больше денег; мужчины их лучше говорят по-французски; женщины лучше одеваются, и, говоря вообще, больше начитаны и меньше стесняются разговором.
Привязанность мистрис Морли к Исавре усилилась в последние месяцы. Как адвокатка за права женщин, она чувствовала какую-то благодарную гордость в виду талантов и возрастающей знаменитости такой юной представительницы своего угнетенного пола. Но помимо этого чувства, она принимала нежное, материнское участие в девушке лишенной семейных уз и родственных попечений и покровительства, которые, при всей своей уверенности в силу и достоинство женщины, при всем своем мнении о праве женщин на решительную эмансипацию от условных приличий, придуманных эгоизмом мужчин, мистрис Морли была настолько умна, чтобы считать необходимыми для отдельных лиц, хотя не считала их нужными для массы. Ей очень хотелось, чтоб Исавра вышла замуж счастливо и скоро. Американские женщины обыкновенно так рано выходят замуж, что для мистрис Морли казалось аномалией в общественной жизни, что такая богато одаренная по уму и по внешности девушка, как Исавра, почти уже перешла годы, когда американские красавицы становятся женами и матерями.
Мы видели, что в прошедшем году она избрала из нашего недостойного, но необходимого пола, Грэма Вена как подходящего супруга для своего молодого друга. Она отгадала состояние его сердца и имела более нежели подозрения касательно сердца Исавры. Она была чрезвычайно смущена и рассержена непонятным невниманием англичанина к собственному счастию и ее планам. Всю эту зиму она рассчитывала на его возвращение в Париж, и начала убеждаться, что причиною его продолжающегося отсутствия было какое-нибудь недоразумение, может быть ссора влюбленных; такая причина, которую, разъяснив, легко было устранить. Теперь представлялся к тому хороший случай: полковник Морли завтра отправлялся в Лондон. Там у него были дела, которые могли задержать его по крайней мере на неделю. Он увидится с Грэмом; и так как она считала своего мужа самым ловким и умным человеком — я хочу сказать, между мужчинами — то она не сомневалась, что ему удастся выведать у Грэма всю подноготную о его чувствах, видах и намерениях. Если при таком испытании англичанин окажется из низкопробного металла, тогда по крайней мере мистрис Морли может совершенно отбросить его и вычеканить для потребностей брачного рынка новое изображение из более чистого золота.
— Милое дитя мое, — сказала мистрис Морли тихим голосом, помещаясь подле Исавры, в то время как полковник, надлежащим образом настроенный, стал занимать Веносту, — не слыхали ли вы чего-нибудь о нашем добром друге, мистере Вене?
Вы можете угадать, с каким искусным расчетом мистрис Морли сразу предложила этот вопрос, устремив в то же время пристальный взор на Исавру. Заметив вспыхнувший румянец и дрогнувшие губы девушки при этом вопросе, она сказала про себя: «Я угадала — она любит его!»
— Я слышала о мистере Вене вчера вечером, случайно.
— Скоро он будет в Париж?
— Этого я не знаю. Как вам идет этот головной убор! Он так хорошо идет к серьгам.
— Франк выбирал его; у него хороший вкус для мужчины. Я доверяю ему делать покупки, но ограничиваю его насчет цены, он так нерасчетлив; как вообще мужчины, когда делают подарки. Они, кажется, думают, что мы ценим вещи, соображаясь с их стоимостью. Они готовы осыпать нас бриллиантами и уморить от жажды улыбки. Это, впрочем, не значит, чтобы Франк был так же дурен, как и другие. Но à propos о мистере Вене; Франк наверно увидит его и побранит хорошенько за то, что он покинул нас. Я не удивлюсь, если он привезет беглеца с собою, так как я посылаю с Франком письмо с приглашением посетить нас. В нашей квартире есть для него свободные комнаты.
Сердце Исавры забилось сильнее под ее платьем, но она отвечала тоном безразличного удивления:
— Мне кажется, лондонский сезон теперь в полном разгаре, и мистер Вен вероятно так занят визитами, что не будет в состоянии воспользоваться даже таким соблазнительным приглашением.
— Nous verrons. Как он рад будет услышать о вашем триумфе! Он так восхищался вами, когда вы не были еще знамениты: каково же будет его восхищение теперь. Мужчины так тщеславны, они всегда тем больше интересуются нами, чем больше люди нас хвалят. Но пока мы не укажем этим созданиям их настоящее место, надобно ладить с ними как они есть.
В это время Веноста, с которою бедный полковник истощил все свое искусство, чтобы приковать ее внимание, не могла более удержаться, чтобы не приблизиться к мистрис Морли и не выразить своего восхищения по поводу головного убора этой дамы, ее серег, платья и оборочек. Эти блестящие украшения производили на нее такое же действие, как свеча на ночную бабочку; она порхала вокруг и жаждала исчезнуть в их блеске. В особенности пленил ее головной убор, убор, который ни одна благоразумная женщина, не обладающая таким нежным цветом лица и изящною тонкостью очертаний, как этот прекрасный боец за права женщин, не могла бы без ужаса представить на своей голове. Но Веноста в таких вещах не была благоразумна.
— Это не может стоить дорого, — восклицала она, жалобно простирая руки к Исавре. — Я должна иметь точно такой же. Кто вам делал его? Cara signora, дайте мне адрес.
— Спросите у полковника; это его выбор и покупка, — и мистрис Морли взглянула многозначительно на своего хорошо обученного Франка.
— Madame, — сказал полковник, говоря по-английски, что всегда делал, обращаясь к Веносте, которая гордилась знанием этого языка и бывала польщена, когда к ней обращались на нем, между тем как он забавлялся, вводя в свою речь хитрые американизмы, которыми ставил в тупик англичанина и не мог не поставить в тупик флорентийку, — Madame, я слишком забочусь о нарядах моей жены, чтобы помириться с тем, что такая соперница как вы будет одеваться одинаково с нею. Со всем уважением подобающим вашему полу, которому я ужасно предан, я отказываюсь назвать цветочницу, у которой я купил головной прибор для мистрис Морли.
— Негодный! — воскликнула Веноста, кокетливо грозя ему пальцем. — Вы ревнуете! Фи! Мужчина никогда не должен ревновать соперниц женщин. — Потом она прибавила с цинизмом, который шел бы старику: — Но к людям своего пола каждый мужчина должен ревновать, даже к своим лучшим друзьям. Не правда ли, colonelle?
Полковник, казалось, смутился, он поклонился, не дав ответа.
— Это показывает только, — сказала мистрис Морли, вставая, — каких негодяев полковник имеет несчастие называть друзьями и собратьями мужчинами.
— Боюсь, что нам пора, — сказал Франк, взглянув на часы.
В теории самая строптивая, на практике самая послушная из жен, мистрис Морли при этих словах поцеловала Исавру, оправила свой кринолин, и пожав руку Веносте, направилась к двери.
— А у меня будет такая гирлянда! — воскликнула Вегоста. — La speranza è femmina[1].
— Увы! — сказала Исавра, отчасти грустно, отчасти с улыбкой. — Увы! Помните, что отвечал поэт на вопрос какая самая смертельная болезнь? — изнурительная лихорадка от холода надежды.
[1] Надежда свойственна женщинам.
Книга девятая. Глава 3
Глава третья
Грэм Вен сидел однажды утром в глубокой задумчивости в своей уединенной комнате, когда слуга доложил о полковнике Морли.
Он принял своего посетителя с более теплым радушием, чем обыкновенно английский политик принимает американского гражданина. Грэм слишком любил полковника лично, чтобы для уважения нужно было справляться о национальности. После нескольких предварительных вопросов и ответов, касавшихся здоровья мистрис Морли, продолжительности пребывания полковника в Лондоне, в какой день может он обедать с Грэмом в Ричмонде или Гревзенде, полковник бросил мяч:
— В последние месяцы мы рассчитывали видеть вас в Париже.
— Мне очень лестно слышать, что вы вообще думали обо мне; но я не уверен, заслуживаю ли я ожидания, о которых вы так любезно говорите.
— Я догадываюсь, что вы говорили что-нибудь моей жене, что заставило ее не только ждать вас, но рассчитывать на ваше возвращение. Кстати, сэр, она поручила передать вам это письмо и поддержать заключающуюся в нем просьбу, так чтобы вы дали обещание. Исполняю это, не входя в подробности.
Грэм пробежал переданное ему письмо:
«Любезнейший мистер Вен, — Забыли ли вы, как прекрасны окрестности Парижа в мае и июне? Как очаровательно было время, проведенное в прошлом году ни Ангиенском озере? Как веселы были наши обеды на воздухе, в садовых беседках, с Саваренами и прекрасною итальянкой, и ее несравненною забавною chaperon? Франк имеет от меня приказание привезти вас с собою, чтобы возобновить эти счастливые дни, пока птицы только начинают петь, та зелень только что распускается. Я приготовила вам квартиру chez nous, комната с окнами на Елисейские Поля и спокойный cabinet de travail сзади, где вы можете читать, писать и дуться без помехи. Приезжайте, и мы опять посетим Ангиен и Монморанси. Не говорите о приглашениях. Если мужчина предполагает, женщина располагает. Повинуйтесь без колебаний. Ваш искренний маленький друг,
Лизи».
— Любезнейший Морли, — сказал Грэм, тронутый, — я не могу найти слов, чтобы достаточно благодарить вашу жену за приглашение, выраженное с такою добротой. Но увы! Я не могу принять его.
— Отчего? — сказал полковник сухо.
— У меня очень много дела в Лондоне.
— И это настоящая причина, или же я могу подозревать, что есть что-нибудь, что делает для вас посещение Парижа неприятным?
Американцы славятся откровенностью, с какою они предлагают вопросы. Полковник Морли в настоящем случае разумеется не погрешил против национальной репутации.
Лоб Грэма Вена слегка нахмурился, и губы его задрожали как бы от внезапной боли; но после минутного молчания он отвечал с добродушною улыбкой:
— Ни один человек с достаточно развитым вкусом, чтобы восхищаться красивейшим городом и ценить прелесть самого блестящего общества в свете, не может считать Париж неприятным.
— Любезнейший сэр, я не спрашивал вас, неприятен ли вам Париж, но нет ли в нем чего такого, почему бы вам было неприятно посетить его?
— Что за мысль! Каким неумолимым допросчиком были бы вы, если бы вам пришлось действовать на суде! Разумеется, мой друг, мы можем предположить, что если у человека есть с одном месте дела, которыми он не может пренебречь, то он может отказаться от посещения другого места, сколько бы это ни сулило ему удовольствия. Кстати, сегодня большой бал у одного из министров; вам надо отправиться туда, и я покажу вам всех английских знаменитостей, которые естественно интересуют американцев. Я заеду к вам в одиннадцать часов. Лорд, мой родственник, будет рад с вами познакомиться.
Морли колебался; но когда Грэм сказал: «Как жена будет бранить вас, если вы пропустите такой случай рассказать ей так ли красива герцогиня М——, как о ней говорят, и у кого по вашим френологическим наблюдениям лучше устроена голова, у Гладстона или у Дизраэли!» — полковник уступил, и они решили, что Грэм заедет за ним в Ланггам Отель.
Когда это было улажено, Грэм вероятно надеялся, что любопытный гость уйдет теперь, но полковник не обнаруживал такого намерения. Напротив, усевшись спокойнее в своем кресле, он сказал:
— Если я хорошо помню, вы не боитесь запаха табаку?
Грэм встал и, сняв с каминной полочки ящик с сигарами, предложил его своему гостю.
Полковник покачал головой и вынул из бокового кармана кожаный ящик, из которого достал гигантскую регалию; закурив ее из золотой спичечницы в форме медальона висевшей на его часовой цепочке, он сделал несколько первых затяжек, закинув голову назад и задумчиво устремив глаза в потолок.
Мы уже знакомы с причудою полковника (хотя если бы захотел, он мог говорить на самом чистом английском языке, каким говорят истые британцы) выказывать достоинство американского гражданина частым употреблением выражений и фраз, обычных в устах правящих классов великой республики, вежливостей которых он старательно избегал бы в образованных кругах на Пятой авеню в Нью-Йорке. Кроме того, полковник был слишком опытным светским человеком, чтобы не знать, что поручение, данное ему его Лиззи, было чрезвычайно деликатно; и врожденный здравый смысл подсказал ему, что лучшим способом исполнить его так, чтоб избежать риска причинить или получить серьезное оскорбление, было еще усилить эту свою причуду. Таким образом, он мог решительно и быстро приступить к своей цели; и если бы при этом он показался слишком навязчивым, то мог возбудить скорее смех, нежели неудовольствие, и отступить с честью в качестве юмориста. Согласно этому он начал с сильнейшею носовою интонацией, отводя глаза от потолка:
— Вы не спросили, сэр, о синьорине, или как мы обыкновенно называем ее, Mademoiselle Чигонье?
— В самом деле? Надеюсь, что она находится в добром здоровье, также как и ее веселая компаньонка, синьора Веноста.
— Они не больны, сэр; или по крайней мере не были больны вчера вечером, когда мы с женою имели удовольствие видеть их. Без сомнения, вы читали сочинение Mademoiselle Чигоньи — блестящая вещь, принимая в соображение ее лета.
— Конечно, я читал ее сочинение; в нем видна несомненная гениальность. Mademoiselle пишет теперь другое? Разумеется так.
— Факт этот мне не известен, сэр. Но он может быть предсказан; такой ум не может оставаться в бездействии; и я слышал от Monsieur Саварена и молодого талантливого человека Густава Рамо, что издатели дают значительные цены за ее произведения. У нас в Америке появились два перевода. Слава ее, сэр, сделается всемирною. Она может стать второю Жорж Санд или по крайней мере второю Евлалией Гранмениль.
Щеки Грэма сделались белы как бумага, на которой я пишу. Он наклонил голову как бы в знак согласия, но не сказал ни слова. Полковник продолжал:
— Мы не можем не гордиться ее знакомством, сэр. Вы, кажется, открыли в ней это дарование, когда о нем еще никто не догадывался. Вы должны с удовольствием вспоминать об этом, сэр, светлый ум, сэр; вы отгадали безошибочно.
— Я действительно не раз говорил мистрис Морли, что так высоко ценю дарования Mademoiselle Чигоньи, что надеюсь, она никогда не сделается певицей и актрисой. Но этот Monsieur Рамо? Вы называете его талантливым человеком. Когда я был в Париже, он произвел на меня впечатление шарлатана с сильным воображением и малыми сведениями, каких всегда можно найти десятки на стороне ультралиберальной политики; может быть я ошибся.
— Он ответственный редактор Sens Commun; в этом талантливом журнале впервые появилось сочинение Mademoiselle Чигоньи.
— Я знаю. Это журнал, который, сколько я просматривал его статьи касающиеся политики и общественных дел, статьи, писанные конечно более умным и пожилым человеком, нежели Monsieur Рамо, стоит за разрушение всего, ничего не созидая. У нас тоже есть подобные писатели, я не сочувствую им. Мне кажется, что когда человек говорит: «долой вашу голову», то он должен объяснить мне, какую другую голову поставит он на мои плечи и с помощью какого процесса эта перемена голов должна совершиться. Говоря откровенно, если вы и ваша милейшая супруга близкие друзья и поклонники таланта Mademoiselle Чигоньи, то, мне кажется, вы не могли бы оказать ей большей услуги, как удалив ее от всяких сношений с людьми, подобными Рамо, и журналами вроде Sens Commun.
Полковник вынул изо рта сигару, опустил голову на один уровень с головой Грэма и сказал с многозначительною улыбкой:
— Отправляйтесь сами в Париж и убедите ее. Поезжайте смело, не робейте, не колеблитесь на рычаге размышлений. Вы можете больше нашего иметь влияние на молодую особу.
Никогда Англия не была в большей опасности поссориться с Америкой, чем в эту минуту; но Грэм победил свой первый гневный порыв и отвечал холодно:
— Мне кажется, полковник, что вы, хотя и совершенно ненамеренно, нарушаете уважение, подобающее Mademoiselle Чигонье. Что совет замужней четы, как вы и мистрис Морли, может быть дан девушке лишенной, своих естественных советников, родителей, будет ею принят, это было разумное и безобидное предположение; но полагать, что самым лучшим советником молодой девушки в таком положении может быть молодой холостой человек, вовсе ей не родственник, кажется мне ошибкой против того уважения к достоинству ее пола, которое составляет рыцарскую особенность ваших соотечественников, и сама Mademoiselle Чигонья с негодованием отвергла бы такое предположение, как навязчивость.
— Я отрицаю и то и другое, — возразил полковник спокойно. — Я утверждаю, что молодой холостой человек всегда будет иметь больше успеха у молодой девушки, чем все женатые; и что ни одна девушка не имеет права назвать навязчивостью мой дружеский намек холостому человеку, так достойному ее расположения, как вы, чтоб он искал права руководить ею в жизни. Вот мой совет.
Полковник снова взял свою регалию и опять уставился в потолок.
— Руководить ею в жизни! Вы хотите сказать, сколько я понимаю, как искатель ее руки.
— Конечно. Я уверен, что тут вы будете недалеко от цели, сэр.
— Вы делаете мне слишком большую честь, но я не мечу так далеко.
— Так, так; сначала и нельзя. Прежде чем выступить кандидатом на конгресс, благоразумный человек желает рассчитать, какова будет подача голосов. Предположимте, сэр, что мы сошлись на предварительное собрание, и потолкуем о шансах на избрание при закрытых дверях.
Грэм не мог не улыбнуться настойчивой хлопотливости своего гостя, но улыбка его была очень грустная.
— Прошу вас переменимте разговор, любезнейший полковник Морли, — для меня он не приятен; что же касается Mademoiselle Чигоньи, то разве, вы думаете, ее не оскорбило бы предположение, что ее имя упоминается в таком разговоре, хотя бы даже и при закрытых дверях?
— Сэр, — возразил полковник невозмутимо, — когда двери закрыты, значит, здесь нет никого, разве только какой-нибудь спирит, подслушивающий под столом, кто мог бы телеграфировать Mademoiselle Чигонье о предмете дебатов. Но я со своей стороны не верю спиритским манифестациям. Дело в том, что я питаю самые дружеские чувства к обеим сторонам, и если есть недоразумение, препятствующее союзу держав, я желал бы рассеять его, пока не поздно. Предположим, что вы откажетесь от кандидатуры; найдутся многие другие, которые пожелают выступить; и как избиратель должен выбрать одного или другого кандидата, так девушка должна выбрать того или другого мужа. И вам придется раскаяться, когда будет слишком поздно. Очень важно быть первым на арене. Приступим же к вашему предмету; шансы по-видимому хороши — хотите вы вступить кандидатом? Да или нет?
— Повторяю, полковник, что я не имею таких притязаний.
Полковник встал, протянул руку, которую Грэм пожал с чувством, и лениво направился к двери; там он остановился, как бы пораженный новою мыслию, и сказал серьезно, своим обыкновенным голосом:
— Вы ничего не имеете сказать, сэр, против характера и чести девушки?
— Я! Боже мой, конечно нет! Полковник Морли, такой вопрос оскорбляет меня.
Полковник продолжал густым носовым басом:
— В таком случае, значит, вы отказываетесь от нее только потому, что она вам больше не нравится, как нравилась в прошлом году. Это случается. То же случилось и со мною, сэр. Когда я не был еще женат, в Саратоге была девушка, за которою я ухаживал, и пока я был в Саратоге, я думал, что небо создало ее, чтоб быть ей мистрис Морли. Я готов уже был сказать ей это, как вдруг неожиданно был отозван в Филадельфию; и в Филадельфии, сэр, я нашел, что небо создало другую мистрис Морли. Привожу этот факт, сэр, хотя я редко говорю о своих делах, даже желая смягчить советы даваемые другим в их делах, — привожу затем, чтобы доказать, что я не решусь упрекнуть вас, если небо поступило с вами подобным же образом. Сэр, человек в молодости может быть ослеплен одною девушкой, и когда глаза его еще не открылись, может обратиться к другой. Все на земле переменяется, как говорил маленький сын моей сестры, когда в восемь лет перешел из секты методистов в шекеры. Но что бы мы там ни толковали, оба мы смертные, к вящему моему прискорбию. Доброго утра, сэр (взглянув на часы, которые показывали 3 часа по полудни), — ошибся, доброго вечера.
В тот же день полковник послал жене письмо, в котором представил лаконический отчет о своем разговоре с Грэмом Веном. Я могу передать содержание этого письма в словах еще более кратких. Он писал, что Грэм положительно отклонил приглашение приехать в Париж; что затем он, согласно инструкциям Лизи, выведал, в самых деликатных выражениях, о намерениях англичанина касательно Исавры, и что никаких намерений не оказалось. Чем скорее всякая мысль о нем будет оставлена, и новый кандидат заступит его место, тем лучше будет для счастия молодой особы.
Мистрис Морли была очень расстроена этим неудачным результатом поручения данного полковнику; и когда на следующий день получено было очень любезное письмо от Грэма, в котором высказывалась горячая благодарность за ее любезное приглашение, и кратко, но искренно, выражалось сожаление, что он не может им воспользоваться, между тем как не было даже отдаленного намека на предмет разговора с полковником, ни даже просьбы передать его поклон синьорам Веносте и Чигонье, она была больше чем расстроена, больше чем рассержена, она была глубоко огорчена. Но будучи одною из тех мужественных героинь-женщин, которые не отступают после первой неудачи, она начала сомневаться, не был ли полковник уж чересчур деликатен в том, что он называл «выведыванием»? Он должен был высказаться яснее. Между тем она решила повидаться с Исаврой, и не упоминая об отказе Грэма на ее приглашение, попытаться удостовериться, была ли привязанность, которую, как она была уверена, молодая девушка тайно питает к Грэму, нечто посильнее романтических мечтаний молодости, была ли она достаточно глубока, чтоб оправдать дальнейшие усилия мистрис Морли довести эту привязанность к счастливому концу.
Она застала Исавру дома и одну; и надо отдать ей справедливость, она обнаружила удивительный такт при исполнении принятой на себя задачи. Выведя свои заключения скорее из мимики и взора, чем из слов, она возвратилась домой убежденная, что надобно воспользоваться поводом, какой давало ей письмо Грэма. Она могла вполне естественно отвечать на это письмо, и в своем ответе высказать свое сердечное желание с большим успехом, чем это было сделано полковником. «Умнейший из мужчин», говорила она про себя, «глуп в сравнении с самою обыкновенною женщиной в обыкновенных житейских делах, когда они не касаются дуэли или барышей».
В одном пункте она убедилась из слов Исавры во время своего посещения, и от этого пункта могло зависеть все. Она спросила Исавру, где и когда виделась она в последний раз с Грэмом; и когда Исавра сообщила ей это, и она узнала, что это было в достопамятный день. Когда Исавра дала согласие на напечатание своей рукописи, в случае одобрения Савареном, в журнале, который затевал красивый молодой писатель, она пришла к заключению, что Грэм почувствовал понятную ревность, и что теперь глаза его были отведены этим зеленооким врагом. Она утвердилась в этом предположении, не вполне лишенном основания, когда спросила ее по видимости беззаботно:
— А в это последнее свидание вы не заметили какой-нибудь перемены в обращении мистера Вена, особенно при прощаньи?
Исавра отвернулась, бледная, и, бессознательно сжав руки — как вообще делают женщины, желая подавить страдание — ответила тихим шепотом:
— Обращение его изменилось.
Согласно этому мистрис Морли села и написала следующее письмо:
«Любезнейший мистрис Вен, — Я очень сердита на вас за отказ от моего приглашения; я так на вас рассчитывала, и не верю ни слову из ваших извинений. Приглашения! На обеды и балы, я думаю, как будто вы недостаточно умны, чтобы заботиться о таких поводах наслаждаться уединением в толпе. Что же касается того, что вы называете делами, то вы не имеете права иметь какие бы то ни было дела. Вы не занимаетесь торговлей, вы не член парламента; вы сами говорили мне, что у вас нет больших поместий; вы богаты, и вам нет надобности заботиться об удержании богатства или об умножении его; у вас нет других дел на свете кроме удовольствий; и если вы не хотите приехать в Париж повидаться с преданнейшим вашим другом — друг этот несомненно я — то это просто значит, что вам дела нет до того, как это посещение было бы приятно мне, оно неприятно вам самим. Я называю это ужасною грубостью и неблагодарностью.
Но я пишу не только для того чтобы бранить вас. У меня есть кое-что другое на уме, и это должно быть высказано. Бесспорно, что когда в прошлом году вы были в Париже, вы восхищались больше всех других женщин Исаврою Чигонья. И я одобряла вас за это. Я не знаю другой девушки, которая могла бы назваться равною ей. Если же вы восхищались ею тогда, каково должно быть ваше восхищение, если бы вы встретились с нею теперь? Тогда она была только девушка — очень блестящая, очень милая, это правда, — но еще не развитая, неопытная. Теперь она женщина, принцесса между женщинами, сохранив в себе все, что есть очаровательного в девушке; так прославляемая, но такая простая; такая даровитая, и в то же время невинная. Ей нимало не вскружила голову вся лесть, которою окружают ее. Приезжайте и судите сами. Двери помещения, назначенного вам, у нас все еще остаются отворенными для раскаяния.
Любезнейший мистер Вен, не сочтите меня за глупую охотницу устраивать свадьбы, когда я пишу вам это à coeur ouvert.
Я так привязана к вам, что желала бы доставить вам драгоценнейшую награду, какую ваше честолюбие может найти в жизни. Где можете вы надеяться встретить другую Исавру? Найдется ли между величавыми дочерьми ваших английских герцогов хоть одна, которую гордый человек мог бы с гордостью представить свету, говоря: «Она моя!» Есть ли между ними такая, которая превосходила бы Исавру — не говорю только красотою, в этом ее можно затмить — но по прелести и достоинству во всем, во внешности, в манерах, в каждом движении, в каждой улыбке?
И вы сами такой умный, такой начитанный — вы чувствовали бы себя одиноким с женою, которая не была бы вам подругою, с которою вы не могли бы говорить как с равною по уму — друг мой, где найдете вы подругу, в которой вы не чувствовали бы отсутствия поэтической души Исавры? Конечно, я не осмелилась бы навязывать вам этих вопросов, если б я не думала, правильно или нет, что после того когда в Ангиене и Монморанси, видя вас с Исаврой рядом, я шептала Франку: «так должны они вместе остаться на всю жизнь», какое-то облако опустилось между вашими глазами и тем будущим, на которое они смотрели. Нельзя ли рассеять это облако? Были ли вы так несправедливы к себе, чтобы чувствовать ревность к какому-нибудь сопернику, к какому-нибудь Густаву Рамо? Я пишу вам откровенно — отвечайте мне откровенно и вы; и если вы ответите мне: «Мистрис Морли, я не понимаю, что вы хотите сказать; я восхищался Mademoiselle Чигонья, как мог бы восхищаться всякою другою красивою талантливою девушкой, но для меня решительно все равно, выйдет ли она замуж за Густава Рамо или за кого-нибудь другого», — в таком случае сожгите это письмо, забудьте, что оно было когда-нибудь написано; и пусть никогда не узнаете вы вздохов раскаяния, если рано или поздно вам случится увидеть ее — чье имя в этом случае я не хочу профанировать повторением — подругою другого мужчины, частью сердца другого, гордостью и наслаждением счастливого дома другого».
Книга девятая. Глава 4
Глава четвертая
Где-то в сочинениях лорда Литтона — сочинений этих так много, что мне можно простить, если я не припомню, где именно — есть критическое определение различия между драматическим и повествовательным искусством в рассказе, и приведен в пример превосходнейший отрывок из лучшего сочинения сэра Вальтера Скотта, в котором все мучения Равенсвуда в ночь накануне того как он должен был встретиться с братом Люсии в смертном бою, переданы без слов с его стороны, как бы того требовала трагедия. Их можно угадывать только по стуку его тяжелых шагов взад и вперед по уединенной комнате, в течение всей ночи, шагов, которые слышал только верный Калеб внизу. Драма не допустила бы такого приема; драма должна была бы передать в словах, в виде разговора с самим собою, мучения, которые недраматический рассказчик знает, что нельзя передать никаким разговором. Я смиренно подражаю великому мастеру рассказа, отказываясь передать словами всю борьбу между любовью и рассудком, которая терзала сердце Грэма, когда он бесшумно выронил письмо, только что приведенное мною. Он закрыл лицо руками и оставался — я не знаю, как долго — в одном положении, с опущенною головой, и из уст его не вырвалось ни звука.
Весь этот день он не выходил из дому; и будь у него верный Калеб, который мог бы слышать, его шаги также были бы слышны в течение всей бессонной ночи, как ходил он взад и вперед, часто останавливаясь, в своей одинокой комнате
Может статься, любовь победила бы все противоречия рассудка, все сомнения и предрассудки, если бы не событие, случившееся на следующий день вечером. В этот вечер Грэм обедал en famille у своего кузена Альтона. После обеда герцог показал проект надгробной надписи в память его тетки леди Джанеты Кинг, которую он хотел поместить в фамильной часовне в Альтоне.
— Я знаю, — сказал герцог, — вам было бы приятно, чтобы в старом родовом доме сохранилось воспоминание о той, которая любила вас как сына; и не говоря уже о вас, лестно и для меня, что наша фамилия может заявить право считать в числе своих дочерей ту, которую продолжают прославлять за ее доброту, и которая сумела сделать доброту столь привлекательною, что зависть простила ей славу. Мне было больно, когда бедный Ричард Кинг решил похоронить ее среди чужих; но признавая его право избрать место ее упокоения, я сохраняю свое право на ее имя. Nostris liberis virtutis exemplar.
Грэм пожал руку своего кузена, но подавленные слезы мешали ему говорить.
Герцогиня, которая любила и почитала леди Дженету почти так же, как и ее муж, зарыдала вслух. Она имела причины сохранять благодарную память о покойной: к ее браку с человеком, которому она отдала свое сердце, встречались препятствия, происходившие из политических разногласий и семейных раздоров между их родителями. Доброе посредничество леди Дженеты уничтожило эти препятствия. И никогда еще союз, основанный на взаимной пламенной любви, не опровергал более уверения знаменитого Биша (признаваемого Dr. Боклем за величайший ум в практической философии со времен Аристотеля) что «любовь есть род горячки, которая не продолжается более двух лет», как союз между этими своеобразными представителями того общественного класса, который описывается легкомысленным и бессердечным английскими и французскими философами никогда, по всей вероятности, не слыхавшими о Бише.
Когда волнение обнаруженное герцогом успокоилось, жена его подвинула Грэму лист бумаги, на котором была написана эпитафия, сочиненная ее мужем.
— Разве это не прекрасно? — сказала она, запинаясь: — Здесь нельзя прибавить или убавить на одного слова.
Грэм с увлаженными глазами медленно прочел надпись. Она заслуживала похвалы; так как герцог, застенчивый и неловкий на словах, писал с чувством и изящно.
Но Грэм содрогнулся в душе, когда прочел эту эпитафию. В ней так восторженно была выражена почтительная любовь, какую внушала леди Джанета святостью своего характера не устававшего делать добро. Она оживила пред Грэмом образ этой совершенной, безукоризненной женщины. И внутренний голос спросил в нем: «Была ли бы эта эпитафия помещена среди памятников знаменитого рода, если б известная ему тайна могла открыться? И хотя покойная была действительно так безгрешна, как ее почитал свет, не было ли бы ее имя, теперь чтимое как фамильное сокровище, произносимо тогда со стыдом?»
Положив рукопись, он не произнес ни слова, так что герцог сказал скромно:
— Любезнейший Грэм, я вижу, вам не нравится, что я написал. У вас более опытное перо, чем у меня. Я не попросил вас сочинить эпитафии зная, что вам будет приятно, если эта заслуженная ею дань будет исходить от представителя ее фамилии. Но не поправите ли вы мой проект или не предложите ли другой по своему усмотрению?
— Я не нахожу изменить в нем ни одного слова, — сказал Грэм. — Простите, если мое молчание неправильно передало мое душевное движение; лучшее красноречие то когда не находишь слов для выражения одобрения ему.
— Я знала, что это вам понравится. Леопольд всегда так склонен уменьшать свои достоинства, — сказала герцогиня, рука которой нежно покоилась на плече мужа. — Эпитафии очень трудно писать, особенно эпитафии женщинам, о которых при жизни чем меньше говорят, тем лучше. Леди Джанета была единственная известная мне женщина, которую можно было хвалить безопасно.
— Прекрасно сказано, — сказал герцог с улыбкой, — и я желал бы, чтоб ты объяснила это некоторым из женщин твоих друзей, которым это могло бы послужить уроком. Сама будучи неуязвима ни для какой сплетни, Джанета Кинг никогда не произносила и не поощряла ни одного дурного слова против других. Но я боюсь, друг мой, что мне придется оставить вас tête-à-tête с Элеонорой. Вы знаете, что сегодня я должен присутствовать в палате, я мог оставить заседание только до половины десятого.
— Я отправлюсь в палату вместе с вами, если вы пойдете пешком.
— Нет, — сказала герцогиня, — вы останетесь со мною по меньшей мере еще с полчаса. Сегодня я пересматривала письма вашей тетушки и нашла в числе их одно, которое хочу показать вам; оно все касается вас и написано в последние месяцы ее жизни.
Говоря это, она взяла Грэма за руку и повела в свою комнату, которую, хотя другие могли бы назвать будуаром, она называла своим кабинетом. Герцог несколько минут постоял в задумчивости, опершись рукою на каминную полку. В этот вечер в палате лордов шли довольно важные прения по предмету, в котором он принимал большой интерес и изучил его во всех подробностях. Его просили говорить, хотя бы несколько слов, потому что его высокий характер и репутация сильного ума придавала вес даже простому заявлению его мнения. Но герцог, обладая как никто нравственною силой в действии, чувствовал ужас при одной мысли обращаться к слушателям.
— Ах! — прошептал он, — если бы Грэм Вен был в парламенте, я мог бы поручить ему высказаться за меня, чего никак не могу я сделать сам хоть бы провалиться сквозь землю. Но с тех пор как он получил деньги, он кажется только и думает о том, чтобы беречь их.
Книга девятая. Глава 5
Глава пятая
Письмо леди Джанеты, которое герцогиня вынула из конторки и передала Грэму, странным образом совладало с предметом, который в течение последних двадцати четырех часов поглощал его мысли и терзал его сердце. Упомянув о нем с нежною похвалой, писавшая выражала, затем горячее желание, чтоб он не откладывал далее той перемены в жизни, которая, сосредоточивая смутные желания и стремления человека, доставляет его сердцу и уму, просветленным домашним довольством, возможность сосредоточить свой свет и теплоту на благородных обязанностях соединяющих человека с человечеством.
«Нет человека, — писала леди Джанета, — на чей характер и карьеру счастливый выбор в супружестве может иметь большее влияние, чем на характер и карьеру моего милого приемного сына. Я нимало не боюсь, что он впадет в те же ошибки как его блестящий отец. Лишение богатства в молодости, кажется мне, было для него одним из тех благ, которые посылаются небом под видом несчастий. В молодости его живость и богатство природы в соединении с потребностью выказываться и жаждою одобрений, заставляли меня несколько бояться за его будущность. Теперь же, хотя у него и остались те же черты характера, но они уже не преобладают, они изменились и очистились. Он научился благоразумию. Но чего я теперь боюсь за него и чего он не выказывает в свете, так что ни вы, ни Леопольд не заметили этого, это чрезмерная чувствительность гордости. Я не знаю, как иначе назвать это. Она так перемешана с высшими качествами, что я часто боюсь, не уменьшились ли бы они, если б отделить от них его ошибки.
Гордость эта примешивается к той высокой независимости ума, которая заставила его отказаться от вступления на поприща самые соблазнительные для его честолюбия; она придает трогательное величие его самоотверженной воздержанности; заставляет его твердо держать раз данное слово, и быть осторожным, давая его. Публичная жизнь для него существенно необходима; без нее он будет не полон; тем не менее я вздыхаю при мысли, что как бы ни был велик успех, которого он достигнет в ней, успех этот будет для него сопровождаться не меньшими огорчениями. Клевета идет об руку со славою, и жаждая славы, как мужчина, он в то же время чувствителен к клевете, как женщина.
Будущая жена Грэма должна иметь качества, которые в отдельности не редки между английскими женщинами, в соединении же встречаются не часто.
Она должна быть достаточно умна, чтоб оценить его ум, но не соперничать с ним. У нее должна быть симпатия, чтобы быть его дорогою подругой, поверенною его надежд и опасений, которые он навсегда затаит в своей груди, если не встретит симпатии. Достойная сама по себе отличий, она должна уступать первенство мужу. Вы встречали в свете людей, которые, женившись на знаменитых красавицах или известных писательницах, становятся известны под именем мужа прекрасной мистрис A, или умнейшей мистрис B; можете ли вы представить себе Грэма в отраженном свете одного из таких мужей? Я трепетала в прошлом году при мысли, что он увлечен красотою лица, о котором мечтали артисты, и языком которого bons mots повторялись в клубах. Я успокоилась, когда он на мои расспросы отвечал со смехом: «Нет, милая тетушка, я был бы несчастнейшим человеком, если бы женился на женщине, которая возбуждает толки чем-нибудь, кроме своей доброты».
Нет, у Грэма будет довольно огорчений, если он сам будет предметом толков. Но если б его лучшая половина, носительница имени, которое он сделает известным, и за достоинство которого он один будет отвечать, если б она сделалась предметом городских толков, он проклял бы тот час, когда дал ей право взять на себя принадлежащее мужу бремя славы и клеветы. Я не знаю, кого бы из них мне было больше жаль: Грэма или его жену.
Понимаете ли вы меня, милая Элеонора? Без сомнения, вы понимаете, что женщины, которые особенно нравятся мужчинам, не принадлежат к числу тех, которых мы, женщины, желали бы видеть женами наших сыновей или братьев. Но может быть вы не понимаете причины моих опасений: они состоят в том, что Грэм ненавидит в девушках нашего времени легкомыслие и пошлость. И он прав, скажете вы. Да, но он легко может впасть в другую крайность. Я видела, что он увлекался девушками, от которых мы удаляемся еще больше, нежели от тех, которых считаем легкомысленными и глупыми. Я раз упрекнула его, когда он восхищался одною из тех девушек, которых вы называете «одиозными», и которые на модном арго называются «передовыми»; я осталась недовольна его ответом: «конечно, я восхищаюсь ею, — сказал он, — она не кукла, у нее есть идеи». Из двух крайностей, я бы скорее желала, чтобы Грэм женился на такой девушке, которую мужчины называют куклой, чем на девушке с идеями, противными женщинам».
Затем леди Джанета спрашивала герцогиню о некоторой мисс Астерикс, которая не будет занимать никакого места в нашей повести, но судя по краткому знакомству с ней леди Дженеты, обладала всеми качествами, необходимыми, по ее суждению, для жены ее приемного сына.
Эта мисс Астерикс была введена в Лондонский свет герцогиней. Герцогиня отвечала леди Дженете, что если обойти весь мир, то не найти более подходящей жены для Грэма Вена, как эта мисс Астерикс; она принадлежала к хорошей фамилии, поместья, которые она должна была наследовать, находились в графстве —— (в том графстве, где предки д`Альтонов и Венов издавна утвердили свое местопребывание). Мисс Астерикс была настолько хороша, что могла понравиться всякому мужчине, но не обладала такою красотой, о которой мечтали бы артисты; настолько образована, чтобы быть подругою хорошо образованного мужчины, но не так остроумна, чтобы снабжать клубы своими bons mots. Мисс Астерикс была одна из тех женщин, которою муж мог бы гордиться, не боясь, что она сделается предметом толков.
Давая прочесть Грэму письмо, с которым мы познакомились, герцогиня именно имела в виду мисс Астерикс. Так как мисс Астерикс поверила своему другу, что изо всех известных ей мужчин она менее всех решилась бы отказать мистеру Грэму Вену.
Так что когда Грэм Вен, возвращая письмо герцогине, сказал просто:
— Как моя добрая тетушка верно отгадала мои слабые стороны!
Герцогиня быстро возразила:
— Мисс Астерикс обедает завтра у нас; пожалуйте и вы; она вам понравится, когда вы ближе узнаете ее.
— Завтра я не свободен, я обедаю с одним американским другом; но не все ли это равно, так как я никогда не буду питать к мисс Астерикс больше чувства, чем к Монблану.
Книга девятая. Глава 6
Глава шестая
Выйдя из дома своего кузена, Грэм пошел, он сам не знал и не заботился о том куда, так сильно было вызванное образом дорогой покойницы сознание важности возложенного на него поручения, которое до сих пор он не мог исполнить. Что если единственным средством передать наследство дочери Ричарда Кинга, загладить все несправедливости оказанные ей до сих пор и сохранить святость уз леди Джанеты, не возбуждая притом подозрений, которые могли бы обнаружить тайну возложенного на него поручения, будет вступить в брак, которого желал Ричард Кинг, когда сердце Грэма было еще свободно?
В таком случае его благодарность к умершим, его обязанности к живым, не делают ли этот союз обязательным, с каким бы пожертвованием собственного счастия он ни был сопряжен? Два года, которыми Ричард Кинг ограничил обязательность розысков, еще не прошли. Потом это письмо леди Джанеты, с такою нежною заботливостью о его будущности, с такою проницательностью касательно сильных и слабых сторон его характера, присоединилось ко главной причине удержать порывы сердца и, не то чтобы закалить его против Исавры, но все претит ему видеть в этом прекрасном творце вымыслов идеал женщины, которой серьезный и жаждущий отличий человек доверяет судьбы основанные на счастии сердца. Он не мог не сознаться, что эта даровитая писательница, жадно ищущая славы, эта блестящая и смелая соперница мужчин в их бурной жизненной борьбе — была именно такая особа, против какой леди Джанета предостерегала его выбор. Откажется ли она (Исавра) от своих отличий для мужа? Предоставит ли она мужу одному нести бремя славы и клеветы? Будет ли избегать, чтоб о ней говорили? Она, которая может считать свою жизнь успехом или неудачей смотря по тому, как многочисленны и громки толки об ней!
Пока эти мысли мучили его ум, дружеская рука взяла его за руку и веселый голос приветствовал его:
— Рад, что вас встретил, любезнейший Вен! Я вижу, мы с вами направляемся в одно место; сегодня там будет большое собрание.
— Что вы хотите сказать, Бевил? Я иду просто к себе домой.
— Pooh! Зайдите по крайней мере на несколько минут, — и Бевил потащил его к подъезду соседнего дома, где, в назначенные вечера известный клуб соединял вместе людей, которые редко встречались на короткой ноге в другом мест, людей различных профессий; клуб этот был по преимуществу любим остряками, писателями и фланерами светского общества.
Грэм покачал головой, готовый отказаться, когда Бевил прибавил:
— Я только что из Парижа и могу сообщить вам последние новости, литературные, политические, общественные. Кстати, на днях я виделся с Савареном у Чигоньи, которой он представил меня.
Грэм уступил; он был привлечен звуком этого имени, последовал за своим знакомым во многолюдную комнату и, обменявшись несколькими приветствиями и кивками, увлек Бевила в отдаленный угол и посадил его рядом с собою.
— Итак, вы видели Саварена? Где, сказали вы?
— В доме нового Писателя-женщины — я ненавижу слово писательница — Mademoiselle Чигоньи. Вы конечно читали ее произведение?
— Да.
— В нем столько прекрасного, не правда ли? Хотя оно несколько высокопарно и сентиментально. Впрочем, ничто так не способствует успеху как успех. В Париже о нем говорят как ни об одном сочинении; больше говорят только о самой женщине-писателе.
— В самом деле? И что же говорят?
— На вид ей не больше двадцати лет, она совсем еще девочка, с такою красотой, которая приковывает глаза, так что вы не замечаете других лиц и смотрите только на нее, и люди совершенно чужие невольно спрашивают: кто она и что? Я верю, что такая девушка — живя так независимо, как будто вдова средних лет, принимая каждую неделю (у нее четверги), не имея другой chaperon кроме старой ci-devant итальянской певицы, одетой как шутиха — такая девушка не может не заставить говорить о себе весь Париж, если бы; даже она и не написала самую эффектную книгу сезона.
— Mademoiselle Чигонья принимает по четвергам — в этом нет ничего дурного; у нее нет другой chaperon, кроме итальянской дамы, о которой вы упомянули, это оттого что Mademoiselle Чигонья сирота и имеет собственное состояние; я не понимаю, почему бы ей не жить также независимо, как многие незамужние женщины при таких же условиях живут в Лондоне. Полагаю, она принимает преимущественно людей из литературного мира, и если все они также достойны уважения как Саварены, то я не думаю, чтобы сама злоба могла видеть что-нибудь дурное в ее обществе.
— А! Вы, значит, знаете Чигонью. Я не желал сказать ничего такого, что могло бы оскорбить ее лучших друзей; жаль только, что она не замужем, бедная девушка!
— Mademoiselle Чигонья, с ее образованием, красотою и происхождением (Чигоньи считаются в числе древнейших ломбардских фамилий), вероятно не имеет недостатка в предложениях.
— Предложениях замужества, гм, да, конечно, от писателей и артистов. Вы лучше моего знаете Париж, но я не думаю, чтобы тамошние писатели и артисты могли быть лучшими мужьями; и я почти не знаю во Франции случая женитьбы писателя на писательнице, который не оканчивался бы смертельною враждой, вследствие уязвленного самолюбия. Может быть мужчины слишком восхищаются собственным гением, чтоб отдавать должное гению своей жены.
— Но выбор Mademoiselle Чигоньи не должен непременно ограничиваться писателями; без сомнения, ею восхищаются многие и повыше этого вздорного класса.
— Конечно, бесчисленное множество обожателей. Энгерран де Вандемар — вы знакомы с этим перлом дандизма?
— Очень; он тоже ее обожатель?
— Cela va s ans dire; он говорит, что хоть она и не самая красивая из парижских женщин, но все другие женщины кажутся ему не так красивы с тех пор как он увидал ее. Но разумеется, французские сердцееды вроде Энгеррана, когда дело идет о женитьбе, предоставляют своим родителям выбирать для себя жену и позаботиться об условиях контракта. Кстати о сердцеедах, в числе других я встретил у Mademoiselle Чигоньи ci-devant Ловеласа, которого помню двадцать три года тому назад как баловня женщин и ужас мужей, Виктора де Молеона.
— Виктор де Молеон у Mademoiselle Чигоньи! Как! Разве этот человек опять принят в обществе?
— А! Вы вспоминаете ту скверную историю с бриллиантами; да, он оправдался в ней; все его знатные родственники, Вандемары, Бовилье, Рошбрианы и другие, подали ему руку, когда он снова появился в Париже в прошлом году; и хоть многие, как кажется, избегают его, но почитатели его еще многочисленнее; и если его избегают, то кажется скорее по причинам политическим. Империалистская партия разумеется ненавидит и проклинает его. Вы знаете, что он автор тех резких статей за подписью «Пьер Фермен» в Sens Commun; и я слышал, что этот умный журнал, ставший теперь силой, принадлежит ему.
— Это журнал, в котором впервые появился роман Mademeiselle Чигоньи. Так Виктор де Молеон ее собеседник, ее советник и друг — ah!
— Нет, я не говорю этого; напротив, он был только что представлен ей в тот вечер, когда я был у нее. Я видел, как этот молодой шелко-кудрый дурак, Густав Рамо, представлял его. Вы может быть не знаете Рамо, редактора Sens Commun, пишет поэмы и критику. Говорят он красный республиканец, но де Молеон не дает простора ярой политике в своем циническом журнале. Я слышал от кого-то, что Чигонья сильно влюблена в Рамо: конечно у него красивое лицо, может быть это и было причиной, почему она так резко ответила русскому князю X.
— Как резко! Разве князь делал ей предложение?
— Предложение! Вы забываете, что он женат. Разве вы не знаете княгиню? Но ведь есть и другие предложения, кроме женитьбы, которые русский князь может делать красивой писательнице, воспитанной для сцены.
— Бевил! — воскликнул Грэм, яростно сжав его руку, — как вы смеете!
— Любезный юноша, — сказал Бевил чрезвычайно удивленный, — я, право, не знал, что вы так сильно интересуетесь этою девушкой. Если я огорчил вас, передавая простое on dit, слышанное в Жокей-Клубе, то прошу у вас тысячу извинений. Я могу сказать, что в этом нет ни слова правды.
— Ни слова правды, вы можете быть в том уверены, если это on dit оскорбительно для Mademoiselle Чигоньи. Правда, я принимаю в ней большой интерес; всякий человек, всякий джентльмен, принимал бы такой же интерес в такой блестящей и такой одинокой девушке. Стыдно становится за человеческую природу, когда подумаешь, что награда, какую свет дает тем, что поднимают его пошлость, освещают глупость, услаждают безделье — есть клевета! Я имел честь познакомиться с этою девушкой прежде, чем она стала знаменитостью, и я никогда в жизни не встречал более чистого сердца и более благородной натуры. Что это за презренные on dit которые вы удостаиваете распространять? Позвольте мне прибавить: «Кто повторяет клевету, тот сам ее участник».
— По чести, любезнейший Вен, — сказал Бевил серьезно (у него не было недостатка ума), — я едва узнаю вас сегодня. Из того, что дуэли вышли из моды, вовсе не следует, чтоб один человек мог без причины оскорблять другого; а если дуэли не в моде в Англии, я скорее готов переплыть с вами Канал, чем выслушивать незаслуженные оскорбления.
Щеки Грэма, до тех пор смертельно бледные, покрылись густым румянцем.
— Я понял вас, — сказал он спокойно, — и буду завтра в Булонском лесу.
— Грэм Вен, — возразил Бевил с достоинством, — мы с вами достаточно знаем друг друга в течение многих лет, и ни один из нас не сомневается в храбрости другого; но я гораздо старше вас; позвольте мне воспользоваться этим печальным преимуществом. Дуэль между нами вызванная легкомысленными словами о женщине, которая не родственница ни одному из вас, была бы для нее жестоким оскорблением; дуэль вследствие такой ничтожной причины мало повредит мне, человеку, занятому визитами, который не согласился бы просидеть час в Палате Общин, если б ему предложили заплатить по тысяче фунтов за каждую минуту. Но для вас, Грэма Вена, кому предстоит искать избирателей и составлять законы, разве для вас не было бы оскорблением, если бы вас спросили пред выборами, зачем вы нарушили закон и искали жизни другого? Полно, полно! Дайте вашу руку и предположите, что все секунданты, если бы мы пригласили их, удостоверят, что оскорбление с обеих сторон взято назад и с обеих сторон сделаны всевозможные извинения.
— Бевил, вы обезоружили и победили меня. Я говорил как разгоряченный безумец; забудьте и простите. Но — теперь я могу выслушать спокойно — что такое было это on dit?
— Оно вполне оправдывает ваше мужественное заступничество за молодую сироту, чье имя я всегда буду упоминать с таким уважением, которое удовлетворит самого горячего ее защитника. Рассказывали, что князь X хвастал, что не пройдет недели, как Mademoiselle Чигонья появится в Булонском лесу в его экипаже и наденет в оперу бриллианты, которые он послал ей; это хвастовство вызвало пари, по условию которого князь должен был открыть средства, какие употребит для достижения успеха, и представить доказательства, выиграл он или проиграл. Говорят, что князь написал Mademoiselle Чигонье и вместе с письмом послал parure, стоившую ему полмиллиона франков; бриллианты были отосланы назад с несколькими словами, выражавшими такое презрение, с каким королева обратилась бы к забывшемуся лакею. Но, любезнейший Вен, невыносимое положение для девушки получать подобные предложения; вы должны согласиться со мною, что лучше бы она благополучно вышла замуж, даже за Monsieur Рамо, как он ни глуп. Будем надеяться, что они будут исключением среди французских писателей, мужчин и женщин, и заживут как голубки.
Книга девятая. Глава 7
Глава седьмая
Немного дней спустя после рассказанного в предыдущей главе, полковник Морли вернулся в Париж. Он обедал с Грэмом в Гриниче, встречал его после в обществе и накануне своего отъезда сделал ему прощальный визит; но имени Исавры Чигоньи уже не было произнесено между ними. Морли был удивлен, что жена не расспросила его подробно о том, как он исполнил ее деликатное поручение и о способе, каким он производил свое выпытывание. Когда же он начал свой рассказ, Лизи прервала его:
— Я больше не хочу слышать об этом человеке. Он оттолкнул сокровище более драгоценное, чем какого может когда-нибудь достичь его честолюбие, если бы даже он достиг престола.
— Он не может достичь его в старой Англии. Народ там предан настоящей династии, что бы тебе ни говорили против этого.
— Не будь так ужасно точен, Франк; довольно об этом. Как была одета герцогиня М——?
Но когда полковник удалился в комнату, которую французы называют cabinet de travail, и которую он точнее называл курильней, и закурил там сигару, которую, несмотря на его американское гражданство, было запрещено курить в гостиной тирана управлявшего его жизнью, мистрис Морли достала из своей конторки письмо, полученное три дня назад, и пристально задумалась над ним, изучая каждое слово. Когда она перечла его таким образом, слезы закапали на страницу. «Бедная Исавра!» прошептала она, «бедная Исавра! Я знаю, она любит его, знаю, как глубоко могут любить такие натуры. Но я должна открыть это ей. Если я не сделаю этого, она будет продолжать лелеять бесплодную мечту, и отказываться от всякой надежды на счастие ради этой мечты». Потом она машинально сложила письмо — нет надобности говорить, что письмо это было от Грэма Вена — спрятала его опять в конторку и продолжала сидеть в задумчивости, пока полковник не заглянул в дверь, сказав тоном, не допускавшим возражения: «очень поздно, ступай спать».
На следующий день Madame Саварен заехала к Исавре.
— Chère enfant, — сказала она, — я принесла вам дурное известие. Бедный Густав очень болен: воспаление в легких и горячка; вы знаете, как он нежен.
— Я искренно огорчена, — сказала Исавра серьезным нежным тоном. — Значит, это случилось внезапно; он был здесь в прошлый четверг.
— Болезнь обнаружилась только вчера утром, но вы конечно заметили, какой болезненный вид имел он уже много дней. Мне было больно глядеть на него.
— Я не замечала в нем никакой перемены, — сказала Исавра не без угрызения совести. Погруженная в собственные мысли, она не заметила бы перемены в лицах гораздо более близких ей, чем ее молодой обожатель.
— Я подозреваю, — сказала Madame Саварен, — что здоровье нашего друга пострадало вследствие моральной причины. Зачем мне скрывать мои подозрения? Вы хорошо знаете, как безумно он влюблен в вас, а вы отняли у него всякую надежду?
— Я привязана к Рамо как к другу; он нравится мне, и по временам я жалею его.
— Жалость родня любви.
— Я сомневаюсь в истине этих слов, особенно в том смысле, как вы их употребили. Я не могу любить Monsieur Рамо; я никогда не давала ему повода думать иначе.
— Ради вас обоих я желала бы слышать от вас другой ответ; для него, потому что, зная его ошибки и недостатки, я убеждена, что они исправятся в таком чистом и возвышающем сообществе, как ваше; вы могли бы сделать его не только счастливейшим, но и лучшим человеком... Постойте! Дайте мне досказать, я хочу сказать еще о вас; я сказала, что желала бы этого ради вас также. Ваши цели, ваше честолюбие одинаковы с его; вы не должны выходить замуж за человека, который не будет в состоянии сочувствовать вам в этом. Такой человек или стеснял бы проявление ваших талантов или раздражался бы ими. Единственная известная мне писательница, которой замужняя жизнь была счастлива до конца, была величайшая английская поэтесса, вышедшая замуж за великого английского поэта. Вы не можете и не должны посвящать себя блестящей карьере, к которой неудержимо влечет вас ваш гений без тех советов, поддержки и покровительства, которые может дать только муж. Милое дитя мое, я сама жена писателя, и знакома со всеми сплетнями и пересудами, каким подвергаются люди, сделавшие свои имена достоянием публики. И если б у меня была дочь, которая наследовала бы таланты Саварена и имела бы честолюбие достичь его знаменитости, я скорее заперла бы ее в монастырь, нежели позволила бы ей издать сочинение, которое разошлось бы по рукам прежде, чем имя ее было бы защищено именем ее мужа; и если я говорю это о своей дочери, у которой был бы такой светски-опытный и пользующийся всеобщим уважением отец как мой bonhomme, тем больше я должна чувствовать как это необходимо для вас, чужой в нашей стране, бедной одинокой сироты, у которой нет другого советника и руководителя кроме учительницы пения, которую вы трогательно зовете madré! Я вижу, как я огорчаю вас — но не могу удержаться. Слушайте: на днях Саварен вернулся вечером из своего любимого кафе в таком возбужденном состоянии, что я подумала, что он готов сообщить известие о вспыхнувшей революции. Но это было по поводу вас; он бушевал, плакал, действительно плакал, мой философский, веселый Саварен. Он только что услышал об этом ненавистном пари, которое держал этот русский варвар. Все одобряли вас за то презрение, с каким вы отнеслись к оскорблению дикаря. Но то, что вы могли подвергнуться такому оскорблению, не имея ни одного друга, который бы смыл и загладил его — вы не можете себе представить, как это бесило и раздражало Саварена. Вы знаете, как он восхищается вами, но вы не знаете, как он уважает вас; с тех пор он каждый день говорит мне: «Эта девушка не должна оставаться одинокою. Лучше выйти замуж за человека, у которого хватит мужества защитить честь жены и силы, чтобы выстрелить из пистолета: а эти качества можно встретить у каждого француза».
Исавра не могла более сдержать своего волнения, она зарыдала так порывисто, так конвульсивно, что Madame Саварен пришла в ужас; но когда она попробовала обнять и утешить ее, Исавра отклонилась с заметным трепетом и с трудом проговорив: «жестокая, жестокая!» повернулась к двери и бросилась в свою комнату.
Несколько минут спустя, в залу вошла служанка и передала Madame Саварен, что Mademoiselle чувствует себя так дурно, что просит извинить ее, что она не может опять вернуться в залу.
Несколько позже заехала мистрис Морли, но Исавра не могла видеть ее.
Между тем бедный Рамо лежал больной в постели, в сильной борьбе между жизнию и смертию. Не легко распутать одну за другою все нити в такой сложной натуре, как натура Рамо; но мы решаемся сделать предположение, что горе вследствие отвергнутой любви не было непосредственною причиной его болезни, хотя немало повлияло на нее. Задетый отказом Исавры, он стал искать рассеяния в излишествах, которые и для более сильной натуры не прошли бы безнаказанно. Человек этот был совершенный парижанин во многих вещах, между прочим в своей нетерпеливости ко всякому огорчению. Если причиною огорчения была любовь — любовь могла быть потоплена в абсенте; и неумеренное употребление абсента могло быть более непосредственною причиной воспаления, нежели любовь, которая была усыплена абсентом.
У постели его была не наемная сиделка. Когда он заболел, настолько, что не мог исполнять редакторских обязанностей, об этом был извещен издатель Sens Commun, и вследствие этого извещения Виктор де Молеон пришел навестить больного. У постели его он нашел Саварена, который зашел случайно, и доктора, который сказал:
— Это серьезно. За ним нужен хороший уход.
Саварен шепнул де Молеону:
— Не пригласить ли нам сиделку или сестру милосердия?
Де Молеон отвечал также шепотом;
— Я слышал от кого-то, что у него есть мать.
Это была правда; Саварен забыл об этом. Рамо никогда не говорил о своих родителях, он не гордился ими.
Они принадлежали к низшему классу bourgeoisie, бывшие лавочники, а красный республиканец дает клятву ненавидеть bourgeoisie, высшую или низшую; в то же время красивый молодой писатель, пробивающий себе дорогу в Chaussée d'Antin, не спешит объявлять свету, что родители его торговали в чулочной лавке в Rue St. Denis.
Тем не менее Саварен знал, что родители Рамо были живы, и принял к сведению это замечание. Два часа спустя воспаленная голова Рамо покоилась на груди его матери.
На следующее утро доктор сказал ей:
— Вы одни стоите десятерых таких как я. Если бы вы могли побыть здесь, мы выручили бы его из опасности.
— Побыть здесь! Он мой сын! — воскликнула с негодованием бедная мать.
Книга девятая. Глава 8
Глава восьмая
День, который принес столько горя Исавре, ознаменовался сильным испытанием в жизни Алена де Рошбриана.
Поутру он получил извещение о commandement tendant à saisie immobilière со стороны его кредитора г. Лувье; попросту говоря, объявление, что его поместье Рошбриан будет продано с публичного торга в такой-то день, если долг по закладной не будет до тех пор уплачен. Час спустя было получено письмо от Дюплеси с известием, «что он вернулся из Бретани накануне вечером и будет очень счастлив видеть маркиза де Рошбриана до двух часов, если ему не будет неудобно пожаловать».
Ален положил commandement в карман и явился в отель Дюплеси.
Финансист принял его с дружелюбною приветливостью. Потом начал:
— Я счастлив, что могу передать вам, что оставил вашу достойнейшую тетушку в добром здоровьи. На рекомендательное письмо, которым вы так любезно снабдили меня, она отвечала самым любезным гостеприимством; она настояла, чтоб я переехал из auberge, в котором сначала остановился, и был гостем под кровлей вашего почтенного замка; чрезвычайно приятная дама, и в высшей степени интересный château.
— Боюсь, что ваше помещение там было резким контрастом с вашим парижским комфортом; мой château представляет интерес только для антиквария влюбленного в развалины.
— Простите меня; «развалины» выражение слишком преувеличенное. Не скажу, чтобы замок не требовал некоторых поправок, но они не могут стоить дорого; наружные стены достаточно крепки, чтобы простоять еще несколько столетий; и небольшая отделка внутри, да некоторая прибавка новой мебели превратит старый manoir в помещение, приличное для любого принца. Я осмотрел все поместье с почтеннейшим господином Гебером — великолепное именье.
— Г-ну Лувье оно тоже, как видно, нравится, — сказал Ален с несколько грустною улыбкой, подавая Дюплеси угрожающее извещение.
Дюплеси взглянул на него и сказал сухо:
— Monsieur Лувье знает свое дело. Но я думаю нам лучше положить конец формальностям, которые должны быть тяжелы для такого великодушного кредитора. Я не думаю предлагать уплатить за вас проценты с тем, чтобы вы расплатились впоследствии. Если вы отказались от такого предложения сделанного вашим другом Лемерсье, то, разумеется, не примете его от меня. Я хочу сделать другое предложение, от которого вы едва ли откажитесь. Я не хочу доставить моему сопернику на бирже торжества в такой хорошо рассчитанной спекуляции. Помогите мне поразить его. Позвольте мне перевести на себя закладную и стать единственным вашим кредитором — постойте! — с условием, что интересы наши будут общие; что я буду иметь право сделать какие хочу улучшения, и когда они будут сделаны, тогда мы согласимся касательно выгод, какие будут следовать мне по закладной и за улучшения и вам как настоящему владельцу. Позвольте, любезнейший маркиз, я говорю только как деловой человек. Я вижу возможность увеличить на треть — я мог бы сказать даже на половину — настоящий доход Рошбриана. Леса были сильно запущены; один дренаж намного увеличит их производительность. Ваши фруктовые сады при лучшем уходе могут найти великолепный сбыт в Париже. Наконец, я употребил бы под постройки или под огороды все земли, примыкающие к городам —— и ——. Надеюсь, что для этих дел мне удастся найти подходящих предпринимателей. Словом, хотя биржевая цена Рошбриана в настоящем его положении не покрывает лежащего на нем долга, но чрез пять, шесть лет она может быть доведена — не стану говорить до какой цифры — но оба мы можем быть очень довольны результатами. А пока, если позволите мне найти покупателей леса на сруб, и если не допустите кавалеру де Финистерру руководить вашими расходами, вам нечего будет бояться, что следующие мне проценты не будут уплачиваться правильно, даже если я найду необходимым, на первый год или два, назначить высший интерес, чем условлено с Лувье, скажем на четверть процента более; после этого вы поймете, что между нами речь будет идти о делах, а не о дружбе.
Ален отвернулся, чтобы скрыть свое волнение, потом с быстрым порывом чувства свойственным истой французской натуре бросился на грудь финансиста и расцеловал его в обе щеки.
— Вы спасли меня! Вы спасли дом и могилы моих предков! Благодарить вас я не могу; но я верю в Бога, я молю Его и буду молить за вас как за отца; и если когда-нибудь, — спешил он выговорить отрывистыми словами, — я вздумаю бросить на пустую прихоть хоть один франк, который должен беречь для уплаты вам, браните меня, как отец стал бы бранить неблагодарного сына.
Как ни был растроган Ален, но Дюплеси был тронут еще больше.
— Какой отец не гордился бы, имея такого сына! О, если бы такой сын был у меня! — сказал он нежно.
Потом, быстро вернувшись к обычной своей сдержанности, прибавил с сардоническою улыбкой, которая обдавала холодом его друзей и приводила в трепет врагов:
— Monsieur Лувье скоро получит то, что я обещал ему: un mauvais quart d'heure. Позвольте мне этот commandement tendant à saisie. Я должен поспешить к моему avoué дать ему инструкции. Если вы не имеете лучшего приглашения, прошу вас, откушайте сегодня с нами и потом отправитесь с Валерией и со мной в Оперу.
Нет надобности говорить, что Ален принял это приглашение. Как счастлива была Валерия в этот вечер!
Книга девятая. Глава 9
Глава девятая
На следующий день Дюплеси был удивлен посещением Лувье: этот магнат миллионер никогда прежде не входил в дом своего младшего и менее знаменитого соперника.
Этот толстый человек вошел в комнату с сильно раскрасневшимся лицом и с более резкою, чем обыкновенно, смесью веселой brusquerie и надменной чванливости.
— Я думаю, вы удивлены, видя меня, — начал Лувье, как только дверь была затворена. — Сегодня утром я получил сообщение от вашего агента с приложением чека на сумму процентов, которые должен мне Monsieur Рошбриан, и формальное заявление вашего желания уплатит капитал за этого счастливого щеголя. Хотя до сих пор мы не были лучшими друзьями в мире, но я счел справедливым относительно человека в вашем положении придти прямо к вам и сказать: Cher confrère, какой плут обошел вас? Вы не знаете действительного положения бретонского поместья, иначе вы никогда не бросили бы на него ваших миллионов. Цена имения ниже стоимости моей закладной на 30 000 луидоров.
— В таком случае, Monsieur Лувье, вы будете на 30 000 луидоров богаче, если я избавлю вас от закладной.
— Я могу перенести этот убыток — не обижайтесь — проще, чем вы; и у меня могут быть причуды, на которые я не жалею денег, но которые не могут иметь значения для другого. Посмотрите, я принес с собой подлинные бумаги, касающиеся всех подробностей имения. Вам нечего спрашивать об их точности; они составлены собственными агентами маркиза, Monsieur Гандреном и Monsieur Гебером. Вы увидите, что в них помянуты все возможные статьи дохода до последней яблони. Просмотрите их и скажите мне, правы ли вы, затрачивая такую сумму на такое именье.
— Очень вам благодарен за интерес, который вы принимаете в моих делах и которого я не смел ожидать от Monsieur Лувье; но я вижу, что у меня есть дубликат этих бумаг, данный мне самим Monsieur Гебером. Кроме того у меня тоже есть фантазии, на которые я не жалею денег, и в числе их может быть фантазия о землях Рошбриана.
— Смотрите, Дюплеси, когда такой человек как я просит об одолжении, то вы можете быть уверены, что у него хватит силы отплатить за него. Уступите моей причуде и просите за это все чего хотите!
— Désolé, что не могу сделать вам приятного, но для меня это стало не только причудой, а делом чести; а честь, вы знаете, любезнейший Monsieur Лувье, первое условие правильных финансов. После внимательного ознакомления с поместьем Рошбриана, я сам предложил ему деньги для выплаты по вашей ипотеке; а что будут говорить на бирже, если Луциан Дюплеси не исполнит обязательства?
— Мне кажется, я могу отгадать, что будут рано или поздно говорить о Луциане Дюплеси, если он сделает Поля Лувье своим непримиримым врагом. Corbleu! mon cher, человек с тройным против вашего капиталом, следя враждебным взором за всякою вашею спекуляцией, может un beau jour сделать даже вас банкротом!
— Предостережен — вооружен! — возразил Дюплеси невозмутимо. — Fas est ab koste doceri, я хочу сказать: позволительно от врага научиться; я не помню дня, когда бы вы не относились ко мне враждебно, а я еще не банкрот, хотя принимаю вас в доме, который благодаря вам имеет такие скромные размеры.
— Fah! Это была ошибка с моей стороны, и, ха! ха! вы уже отомщены за это — ваш лес!
— Хотите — чтобы помириться, я уступлю вам этот лес и ограничу свое честолюбие как землевладелец в этой плохой спекуляции с Рошбрианом.
— Будь он проклят этот лес, я теперь и не думаю о нем! Я могу продать свою землю дороже, чем она мне стоила, одному из ваших императорских фаворитов. Стройте дворец в своем лесу. Уступите мне Рошбриан; скажите ваши условия.
— Тысяча извинений! Но я уже имел честь сообщить вам, что я заключил обязательство, которое не позволяет мне говорить об условиях.
Как змей, который после извиваний и пресмыканий поднимается в вышину, Лувье встал с выпяченною грудью.
— Так значит это кончено. Я пришел, желая предложить мир, вы отказываетесь и объявляете войну.
— Нимало, я не объявляю войны; я принимаю ее, если это необходимо.
— Это ваше последнее слово, Monsieur Дюплеси?
— Monsieur Лувье, да.
— Bon jour!
И Лувье шагнул к двери; там он остановился.
— Подумайте денек.
— Ни минуты.
— Ват слуга, Monsieur; ваш покорнейший слуга.
Лувье вышел.
Дюплеси подпер свой широкий задумчивый лоб своею тонкою жилистою рукой. «Эта затрата подорвет меня, — прошептал он. — Мне нужно теперь быть очень осторожным, имея такого врага. Но к чему мне заботиться о богатстве? Приданое Валерии, ее счастие обеспечены».
Книга девятая. Глава 10
Глава десятая
Madame Саварен написала Исавре очень нежное письмо со множеством извинений, но оно осталось без ответа. Madame Саварен не решалась сообщить мужу содержание разговора имевшего такой печальный исход. В теории он обладал деликатным тактом, который если не всегда проявлялся на практике, но побуждал его строго осуждать недостаток такта в других. Не зная, таким образом, об оскорблении, он заехал к Исавре и передал через служанку записку, что «он уверен, ей приятно будет узнать, что Monsieur Рамо лучше, хотя он все еще в опасности».
Только на третий день после свидания с Madame Саварен Исавра вышла из своей комнаты, чтобы принять мистрис Морли.
Прекрасная американка была поражена, видя перемену в лице Исавры. Она была очень бледна и имела тот непередаваемый вид истощения, что свидетельствует о продолжительной бессоннице; кроткие глаза ее потускнели, улыбка на губах исчезла, легкая походка сменилась усталою и медленною.
— Бедное дитя! — воскликнула мистрис Морли. — Что с вами? Кто вас лечит?
— Мне не нужно доктора; это небольшая простуда; воздух Парижа очень изменчив. Не беспокойтесь обо мне, дорогая моя; какие последние новости?
Мистрис Морли вкратце передала о главнейших событиях минуты — о разрыве готовом последовать между Оливье и его прежнею либеральною партией; какой тон неожиданно принял де Жирарден; предположения о результатах покушения пойманных заговорщиков на жизнь императора, которое предположено было привести в исполнение в конце июня — события, имевшие немаловажное значение для Империи. Приютившись в глубине своего кресла, Исавра слушала по-видимому спокойно, и когда наступило молчание, спросила холодным ясным тоном:
— А что мистер Грэм Вен, он не принял вашего приглашения?
— К сожалению, нет; он так занят в Лондоне.
— Я знаю, что он отказался, — сказала Исавра с тихим горьким смехом.
— Почему? Кто вам сказал?
— Мой здравый смысл сказал мне это. — Ведь можно иметь здравый смысл будучи только бедным писакой.
— Не говорите так; это недостойно вас напрашиваться на комплименты.
— Комплименты! А! Итак, мистер Вен отказался приехать в Париж; ничего, он приедет на будущий год. Тогда меня не будет в Парике. Полковник Морли видел мистера Вена?
— О да; два или три раза.
— Он здоров?
— Совершенно, кажется; по крайней мере Франк не говорил мне, чтоб он был болен; но судя по тому, что я услышала, он не такой человек, каким я считала его. Многие говорили Франку, что он сильно изменился с тех пор как получил наследство, сделался большим скрягой, совсем несчастный; он даже отказывается занять место в парламенте, потому что это сопряжено с расходами. Удивительно, как деньги портят человека.
— Он получил уже наследство, когда был здесь. Деньги не испортили его.
Исавра помолчала, крепко сжав руки; потом внезапно поднялась на ноги, румянец быстро выступил и исчез на ее щеках, и устремив на свою удивленную гостью глаза уже не тусклые, а с оттенком отчасти злобным, отчасти умоляющим сказала:
— Ваш муж говорил с мистером Веном обо мне: я знаю это. Что отвечал мистер Вен? Отвечайте прямо на мой вопрос. Правду! Правду! Я прошу только правды!
— Дайте мне вашу руку; сядьте здесь возле меня, милое дитя.
— Дитя! Нет, я женщина! Слабая как женщина, но и сильная тоже как женщина! Правду!
Мистрис Морли пришла с намерением привести в исполнение свое решение и высказать Исавре «правду», которой та теперь требовала. Но она думала высказать правду по-своему, мягко и постепенно. При таком внезапном вызове, мужество оставило ее. Она залилась слезами. Исавра смотрела на нее сухими глазами.
— Ваши слезы служат мне ответом. Мистер Вен слышал о нанесенном мне оскорблении. Такой человек как он не унизится до любви к женщине знакомой с оскорблением. Я не осуждаю его; я тем больше уважаю его; он прав.
— Нет, нет, нет! Вы были оскорблены! Кто осмелился оскорбить вас? (Мистрис Морли ничего не слыхала об истории с русским князем.) Мистер Вен говорил Франку и писал мне, что вами нельзя не восхищаться, нельзя не уважать вас; но — я не могу повторить этого, — вы узнаете правду, прочтите и судите сами.
Мистрис Морли вынула и подала Исавре письмо, которое скрыла от мужа. Письмо было не очень длинно; оно начиналось выражением горячей благодарности мистрис Морли не только за ее приглашение, но и за интерес, какой она принимала в его счастии. Затем оно продолжалось так:
«Я от всего сердца разделяю то, что вы так красноречиво и справедливо говорите о душевных и личных качествах, которыми природа так щедро наделила названную вами особу.
Никто не может в такой степени как я чувствовать очарование такого несравненного превосходства; никто не может так искренно разделять убеждение, что похвалы, приветствовавшие начало ее карьеры, только слабое предвестие той славы, которая будут все громче и громче сопровождать ее успех.
Только тот может быть достоин ее руки кто, если и не сравнится с нею по гениальности, но возвысится до ее уровня, сочувствуя ее целям и радуясь ее успеху. Что касается меня, то узнав, что она избрала карьеру, на которой достигается еще большая известность, чем на сцене, и отреклась от мирного уединения частной жизни, я почувствовал такую же боль, как если б услышал, что она посвятила себя профессии, к которой готовилась прежде. Если бы при выборе единственной подруги моих судеб я мог руководиться только собственным сердцем (чего, говоря по совести, я не могу теперь, хотя когда видел вас в последний раз в Париже, я надеялся, что буду уже теперь иметь эту возможность); если б я мог надеяться — на что не имею права — что буду в состоянии приковать к себе хоть часть мыслей, которые устремлены теперь по тем путям, на которых поэты улучшают мир, и тогда (говорю это с сокрушением, может быть это недостаток моего английского воспитания, может быть следствие моего личного эгоизма), даже тогда я сомневаюсь, чтобы мог сделать счастливою женщину, мир которой не может быть ограничен стенами дома, которого она будет счастием и украшением.
И даже ревнивая тирания мужниной любви не осмелится сказать натурам, подобным той, о ком мы говорим: «Сосредоточь для домашних радостей одного человека свет, который светит с высоты тверди на радость и утешение всех».
— Я так много благодарна вам, — сказала Исавра спокойно. — Подозрения делают женщину слабою, уверенность сильною.
Она машинально разгладила и сложила письмо; машинально, но медленно, нетвердою рукою подала его, улыбаясь, своему другу.
— Не хотите ли оставить его у себя? — сказала мистрис Морли. — Чем больше вы познакомитесь с предрассудками этого ограниченного ума, с ревнивою боязнью английского мужа встретить превосходство, даже равенство в женщине, которую он может ценить только как свой дом или лошадь, потому что она составляет его исключительную собственность, тем приятнее вам будет убедиться, что вы свободны для лучшего выбора. Оставьте письмо у себя: перечитывайте его, пока не почувствуете к писавшему его снисхождение и презрение.
Исавра взяла назад письмо и, положив щеку на руку, дремотно смотрела в пространство. Прошло несколько минут, прежде чем она ответила, и слова ее нимало не относились к утешающей речи мистрис Морли.
— Он был так рад, когда узнал, что я отказалась от карьеры, в которой я ставила свое честолюбие. Я думала, что он будет рад, если я на другой карьере буду стараться подняться до одного с ним уровня; теперь я вижу, как горько я ошибалась. Все, чего я не понимала в нем прежде, теперь объяснилось. Я не понимала, как безумно я обманывала себя; три дня тому назад я постигла это, и эта догадка так мучила меня, что сегодня, увидав вас, я не могла сдержать свое сердце; вопреки женской гордости оно прорвалось наружу, чтоб узнать правду. Постойте! Я должна передать вам, что мне было сказано другим моим другом, добрым и умным другом. А я так рассердилась на нее, когда она сказала это, что думала, что никогда не буду больше в состоянии видеть ее.
— Милое дитя мое! Кто был этот друг и что он сказал вам?
— Друг этот была Madame Саварен.
— Ни одна женщина не любит вас больше моего; что же она сказала?
— Что она не позволила бы своей дочери сделать свое имя предметом толков света, как я это сделала, подвергнуться риску получить оскорбление, подобно мне, пока дочь ее не будет иметь покровителя, какого я не имею. И я, переступив границы, какие благоразумная мать назначает своей дочери, стала в ряды тех, чьей руки не ищут мужчины, разве только те, которые сами избрали такой же путь к известности. Думаете ли вы, что она не была права?
— В той ужасной форме, как вы передаете это, глупенькая девочка, конечно нет. Но я также желаю, чтобы вы имели покровителя, о котором говорила Madame Саварен; я желаю, чтобы вы счастливо вышли замуж за человека нимало не похожего на мистера Вена, человека, который гордился бы более вашим гением, нежели красотою, который сказал бы: «слава моего имени будет долее жить в потомстве, нежели слава имен, украшенных титулами, потому что она удостоила сделать его своим именем. Никакая демократическая революция не может лишить меня этой чести».
— Вы думаете, что можно найти людей, которые смиренно подчинятся мысли, что обязаны жене именем, которого не могли составить себе сами. Может быть, и есть такие люди. Но где? В числе тех, которые уже соединены симпатиями к одинаковым целям, одинаковым занятиям, одинаковым надеждам и опасениям, с женщинами, отрекшимися от уединения своего дома. Madame де Гранмениль ошибалась. Артистки должны выходить замуж за артистов. Так, так.
Она провела рукой по лбу — это была ее милая привычка, когда она старалась сосредоточить свои мысли — и помолчала с минуту.
— Не чувствовали ли вы, — сказала она мечтательно, — что бывают минуты в жизни когда кажется, будто темная завеса закрывает прошлое, которое накануне еще было так ясно, так переплеталось с настоящим? Тогда уж не можешь больше оглянуться назад; взор влечется вперед, и полоса света освещает будущее, будущее, которое еще накануне было невидимо. У одного английского поэта есть стих — мистер Вен однажды привел его в разговоре, не со мною, а с Савареном, в подтверждение своих слов, что самые сложные разветвления мысли лучше достигаются в простейшей форме выражения. Я сказала себе «я запомню твердо эту истину, если когда-нибудь посвящу себя литературе, как посвятила себя пению»; и... да, именно в тот вечер честолюбие, роковое для женщин, бесповоротно захватило меня в свои когти; это было в Ангиене. Мы были на озере, солнце садилось...
— Но вы не сказали мне стих, который произвел на вас такое впечатление, — сказала мистрис Морли с добротою женского такта.
— Стих — какой стих? А, вспомнила:
Я вижу как с вершины башни конец всему.
А теперь поцелуйте меня, милая, и никогда ни слова больше об этом разговоре, никогда ни слова о мистере Вене — темная завеса закрыла собою прошлое.
Книга девятая. Глава 11
Глава одиннадцатая
Мужчины и женщины более сходны друг с другом в некоторых важных чертах характера, чем обыкновенно думают, но именно это сходство делает их различия менее понятными друг для друга; точно также как в политике, теологии, или в самой спорной изо всех спорных наук, метафизике, чем более рассуждающие приближаются друг к другу в таких пунктах, которые для наблюдателя не критика кажутся самыми важными, тем более вероятности, что они бросятся в противоположные направления, чтобы достичь разницы на острие булавки.
Между мужчиной и женщиной есть несколько значительных пунктов сходства, наибольший из них в любви, однако же и здесь обширное поле для несогласий. Здесь рассказчик такой повести, как моя, если он настолько умен, чтобы быть скромным, должен знать, что было бы почти профанацией, если б он как мужчина полагал проникнуть в сокровеннейшую глубину женского сердца и повторить как мужчина все вибрации звука издаваемого сердцем женщины неприметно даже для ее собственного слуха.
Я знаю Исавру так близко, как если б я качал ее колыбель, играл с нею во время ее детства, учил и воспитывал ее в юности; но я столько же могу рассказать вам с достоверностью о том, что произошло в душе ее в течение сорока восьми часов, которые протекли со времени ее разговора с американкой до появления ее в какой-то пошлой гостиной, сколько могу рассказать о том, что почувствовал бы житель Луны, если бы солнце, лучи которого отражал его мир, исчезло из мироздания.
Я могу сказать только, что когда она снова появилась в этом пошлом гостином мире, в лице ее произошла перемена, не слишком заметная для обыкновенного наблюдателя. Если он замечал что-нибудь, то на его взгляд она стала красивее, в глазах было больше блеску, цвет лица (всегда прекрасный, хотя несколько бледный, матово бледный, что так идет к черным волосам) стал еще блистательнее, в нем появился нежный розовый оттенок, который еще больше идет к темным волосам. В чем же, значит, была перемена, и перемена не к лучшему? Губы, прежде мягко задумчивые, стали жесткими; перемена была во лбу, который прежде, казалось, смеялся, когда смеялись губы, теперь же не было более симпатии между лбом и губами; еще едва приметна была тоненькая как ниточка линия, которая через несколько лет обозначится в морщину в пространстве между глазами; голос не был так нежно мягок; походка стала самоувереннее. Что означали все эти перемены, решат женщины, я же могу только угадывать. Mademoiselle Чигонья ежедневно посылала свою служанку справляться о Рамо. Это, я думаю, она делала бы при всяких обстоятельствах. Она отправилась к Madame Саварен, примирялась с ней, запечатлев примирение холодным поцелуем. Это также она сделала бы, я думаю, при всяких обстоятельствах, при некоторых обстоятельствах поцелуй не был бы так холоден.
Была только одна вещь необычная в ее привычках. Я упоминаю о ней, хотя только женщина может сказать означает ли она что-нибудь достойное замечания.
В течение шести дней она оставляла письмо Madame де Гранмениль без ответа. С Madame де Гранмениль была связана вся ее внутренняя жизнь, с того дня, когда одинокое безутешное дитя увидело, выше битых дорог жизни, проблески волшебной страны поэзии и искусства, затем в течение всей беспокойной, мечтательной, жаждущей отличий юности, до сих пор, во всем, что обусловливает прекрасную действительность, которую мы называем романтичностью.
Никогда прежде не откладывала она до другого дня своих ответов на письма, которые были для нее как Сивилины листы для беспокойного неофита, жаждущего разрешить загадки, представляемые внутренним или внешним миром. В течение шести дней письмо г-жи де Гранмениль оставалось неотвеченное, непрочтенное, пренебреженное, отброшенное с глаз долой; подобно тому как в то время когда какая-нибудь настоятельная необходимость заставляет нас иметь дело с существующим миром, мы отбрасываем вымыслы, которые в наши праздничные часы, очаровывая, уносили нас в мир, которым мы уже не интересуемся более, с которым не имеем более симпатии.
Книга девятая. Глава 12
Глава двенадцатая
Густав поправлялся, но медленно. Доктор объявил, что всякая непосредственная опасность миновала, но сказал ему откровенно и несколько сдержаннее его родителям: «нужно быть очень осторожным».
— Послушайте, молодой друг мой, прибавил он Рамо, — одна умственная работа не убивает человека привыкшего к ней, как вы; но если кроме мозга утомлять сердце и желудок и нервы, то это может свести в гроб человека с организмом вдесятеро крепче вашего. Пишите сколько хотите — это ваше призвание; но пить абсент, председать на оргиях в Maison Dorée, вовсе не ваше призвание. Регулируйте свою жизнь и не следуйте примеру сказочного Дон Жуана. Женитесь, ведите жизнь трезвую и спокойную, и вы переживете внуков viveurs. Но если вы будете продолжать жить, как жили до сих пор, то не пройдет и года, как выбудете на Père la chaise.
Рамо слушал томно, но с глубочайшим убеждением, что доктор вполне понимал, в чем дело.
Лежа беспомощно в своей постели, он не мечтал об оргиях в Maison Dorée; запекшиеся губы его жаждали невинной tisane из липового цвета, и мысль об абсенте так же страшила его, как жидкий огонь Флегетона. Если был когда-нибудь грешник, который внезапно убеждался, что многое можно сказать в пользу нравственной жизни, то этот грешник в момент моего рассказа был Густав Рамо. Несомненно, что нравственная жизнь, Domus et placens uxer, была существенно необходима для поэта, который, ища бессмертной славы, осужден был на страдания очень недолговечного тела.
«А, шептал он жалобно про себя, эта девушка, Исавра, не может иметь настоящей симпатии к гению! Она убьет во мне не обыкновенного человека!»
И шепча таким образом, он заснул. Когда он проснулся и увидел, что голова его покоилась на груди матери, он был похож на чувствительного, слабого человека, пробудившегося после того, как слишком много выпил накануне. Раскаяние, горе, неразумие вызвали у него слезы, и в слезах он открыл матери свое сердце.
Исавра отвергла его, и это довело его до отчаяния.
— А! как изменилась бы его жизнь с Исаврой! как чиста была бы она! как прекрасна!
Мать слушала его нежно и употребила все усилия, чтоб успокоить его и поднять его падавший дух.
Она сказала ему, что Исавра постоянно по два раза в день присылала справляться об нем. Рамо, который больше знал женщин вообще и Исавру в частности, чем могла думать его мать, печально покачал головою.
— Она не могла сделать меньше этого, — сказал он. — Не пыталась ли другая сделать больше?
Говоря это, он думал о Жюли. Madame Рамо колебалась.
Бедные парижане! Проповедовать против них сделалось модой; и прежде чем кончится моя книга, мне придется проповедовать — нет, не проповедовать, но указывать на множество ошибок, которые следует заметить и исправить. А пока я стараюсь относиться к ним так, как философия жизни учит нас относиться к другим людям, считая их тем, что они есть.
Я не думаю, чтобы семейные отношения парижской bourgeoisie были так дурны, как они представляются во французских повестях. Madame Рамо довольно обыкновенный тип того класса, к которому она принадлежит. Выходя замуж, она была замечательно красива. Густав от нее наследовал свою красоту. Муж ее был очень обыкновенный тип французского лавочника, очень плоский, нимало не умный, но веселый, добродушный, сильно привязанный к жене и хранивший непоколебимую уверенность в ее супружеской добродетели. Во всем квартале, где они жили, не было более счастливой, более верной четы. Madame Рамо колебалась, когда ее сын, думая о Жюли, спросил, не сделал ли кто-нибудь больше, чем только присылать справляться о нем как Исавра.
После молчаливого колебания она сказала:
— Да, одна молодая особа назвавшая себя Mademoiselle Жюли Комартен хотела остаться здесь, чтобы ходить за тобой. Когда я сказала: «но я его мать, ему не нужно никакой другой сиделки», она удалилась, застыдившись, бедняжка! Я не осуждаю ее за то, что она любит моего сына. Но, сын мой, я говорю, если ты любишь ее, то не говори мне об этой Mademoiselle Чигонья; если же ты любишь Mademoiselle Чигонью, делать нечего, отец твой позаботится, чтобы бедная девушка, которая любила тебя, не зная, что ты любишь другую, не терпела нужды.
Бледные губы Рамо изобразили призрачную насмешку Жюли! блистательная Жюли! правда, не больше как балетная танцовщица, но экипажу которой когда-то завидовали в Булонском Лесу герцогини; Жюли! которая ради его пренебрегла состоянием, которая, не будь его, могла снова видеть миллионеров у своих ног! Жюли! спасаемая от нужды лавочником, как бездомная сиделка. Жюли! неудержимая Жюли! которая писала ему за день до его болезни, обмакивая перо не в чернила, а в кровь из жилы, которую вскрыла на руке: «Изменник! — Я не вижу тебя целых три дня. Осмеливаешься ли ты любить другую? Если так, то как бы ты ни старался скрывать это — горе ей! Ingrat! горе тебе! Любовь не есть любовь, если, будучи обманута, она не взывает к смерти. Отвечай мне скоро, скоро. Жюли».
Бедный Густав вспомнил об этом письме и простонал. Конечно, мать его была права, ему следует отделаться от Жюли; но он не мог представить себе, каким образом от нее отделаться. Он капризно отвечал Madame Рамо:
— Не тревожьте своего сердца о Mademoiselle Комартен; она не нуждается в деньгах. Конечно, если б я мог рассчитывать на Исавру — но увы! Я не смею надеяться. Дайте мне выпить tisane.
Придя на другой день, доктор посмотрел серьезно и, отозвав Madame Рамо в другую комнату, сказал:
— Мы не делаем таких успехов, как я надеялся; горячка миновала, но истощение после нее очень серьезно. Он очень упал духом.
Потом доктор прибавил весело, с тем удивительным постижением нашей сложной человеческой природы, в котором доктора превосходят поэтов, а парижские доктора превосходят всех докторов в мире:
— Не найдется ли у вас для него какой-нибудь доброй весточки: что г. Тьер бредит последнею поэмой вашего сына, что между академиками возник вопрос об избрании его или Жюль Жанена, или что прекрасная герцогиня де —— посажена в сумасшедший дом, сойдя с ума от любви к некоторому молодому красному республиканцу, имя которого начинается на Р. Не можете ли вы найти какой-нибудь хорошей новости в этом роде? Если найдете, то это послужит к возбуждению самолюбия вашего сына и подействует гораздо сильнее, чем все лекарства, помещенные в Фармакопее; кроме того позаботьтесь как можно скорее перевезти его к себе домой, где он не мог бы видеться со своими безрассудными молодыми друзьями.
Когда великий авторитет передал таким образом своего пациента на руки его матери, она сказала:
— Сын мой будет спасен.
Книга девятая. Глава 13
Глава тринадцатая
Исавра сидела возле Веносты — к которой в последнее время она по-видимому привязалась больше обыкновенного — и занималась вышиваньем, работой, за которую не принималась в течение нескольких лет; теперь же она чувствовала отвращение от письма, чтения и музыки. Исавра сидела таким образом, молча занимаясь своею работой, а Beноста говорила без умолку, когда служанка доложила о Madame Рамо.
Имя это изумило обеих; Веноста никогда не слыхала, чтобы мать поэта была в живых, и тотчас же вывела заключение, что Madame Рамо должна быть его жена, которую он до сих пор скрывал. Когда в залу вошла женщина еще не утратившая красоты, с лицом серьезным и печальным, Веноста прошептала:
— Коварство мужа отражается на лице жены, — и достала платок, приготовляясь пролить слезы сочувствия.
— Mademoiselle, — сказала посетительница, останавливаясь и устремив глаза на Исавру. — Простите мое вторжение к вам — мой сын имеет честь пользоваться вашим знакомством. Всякий, кто знает его, разделит мое горе; так молод, с такими надеждами, и в такой опасности, бедный мой мальчик!
Madame Рамо вдруг остановилась. У нее выступили слезы, она отвернулась, чтобы скрыть их.
В обоих качествах, как гений и как женщина, Исавра была щедро одарена живостью симпатии, которая отличает женщин от мужчин и гений от таланта, и потому была замечательно склонна к жалости.
Она успела уже обнять сокрушенную мать, успела усадить ее на место, с которого сама встала и, склонясь к ней, сказала несколько слов, правда довольно условных, но сказанных сладчайшим голосом, какой я только могу надеяться слышать разве во сне по сю сторону могилы.
Madame Рамо провела рукой по глазам, обвела взглядом комнату и, заметив Веносту, в блузе и в туфлях, уставившуюся на нее теми итальянскими глазами, которые на вид кажутся так спокойно невинными, на самом же деле так лукаво пристальны, она шепнула умоляющим голосом:
— Не могу ли я поговорить с вами несколько минут наедине?
Исавра не могла отказать в этой просьбе, хотя и была смущена и поставлена в затруднение, угадав, с какой целью Madame Рамо просила об этом. Она провела свою гостью в соседнюю комнату и, сделав Веносте знак извинения, затворила дверь.
Книга девятая. Глава 14
Глава четырнадцатая
Когда они осталась одни, Madame Рамо взяла руку Исавры в обе свои и, смотря пристально ей в лицо, сказала:
— Не удивительно, что вы так любимы: красота ваша такова, что проникает в сердце и остается там. Я еще больше одобряю моего мальчика теперь, когда видела вас. Но простите меня, Mademoiselle, не отнимайте вашу руку, простите мать, которая пришла от постели больного сына спросить вас, не поможете ли вы ей спасти его! Одно ваше слово — жизнь или смерть для него!
— Нет, нет, не говорите этого, Madame, сын ваш знает, как я ценю его дружбу, с какой искренностью отвечаю ему тем же; но, но, — она помолчала с минуту и продолжала грустно, с глазами полными слез: — У меня нет сердца, которое я могла бы отдать ему или кому-нибудь другому.
— Я не прошу вас, не стала бы просить, если бы смела, о том, что для вас тяжело было бы обещать. Я не прошу вас позволить мне возвратясь сказать сыну: «надейся и будь спасен», но позвольте мне получить какое-нибудь целительное слово из ваших уст. Если я правильно поняла ваши слова, я по крайней мере могу сказать ему, что вы не подали никому другому надежды, в которой отказали ему?
— В этом вы поняли меня верно, Madame. Кто-то сказал, что романисты так много отдают из своего сердца героям и героиням, которых создают сами, что у них не остается ничего, что стоило бы отдать людям им подобным. Может быть это правда, но, Madame, — прибавила Исавра с улыбкой бесконечно сладкою в своей грусти, — у меня осталось еще настолько сердца, чтобы сочувствовать вам.
Madame Рамо была тронута.
— Ah, Mademoiselle, я не верю тем словам, которые вы привели. Но я не должна злоупотреблять вашею добротой, продолжая говорить о предмете, вам неприятном. Еще только одно слово: вы знаете, что мы с мужем скромные торговцы, мы не принадлежим к тому обществу, в котором получали известность таланты нашего сына, и не стараемся попасть в него; но смею ли я просить, чтобы знакомство наше этим не кончилось? Смею ли я просить позволения время от времени заходить к вам, и когда-нибудь принять вас у себя дома? Верьте, что я не прошу ничего такого, чего не одобрила бы ваша мать, если б она была даже очень взыскательна к неравенству общественных классов. Как ни скромен наш дом, но порок никогда не вступал в его двери.
— Ah, Madame, и я и синьора Веноста, которую я на нашем итальянском языке называю матерью, можем только благодарить вас и считать для себя честью, когда вам угодно будет принять нас.
— Я отплатила бы низкою неблагодарностью за ваше доброе согласие на мою просьбу, если бы скрыла от вас причину, почему я молю Небо благословить вас за такой ответ. Доктор говорит, что пройдет еще долгое время, прежде чем сын мой поправится настолько, что ему не нужны уже будут более заботы матери и он будет в состоянии возвратиться к прежней своей жизни и занятиям в большом свете. Для нас чрезвычайно важно убедить его переселиться в наш дом. Сделать это не легко. Для молодого человека, живущего в свете, очень естественно желать иметь свое chez Lui. В таком случае что будет с Густавом? Одинокий, с разбитым сердцем, он будет созывать друзей, таких же молодых, но гораздо крепче, чем он, приходить развеселять его; или же будет искать рассеять свои мысли чересчур сильною умственною работой; в обоих случаях он осужден. Но у меня есть еще более важные причины удержать его на время у нашего очага. Теперь именно время, и упустив его, уже никогда не воротишь, когда нежное сообщество, кроткие советы без упреков могут прочно утвердить его в таких привычках и образе жизни, которые навсегда изгонят страх за него из сердца его родителей. Вы по крайней мере удостаиваете его вашею дружбой, вы желали бы удалить его это всего что может заслужить дружеское порицание и сожаление, а Провидение создало его добрым и может быть назначило ему быть великим. Если я скажу ему: «Ты еще не скоро будешь в состоянии выходить, чтобы видеться с друзьями, но в моем доме твои друзья могут приходить, чтобы повидаться с тобой, между прочим и синьора Веноста и Mademoiselle Чигонья обещали зайти иногда», тогда дело мое выиграно, сын мой спасен.
— Madame, — сказала Исавра, почти рыдая, — какое счастье иметь такую мать как вы! Такая благородная любовь облагораживает других, которые слышат ее голос. Передайте вашему сыну, как сильно мое желание, чтоб он выздоровел и достиг большего, чем обещает его гений; скажите ему также, как я завидую ему, что у него такая мать.
Книга девятая. Глава 15
Глава пятнадцатая
Мне не нужно тратить много слов, чтобы поведать тебе, мой проницательный читатель, кто бы ты ни был, мужчина или женщина — в особенности женщина — обо всех событиях сменявших одно другое, как волна сменяет волну во время прилива, и бывших последствием свидания, о котором рассказано в последней главе. Густав был перевезен в дом своих родителей; по целым неделям остается он дома, или же в солнечные дни катается час или около того в собственном экипаже, на лошади купленной у Рошбриана, по отдаленным аллеям, в стороне от модного света; Исавра посещает его мать, любит, уважает ее, и все больше подчиняется ее влиянию; во время этих посещений она сидит около дивана, на котором отдыхает Рамо. Постепенно, незаметно, из слов его матери она приходит к убеждению, что в ее власти спасти человеческую жизнь, и направить его карьеру к тем целям, которые никогда не спускаются до земли в глазах гения, или в видении может быть еще более возвышенном, верующей женщины с чистою душой.
И сам Густав, по мере того как он медленно подвинется к выздоровлению, кажется с благодарностью приписывает ей каждый шаг своего успеха, характер его по-видимому смягчается, он очищается от прежней аффектации, облагораживаясь, отделывается от прежнего цинизма, и, главное, ему так необходимо ее присутствие, так темно без нее, что — нужно ли договаривать? — читатель дополнит сам то, что я оставляю недосказанным.
Довольно сказать, что однажды Исавра возвратилась домой от Madame Рамо, зная, что рука ее уже обещана, что ее будущее уже не принадлежит ей; и избегая Веносты, которую она так нежно, жаждая материнской любви, называла Madré, девушка затворилась в своей комнате и заперла дверь на ключ.
О, бедное дитя! о, сладкогласная Исавра! чей нежный образ я чувствую себя слишком грубым и жестким, чтобы передать на этой странице с чистотою его очертаний, с томною нежностью его цвета; ты, которая, говоря вещи серьезные в устах мужчины, выражала их с такою очаровательною серьезностью и с таким женственным взглядом; ты, кого ни один из известных мне мужчин не был вполне достоин; о бедная, простая, несчастная девушка, как смотрю я на тебя теперь в уединении твоей девственной горенки с белыми занавесками! ужели наконец твоя особая звезда спустилась в толпу тех пошлых девушек, чьи уста говорят «да», тогда как сердце говорит «нет»? Ты, блестящая Исавра! ты, бедное дитя, лишенное матери!
Она опустилась в свое кресло, свое любимое кресло — покрышка его была вышита г-жей де Гранмениль и подарена ей в прошедшем году в день ее рождения, в тот год, когда она впервые узнала, что такое любовь, впервые узнала, что значит борьба для достижения славы. И когда подобно многим молодым людям она соединяла любовь и славу в мечтах о будущем, это шелковое кресло стало для нее тем же, чем Дельфийский треножник был для Пифии: она инстинктивно обращалась к нему во все часы горя или радости, когда юность ищет пророчеств и ограничивается мечтами.
Там сидела она теперь, в каком-то оцепенении, в каком-то печальном забытьи — иллюзии Пифии прошли, жажда мечтаний и пророчеств также — сжав руки и шепча про себя: «Что случилось? Что я сделала?»
Три часа спустя вы не узнали бы то же лицо, которое видите теперь. Потому что тогда мужество, честь и честность, бывшие в натуре девушки, взяли верх. Она дала слово одному человеку — слово это не может быть взято назад, всякая мысль о другом мужчине должна исчезнуть. В камине ее лежит зола и пепел — последние остатки драгоценного письма Грэма Вена, сохранявшиеся вырезки из газет, где упоминалось его имя, сухого трактата, им изданного, который побудил милую писательницу романов желать «познакомиться с политикой». О, если бы трактат этот касался охоты на лисиц, она пожелала бы «познакомиться» с этою охотой! Поверх всего, еще отличаясь от остального, когда искры слабо вспыхивали и погасали то на листке, то на стебле, виднелись высушенные цветы, напоминавшие о счастливом часе, проведенном в беседке, и прогулку в забытом саду, когда она решилась отказаться от артистической карьеры, в которой могла быть достигнута слава, но слава эта не была бы неразлучна с любовью, в мечтах навсегда теперь оставленных.
Книга десятая. Глава 1
КНИГА ДЕСЯТАЯ
Глава первая
Грэм Вен уже несколько месяцев не получал известий от Monsieur Ренара, как однажды утром он получил письмо приводимое здесь в переводе:
«Monsieur, — С радостью могу уведомить вас, что я наконец получил известие, которое может повести к более важным открытиям. Когда мы расстались после бесплодных поисков в Вене, мы оба пришли к убеждению, что по какой-то причине, известной только самим этим дамам, Madame Мариньи и Madame Дюваль поменялись именами, что умершая под именем Дюваль была Madame Мариньи, а Madame Дюваль осталась в живых под именем Мариньи.
Для меня было ясно, что этот beau Monsieur, который навещал ложную Дюваль, должен был знать об этой перемене имен, и если его имя и местожительство может быть найдено, он, по всей вероятности, должен знать, что сталось с дамой, составляющей цель розысков; по истечении стольких лет он вероятно не будет уже иметь причин так строго сохранять тайну, которую без сомнения было уместно хранить в свое время. Возлюбленный этой soi-disant Mademoiselle Дюваль принадлежал, судя по тем сведениям какие нам удалось собрать, к высшему обществу, и может быть был человек женатый; словом, эта liaison принадлежала к числу тех, которые, пока продолжаются, требуют осторожности и тайны.
Поэтому, оставив все дальнейшие попытки к отысканию пропавшей дамы, я решился вернуться в Вену как только кончатся дела, вызвавшие меня в Париж, и посвятить себя исключительно отысканию таинственного влюбленного господина.
Я не сообщал вам об этом намерении, потому что могло случиться, что я ошибался, или если не ошибался, мог слишком увлекаться своими надеждами. Благоразумнее было избавить почтенного клиента от возможного разочарования.
Ясно было одно, что во время смерти soi-disant Дюваль, этот beau Monsieur находился в Вене.
Довольно ясным представлялось также то, что когда подруга умершей так таинственно уехала из Мюнхена, она отправилась в Вену, и из Вены было получено письмо с требованием удостоверения о смерти Madame Дюваль. Простите, что я напоминаю вам все эти обстоятельства, которые без сомнения еще свежи в вашей памяти. Повторяю их для объяснения заключений, к каким они привели меня.
Я не мог получить разрешения уехать из Парижа на продолжительное время ранее конца апреля. Между тем я старался частным образом разузнать, кто из французов, принадлежащих к высшему обществу, был в этой столице осенью 1849. В небольшом списке таких лиц я остановился на одном, который мог быть таинственным Ашилем, его nom de baptême было действительно Ашиль.
Интриган, à bonnes fortunes, и в то же время расточительный; очень щекотливый в поддержании своего достоинства, и избегавший малейшего повода к сплетне, которая могла бы его унизить; такой именно человек, который при случайном ухаживании за женщиной сомнительной репутации никогда не подписал бы письма своим титулованным именем и насколько возможно старался бы сохранять инкогнито. Но человек этот уже умер, и после смерти его прошло несколько лет. Он умер не в Вене и в течение нескольких лет до своей смерти не бывал в этом городе. Он был долгое время ami de la maison одной из тех grandes dames, с которыми близости не стыдятся grands seigneurs. В таком случае они хвастливо выставляют на вид свои bonnes fortunes, которые при других обстоятельствах скрывают. Monsieur вместе с grande dame были в Бадене, когда первый умер. Дон Жуан подобного сорта всегда должен иметь доверенного Лепорелло. Если б я мог найти этого Лепорелло в живых, от него можно было бы выведать тайны, которых нельзя уж узнать от покойного Дон Жуана. Действительно, я узнал, как в Вене, куда сперва отправился для поверки сведений полученных в Париже, так и в Бадене, куда потом направил свой путь, что у этого блестящего дворянина был любимый слуга, который жил у него с молодых лет, итальянец, который сумел вовремя своей службы накопить достаточно денег, чтоб открыть гостиницу где-то в Италии, полагали, что в Пизе. Я прибыл в Пизу, но человек этот выехал оттуда несколько лет тому назад; гостиница его не имела успеха, и у него остались долги. Никто не мог сказать, что с ним сталось. Наконец, после долгих и утомительных розысков, я нашел его содержателем небольшой гостиницы в Генуе и довольно приятным человеком; после дружеского знакомства с ним (я, разумеется, остановился в его гостинице) я без труда вызвал его на разговор о его прежней жизни и приключениях, в особенности о его бывшем господине, блестящею карьерой которого в рядах de la Belle Déesse он немало гордился. Но нелегко было навести его в частности на тот случай, который интересен для нас. В самом деле, приключение с бедною Soi-disant Дюваль было таким кратким и незначительным эпизодом в жизни его господина, что он не без труда мог вспомнить о нем.
Мало-помалу, однако же, в течение двух или трех вечеров, и с помощию многих фляжек Орвиетта или бутылок Лакриме (вина, Monsieur, которых я не рекомендую никому, кто желает сохранить в порядке свой желудок и в тайне свои секреты), я разузнал следующие подробности.
Наш Дон Жуан со времени смерти жены, в первый год супружества, редко посещал Париж, где имел квартиру — свой фамильный отель там он продал.
Но посетив случайно эту столицу Европы за несколько месяцев до известного вам случая в Ахене, он свел знакомство с Madame Мариньи, незаконною дочерью высокопоставленных родителей, которыми, разумеется, она никогда не была признана, но которые позаботились, чтоб она получила хорошее образование в монастыре; и по выходе ее оттуда сумели сделать, чтоб один старый солдат с состоянием — что означает офицер без всякого состояния, — служивший не без отличия в Алжире, предложил ей свою руку и присоединил ее скромное приданое к своему еще более скромному доходу. Они сумели также дать ей понять, что предложение должно быть принято. Таким образом, Mademoiselle«Quelque Chose» сделалась Madame Мариньи, — и со своей стороны сумела через год или около того остаться вдовою. После ее свадьбы родители разумеется умыли руки, так как уже исполнили в отношении к ней свой долг. В то время когда Дон Жуан познакомился с этою дамой, ничего нельзя было сказать дурного об ее характере; но модистки и лавочники стали жаловаться, что они охотнее согласились бы получить свои деньги, нежели верить в безупречность ее характера. Дон Жуан влюбился в нее, немедленно удовлетворил претензии модисток и лавочников, и уезжая из Парижа, они условились встретиться в Ахене. Когда же он прибыл к этим горячим, и по-моему вовсе не привлекательным водам, он был удивлен, получив от нее записку, что она переменила свое имя Мариньи на имя Дюваль.
Я вспоминаю, говорил Лепорелло, что через два дня господин мой сказал мне: «Осторожность и тайна. Не называй моего имени в том доме, куда я пошлю тебя с запиской к Madame Дюваль. Когда я бываю там, я не называю себя. La petite Мариньи переменила свое имя на имя Луизы Дюваль; и я встретил там ее подругу, настоящую Луизу Дюваль, племянницу одного моего родственника, с которым опасно ссориться, он первый боец на шпагах и стрелок из пистолета — Виктор де Молеон». Господин мой был достаточно храбр, но он любил жизнь и не находил, чтобы la petite Мариньи стоила, чтоб быть за нее убитым.
Лепорелло мало помнил о последующих событиях. Он вспоминал только что Дон Жуан, когда они были в Вене, сказал ему однажды утром с видом менее обыкновенного веселым: «Все кончено с la petite Мариньи — ее уже нет более». Потом приказал приготовить себе ванну, написал записку и сказал со слезами на глазах: «Отнеси это Mademoiselle Селест; ее нельзя сравнить с la petite Мариньи; но la petite Селест еще жива». А, Monsieur! если б хоть один человек во Франции так гордился своим властелином, как этот итальянец гордился моим соотечественником! Увы! Мы, французы, созданы, чтобы повелевать, по крайней мере мы так о себе думаем, и оскорбляемся, если кто-нибудь говорит нам: «служи и повинуйся». Теперь во Франции можно встретить только Дон Жуанов и ни одного Лепорелло.
После больших усилий с моей стороны вызвать в памяти Лепорелло важнейшее обстоятельство — видел ли он когда-нибудь настоящую Дюваль выдававшую себя за Madame Мариньи, не являлась ли она к его господину в Вене или в каком-нибудь другом месте, он растер свой лоб и извлек из него следующие воспоминания.
В тот день, когда Eccellenza (Лепорелло всегда называл господина своего Eccellenza, титул этот, как вам известно, итальянец придавал бы самому сатане, если б тот платил ему жалованье) сказал мне, что la petite Мариньи нет более в живых, у него пред этим была дама с опущенною вуалью и укутанная, которую, как мне показалось, я не встречал прежде, но я заметил ее манеру держаться очень высокомерно, голову назад, и подумал про себя, что эта особа одна из его grandes dames. Она заходила еще раза два или три, никогда не называя своего имени; потом она больше не появлялась. Может статься, это была Madame Дюваль, этого я не могу сказать.
Но не случалось ли вам слышать, чтоб Eccellenza после того упоминал о настоящей Дюваль?
Нет, non mi ricordo — не помню.
Или же о какой-нибудь находящейся в живых Madame Мариньи, хотя эта дама уже умерла?
Постойте, вспомнил; не то чтоб он упоминал когда-нибудь при мне о такой особе, но я отправлял его письма на почту, адресованные к Madame Мариньи — о, да! даже несколько лет спустя после того как та la petite Мариньи умерла.
Однажды я попробовал спросить: простите меня, Eccellenza, позвольте спросить, в самом ли деле умерла эта бедная дама, если вы приказываете мне отослать к ней письмо?
О, сказал он, Madame Мариньи! Разумеется, та, которую ты знал, умерла, но есть и другие; эта дама принадлежит к моей фамилии. Родственники ее, хотя сами благородного происхождения, признают меня главою своего дома, и я слишком bon prince, чтобы не помогать ветвям моего родословного дерева.
На другой после этого разговора Лепорелло сказал мне: «Друг мой, вы, как видно, интересуетесь узнать, что сталось с тою дамой, которая приняла имя Мариньи. (Откровенно сознаюсь в этом, Monsieur, чтобы показать, как нелегко даже для такого осторожного человека, как я, пробираться сквозь кусты, не дав людям заметить, какую птицу вы ищете.)
Да, отвечал я, она интересует меня. Я немножко знал этого Виктора де Молеона, с которым Eccellenza не желал ссориться; узнав, что сталось с Луизою Дюваль, можно сделать приятное этому ее родственнику.
Я могу указать вам путь, как узнать все, что было известно Eccellenza из переписки. Я часто слыхал, как он с похвалой повторял пословицу, которая так умна, что могла быть итальянскою: «Никогда не пиши, никогда не жги»; это значит: никогда не компрометируй себя письмом и береги все письма, которые могут дать власть над другими. Все письма, какие он получал, тщательно складывались и сохранялись. Я переслал их его сыну в четырех больших сундуках. Они без сомнения и теперь у него.
Теперь ресурсы мои истощились. Я прибыл в Париж прошлою ночью, и настоятельно советую вам тотчас же приехать сюда, если вы желаете продолжать розыски.
Вы, Monsieur, можете сделать то, на что я не мог решиться; вы можете спросить сына этого Дон-Жуана, не находится ли в числе писем его отца, которые он мог сохранить, писем с подписью Мариньи или Дюваль, словом, таких, которые могли бы пролить свет на это темное сплетение обстоятельств. Grand seigneur будет конечно любезнее с вами, при вашем общественном положении, нежели с полицейским агентом. Сын Дон-Жуана, наследовавший титул отца, называется маркизом де Рошбрианом; и позвольте мне прибавить, что в настоящую минуту, как вам без сомнения известно из газет, в Париже только и говорят, что о приближающейся войне; так что через месяц или два не легко будет найти Monsieur де Рошбриана, который, как я узнал, в настоящее время находится в Париже.
С глубочайшим уважением имею честь быть и пр.
Ж. Ренар».
На другой день по получении этого письма Грэм Вен был в Париже.
Книга десятая. Глава 2
Глава вторая
К числу вещей, не поддающихся описанию, принадлежит то, что в Париже называется agitation; это агитация без смуты или насилия, не обнаруживающаяся никаким беспорядком, никакою буйною вспышкой. Быть может кафе более полны; прохожие на улицах чаще останавливают друг друга, разговаривают небольшими толпами или группами; но в целом мало что обнаруживает, как сильно бьется сердце Парижа. Путешественник, проезжая по спокойной местности, может не знать, что в нескольких милях от него происходит сражение; если же он остановится и приложит ухо к земле, он узнает, по непередаваемому сотрясению, голоса пушек.
Но в Париже проницательному наблюдателю нет надобности останавливаться и прикладывать ухо к земле; он чувствует внутри себя сотрясения, таинственную внутреннюю симпатию, передающую отдельным лицам сознательную дрожь, когда страсти толпы взволнованы, как бы тихо ни было это волнение.
Кафе Тортони было переполнено, когда Дюплеси и Лемерсье вошли в него: бесполезно было заказывать завтрак, так как ни в комнатах, ни снаружи не было ни одного свободного столика.
Но они не могли уйти так скоро, как бы желали. Завидя финансиста, несколько человек встали и окружили его, с жадностью спрашивая:
— Как вы думаете, Дюплеси, подольет ли оскорбление, нанесенное Франции, хоть каплю горячей крови в ледяные жилы несчастного Оливье?
— Еще не доказано, что Франция оскорблена, Monsieur, — отвечал Дюплеси флегматично.
— Bah! Не оскорблена! Самое назначение Гогенцоллерна на испанский престол было оскорблением — чего вам еще больше?
— Я вам скажу, что это значит, Дюплеси, — сказал виконт де Брезе, которого обычное добродушие по-видимому сменилось обидною заносчивостью: — Я вам скажу, что это значит; у вашего друга императора смелости не больше, чем у цыпленка. Он стал стар, труслив и ленив; он знает, что у него не хватит сил даже сесть на лошадь. Но если в течение недели он не объявит войны прусакам, большое будет счастие, если ему удастся убраться также спокойно как Людовику-Филиппу, под защитой своего зонтика, и с прозвищем Шмидта. Или не можете ли вы, Дюплеси, переслать его обратно в Лондон в переводном векселе?
— Для человека с вашею литературною известностью, Monsieur le vicomte, — сказал Дюплеси, — вы употребляете странные сбивчивые метафоры. Но, простите меня, я пришел сюда завтракать, и не могу оставаться за тем, чтобы ссориться. Пойдемте, Лемерсье, попытаем счастья, не удастся ли нам достать котлетку у Trois Frères.
— Фокс, Фокс, крикнул Лемерсье, свистнув пуделю, который вошел с ним в кафе и испуганный внезапным движением и громкими голосами спрятался под стол.
— Ваша собака труслива, — сказал де Брезе, — назовите ее Nap.
Шутка эта была покрыта общим смехом, среди которого Дюплеси скрылся, и Фредерик, найдя и взяв свою собаку, последовал за ним, нежно лаская животное.
— Я не расстанусь с Фоксом ни за какие сокровища, — сказал Лемерсье с effusion, — это залог любви и верности одной прекрасной англичанки: дама эта покинула меня — собака осталась.
Дюплеси сухо улыбнулся.
— Вы истый парижанин, мой друг Лемерсье! Я уверен, что когда зазвучит труба архангела в день судный, Париж разделится на два лагеря: одни будут петь Марсельезу и парадировать с красным знаменем; другие будут пожимать плечами говоря: «Bah! le Bon Dieu как будто решился оскорбить Париж, это любимое место Граций, школу искусства, источник разума, око мира»; и ангел разрушения застал бы их ласкающими своих пуделей и с готовыми bons mots насчет женщин.
— И совершенно справедливо, — сказал Лемерсье примирительно, — какой другой народ в мире может сохранить хорошее расположение духа при таких неприятных обстоятельствах? Но к чему принимать такой торжественный тон? Война, разумеется, будет — бесполезно говорить о разъяснениях. Когда француз говорит: «я оскорблен», он не станет слушать никаких возражений. Он разумеет битву, а не извинения. Но что ж если и война? Наши храбрые солдаты побьют прусаков, возьмут Рейн, возвратятся в Париж покрытые лаврами; новый Boulevard de Berlin затмит собою Boulevard de Sebastopol. Кстати, Дюплеси, Boulevard de Berlin будет хорошая спекуляция, лучше чем Rue de bouvier. Ah! Кажется, это мой английский друг Грам Ван!
И оставив руку Дюплеси, Лемерсье остановил джентльмена, который готов был пройти незамеченным.
— Bon jour, mon ami! Давно ли вы в Париже?
— Я приехал только вчера вечером, — отвечал Грэм, — и так не надолго, что вижу в том большое счастье, любезнейший Лемерсье, что встретился с вами и что мне удалось пожать вам руку.
— Мы с Дюплеси только что шли завтракать к Trois Frères; пойдемте с нами.
— С большим удовольствием; ah, Monsieur Дюплеси, я буду рад услышать от вас, что император найдет в себе достаточно твердости, чтобы положить конец воинственному задору, который, судя по тем, кого я встречал, угрожает перейти в помешательство.
Дюплеси смотрел очень пристально в лицо Грэма, когда медленно ответил:
— Англичанам должно быть известно по крайней мере то, что когда император при своей последней реформе отказался от личной власти для конституционной монархии, вопрос покажет ли он или нет твердость в таких делах, которые принадлежат кабинету и палатам более неуместны. Я уверен, что если Monsieur Гладстон посоветует королеве Виктории объявить войну России, и будет поддержан в этом большинством парламента, то вы сочли бы меня очень несведущим в делах конституционной монархии и парламентского правления, если б я выразил надежду, что королева Виктория воспротивится этой воинственной лихорадке.
— Ваш укор был бы вполне справедлив, Monsieur Дюплеси, если бы вы могли доказать мне, что оба эти случая совершенно одинаковы; но мы в Англии не думаем, чтобы, несмотря на последние реформы, император настолько отрекся от своего личного влияния, чтоб его воля, твердо и решительно выраженная, не имела веса в его совете и не заставила бы смолкнуть оппозицию в палате. Так ли это? Я прошу объяснения.
В продолжение этого разговора они шли рядом в направлении к Пале-Ройялю.
— Это зависит, — возразил Дюплеси, — от того насколько усилится народное возбуждение в Париже. Если оно утихнет, император без сомнения может обратить в хорошую сторону эту благоприятную приостановку лихорадки. Но если оно будет усиливаться, и Париж станет требовать войны такими же громкими криками, как при Людовике-Филиппе он кричал о революции, думаете ли вы, что император будет в состоянии внушить своим министрам мудрость мира? Министры его будут слишком напуганы криками, не решатся им противиться и выйдут в отставку. Из кого может император составить другой кабинет? Кабинет мира? Кто решится ораторствовать в пользу мира? Кто? Гамбетта, Жюль Фавр, признанные республиканцы; захотят ли они занять министерский пост при Людовике-Наполеоне? Если б они согласились, не было ли бы первым их действием уничтожение империи? Таким образом Наполеон такой же конституционный монарх, как и королева Виктория в том смысле, что народная воля страны (а во Франции в таких вопросах Париж есть вся страна) контролирует палаты, контролирует кабинет; а император не может действовать против кабинета. Я не говорю об армии, которая во Франции есть сила неизвестная в Англии, и которая наверно не станет брататься ни с какою партией мира. Если война будет объявлена, пусть Англия осуждает это — она не может сожалеть об этом больше меня, — но пусть Англия осуждает нацию; пусть она осуждает, если хочет, форму правления, основанную на всеобщей подаче голосов; но пусть не осуждает она нашего государя, также как Франция не стала бы осуждать королеву, если бы, вынужденная условиями, на которых утверждается ее престол, она подписала объявление войны, уступая требованиям большинства парламента, только что избранного, и совета министров, которых некем заменить.
— Замечания ваши, Monsieur Дюплеси, очень убедительны и еще более увеличивают беспокойство, с каким я, как и все мои соотечественники, смотрим на настоящее тревожное время. Будем надеяться на лучшее. Правительство наше, как мне известно, употребляет все усилия, чтоб уничтожить всякий повод к оскорблению, какое это несчастное назначение германского принца на испанский престол не могло не причинить государственным людям Франции.
— Я очень рад, что вы соглашаетесь, что подобное назначение было достаточным поводом к оскорблению, — сказал Лемерсье с некоторою горечью, — потому что я встречал англичан, которые утверждают, что Франция не имеет права противиться выбору государя, какой бы ни был сделан Испанией.
— Англичане вообще не очень вникают в политические дела других стран, — сказал Грэм, — но те, кто интересуется ими, должны видеть, что Франция не может без понятной тревоги переносить, чтоб ее окружали со всех сторон линией враждебных государств: на западе сама Германия, ставшая столь грозною после битвы при Садовой; германский принц на юго-западе; довольно вероятный союз между Пруссией и Итальянским королевством, уже отчужденным от Франции, которой оно так много обязано. Если Англии было бы неприятно большое морское могущество Антверпена, то насколько более неприятно должно быть Франции, если бы Пруссия имела возможность, присоединив испанские войска к германской армии, устремить те и другие на Францию. Но этого повода к беспокойству уже не существует; кандидатура Гогенцоллерна взята назад. Будем надеяться на лучшее.
Они уселись за столом в кафе Trois Frères, и Лемерсье занялся просматриванием menu и заказом завтрака, не упуская из виду Фокса.
— Посмотрите на этого человека, — сказал Дюплеси, указывая на только что вошедшего господина, — несколько дней тому назад он был популярный герой; теперь, при всеобщем возбуждении от угрожающей войны, он может спокойно заказывать свой бифштекс, не осыпаемый поздравлениями и приветствиями; такова слава во Франции! Сегодня есть, а завтра нет ее.
— А чем прославился этот человек?
— Он живописец и отказался от ордена — единственный французский живописец, который сделал это.
— А почему он отказался?
— Потому что он больше привлек к себе внимание своим отказом, чем если бы принял награду. Если когда-нибудь наступит день для красных республиканцев, то самые отчаянные из них, осужденные человеческим чувством, и будут до помешательства заботиться о снискании одобрения людей.
— Вы глубокий философ, Monsieur Дюплеси.
— Не думаю; я чувствую особенное презрение к философам. Простите меня на минуту, я вижу человека, с которым хотел бы сказать два слова.
Дюплеси перешел к другому столу и заговорил с человеком средних лет, довольно замечательной внешности, с красною ленточкой в петличке, в котором Грэм узнал бывшего императорского министра, отличавшегося от своих товарищей в кабинете того времени репутацией преданности своему повелителю и мужества против толпы.
Оставшись один с Лемерсье, Грэм сказал:
— Скажите мне пожалуйста, где я могу найти вашего друга маркиза де Рошбриана? Я сегодня заходил на его квартиру, и там мне сказали, что он отправился гостить куда-то за город, взяв с собой своего слугу. Concierge не мог дать мне его адреса. Я так обрадовался, когда встретил вас, надеясь, что вы наверное знаете.
— Нет, я не знаю; я уже несколько дней не видел Алена; но Дюплеси верно знает.
В это время финансист возвратился к ним.
— Mon cher, Грам Ван желает знать, в какие Сабинские сени сокрылся Рошбриан, fumum opes strepitumque, столицы?
— А! Маркиз ваш друг, Monsieur?
— Я едва ли могу похвалиться этою честью, но мы с ним знакомы и я был бы рад его видеть.
— В настоящую минуту он находится в сельском доме герцогини де Тараскон близь Фонтенбло; два дня тому назад я получил от него наскоро написанную записку с извещением, что он отправился туда вследствие ее настоятельного приглашения. Но он может вернуться завтра; во всяком случае он обедает у меня в восемь часов, и я был бы очень рад, если бы вы сделали мне честь встретиться с ним в моем доме.
— Это такое приятное приглашение, что я не мог бы от него отказаться, и я принимаю его с благодарностью.
В дальнейшем разговоре Грэма с двумя французами не было сказано ничего достойного внимания. Он оставил их докуривать сигары в саду и отправился домой чрез Rue de Rivoli. Проходя мимо Magazin du Louvre, он остановился, дав дорогу даме, быстро проходившей из дверей магазина к своему экипажу.
Взглянув на него с легким наклонением головы в признательность за его вежливость, дама узнала его лицо.
— А, мистер Вен! — воскликнула она почти радостно, — вы в Париже и не навестите меня!
— Я приехал только вчера вечером, любезнейшая мистрис Морли, — сказал Грэм несколько смутившись, — и только по делам, которые потребовали моего присутствия. Я пробуду здесь вероятно очень короткое время.
— В таком случае позвольте похитить у вас несколько минут, нет, даже и того не надо; я могу довезти вас куда хотите, и так как карета моя движется быстрее, чем вы идете пешком, то я даже сохраню вам несколько минут, вместо того чтобы похищать их у вас.
— Вы очень добры, но я шел только к себе в гостиницу, которая здесь рядом.
— В таком случае у вас не может быть оправданий, чтобы не сделать со мной небольшую прогулку в Енисейских Полях; едемте.
Вежливость обязывала Грэма повиноваться. Он помог прекрасной американке сесть в экипаж и сам сел рядом с ней.
Книга десятая. Глава 3
Глава третья
— Мистер Вен, я должна очень извиняться пред вами за участие в вашей жизни так нескромно обнаруженное в моем письме.
— О, мистрис Морли! Вы не можете себе представить, как глубоко тронуло меня это участие.
— Я не решилась бы зайти так далеко, — продолжала мистрис Морли, не обращая внимания на перерыв, — если бы не поняла совершенно превратно ваши чувства к известной особе. В этом виновато мое американское воспитание. У нас бывает много ухаживаний между юношами и молодыми девушками, которые не приходят ни к чему; но если в моей стране такой человек как вы встречает такую девушку как Исавра Чигонья, тут не может быть речи о простом ухаживаньи. Его внимание, взгляды, обращение, для тех, кто интересуется им настолько, чтобы наблюдать, открывают одно из двух: или он холодно восхищается и уважает, или же любит всем сердцем и душою женщину достойную внушить такую любовь. Я наблюдала, и непростительно обманулась. Я воображала, что вижу любовь, и при этой мысли радовалась за вас обоих. Я знаю, что во всех странах, и у нас и у вас, любовь так впечатлительна и ревнива, что всегда готова придумывать для себя воображаемых врагов. Уважение и восхищение никогда не бывают способны к этому. Я думала, что какое-нибудь недоразумение, легко устранимое при вмешательстве третьего лица, могло замедлить влечение двух сердец друг к другу, и решилась писать вам. Я полагала, что вы любите, и ошиблась как нельзя больше: вы только восхищались и уважали.
— Вы иронизируете очень тонко, мистрис Морли, и для вас это может казаться вполне верно.
— Не называйте меня мистрис Морли таким высокомерным тоном: разве вы не можете говорить со мной как с другом? Вы только уважали и восхищались — и конец.
— Нет, не конец! — воскликнул Грэм, давая простор порыву страсти, которая редко в присутствии других нарушала его самообладание, — конец для меня это жизнь, из которой навсегда вычеркнута любовь, какую я мог бы питать к женщине. Истинная любовь для меня может быть только одна. Она явилась при первом моем взгляде на это роковое лицо, и с тех пор никогда не покидала моих мыслей днем, моих видений ночью. Конец для меня это вечное прости тому счастию, которое может сулить любовь, которая в жизни только одна... но...
— Но что? — спросила мистрис Морли кротко, глубоко тронутая страстным увлечением, обнаружившимся в голосе и словах Грэма.
— Но, — продолжал он с насильственною улыбкой, — мы, англичане, так воспитаны, что противимся безусловному авторитету, мы не можем подчинить все элементы вашего бытия власти одного деспота. Любовь живописец, но не может быть скульптором.
— Я не понимаю этой метафоры.
— Любовь украшает нашу жизнь, но не должна высекать ее формы.
— Любезнейший мистер Вен, это очень умно сказано, но человеческое сердце слишком обширно и слишком тревожно, чтобы спокойно замкнуться в афоризме. Станете ли вы уверять меня, что если вы убедитесь, что расстроили счастье Исавры Чигоньи также как оттолкнули от себя свое счастие, что эта мысль не изменит отчасти самую форму, которую вы придаете своей жизни? Разве в этом случае жизнь ваша утратит только краски?
— Не унижайте, мистрис Морли, вашего друга до уровня обыкновенной девушки, у которой безделье усиливает всякую мечту, с которой она носится. У Исавры Чигоньи есть свои занятия, гений, слава, карьера. По чести говоря, я думаю, что в этом она может найти счастие, которого не может заменить никакой домашний очаг. Я не скажу больше ничего. Я убежден, что если б мы соединились, я не мог бы сделать ее счастливою. При том неудержимом порыве, который влечет гений писателя к публичным симпатиям и похвалам, она оскорбилась бы, если б я сказал ей: «довольствуйся тем, что будешь безраздельно моя». А если б я не сказал этого и чувствовал бы, что не имею права сказать, и предоставил бы полный простор ее естественному честолюбию, что тогда? Она оскорбилась бы еще больше, увидав, что я не могу сочувствовать ее стремлениям и целям, что то, чем бы я должен был гордиться, унижает меня. Это было бы так! Это выше моих сил, это моя природа.
— Пусть будет так. Когда, может быть на будущий год, вы опять приедете в Париж, вы будете свободны от моего навязчивого вмешательства — Исавра будет женою другого.
Грэм прижал руку к сердцу с быстрым порывом человека чувствующего мучительную боль, на щеках его, даже на губах не осталось ни кровинки.
— Я говорил вам, — сказал он с горечью, — что ваше спасение моего влияния на счастье такой даровитой девушки не имеет основания; согласитесь, что она скоро позабудет меня?
— Я не могу согласиться с этим, несмотря на все мое желание. Но разве вы так мало знаете женское сердце (а в делах сердца, я никогда не слыхала, чтобы гении имели талисманы против его порывов), разве вы так мало знаете сердце женщины, чтоб не понять, что в то самое время, когда она согласится выйти замуж за человека, который всего меньше может составить ее счастье, в это время она, значит, утратила надежду быть счастливою с другим.
— Неужели это правда? — прошептал Грэм. — Да, я могу себе представить это.
— Разве вы не сознаете, что неизбежно влечет за собою эта слава и эта карьера, к которой, по вашим словам, увлекает ее инстинкт гениальности, что необходимо для этой девушки, молодой, красивой, не имеющей ни отца ни матери? Как бы ни была чиста ее жизнь, может ли она уберечься от клеветы завистливых языков? Не станут ли все ее ближайшие друзья — не стали ли бы вы сами, если б были ее братом — употреблять все возможные убеждения, какие только могут иметь вес в глазах женщины, ищущей независимости в жизни и в то же время достаточно умной, чтобы понять, что свет может судить о добродетели только по ее тени, репутации, чтоб уговорить ее не отказываться от покровительства, которое может дать только муж? Вот почему я предостерегаю вас, если еще не поздно, что отказываясь от своего счастия, вы можете разбить и ее счастие. Она выйдет замуж за другого, но не будет счастлива. Что за химеры страхов создает ваш мужской эгоизм! Неужели качества, которые услаждают и украшают мир, делают женщину неспособною быть подругой мужчины? Стыдитесь, стыдитесь!
Какой ответ мог бы дать Грэм на эти страстные упреки, осталось неизвестным.
Двое мужчин верхом остановили экипаж. Один из них был Энгерран де Вандемар, другой алжирский полковник, с которым мы встретились на ужине, данном в Maison Dorée Фредериком Лемерсье.
— Pardon, Madame Морли, — сказал Энгерран, — проехав еще немного, вы можете встретиться с возбужденною толпой; движение началось в Бельвиле и угрожает спокойствию Елисейских Полей. Не пугайтесь, это может кончиться пустяками, хотя может также быть и серьезно. В Париже невозможно рассчитать за час вперед, какие размеры примет политико-эпидемическая лихорадка. Я сейчас говорил: Bah! Толпа оборванных мальчишек, gamins de Paris; а мой друг полковник, покручивая свои усы, en souriant amèrement, говорит: это негодование Парижа против апатии правительства к оскорблению нанесенному чести Франции; и одному Небу известно как быстро французские gamins вырастают в гигантов, когда полковники толкуют о негодовании Парижа и чести Франции!
— Но что случилось? — спросила мистрис Морли, обращаясь к полковнику.
— Madame, — отвечал воин, — разнесся слух, что король Прусский повернулся спиной к французскому послу; и что этот pélcin, который стоит за мир во что бы то ни стало, Monsieur Оливье, объявит завтра в палате, что Франция готова пережить пощечину.
— Потрудитесь, Monsieur де Вандемар, приказать моему кучеру ехать домой, — сказала мистрис Морли.
Карета повернула и направилась к дому. Полковник приподнял шляпу и повернул назад посмотреть, что затевают gamins. Энгерран, не интересовавшийся мальчишками и тяготившийся обществом полковника, поехал рядом с экипажем.
— Это что-нибудь серьезное? — спросила мистрис Морли.
— Пока еще нет. Но что может быть в этот же час завтра, я не могу сказать. А, Monsieur Вен! bon jour, я не узнал вас сначала. Однажды, когда я гостил в château одного из ваших знаменитых соотечественников, я видел двух бойцов петухов спущенных и уставившихся друг на друга: им не нужно было предлога для драки, как не нужно Франции и Пруссии; все равно который бы петух ни начал, бой был неизбежен. Все, что может сделать Оливье, если он достаточно умен, это позаботиться, чтоб у французского петуха шпоры были такой же длины, как у прусского. Но я говорю одно, что если Оливье попытается усадить французского петуха назад в курятник, империя погибнет в сорок восемь часов. Для меня это пустяки, я нимало не забочусь об империи, не на пустяки анархия и хаос. Лучше война и империя, нежели мир и Жюль Фавр. Но будем ловить настоящую минуту, мистер Вен. Что бы ни случилось завтра, не отобедаем ли мы сегодня вместе? Назовите ваш ресторан.
— Мне очень жаль, — отвечал Грэм, — но я здесь только по делам и занят весь вечер.
— Что за удивительная вещь наша жизнь! — сказал Энгерран. — Судьба Франции в настоящую минуту висит на волоске; я, француз, говорю моему другу англичанину: отобедаем вместе: сегодня котлетка, завтра будь что будет; а мой английский друг, блестящий представитель страны состоящей с нами в теснейшем союзе, говорит мне, что в это критическое время для Франции у него есть дела, которыми он должен заняться. Отец мой вполне прав; он придерживается философии Вольтера и восклицает: vivent les indifférents!
— Любезнейший Monsieur де Вандемар, — сказал Грэм, — во всякой стране вы встретите то же самое. Все люди вместе составляют публичную жизнь. Но у каждого человека есть своя особая жизнь, потребности и привычки которой не подавляют его симпатий к публичной жизни, но неудержимо одерживают верх над ними. Мистрис Морли, позвольте мне остановить экипаж, я здесь выйду.
— Люблю я этого человека, — сказал Энгерран, продолжая ехать рядом с прекрасною американкой, — по языку и по уму он настоящий француз.
— Я всегда любила его еще больше, чем вы можете любить, — отвечала мистрис Морли, — но по предрассудкам и глупости он совершенный англичанин. Кажется, вы сегодня не приглашены никуда, не хотите ли разделить pot au feu со мной и с Франком?
— С большим удовольствием, — отвечал умнейший и благовоспитаннейший из парижских beaux garçons, — но простите, если я рано должен буду вас оставить. Бедная Франция! Entre nous, меня очень беспокоит эта парижская лихорадка. После обеда я должен обегать клубы и кафе и узнать последние новости.
«У нас в Штатах нет ничего похожего на этого французского легитимиста, сказала про себя прекрасная американка, разве только мы будем так глупы, что создадим легитимистов из разорившихся джентльменов Юга». Между тем Грэм Вен медленно подвигался к своей квартире. Извинение его пред Энгерраном не было ложно, этот вечер был отдан Monsieur Ренару, который передал ему не много такого, чего бы он не знал прежде; но его частная жизнь брала верх над публичною, и всю эту ночь, он, политик по призванию, не спал, размышляя не о критическом положении Франции, которое могло повлиять на судьбу Европы, но о разговоре о своей частной жизни с американскою дамой.
Книга десятая. Глава 4
Глава четвертая
На следующий день, в среду, 6-го июля, началась одна из тех эр в истории мира, когда частная жизнь напрасно стала бы хвастаться перевесом над публичною. На сколько частных жизней влияет такое ужасное время, поглощает их, омрачает печалью, сводит в могилу!
Это был день, когда герцог де Грамон произнес роковую речь, решившую жребий между миром и войной. Кто в тот день не был в Париже, не может представить себе народный энтузиазм, с каким эта речь была приветствована, энтузиазм тем более сильный, что воинственный тон ее был неожиданностью; даже в самых сведущих кругах ходили толки, что результатом совещаний императорского кабинета будет речь мирная и сдержанная. Бурны были рукоплескания, которыми собрание приветствовало эту речь, дышавшую высокомерным вызовом. Дамы в трибуне разом поднялись, махая платками. Высокий, плотный, темный, с римскими чертами и гордою осанкой, министр Фракции, казалось, говорил вместе с Катилиной в превосходной трагедии: «Где я стою, там и война».
Париж жаждал героя дня; герцог де Грамон сразу сделался таким героем.
Все газеты, за исключением очень немногих отличавшихся мирным характером из вражды к императору, отзывались с похвалами не только об этой речи, но и о самом ораторе. И грустно и забавно, когда вспомнишь теперь, с какою романтическою нежностью эти органы общественного мнения говорили о внешности человека, который наконец возвысил голос, обращенный к рыцарским чувствам Франции: «Чарующая важность его лица, таинственное выражение его взгляда».
Когда толпа выходила из палаты, Виктор де Молеон и Саварен, бывшие также в числе слушателей, встретились.
— Нет более надежды для моих друзей орлеанистов, — сказал Саварен. — Вы от души смеетесь надо всеми партиями, хотя сочувствуете республиканцам; не велика также надежда и для них.
— Я с вами не согласен. За сильными порывами следует быстрая реакция.
— Но какая реакция может угрожать императору после того как он вернется победителем, с левым берегом Рейна в кармане?
— Никакая, если ему действительно удастся это. Но удастся ли? Уверен ли он сам, что удастся? Я сомневаюсь...
— Сомневаетесь в успехе французской армии против прусской?
— Против объединенного германского народа; да, очень сомневаюсь.
— Но война разъединит Германию. Бавария без сомнения будет помогать нам, Ганновер восстанет против сполиатора, Австрия при первом нашем успехе стряхнет с себя свой вынужденный нейтралитет.
— Вы не были в Германии, а я был; то, что вчера было прусскою армией, завтра будет германским народом, далеко превосходящим нас численностью, телесною крепостью, умственным развитием, военною дисциплиной. Но будем говорить о чем-нибудь другом. Как поживает мой ex-издатель, бедный Густав Рамо?
— Все еще очень слаб, но поправляется. Вскоре он будет в состоянии вернуться к своим занятиям.
— Это невозможно! Даже во время болезни тщеславие не оставило его и проявилось сильнее обыкновенного. Он сочинил воинственную песнь, которая облетела все воинствующие журналы за его подписью. Он должен знать очень хорошо, что имя подобного Тиртея не может опять появиться как имя издателя Sens Commun, что, бросив эту головню, он сжег корабли, которые могли возвратить его к покинутой пристани. Но мне кажется, что в своих интересах он поступил хорошо; я сомневаюсь, чтобы Sens Commun мог продолжать свое существование среди усиливающегося безумия.
— Как! Он уже потерял подписчиков? Перестал расходиться с тех пор как высказался в пользу мира?
— Разумеется; а после статьи, которая, если я доживу до утра, появится в завтрашнем нумере, я бы удивился, если бы продажа его окупила расходы на печать и бумагу.
— Мученик за принципы! Я преклоняюсь пред тобой, но не завидую.
— Мученичество не составляет предмета моего честолюбия. Если Людовик-Наполеон потерпит поражение, может быть он будет мучеником, и Фавры и Гамбетты будут печь яйца на жаровне, которую они разжигают для его величества.
В это время один англичанин, талантливый корреспондент одной известной газеты и в этом качестве познакомившийся с де Молеоном, подошел к обоим французам. Саварен после обмена приветствий пошел своею дорогой.
— Смею ли просить вас ответить мне откровенно на несколько грубый вопрос, Monsieur le vicomte? — сказал англичанин. — Предположим, что императорское правительство высказалось бы сегодня в пользу мира, сколько времени прошло бы до тех пор как его ораторы в палате и органы печати сказали бы, что Франция управляется трусами?
— Вероятно не больше двадцати четырех часов. Но у нас не много людей, которые были бы честны в своих убеждениях; к этим немногим принадлежу я.
— И они продолжали бы переносить императора и его правительство?
— Нет, Monsieur, я этого не говорю.
— В таком случае значит многие из друзей императора сделались бы его врагами, и ни один из врагов не присоединился бы к числу его друзей.
— Monsieur, вы в Англии знаете, что партия оппозиции не становится сговорчивее, когда партия в силе проводит свои меры. На! Простите, кто этот джентльмен, по-видимому ваш соотечественник, который вон там разговаривает с секретарем вашего посольства?
— Мистер Вен, Грэм Вен. Вы не знакомы с ним? Он долгое время был в Париже и прежде состоял при нашем посольстве; умный человек, на него возлагают большие надежды
— Ah! Мне кажется, я его встречал прежде, но не уверен в этом. Вы сказали Вен? Я когда-то знавал Monsieur Вена, знаменитого парламентского оратора.
— Этот джентльмен его сын; хотите, я вас познакомлю с ним?
— Не сегодня, я теперь спешу.
Де Молеон приподнял шляпу, простился и, уходя, бросил еще раз на Грэма острый испытующий взгляд. «Я видал этого человека, — прошептал он, — но где? когда? Может быть это только фамильное сходство с отцом? Нет, черты лица у него другие; профиль похож... ha! Мистер Лам. Мистер Лам; но для чего ему было называться чужим именем? К чему это переряживанье? Что ему за дело до бедной Луизы? Но не время теперь думать об этих вопросах. Война, война; можно ли еще предупредить ее? Как она разрушает все планы, что так старательно подготовляло мое честолюбие. О, если б я был по крайней мере в палате! Может быть это еще удастся раньше, чем война действительно начнется; Клавиньи принимают большой интерес в делах своего департамента».
Книга десятая. Глава 5
Глава пятая
Грэм оставил у Рошбриана письмо, прося свидания с маркизом по возвращении его в Париж, и вечером на другой день после рассказанного выше получил записку с уведомлением, что Ален возвратился и будет дома в девять часов. Ровно в назначенное время Грэм вошел в квартиру бретонца.
Ален был в возбужденном состоянии: он начал все торжественными восклицаниями по поводу объявления войны.
— Поздравьте меня, mon chér! — воскликнул он, — известие это было радостною новостью для меня. Не далее как вчера утром я с грустью думал, что императорский кабинет будет продолжать поддерживать трусливое заверение Оливье, что Франция не была оскорблена! Герцогиня де Тараскон, у которой я гостил в деревне, пользуется (как вы без сомнения знаете) большим доверием в Тюильри. При первых признаках войны я написал ей, что хотя гордость не позволяла мне поступить в армию рядовым в мирное время, но эти препятствия уничтожаются, когда все разногласия во Франции должны исчезнуть в глазах ее сынов жаждущих защищать ее пределы. В ответ на это герцогиня просила меня приехать к ней в деревню поговорить об этом деле; я отправился; она сказала мне, что в случае начатия войны есть предположение организовать мобилей с назначением офицерами людей отличающихся происхождением и воспитанием, хотя бы они и не проходили прежде военной службы, и что в этом случае я могу рассчитывать получить эполеты. Но два дня тому назад она получила письмо — не знаю от кого, по-видимому от лица с высоким авторитетом — которое заставило ее полагать, что умеренность кабинета предотвратит войну и что шпаги мобилей спокойно останутся в ножнах. Я подозреваю, что вчерашнее решение было совершенно внезапно. Ce cher Gramont! Вот что значит иметь родовитого человека в совете государя.
— Если будет война, я желаю вам всяких отличий. Но...
— О! Избавьте меня от ваших но; англичане очень щедры на них, когда дело не касается их собственного интереса. Но у них нет «но» против войны в Индии или похода в Абиссинию.
Ален говорил капризно; в то время французы были очень раздражены наставительным тоном английских журналов. Грэм благоразумно избежал возбуждения гнева молодого героя жаждавшего эполет.
— Я настолько англичанин, — сказал он с добродушною любезностью, — чтобы заботиться об английских интересах, а для Англии нет более дорогого интереса во внешней политике как благоденствие и достоинство Франции. Теперь позвольте мне рассказать вам, почему я решился воспользоваться знакомством с вами, хотя не столь близким как бы я того желал, и просить свидания по делу касающемуся, лично меня, в котором, может статься, вы окажете мне большую услугу.
— Если могу, считайте, что это уже сделано; присядьте здесь на диван, закуримте сигары и потолкуем comme de vieux amis, которых отцы или братья могли биться рядом в Крыму.
Грэм сел на диван возле Рошбриана, и после одной или двух затяжек отложил сигару и начал:
— Нет ли в корреспонденции оставшейся после вашего батюшки писем, писанных недавно, с подписью Мариньи, Madame Мариньи? Простите, я должен бы был объяснить причины, побудившие меня предложить этот вопрос. Я имею поручение, исполнение которого может быть полезно для этой дамы или для ее ребенка; исполнение этого поручения доверено моей чести. Но все мои попытки разыскать эту даму остановились на следующем сведении: она иногда переписывалась с маркизом де Рошбрианом; он обыкновенно сохранял письма своих корреспондентов; и эти письма после его смерти были переданы вам.
Пока Грэм говорил, лицо Алена приняло очень серьезное выражение; он отвечал с высокомерием соединенным с замешательством:
— Ящики с письмами, которые получал и хранил мой отец, были, как вы говорите, присланы ко мне; большая часть этих писем была от женщин; они были подобраны и надписаны так, что, взглянув на одно письмо в каждой пачке, я мог судить вообще о содержании их, не имея надобности их прочитывать. Все письма такого рода, Monsieur Вен, я сжег. Я не помню в числе их ни одного письма с подписью Мариньи.
— Я вполне понимаю, любезнейший маркиз, что вы уничтожили все письма, которые ваш батюшка уничтожил бы сам, если б его предсмертная болезнь была продолжительнее. Но я не думаю, чтобы письма, о которых я говорю, могли попасть в этот разряд; вероятно, они были коротки, имели деловой характер и касались третьего лица, например некоторой особы с именем Луизы или Дюваль!
— Постойте! Дайте подумать. Я смутно припоминаю одно или два письма, которые поставили меня в недоумение; на них было помечено: «Луиза Д. Мет.: навести дальнейшие справки о судьбе ее дяди».
— Маркиз, это те письма, которых я ищу. Слава Богу; вы не уничтожили их?
— Нет; я не видел причины уничтожать их, точно также как не было никакой особенной причины, почему я их сохранил. У меня осталось только смутное воспоминание об их существовании.
— Прошу вас позвольте мне по крайней мере взглянуть на их почерк и сравнить его с почерком письма, которое у меня с собою; и если почерка окажутся сходными, я буду просить вас сообщить мне адрес, который, согласно памятной заметке вашего батюшки, должен находиться в сохраненных вами письмах.
— Я не только не могу отказать в этой просьбе, но может статься, это освободит меня от ответственности, которую, как я думал, письма эти возлагают на меня. Я уверен, что они не касаются чести никакой женщины, ни какой фамилии, потому что иначе я непременно сжег бы их.
— Позвольте пожать вашу руку, маркиз. В таком согласии между частными людьми лучше выражается entente cordial между Англией и Францией, чем при Севастополе. Позвольте же мне сравнить почерки.
— Ящик с письмами не здесь: я оставил его в Рошбриане; я телеграфирую моей тетушке, чтоб она выслала его; послезавтра он без сомнения получится. Не позавтракаете ли со мной в этот день, скажем в первом часу; а после завтрака ящик.
— Как мне благодарить вас?
— Благодарить меня! Но ведь вы сказали, что поручение это доверено вашей чести. Просьбы, касающиеся чести между людьми comme il faut, только простая церемония, как поклоны, которыми они обмениваются. Один кланяется, другой отвечает тем же, безо всякой благодарности с той или другой стороны. Теперь, когда это дело кончено, позвольте мне сказать, что я думал, что свидание наше должно состояться совершенно по другому поводу.
— Что же бы это могло быть?
— Помните ли наш последний разговор, когда вы говорили мне с такою преданностью о Mademoiselle Чигонье; и предполагая, что между нами могло быть соперничество, взяли назад все, что прежде было вами сказано, с целью предостеречь меня против развития чувства, которое она мне внушила при первом взгляде на ее лицо, которое, раз видевши, нельзя уже позабыть.
— Я очень хорошо помню каждое слово из этого разговора, маркиз, — отвечал Грэм спокойно, но рука его, заложенная за жилет, крепко прижалась к сердцу. Ему вспомнились предостережения мистрис Морли. Не этому ли человеку, который моложе, красивее и знатнее его, должно достаться сокровище, которое он отвергнул?
— Я помню этот разговор, маркиз! Что же далее?
— В моем самообольщении я полагал, что вы могли слышать, как я восхищался Mademoiselle Чигоньей, как после того что я не так давно встретился с нею в доме Дюплеси (который, кстати, пишет мне, что завтра я увижусь у него с вами), я искал случая встречаться с нею где только было возможно. Вы могли также слышать в клубе или где-нибудь в другом месте, как я восхищаюсь ее гелием, как я говорил, что ничего в такой мере Breton — то есть такого чистого и высокого — не появлялось в литературе со времен Шатобриана; и вы, думал я, зная, что les absens ont toujour tort, пожаловали ко мне, чтобы спросить: Monsieur де Рошбриан, вы мой соперник? Я ожидал вызова — вы успокоили меня, вы оставляете поле за мною?
Я уже в начале предупреждал читателей, насколько год, проведенный в Париже, мог освободить нашего beau Marquis от его mauvaise honte. Насколько год жизни в Лондоне, с его жаргоном лошадников, с его современными передовыми девушками, мог бы сделать вульгарным английского Рошбриана!
Грэм закусил губы, но отвечал спокойно:
— Я не вызываю вас. Могу ли я принести вам мои поздравления?
— Нет, эта блестящая победа не для меня. Я думал, что это ясно было из разговора, о котором я упомянул. Но если вы делаете мне честь, ревнуя меня, я очень польщен этим. Говоря серьезно, если я восхищался Mademoiselle Чигоньей при последнем нашем свидании, то восхищение это усилилось теперь уважением, с которым я смотрю на такой простой и благородный характер. Как много женщин старше ее были бы испорчены лестью, которая окружает ее литературный успех! Как мало женщин, которые при такой молодости, будучи поставлены в такое критическое положение, решившись вести такую независимую жизнь, удержали бы достоинство своего характера чистым от малейшей нескромности! Я говорю, основываясь не на своих сведениях, но на всеобщей молве, которая была бы рада воспользоваться случаем, если б могла найти его. Хорошее общество рай для mauvaises langues.
Грэм взял руку Алена и пожал ее, но не сказал ни слова.
Молодой маркиз продолжал:
— Вы простите меня, что я говорю так свободно, как бы я желал, чтобы мои друзья говорили о demoiselle, которая могла бы стать моей женой. Я много обязан вам, не только за то, что вы так честно обратились ко мне по поводу этой молодой особы, но и за те слова, которые касались моего положения во Франции, они глубоко запали в мой ум, благодаря им я избавился от положения proscript в моей стране, они наполнили меня мужественным честолюбием, которое не исчезло среди многих изнеженных увлечений, и привело меня к карьере, которая открывается предо мной и на которой мои предки завещали мне не бесславные примеры. Итак, будем говорить à coeur ouvert, как друзья. Не вышло ли между вами и Mademoiselle Чигоньей недоразумения, которое замедлило ваше возвращение в Париж? Если так, то прошло оно теперь?
— Между нами не было недоразумения.
— Вы сомневаетесь, что она отвечает на ваши чувства к ней, высказанные вами во время нашего свидания в прошлом году?
— Я не имею права отгадывать ее чувства. Вы совершенно ошибаетесь.
— Я не считаю себя настолько несведущим, чтоб ошибаться в ваших чувствах к Mademoiselle — их можно прочесть на вашем лице в настоящую минуту. Разумеется, я не беру на себя права гадать о чувствах Mademoiselle к вам. Но когда я встретил ее недавно в доме Дюплеси, с дочерью которого она очень дружна, мне случилось говорить с нею о вас; и если я могу судить по взглядам и мимике, это не было ей неприятно. Вы отворачиваетесь — я оскорбил вас?
— Оскорбили — нет; но я не был приготовлен к разговору об этом предмете. Я приехал в Париж по делам очень сложным, которым должен посвятить все свое внимание. Я не смею больше злоупотреблять вашим временем. Итак, послезавтра я буду у вас в час пополудни.
— Да, я надеюсь к тому времени получить письма, в которых вы хотите навести справки; а до тех пор мы увидимся завтра в отеле Дюплеси.
Книга десятая. Глава 6
Глава шестая
Только что Грэм вышел от Алена, и молодой маркиз собрался отправиться в свой клуб, как доложили о Дюплеси.
С того времени как Дюплеси побывал в Бретани и избавил Алена из когтей Лувье, они, естественно, видались часто. Не проходило почти дня без того, чтоб Ален не был приглашен войти в планы финансиста касавшиеся улучшения Рошбрианских поместий, причем ему деликатно давалось почувствовать, что он стал партнером в спекуляциях, которые благодаря капиталу и ловкости Дюплеси могли иметь своим последствием полное освобождение его имения от всяких обязательств и восстановление великолепия его наследства соответственно достоинству его имени.
Ссылаясь на то, что утра его заняты профессиональными делами, Дюплеси устроил так, чтоб эти совещания происходили по вечерам. Валерия не была удаляема от этих совещаний; Дюплеси привлек ее к участию в совете. «Валерия, — сказал он Алену, несмотря на свою молодость, имеет ясный деловой ум и так интересуется всем, что интересует меня, что даже в тех случаях, когда я не соглашалась с ее мнением, я по крайней мере чувствую, что ее симпатия делает яснее мое собственное мнение».
Таким образом девушка приходила обыкновенно с работой или с книгой в cabinet de travail и никогда не высказывала своих мнений, не будучи спрошена; когда же к ней обращались, говорила со скромностью и благоразумием, которые оправдывали доверие и похвалы отца. А propos об ее книгах, она особенно полюбила Шатобриана. Ален почтительно поднес ей прекрасно переплетенные издания Atala и Le Génie du Christianisme; удивительно как он сумел руководить ее литературным вкусом. Прелесть этих мирных семейных вечеров пленяла сердце молодого бретонца.
Он не желал более веселых собраний, в которых прежде искал и не находил удовольствия; среди увеселений Парижа Ален оставался истым бретонцем, созданным преимущественно для простых радостей семейной
Жизни, соединяя священный домашний очаг с древнею религией предков, сосредоточив вокруг него все образы чистой и благородной любви, которые романтичность поэтического темперамента вызывала из уединения окружавшего его меланхолическое детство и незапятнанную юность.
Дюплеси вошел быстро; выражение лица его не имело обычной угрюмости.
— Маркиз, что значит то, что я сейчас слышал от герцогини де Тараскон? Возможно ли это? Вы хотите вступать в военную службу по случаю этой ничего хорошего не обещающей войны? Вы?
— Мой дорогой и лучший друг, — сказал Ален, очень удивленный, — я думал, что вы больше, чем кто бы то ни было, одобрите мое желание, вы, такой преданный империалист, недовольны, что представитель одной из тех фамилий, в которых так усердно и так тщетно заискивал Наполеон Первый, ищет чина подпоручика в армии Наполеона Третьего, вы, кому лучше всех известно в каком расстроенном положении находится состояние Рошбриана, удивляетесь, что он берется за лучшее наследие, доставшееся ему от предков, за свою шпагу! Я не понимаю вас.
— Маркиз, — сказал Дюплеси, садясь и смотря на Алена взглядом, в котором восхищение было смешано с презрением, с каким практический светский человек, сам испытав когда-то легкомысленные увлечения, научился относиться к увлечениям, но сохранил по воспоминанию симпатию к безумцам, которыми они овладевают, — маркиз, простите меня; вы говорите прекрасно, но неблагоразумно. Я был бы чрезвычайно рад, если б ваши легитимистские предрассудки позволили вам искать или скорее принять место в гражданской службе, приличное вашему положению, при государе самом искусном в делах гражданского управления, которому Франция обязана разумною свободой, соединенною с упроченным порядком. Вы отказались от вступления на такую приличную для вас карьеру; но кто бы мог ожидать, что вы, не будучи вовсе подготовлены к военной службе, обнажите меч до сей поры посвященный Бурбонам, в войне, к которой безумие, не скажу Франции, но Парижа, вынудило государя, против которого вы будете готовы сражаться завтра же, если б вам удалось возвести потомка Генриха IV на престол.
— Я намерен сражаться не против какого бы то ни было государя, но в защиту моей страны против чужеземцев.
— Превосходный ответ, если бы чужеземцы вторглись в вашу страну; но по-видимому ваша страна готова вторгнуться к ним, а это совсем другое дело. Chut! Весь этот разговор очень тяжел для меня. Я питаю к императору личную преданность, но к случайности, которую он готов встретить, такой же пророческий ужас, какой один из ваших предков мог бы чувствовать за Франциска I, если б он мог предвидеть Павию. Будемте говорить о самих себе и о влиянии, какое война может иметь на наши личные действия. Вы конечно знаете, что хотя Лувье извещен о нашем желании выплатить ему деньги по закладной, но желание это не может быть приведено в исполнение ранее шести месяцев; если к тому времени деньги не будут налицо, права его на Рошбриан останутся в своей силе; сумма очень значительна.
— Увы! Да.
— Война сильно поколеблет денежный рынок, повлияет на многие спекулятивные предприятия и операции именно в то время, когда кредит будет наиболее необходим. Мне безусловно необходимо ежедневно быть на бирже и ежечасно наблюдать прилив и отлив событий. При таких обстоятельствах я рассчитывал, позвольте мне продолжать рассчитывать, на ваше присутствие в Бретани. Мы уже начали переговоры в широких размерах касательно улучшения лесов и фруктовых садов, и построек, которые должны приводиться в исполнение, как только земля будет в нашем распоряжении. Для всего этого необходим хозяйский глаз. Потому я прошу вас поселиться в Рошбриане.
— Любезнейший друг мой, это не больше как деликатный способ избавить меня от опасностей войны. Я не имею, как вы без сомнения знаете, практических познаний в делах. Геберу можно вполне довериться, и он будет исполнять ваши планы с таким же усердием как я, но с бесконечно большим уменьем.
— Маркиз, не уповайте ни на Геркулеса, ни на Гебера; что хочешь сделать хорошо — делай сам.
Густой румянец выступил на щеках Алена; он не привык, чтобы к нему обращались так бесцеремонно, но отвечал с кротостью и достоинством:
— Я всегда буду признателен вам за то, что вы для меня сделали и желаете сделать. Но полагая, что предположения ваши оправдаются, Рошбрианские поместья сделаются в ваших руках доходною статьей, более, нежели покроют закладную и сумму, что вы уплатили Лувье за мой счет; пусть они перейдут к вам. Я буду утешаться, зная, что старое место будет восстановлено, и те, кто чтил его прежних владельцев, благоденствуют благодаря таким сильным рукам, руководимым таким великодушным сердцем.
Дюплеси был глубоко тронут этими простыми словами, они коснулись чувствительнейшей стороны его характера, потому что сердце его было великодушно, и никто кроме его покойной жены и его любимого детища до сих пор не замечал этого. Не случалось ли вам, читатель, слышать похвалу тому доброму или великому, что есть в вас, что вы втайне наиболее цените в себе, но чего никто, не посвященный в тайники вашего сердца, в вас не признавал? Если это случаюсь с вами, вы можете судить, что почувствовал Дюплеси когда лучший представитель рыцарства, которое, если не отличается особенным умом, то обязано всем, что возвышает его богатству сердца, говорил таким образом обращаясь к спекулянту чей ум был всеми признан настолько, что комплимент, обращенный к нему, был бы пустою навязчивостью, но чьи сердечные качества никогда еще не получали комплимента!
Дюплеси поднялся со своего места и обнял Алена, прошептав:
— Послушайте, я люблю вас; у меня никогда не было сына; будьте вы моим сыном — Рошбриан будет приданым моей дочери.
Ален в свою очередь обнял его и сказал:
— Батюшка, вашим первым желанием должна быть честь вашего сына. Вы отгадали мою тайну — я научился любить Валерию. Когда я видел ее в свете, она казалась мне похожею на других, прекрасною, но обыкновенною девушкой; когда же я увидал ее дома, я сказал себе: эта девушка прекраснее в моих глазах, чем все другие девушки, и она выделяется из среды других обыкновенных девушек.
— И это правда? Правда?
— Правда! Разве gentilhomme когда-нибудь говорит неправду? И из этой любви к ней возникло непременное желание сделать что-нибудь достойное ее, что-нибудь такое, что может поднять меня выше уровня людей, которые всем обязаны своим предкам и ничем самим себе. Можете ли вы предположить на минуту, что я, спасенный от разорения и нищеты отцом Валерии, могу унизиться до того, чтобы сказать ей: в воздаяние за это будьте Madame la Marquise де Рошбриан? Полагаете ли вы, что я, кого вы готовы любить и уважать как сына, мог бы прийти к вам и оказать: я обременен вашими милостями, отягощен долгами; дайте мне ваши миллионы, и мы будем квиты. Нет, Дюплеси! Вы сами человек хорошего рода и обладаете такими высокими качествами, что они возвысили бы вас, если бы вы родились сыном сапожника, вы стали бы вечно презирать дворянина, который в те дни, когда все, что мы, бретонцы, считаем священным, в noblesse подвергается посмеянию и поруганию, позабыл бы тот девиз, который один неизменно повторяется в гербах всех gentilhommes, девиз: Noblesse oblige. Война, со всеми ее опасностями и величием, война, которая обеспечивает пределы Франции, война, в которой каждый из моих предков, которых я не могу забыть, возвышал имя, наследованное мною! Не мешайте же мне сделать то, что делали мои предки; я хочу доказать, что сам стою чего-нибудь, тогда мы с вами будем равные и я буду в состоянии сказать без унижения: Я принимаю ваши благодеяния; человек, который благородно бился за Францию, может искать руки одной из ее дочерей. Отдайте мне Валерию; пусть Рошбриан будет ее приданым — он перейдет к ее детям.
— Ален! Ален! друг мой! сын мой! но если вы погибнете.
— Валерия даст вам более благородного сына.
Дюплеси ушел, тяжело вздыхая; но не сказал ничего больше против воинственных решений Алена.
Француз, как бы ни был он практичен или суетен, каким бы ни был он философом, если он не сочувствует увлечениям чести, если не относится снисходительно к горячности юности, когда она говорит: «страна моя оскорблена, пределы ее не обеспечены», такой француз конечно может быть очень умным человеком; но если бы таких людей было большинство, Галлия никогда не стала бы Францией, а была бы провинцией Германии.
Когда Дюплеси шел домой, он, самый спокойный и дальновидный изо всех авторитетов биржи, человек, который один, кроме де Молеона, самым решительным образом считал повод к этой войне ошибкою и предвидел ее печальный исход, этот человек заразился господствовавшим энтузиазмом. Повсюду его останавливали дружеские пожатия, повсюду приветствовали улыбки поздравления. «Вы были правы, Дюплеси, когда смеялись над теми, кто говорил, что император болен, стар, уступчив».
— Vive l'Empereur! Наконец-то мы встретимся лицом к лицу с этими нахалами прусаками!
Прежде чем он дошел домой, идя вдоль бульваров, приветствуемый всеми наслаждавшимися вечернею прохладой перед кафе, Дюплеси заразился эпидемией войны.
Войдя в свой отель, он прямо прошел в комнату Валерии:
— Спи спокойно сегодня, дитя мое; Ален сказал мне, что обожает тебя, и если он пойдет на войну, то для того чтобы положить свои лавры к твоим ногам. Бог да благословит тебя, дитя мое, ты не могла сделать лучшего выбора.
Спала ли Валерия спокойно после этих слов, судить не мне; но если она спала, то я могу отгадать, что ей снились розовые сны.
Книга десятая. Глава 7
Глава седьмая
Все утро следующего дня Грэм Ван не выходил из дому. 8-го июля в Париже была прекрасная погода, и в этот солнечный день сердца всех парижан бились в унисон. Недовольные были увлечены энтузиазмом; Бельвиль и Монмартр забыли призраки коммунизма и социализма и всех других измов, которым суждено осуществиться разве на неведомой Атлантиде!
Император был идолом дня; имена Жюль Фавра и Гамбетты произносились с презреньем. Даже Армана Монье, который все еще оставался без работы, начинал чувствовать нужду и жаждал революции, которая могла бы повернуть вверх дном все условия работы, даже Армана Монье можно было встретить в толпе украшавшей иммортелями подножие колонны на Вандомской площади; он говорил другому недовольному, обращая глаза к статуе Наполеона:
— Не чувствуете ли вы в эту минуту, что ни один француз не может питать гнева против маленького капрала? Он отвергал свободу, но он дал нам славу.
Стараясь не заглядывать во внешний мир, Грэм углубился в разрешение сомнений и недоумений, которые так долго боролись против его сердца, опустошали его, но не могли совершенно покорить.
Разговор с мистрис Морли и Рошбрианом осветил образ Исавры новым светом, в котором он еще до сих пор не видал его.
До сих пор он рассуждал с точки зрения своей любви к ней и старался убедить себя, что его долгом было бороться против этой любви.
Но теперь для его совести и сердца явился новый вопрос. Хотя он никогда не высказывал ей своих чувств, никогда даже не намекал ей о надежде на союз, которую лелеял одно время, тем не менее не была ли любовь его так ясна, что могла быть отгадана и даже разделена ею?
Он угадывал, как мы знаем, что она не была совершенно равнодушна к нему: в Ангиене, год тому назад, он снискал ее уважение и, может статься, заинтересовал ее мечты.
Мы знаем также, как он старался убедить себя, что артистический темперамент, особенно если он проявляется в женщине, слишком эластичен, чтобы допустить предметам действительной жизни иметь продолжительное влияние на свое счастие или горе, что Исавра скоро найдет утешение от минутного страдания, причиненного обманувшимся чувством в занятиях, которым отданы ее мысли и воображение, в напряжении их и в той славе, к которой они ведут. И что человек по своей природе и привычкам настолько чуждый артистического мира меньше всех способен был произвести глубокое и продолжительное впечатление на ее действительную жизнь или идеальные грезы. Но что если — как он мог догадываться из слов прекрасной американки — что если он совершенно ошибался во всех этих предположениях? Что если, заботясь об излечении своего сердца, он разбивал ее сердце, если своим отступлением, к которому она не была приготовлена, он омрачал ее будущность? Что если это блестящее гениальное дитя могло любить так же горячо, так же глубоко и продолжительно как простая деревенская девушка, для которой не существует другой поэзии кроме любви? Если это так, то, что становится первейшею задачей его чести, его совести, его долга?
Сила, которую несколько дней тому назад его рассуждения придали аргументам, запрещавшим ему думать об Исавре, становилась все слабее и слабее, когда он пересматривал и взвешивал их теперь при новом освещении.
Все эти предрассудки — которые казались ему такими разумными истинами, когда были переводимы из его ума в слова письма леди Джанеты — не была ли мистрис Морли права, называя их причудами непростительного эгоизма? Не служило ли скорее к возвышению, чем к унижению Исавры, даже с узкой мужской точки зрения на женское достоинство, что эта одинокая девушка могла с незапятнанным характером пройти чрез испытание толков и взглядов публики, снискав уважение и такой чистой женщины, как мистрис Морли, и человека с таким рыцарским чувством чести, как Ален де Рошбриан?
Когда Грэм размышлял таким образом, лицо его прояснилось, светлая радость овладела им. Он чувствовал себя в положении человека, который сокрушил ограды и путы, которые, держа его в плену, раздражали и делали несчастным, и разбить которые мешали ему какие-то волшебные чары, получавшие свою силу из его собственных предрассудков.
Он был свободен! И эта свобода восхищала его. Да, решение его было принято.
День был уже на исходе. У него оставалось ровно столько времени, чтобы пред обедом у Дюплеси заехать в А——, где, как он полагал, все еще жила Исавра. Пока фиакр катился по хорошо памятной дороге, какою полною жизнью жил он в том романтическом мире, который считал для себя недоступным.
Прибыв на маленькую виллу, он нашел ее занятою одними рабочими — в ней шли переделки. Никто не мог сказать ему, куда переехали дамы, занимавшие ее в прошлом году.
«Я узнаю это от мистрис Морли», думал Грэм и на возвратном пути заехал к ней, но мистрис Морли не было дома. Он успел только заехать домой переодеться. К обеду он приехал поздно, и когда начал извиняться пред хозяином в своей неаккуратности, язык его запнулся. В дальнем углу комнаты он увидел лицо, которое побледнело и похудело с тех пор, как он видел его в последний раз, лицо, по которому прошло какое-то горе.
Слуга доложил, что обед подан.
— Мистер Вен, — сказал Дюплеси, — не угодно ли вам вести к столу Mademoiselle Чигонью?
Книга одиннадцатая. Глава 1
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ
Глава первая
В числе огорчений и невзгод, встречаемых на жизненном пути, который никогда не бывает совершенно ровен и гладок, есть одна довольно часто встречающаяся: многие из читателей могут припомнить досаду, которую она причиняла. Вы рассчитываете на свидание с возлюбленною без посторонних свидетелей, на обмен признаний и клятв, которых другие не должны слышать. Вы почти уже подготовили слова, в которых должны быть раскрыты тайники вашего сердца; представили себе даже взгляды, в которых эти слова найдут сладостный ответ. Картина, которую вы таким образом начертали себе, представляется так живо и ясно как бы отраженная в волшебном зеркале. И вдруг, после долгого отсутствия, свидание состоится среди обыкновенного общества: ничто из того, что вы желали сказать, не может быть сказано. Картина, которую вы рисовали себе, стерта иронией Случая; и группы и обстановка, о каких вам никогда и не снилось, возникают на безжалостном полотне. Счастье, если это все! Но иногда вследствие непонятного тонкого прозрения вы чувствуете, что сама особа эта изменилась; и под влиянием этой перемены страшный холод охватывает ваше сердце.
Прежде чем Грэм Вен сел за стол рядом с Исаврой, он почувствовал, что она переменилась к нему. Он почувствовал это по ее прикосновению, когда она подала ему руку при первом приветствии, по тону голоса в немногих словах, сказанных между ними, по отсутствию блеска в улыбке, которая прежде освещала ее лицо, как солнечный свет, внезапно блеснув весенним днем, дает более роскошные краски весенним цветам. Сидя рядом они молчали несколько минут. Действительно, было довольно трудно, не обладая изумительным разумением любящих, которым никакая стена не может помешать тайному обмену сигналов, решиться на отдельный разговор среди одушевленной беседы, где все, казалось, было зрение, все речь, все слух, не дозволявшие ни одному из присутствующих отвлечься от общего возбуждения. Англичане не придерживаются старого классического закона, который ограничивает число гостей за обедами, чтоб они были веселы, числом девяти муз. Они приглашают такое многочисленное общество и лиц таких неловких в искусстве поддерживать разговор за столом, что вы можете говорить со своим соседом, так же мало опасаясь быть услышанным, как если бы вы беседовали с путником, случайно встреченным у одного из колодцев в Сахаре. Не так бывает, за исключением торжественных случаев, в Париже. Там не легко бывает уединиться со своим соседом. Гости собравшиеся за обедом у Дюплеси составляли именно священное число девять: сам хозяин, Валерия, Рошбриан, Грэм, Исавра, синьора Веноста, герцогиня де Тараскон, один богатый и знатный империалист, князь ——; последний и наименее значительный останется не названным.
Я читал где-то, может статься, в одной из книг, которые американское суеверие посвящает тайнам спиритизма, как одаренный прозорливостью, технически именуемый медиумом, видит в опере ложу, которая для других кажется никем не занятою и пустою, наполненною духами, хорошо одетыми в costume de regle, смотрящими на сцену и слушающими музыку. Таким духам подобны лица, которых я называю Зрителями. Будучи еще в живых, они не имеют доли в жизни, которую переживают, они как бы являются из другого мира, чтобы слышать и видеть то, что происходит в нашем. Они жили когда-то в нашем мире, но уже пережили эту тревожную жизнь. Тем не менее мы занимаем их как актеры на сцене или марионетки занимают нас. Один из таких Зрителей присутствовал за обедом у Дюплеси.
Какой веселый, какой оживленный разговор шел за столом финансиста в этот день 8-го июля! Возбуждение приближающейся войны громко слышалось в голосе каждого Галла, просвечивало в его глазах. Каждую минуту делались обращения, то любезные, то саркастические, к англичанину, много обещавшему сыну знаменитого государственного человека и гражданину страны, к которой Франция всегда относится как завистливый союзник или как подозрительный недруг. Разумеется, Грэм не мог бы найти менее благоприятную минуту, чтобы спросить Исавру, действительно ли в ней произошла перемена. Разумеется также, что никогда достоинство Великобритании не было так неудачно представлено, как в этом случае представлял его молодой человек, воспитанный для дипломатической карьеры и жаждавший парламентских отличий. Он отвечал на все вопросы принужденным тоном, с неловко сделанною улыбкой; вопросы эти, обращенные прямо к нему, касались того, каким образом выразит свою восторженную симпатию к мужеству Франции английское правительство и народ; какое, как полагает он при своем знакомстве с германскою расой, впечатление произведет на южногерманские государства первое поражение Пруссии; правда ли, что человек по имени Мольтке не более как стратег на бумаге, забавный педант; будет ли Англия, в том случае когда Бельгия, очарованная славой Франции, захочет слиться с нею, иметь право представить против этого возражения, и пр. и пр. Я не думаю, чтобы Грэм в течение этого обеда хоть однажды подумал о судьбах Франции и Пруссии, в миллион раз меньше того, сколько он думал: «Почему эта девушка так изменилась ко мне? Милосердое Небо! Неужели она навсегда потеряна для моей жизни?»
По воспитанию, привычке, даже по страсти, этот человек был истый политик, космополит, также как и патриот, привыкший соображать, какое влияние каждое колебание в равновесии европейских держав, которого не может презирать ни один глубокий мыслитель, произведет на судьбы цивилизованного человечества и нации, к которой он принадлежал. Но разве не бывает в жизни минут, когда сердце человека внезапно суживает окружность, до которой простираются его движения? Как отлив после прилива, оно отступает от берегов, которые покрывало своим разливом, увлекая укорачивающимися волнами драгоценную находку, которую хочет сокрыт в своих глубинах.
Книга одиннадцатая. Глава 2
Глава вторая
Когда встали из-за стола, герцогиня де Тараскон сказала хозяину, который вел ее под руку:
— Конечно, нам с вами приходится плыть по течению. Но не кажется ли вам каким-то лицемерием происходивший за обедом веселый разговор, в котором мы также принимали участие? Вам я могу сказать это, но не сказала бы никому другому.
— И я также скажу вам, Madame la Duchesse, чего не сказал бы никому другому. Когда я думаю о настоящих событиях наедине, они представляются мне ужасным риском; но когда я выхожу из дому и вижу всеобщий энтузиазм, мне становится весело, и я говорю про себя: все так, но это может быть громадным приобретением для нас. Приобрести левый берег Рейна, это пустяки; но положить предел возрастающему могуществу нашего соседа, которое через несколько лет может подавить нас, это не пустяки. Во всяком случае, стоит ли этот выигрыш риска или нет, разве мог император, разве могло бы какое-нибудь правительство, не желающее через неделю лишиться своей власти, не вынуть этого жребия?
Герцогиня задумалась на минуту, пока они уселись на диван в углу залы. Потом проговорила очень медленно:
— Ни одно правительство, которого власть основана на всеобщей подаче голосов, не могло бы отказаться от этого. Но если б император удержал за собой личную власть, которая прежде давала возможность разумению одного человека контролировать и направлять страсти многих, я думаю, что в таком случае не было бы войны. Мне известно, что император сильно поддерживал наименее воинственных членов совета и что при заключении заседания совета... в речи Граммона, которая была на нем составлена, не было выражений возбуждающих вражду. Эти роковые слова были вынуждены настроением умов в палате и известием о народном возбуждении, которому нельзя было противиться, не рискуя вызвать революцию. Париж вынудил императора к войне. Что неизбежно то неизбежно, и, как вы говорите, выигрыш может стоить риска. Перехожу к другому, о чем вы шепнули мне, когда мы шли к столу; это было вроде жалобы, которая глубоко огорчила меня. Вы сказали, что я содействовала выбору, который может грозить опасностью, даже смертью одному моему дальнему родственнику, который может стать вашим близким родственником. Вы говорили об Алене де Рошбриане?
— Да; я принял предложение, которое он сделал моей единственной дочери.
— Очень рада этому, не столько за вас, как за него. Зная его, нельзя не ценить в нем лучших качеств лучшего французского дворянства, но зная так давно вашу прекрасную Валерию, я не могу не поздравить того, кому достанется ее рука. Вот мои объяснения: когда я обещала Алену мое содействие к получению офицерского чина в рядах мобилей, я не знала, что он принял или намерен принять на себя обязанности, которые будут привязывать его к дому. Теперь я беру назад свое обещание.
— Нет, герцогиня, исполните его. Я не был бы верноподданным, если бы решился в минуту необходимости отнять такого храброго защитника у государя, под мирным и благоденственным правлением которого я составил себе состояние. И говоря откровенно, если б Ален был действительно моим сыном, я настолько француз, чтобы помнить, что Франция мне мать.
— Довольно, друг мой, довольно, — воскликнула герцогиня, и горячий румянец проступил у нее сквозь слой жемчужной пудры. — Если бы каждый француз имел такие же чувства; если бы в нашем Париже сословные несогласия исчезли в общей мысли о своей стране; если бы в каждом французском сердце трепетало еще то чувство, которое в ужасные дни, когда все другие связи были порваны, чтило Францию как мать и собирало ее сынов на ее защиту против союза всей Европы, — тогда нам незачем было бы бледнеть при виде прусского игольчатого ружья. Но взгляните в ту сторону; разве это не картина аркадской юности? Мир яростно свирепеет вокруг, а любовь беззаботно шепчет о любви!
Герцогиня указала в угол соседней комнаты, где Ален с Валерией сидели в сторонке; он шептал ей что-то на ухо, и ее щеки, как можно было заметить даже на этом расстоянии, освещались нежным румянцем.
Книга одиннадцатая. Глава 3
Глава третья
Но в этом небольшом обществе были двое, которые не привлекали к себе внимания ни Дюплеси, ни придворной дамы. Пока князь и смиренный Зритель заняты были игрою в экарте, а живая Веноста вставляла свои замечания, Исавра рассеянно перебирала коллекцию фотографий разложенных на столе стоявшем в отдаленном углу комнаты у открытого окна, сообщавшегося с длинным и глубоким балконом, заставленным цветами и выходившим на Елисейские Поля, которые были освещены кротким светом бесчисленных звезд. Вдруг шепот, власти которого она не могла противиться, раздался над ее ухом, и вся кровь прихлынула ей к сердцу.
— Помните ли вы вечер в Ангиене? Когда я сказал, что воображению невольно представляется вопрос, будем ли мы через год в тот же день смотреть вместе на звезду, которую оба мы считали своею из числа многочисленных странников неба? Это было 8-го июля. Сегодня также 8-е июля. Пойдемте, отыщем нашу звезду. Я имею сказать вам то, что должен сказать. Пойдемте.
Машинально, — как сомнамбулы, говорят, машинально повинуются месмеристу, — Исавра повиновалась этой просьбе. В каком-то дремотном подчинении она последовала за ним и очутилась на балконе, среди цветов и под светом звезд, рядом с человеком, который был для нее существом, вечно окруженным цветами и освещенным звездами, романтическим идеалом сердца девственной женщины.
— Исавра, — сказал англичанин мягким тоном. — При звуке ее имени в первый раз услышанном из этих уст, каждая фибра ее существа затрепетала. — Исавра, я старался жить без вас, но не мог. Вы для меня все, все: без вас, кажется мне, на земле исчезают цветы, меркнут звезды на небе. Есть ли между нами разногласия во вкусах, привычках, мыслях? Дайте мне только надежду, что вы любите меня хотя бы вдесятеро меньше того, как я вас люблю, и эти разногласия перестанут быть разладом. Любовь приводит в гармонию все звуки, соединяет все цвета в своем божественном единении души и сердца. Взгляните наверх! Не там ли все та же звезда, что в прошлом году манила наши взоры? Не привлекает ли она все также наши взоры теперь? Исавра, говорите!
— Тс, тс... — Девушка не могла выговорить ничего больше, но отодвинулась от него.
Это движение не оскорбило его: в нем не было ненависти. Он приблизился к ней, взял ее за руку и продолжал голосом, который был так музыкален среди летней ночи под звездным небом:
— Исавра, есть одно имя, которое я никогда не могу произнести без почтения, с каким мы относимся к религии, соединяющей небо с землею, имя, которое для мужчины должно быть символом жизни украшенной и осчастливленной, возвышенной и освященной. Имя это «жена». Хотите ли принять от меня это имя?
Исавра опять не дала ответа. Она стояла немая и холодная и строгая как мраморное изваяние. Наконец, как бы утраченное сознание снова начало вступать в силу, она тяжело вздохнула и медленно провела руками по лбу.
— Насмешка, насмешка, — сказала она с улыбкой отчасти горькою, отчасти жалобною на бесцветных губах. — Вы ждали предложить мне этот вопрос, хотя знали, каков должен быть мой ответ? Я дала слово назваться женою другого.
— Нет, нет; вы говорите это мне в упрек, чтобы наказать меня! Скажите, что это не правда! Скажите!
Блуждающие глаза Исавры заметили тоску, отразившуюся на его лице.
— Как могут мои слова огорчать вас? — сказала она сухо. — Разве вы не писали, что я не гожусь быть вашею женой?
— Я?
— Что я отказалась от мирных наслаждений частной жизни? Мне казалось, что вы были так правы! Да! Я обручена с человеком, который полагает, что, несмотря на такое несчастие...
— Остановитесь, я требую, остановитесь! Вы видели мое письмо к мистрис Морли. С тех пор, как я написал его, я не имел ни минуты покоя от угрызений и раскаяния. Но хотя это письмо и возбудило ваш справедливый гнев...
— Оно не возбуждало моего гнева...
Не замечая перерыва, Грэм спешил высказаться:
— Вы простили бы меня, если бы могли читать в моем сердце. Все равно. Я беру назад все, что было сказано в этом письме, кроме слов, выражавших мое восхищение. Будьте моею, и вместо того чтоб удерживать в вас неудержимый порыв гения, который стремится занять первое место в голове или в сердце мира, я научусь сам ободрять его, делить и находить в нем торжество. Знаете ли вы, какая разница между отсутствующим и присутствующим, между далеким образом, против которого наши сомнения, страхи, подозрения воздвигают тени воображаемых гигантов, окружают его призрачными стенами, и любимым лицом, при виде которого духи отлетают и исчезают стены? Исавра, мы снова встретились. Вы теперь знаете из моих собственных уст, что я люблю вас. Вы говорите, что дали слово другому. Скажите ему откровенно, честно, что вы обманулись в своем сердце, что вы не можете располагать им. Спасите себя, спасите его от союза, в котором не может быть счастия.
— Теперь уже поздно, — сказала Исавра беззвучным голосом, но без следа нерешительной слабости на челе или губах. — Если б я теперь сказала этому другому: «я беру назад слово, которое дала вам», я убила бы его, убила бы и тело его и душу. Несмотря на мое ничтожество, для него я все; для вас, мистер Вен, для вас воспоминание; через год, может быть через месяц, вы с удовольствием будете думать, что избавились от меня.
Она отошла от него, отошла от цветов и звездного света; и когда Грэм — оправившись от смущения, в какое привели его ее подавляющие слова, с высокомерным видом и походкой человека, который отходит прочь от развалин своего счастия, опираясь на свою гордость — когда Грэм возвратился в комнату, все гости уже разъехались, исключая Алена, который продолжал шепотом разговаривать с Валерией.
Книга одиннадцатая. Глава 4
Глава четвертая
На следующий день, в назначенный час, Грэм вошел в квартиру Алена.
— С удовольствием могу объявить вам, — сказал маркиз весело, — что ящик прибыл, и мы вскоре можем приступить к разбору его содержимого; но прежде нужно позавтракать.
Во время завтрака Ален был весел и сперва не заметил мрачного выражения и рассеянности своего гостя. Наконец удивленный вялыми ответами на свои веселые шутки со стороны человека, которого искренняя речь всегда была так приятна и задушевный смех так симпатичен, он подумал, что причиной перемены в Грэме было какое-нибудь недоразумение происшедшее между ним и Исаврой накануне; но помня, с какою решительностью Грэм отклонил разговор о прекрасной итальянке, он был в затруднении как согласить свой добродушный порыв со скромностью, к которой обязывала его благовоспитанность. Во всяком случае комплимент, сделанный молодой особе, которою так восхищался Грэм, не мог повредить.
— Как прекрасна была вчера Mademoiselle Чигонья!
— В самом деле? Мне показалось, что она не совсем здорова. Не слыхали ли вы, когда Monsieur Тьер будет говорить о войне?
— Тьер? Нет. Кто теперь думает о Тьере? Благодарю Бога, время его прошло! Я не знаю ни одной девушки в Париже, не исключая Валерии — я хочу сказать Mademoiselle Дюплеси — которая одевалась бы с таким изящным вкусом, как Mademoiselle Чигонья. Вообще у женщин-писательниц вкус ужасный.
— В самом деле. Я не заметил, как она была одета. Я не судья в таких тонких вещах, как дамские туалеты или вкусы писательниц.
— Простите меня, — мрачно сказал beau Marquis. — Что касается туалетов, то, мне кажется, это такая существенная вещь в глазах женщин, что ни один мужчина, интересующийся женщинами, не должен презирать критическое изучение этого предмета. В женщине с утонченным характером никогда не встретишь вульгарности в одежде. Я понял эту истину только с того времени как выехал из Бретани.
— Вероятно, любезнейший маркиз, вам случалось читать в Бретани книги, которые в Париже мало кто читает, не будучи ученым по призванию; и вероятно вы припомните, что Гораций приписывает самую изящную утонченность в одежде, выраженную у него непереводимыми словами simplex munditiis, женщине, которая отличалась не меньшею легкостью и быстротой, с какою меняла свои привязанности. Разумеется это не может касаться Mademoiselle Чигоньи; но как много других изящно одетых дам в Париже, которых злосчастные обожатели
fidem
Mutatosque deos flebit.
Теперь, с вашего позволения, мы можем приступить к разбору ящика с письмами.
Ящик был принесен и отперт; Ален с заботливым вниманием пересмотрел все, что в нем заключалось, прежде чем передал Грэму несколько записок, в которых англичанин тотчас же узнал одинаковый почерк с письмом Луизы, завещанным ему Ричардом Кингом.
Письма были подобраны в хронологическом порядке и перенумерованы.
Письмо I.
«Любезнейший маркиз, — Как мне благодарить вас за получение и пересылку мне этих удостоверений? Вам хорошо известен несчастный эпизод в моей жизни, и вы можете понять, как неоценима оказанная мне вами услуга. Я избавлена от всяких дальнейших преследований со стороны человека, который на самом деле не имеет никаких прав посягать на мою свободу, но его преследования могли подвергнуть меня скандалу и неприятности обращаться за покровительством к закону и обнаружить незаконный брак, в который я была вовлечена обманом. Я предпочла бы скорее быть разорванною на части бешеными лошадьми, как королева, про которую пишут в истории, нежели обесчестить себя и своих предков, которыми я могу гордиться, по крайней мере со стороны матери, сознавшись, что я жила с этим низким англичанином как жена, тогда как я была только... о, Боже, я не могу договорить!
«Нет, Monsieur le Marquis, я не нуждаюсь в денежной помощи, которую вы с таким великодушием мне предлагаете. Хотя я не знаю, где находится мой бедный милый дядя, хотя я сомневаюсь, если б и знала это, могу ли я решиться доверить ему известную только вам тайну принятого мною имени, так что если он узнает обо мне, то будет почитать меня умершею, — но у меня все еще остается довольно денег из тех, что он дал мне для прожития; если же их недостанет, тогда я думаю, что с моим знанием английского языка и другими скромными талантами я могу найти место учительницы или гувернантки в каком-нибудь немецком семействе. Во всяком случае, я буду скоро опять писать вам, и прошу вас сообщить мне все, что вы узнаете о моем дяде. Я так благодарна вам, что вы не верите ужасной клевете, которая должна так сильно поразить такого гордого человека, который, несмотря на все свои заблуждения, неспособен на низость.
«Адрес мой Аугсбург, poste restante.
«Вам преданная,
« —— »
Письмо II.
(Через семь месяцев после письма No I).
Аугсбург.
«Любезнейший маркиз, — Благодарю вас за вашу добрую записку, в которой вы уведомляете меня о ваших хлопотах, хотя до сих пор безуспешных, с целью узнать, что сталось с моим несчастным дядей. Со времени последнего моего письма я жила очень покойно. Я давала здесь уроки в нескольких семействах; в числе моих учениц есть две очень знатные девицы. Они так полюбили меня, что их мать просит меня поступить к ним в дом в качестве гувернантки. Какие чудные сердца у этих германцев, такие простые, такие правдивые! Они не возбуждают докучных вопросов, доверчиво относятся к тому, что я сама рассказываю». — Здесь следовало несколько общих мест о германском характере, и затем постскриптум. — «На следующей неделе я поступаю на место. Если вы узнаете что-нибудь о моем дяде, напишите мне, адресуя письмо графине фон Рюдесгейм, замок N—— М—— на Рейне».
— Рюдесгейм!
Не была ли это родственница, может быть жена графа фон Рюдесгейма, с которым Грэм познакомился в прошлом году?
Письмо III.
(Три или четыре года спустя после последнего письма).
«Вы поистине удивили меня, Monsieur le Marquis. Мой дядя оказался в Алжире под чужим именем, солдатом в Алжирской армии? Мой милый, гордый, блестящий дядя! Я не могу верить этому, также как и вы не верите: но я жажду узнать о нем дальнейшие сведения, какие вы можете собрать. Я может быть удивлю вас, когда скажу о себе, что выхожу замуж. Ни с чем нельзя сравнить доброту ко мне Рюдесгеймов с тех пор как я поступила к ним в дом. Особливо в последний год они обращались со мною как с равною, как с членом семейства. В числе постоянных посетителей дома есть один господин благородной фамилии, но не такого высокого рода и не с таким большим состоянием, чтобы женитьба на вдовой французской гувернантке была для него mésalliance. Я уверена, что он любит меня искренно, и он единственный человек, любовь которого мне было приятно заслужить. Свадьба наша последует в течение нынешнего года. Разумеется, ему неизвестна моя печальная история, и он никогда не узнает ее. Во всяком случае Луиза Д—— умерла. В доме, куда я вступаю, негодный англичанин по всей вероятности никогда не будет иметь возможности стать мне поперек дороги. Тайна моя в ваших руках так же надежна, как в могиле, где покоится та, которую вы когда-то любили под именем Луизы Д——. Я не буду больше беспокоить вас моими письмами; но если вы узнаете что-нибудь вполне достоверное о судьбе моего дяди, напишите мне строчку, адресуя во всякое время письма как прежде графине фон Рюдесгейм для Madame М——.
Примите уверение в моей вечной благодарности за всю доброту, какую вы оказывали мне, не отказываясь признавать меня вашею родственницей. Союзом, в который вступает ваша родственница, она не унизит имени, которое соединяет ее с еще более высоким родом де Рошбрианов».
На этом письме покойный маркиз написал карандашом: «Разумеется, Рошбриан никогда не откажется признавать своих родственников, хотя бы даже и дочь рисовального учителя. Красивое существо, Луиза, но сварливая! Я бы не мог любить Венеру, если б она была сварлива. Несчастное открытие, что ее мать была из благородной фамилии, вскружило голову Луизе. В той или другой форме всякая женщина страдает одною и тою же болезнью — тщеславием. Имя ее будущего мужа, не названное в письме, легко узнать».
Следующее письмо было от 7-го мая 1859, на бумаге с траурною каемкой, и содержало в себе только следующие строки:
«Я была очень утешена вашим вчерашним визитом, любезнейший маркиз. Горе мое было тяжело, но в последние два года поведение моего мужа делало жизнь мою несчастною, и я оправляюсь от удара причиненного мне его внезапною смертью. Правда, что я с детьми осталась в бедности, но я не могу принять вашего великодушного предложения помочь мне. Не страшитесь за мою дальнейшую судьбу. Прощайте, любезнейший маркиз! Письмо это вы получите как раз пред вашим отъездом в Неаполь. Bon voyage».
На этом письме не было ни адреса, ни почтовой марки; очевидно оно было передано чрез посланного.
Последнее письмо, от 20-го марта 1861, было еще короче предыдущего:
«Я последовала вашему совету, любезнейший маркиз; и отбросив все сомнения приняла его доброе предложение, с условием, что он никогда не поедет со мной в Англию. Я равнодушна к этому браку. Теперь я могу вам признаться, что бедность моя была крайняя. Ваша, с неизменною благодарностью,
« —— »
Это последнее письмо также не имело на себе почтовой марки и очевидно было послано с нарочным.
— Больше нет писем от этой особы? — спросил Грэм. — И никакого указания на ее существование?
— Нет, по крайней мере я не нашел ничего больше. Я теперь вижу, почему я сохранил эти письма. В содержании их нет ничего, что бы не было почтенно для моего отца. Они показывают, как он был способен к бескорыстной доброте даже к отдаленной родственнице, которою он, разумеется, не мог гордиться, судя не только по его приписке карандашом или по тому, что она занимала место гувернантки, но по ее невысокому взгляду на брачные узы. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто бы могла быть эта женщина. По крайней мере я никогда не слыхал ни о ком из состоящих в родстве, хотя бы отдаленном, с нашею фамилией, в ком бы я мог узнать особу, писавшую эти письма.
— Могу я оставить их у себя на короткое время?
— Простите, если я прежде предложу вам вопрос. Сколько я могу догадываться, цель ваших розысков должна иметь связь с вашим соотечественником, которого эта дама вежливо называет «негодным англичанином»; но признаюсь, мне не хотелось бы через эти письма подать повод к какому-нибудь скандалу, в котором могло бы быть замешано имя моего отца или кого-нибудь из членов моей фамилии.
— Маркиз, я прошу доверить эти письма моей скромности именно для того чтоб избежать скандала.
— Foi de gentilhomme?
— Foi de gentilhomme!
— Возьмите их. Где и когда мы опять свидимся?
— Я думаю вскоре; но я должен сегодня вечером выехать из Парижа. Я отправляюсь в Берлин, чтобы разыскать эту графиню фон Рюдесгейм, и боюсь, что через несколько дней путешественникам не будет дозволено переезжать границу между Францией и Германией.
Обменявшись еще несколькими незначительными словами, молодые люди пожали друг другу руку и расстались.
Книга одиннадцатая. Глава 5
Глава пятая
Раздумывая над прочтенными письмами, которые замечательно подвигали вперед возможность отыскания Луизы Дюваль, Грэм не чувствовал уже такого живого и заботливого интереса как прежде. Итак, Луиза Дюваль была сперва замужем за иностранцем, который, по ее словам, принадлежал к благородной фамилии и имя которого нетрудно было узнать от графини фон Рюдесгейм. Брак этот по-видимому не был счастлив. Оставшись вдовою без средств, она снова вышла замуж, очевидно не по любви. В 1861 году она была еще в живых, а в 1859 были живы ее дети; не был ли ребенок, о котором упоминает Ричард Кинг, одним из них?
Тон и склад писем мог пролить некоторый свет на характер писавшей: они обнаруживали гордость, упрямое своеволие и неприятную жесткость натуры; но ее отказ от всякой денежной помощи со стороны такого человека как покойный маркиз де Рошбриан указывал на чувство некоторого достоинства. Очевидно, что каковы бы ни были ее странные идеи о ее первом браке с Ричардом Кингом, она не была искательница приключений; и по всей вероятности она не была лишена какой-нибудь прелести, которая возбудила к ней дружеский интерес такого дальнего родственника и человека столь эгоистичного в своих удовольствиях, как ее аристократический корреспондент.
Но что составляет по отношению к его личному счастию надежда, даже почти вероятность, скорого исполнения доверенного ему поручения? Каков бы ни был исход, получит ли он, вследствие смерти матери или в особенности дочери, богатство, или же, если они еще живы, у него останется только скромное независимое состояние, во всяком случае Исавра была для него потеряна, и состояние утрачивало всякое значение. Но первое чувство его, когда он оправился от поразивших его слов Исавры, что она безвозвратно связана с другим, не было упреком самому себе. Оно было чувством сильной горечи против той, которая, если действительно была так привязана к нему, как он мог ожидать, могла в такое короткое время склонить свое сердце к союзу с другим. Несомненно, что горечь эта была несправедлива; но я считаю ее естественною в человеке с такою гордою природой и таким сильным чувством, как у Грэма, когда надежды его были таким образом разбиты. Злоба есть первое чувство являющееся у человека любящего со всею горячностью своей души, и отвергнутого, все равно почему и отчего бы то ни было. Женщиной, которая, как он имел причину предполагать, сама любит его; и хотя понятие о чести было высоко у Грэма, однако же мужчина не смотрит на честь теми же глазами, какими смотрит женщина, будучи поставлена в одинаковое затруднительное положение. Грэм искренно думал, что если Исавра любит его настолько, что ей неприятен союз с другим, которому она могла дать обещание только очень недавно, то с ее стороны была бы более честным откровенно сказать это своему жениху, нежели оставлять его в неведении, что ее сердце не принадлежит ему. Но такие обещания чрезвычайно важны в глазах девушек подобных Исавре, а ее обещание не было только делом обыкновенной чести женщины. Если бы человек, которому она дала слово, был выше ее по положению, богатству, всему, что льстит честолюбию женщин в брачном выборе, если б он был рассудителен, тверд и самостоятелен среди испытаний и опасностей жизни, честь женщины еще могла бы найти извинение в нарушении данного слова. Но бедный, болезненный, слабый, несчастный мальчик-поэт, который смотрел на нее как на ангела спасителя — сказать ему «возвратите мне мою свободу», значило покинуть его во власть смерти и греху. Но Грэм разумеется не мог угадать, почему то, что он как мужчина почитал справедливым, было для нее, как женщины, невозможно; и он снова вернулся к своим старым предрассудкам, что в уме и сердце писательницы, посвященных созданию воображаемых героев, не может быть действительной глубины и силы чувства к любящему ее человеку. Погруженный в мечтания он медленно шел с опущенным взором по направлению к Британскому посольству, где не лишнее было справиться, не требовалось ли, в виду предстоящей войны, иметь особый паспорт при отъезде в Германию.
— Bon jour, cher ami, — произнес приятный голос, — давно ли вы в Париже?
— А, любезнейший Monsieur Саварен! Рад видеть вас в добром здоровьи! Madame, надеюсь, также здорова? Прошу вас передать ей мое почтение. Я пробыл в Париже всего день или два и уезжаю сегодня вечером.
— Так скоро? Вероятно, вас пугает война. В какую сторону вы теперь идете?
— В Британское посольство.
— Я пройду до него вместе с вами; это мне по дороге. Я хочу зайти к прекрасной итальянке привести ей мои поздравления — по поводу известия, которое я узнал сегодня утром.
— Вы говорите о Mademoiselle Чигонье; а известие, вызывающее поздравления — ее предстоящая свадьба!
— Mon Dieu! Когда вы могли слышать об этом?
— Вчера вечером, в доме Monsieur Дюплеси.
— Parbleu! Я побраню ее хорошенько, что она поверила своему новому другу Валерии тайну, которую скрывала от своих старых друзей, от жены и от меня.
— Кстати, — сказал Грэм тоном безграничного равнодушия, — кто этот счастливец?
— Разве вы не догадываетесь?
— Нет.
— Густав Рамо.
— А! — почти взвизгнул Грэм, так резок и пронзителен был его крик. — А! Я действительно должен был угадать! Я думаю, Madame Саварен помогала в этом сватовстве. Надеюсь, что все устроится хорошо; конечно для него это будет спасением. Лишь бы она могла найти в этом свое счастие!
— В этом не может быть сомнения! Оба поэты, можно сказать созданы друг для друга.
— Прощайте, любезнейший Саварен! Вот и посольство.
Книга одиннадцатая. Глава 6
Глава шестая
В этот же вечер Грэм сидел в купе экстренного поезда направлявшегося к Страсбургу. Он послал занять для себя целое купе, но это оказалось невозможным. Одно место было в нем занято до C——, после которого Грэм мог продолжать путь один, заплатив за остальные три места.
Садясь в вагон, он едва заметил другого пассажира, сидевшего в дальнем углу. Поезд быстро пролетел несколько миль. В купе царствовало глубокое молчание, прерываемое только по временам тяжелыми нетерпеливыми вздохами, которые выходят из самой глубины души и о которых тот, кто вздыхает, не имеет сознания; такие вздохи вырывались из уст англичанина и привлекли на него наблюдательный боковой взгляд его спутника.
Наконец последний сказал на прекрасном английском языке, хотя с французским акцентом:
— Я не обеспокою вас, сэр, если зажгу маленький дорожный фонарик? Я имею привычку читать ночью в дороге, а с их негодными фонарями ничего не видно. Но если вы желаете спать и мой фонарь может помешать вам, то считайте мою просьбу как бы невысказанной.
— Вы очень любезны, сэр. Пожалуйста зажигайте ваш фонарик, он не помешает мне спать.
Когда Грэм ответил, то как ни далеки были его мысли от настоящего места и времени, ему смутно показалось, что он где-то прежде слышал этот голос.
Пассажир зажег маленький фонарик, прикрепил его к подоконнику и достал из небольшого кожаного мешка разные газеты и памфлеты. Грэм откинулся назад и чрез минуту опять вздохнул.
— Позвольте предложить вам эту вечернюю газету; вы вероятно не имели времени просмотреть ее до отхода поезда, — сказал его спутник, наклоняясь вперед и протягивая одною рукой газету, тогда как другою приподнял свой фонарик. Грэм обернулся, и лица обоих пришлись очень близко друг к другу. У Грэма дорожная шапка была надвинута на глаза; сосед был с непокрытою головой.
— Monsieur Лебо!
— Bon soir, мистер Лам!
Последовало минутное молчание; потом г. Лебо начал:
— Мне кажется, мистер Лам, что в лучшем обществе, чем какое можно встретить в Фобургском предместьи, вы известны под другим именем.
Грэм не имел охоты играть роль и отвечал спокойно и высокомерно:
— Может быть; а какое имя?
— Грэма Вена. И теперь, — продолжал Лебо так же спокойно и свысока, но несколько более угрожающим тоном, — когда мы, оба джентльмены, таким образом встретились, будет ли с моей стороны неуместным спросить, почему вы удостоили искать моего знакомства в переряженном виде?
— Monsieur le vicomte de Moleon, если вы заговорили о переряживании, то будет ли с моей стороны нескромным, если я спрошу, почему мое знакомство было принято Monsieur Лебо?
— Ha! Значит, вы сознаетесь, что искали Виктора де Молеона, когда в первый раз пришли в кафе Жак-Жак?
— Откровенно сознаюсь в этом.
Monsieur Лебо откинулся назад и, казалось, размышлял.
— Теперь вижу! Только для того чтоб узнать, не может ли Виктор де Молеон дать вам какие-нибудь сведения о Луизе Дюваль. Но так ли?
— Вы правы, Monsieur le vicomte.
Лебо опять замолчал, размышляя; а Грэм, в таком душевном состоянии, в каком человек, наиболее презирающий поединки, тем не менее может чувствовать удовольствие при мысли, что убийство положит конец его несчастию, сбросил свою шапку, приподнял свой широкий открытый лоб и нетерпеливо топнул ногой, как бы желая вызвать ссору.
Monsieur Лебо спустил очки и посмотрел на англичанина своим спокойным, острым, проницательным взглядом.
— Мне приходит в голову, — сказал он с улыбкой, очарованию которой не мешали даже его накладные бакенбарды, — мне приходит в голову, что джентльмены, как вы и я, могут разговаривать двумя способами: во-первых, сдержанно и осторожно; во-вторых, с полною откровенностью. Из нас двоих может быть я имею больше вашего причин соблюдать осторожность и сдержанность в разговоре с посторонним. Позвольте же мне предложить другой способ — полную откровенность. Что вы на это скажете?
Он протянул руку.
— Полная откровенность, — отвечал Грэм, смягчаясь и чувствуя внезапное расположение к этому некогда грозному дуэлисту и пожимая, как жмет англичанин, руку, протянутую ему в знак примирения человеком, которого он хотел вызвать на ссору.
— Позвольте мне теперь, прежде чем вы предложите мне какой-нибудь вопрос, предложить один вопрос вам. Каким образом узнали вы, что Виктор де Молеон и Жан Лебо одно и то же лицо?
— Я узнал это от полицейского агента.
— А!
— С которым советовался о способах убедиться, находится ли еще в живых Луиза Дюваль и где ее можно отыскать.
— Премного вам благодарен за это сведение. Я не подозревал, что парижская полиция прознала прежнее alias бедного Monsieur Лебо, хотя кое-что из бывшего в Лионе заставляло меня подозревать это. Странно, что правительство, зная чрез полицию, что Виктор де Молеон, писатель которого оно не имело причин поощрять, находится в таком скромном положении, как оно никогда, даже в своих официальных газетах, не нашло удобным заявить об этом! Впрочем, если подумать, что бы из этого вышло? Они не могли доказать ничего против Жана Лебо. Они могли сказать только: «Жан Лебо подозревается в слишком горячей любви к свободе, в том, что он слишком ревностный друг народа, и Жан Лебо издает le Sens Commun». Такое заявление сделало бы Виктора де Молеона героем красных, а этого меньше всего могло желать осторожное правительство. От души благодарю вас за ваш откровенной ответ. Теперь, какой вопрос угодно будет вам предложить мне?
— Все, что вы можете сказать мне о Луизе Дюваль.
— Извольте. В молодости я слышал смутные рассказы, что моя сводная сестра, от первого брака моего отца с Mademoiselle де Бовилье, когда он уже в довольно зрелых годах женился во второй раз, невзлюбила свою мачеху; и будучи совершеннолетнею и имея собственное независимое состояние, оставила дом отца, поселилась у одной пожилой родственницы и там вышла замуж за учителя, который давал ей уроки рисования. После этого брака, от которого отец тщетно старался отговорить ее, семейство наше от нее отказалось. Это было все, что я знал до тех пор пока, получив после смерти родителей наследство, услышал от поверенного моего отца, что рисовальный учитель Дюваль вскоре же растратил все состояние жены, остался вдовцом с одною дочерью и впал в крайнюю бедность. Он являлся к моему отцу с просьбой о денежной помощи. Отец, хотя вовсе не был богат, согласился назначить ему ежегодную пенсию с условием, чтоб он никогда не сообщал своей дочери о ее родстве с нашею фамилией. Тот согласился на это условие и каждую четверть года являлся к поверенному моего отца за получением пенсии. Но поверенный сообщил мне, что этот вычет из моего дохода прекратился, что Monsieur Дюваль уже целый год как не являлся и не присылал за своею пенсией, и что он вероятно умер. Однажды слуга докладывает, что меня желает видеть молодая дама — в те времена молодые дамы часто навещали меня. Я принял ее. Вошла молодая особа, почти одних лет со мною, которая, к моему изумлению, приветствовала меня, называя дядей. Это была дочь моей сводной сестры. Отец ее умер несколько месяцев тому назад, честно исполнив условие, с которым ему выдавалась пенсия, и девушка никогда не мечтала о своем праве, о котором, будь она умна, она не стала бы и заботиться, о несчастном, бесполезном праве считаться ветвью родословного дерева благородной французской фамилии. Но вследствие тесных обстоятельств и из женского любопытства разыскивая в бумагах покойного отца разгадки относительно получавшейся им пенсии, она нашла письма своей матери, письма моего отца, которые бесспорно доказывали, что она внучка покойного виконта де Молеона и моя племянница. История ее, которую она мне рассказала, была очень грустная. Считая себя по происхождению не более как дочерью рисовального учителя, и оставшись после его смерти, бедною, беспомощною сиротой безо всяких средств, она приняла предложение одного англичанина, медицинского студента, который ей не нравился. Будучи несчастлива с этим человеком и узнав из документов, о которых я упомянул, что она моя племянница, она явилась ко мне за советом и утешением. Какой совет я, или кто бы то ни было, мог дать ей, кроме того чтоб она постаралась устроиться как можно лучше в своем настоящем положении и продолжала жить с мужем? Но она возбудила еще другой вопрос. Кажется она говорила с кем-то, с хозяйкой своей квартиры, или с какою-нибудь другою женщиной, с которой свела знакомство, о том был ли ее брак с этим человеком законным и не обманул ли он ее. Вопрос этот был очень важен, и я тотчас же послал за своим юристом. Узнав обстоятельства, он сразу объявил, что брак не был действителен по французским законам. Но без сомнения французские законы не были известны ее soi-disant мужу англичанину, и с его согласия брак может тотчас же быть закреплен по закону. Monsieur Вен, я не могу найти слов, чтоб изобразить вам радость, какая выразилась в лице и словах бедной девушки, когда она узнала, что не была связана с этим человеком на всю жизнь как жена. Бесполезно было говорить с ней и убеждать ее. Возник другой вопрос, едва ли менее важный. Правда, брак не был законным, но не было ли во всех отношениях лучше принять меры к формальному его расторжению, освободив ее таким образом от всякой попытки со стороны англичанина заявлять свои права на нее и дав ей возможность представить дело в настоящем виде, не оскорбительном для ее чести, в глазах другого искателя ее руки? Она не хотела слушать о таком предложении. Она объявила, что не может подвергать бесчестию семейство, в которое желала снова войти. Допустить, что она снизошла до такого mésalliance и так уже достаточно дурно; но объявить свету, что, называясь женою, она в действительности была только любовницей медицинского студента — она скорее решилась бы броситься в Сену. Все ее желания ограничивались тем, чтобы найти на время какое-нибудь убежище, какое-нибудь скрытое место, откуда она могла бы написать этому англичанину, что он не имеет на нее никакого законного права. Без сомнения после этого он оставит ее в покое, возвратится в свою страну и она избавится от него навсегда. И если ее история останется в тайне, она будет иметь возможность сделать более приличную партию. Пылкое молодое существо — настоящая де Молеон по своей пылкости — она сильно заинтересовала меня. Я должен сказать, что она была замечательно красива, и хотя не получила большего образования и была воспитана в таких низменных обстоятельствах, в ней не было ничего вульгарного, напротив что-то, je ne sais quoi, обличавшее благородство и породу. Во всяком случае со мной она делала все, что хотела. Я согласился помочь ее желанию найти убежище. Разумеется я не мог поместить ее в своей квартире, но уговорил одну родственницу ее матери, старушку, жившую в Версали, взять ее к себе, открыв ее происхождение, но разумеется не сказав ничего о ее незаконном замужестве. Время от времени я навещал ее. Но однажды узнал, что эта беспокойная блестящая птичка улетела. В числе дам, бывавших в доме ее родственницы, была некоторая Madame Мариньи, очень красивая молодая вдова. Луиза скоро подружилась с нею. Вдова переехала из Версаля в Париж, где наняла квартиру и пригласила Луизу жить вместе с нею. Та согласилась. Мне это не нравилось, потому что вдова была слишком молода и слишком большая кокетка, чтобы быть надежною компаньонкой для Луизы. Но хотя последняя уверяла меня в своей благодарности и уважении, однако я не имел власти контролировать действия бедной девушки. Между тем человек, называвшийся ее мужем, уехал из Франции, и о нем ничего не было известно. Я видел, что для Луизы самое лучшее было бы выйти замуж за человека достаточно богатого, чтоб удовлетворять ее вкус к роскоши и блеску; и если бы представилась возможность подобного замужества, ее можно было бы уговорить, для устранения всяких затруднений к новому браку, формально расторгнуть прежний, от чего она до сих пор так решительно отказывалась. Такой случай представился. Человек достаточно богатый и с карьерой обещавшей ему громадные богатства в будущем, с которым я познакомился в те дни, когда быстро проматывал остатки своего наследства, этот человек увидал ее в опере вместе с Madame Мариньи, влюбился в нее и, узнав, что она моя родственница, просил меня представить его. Я был очень рад этому и, говоря правду, кошелек мой к тому времени настолько истощился, что я видел себя в невозможности продолжать помогать Луизе по-прежнему; и тогда что сталось бы с нею? Я счел долгом сказать Лувье...
— Лувье — финансисту?
— Ах, это имя сорвалось у меня с языка, но все равно, нет никакой причины скрывать, что это был он. Итак, я говорю, я счел долгом доверить Лувье историю несчастного незаконного брака. Это не охладило его пыл. Он ухаживал за ней как только мог, но видно было, что он ей очень не нравился. Однажды она прислала, за мной очень расстроенная и показала мне объявления во французских газетах, которые, хотя имя ее и не было названо, очевидно касались ее и были напечатаны ее soi-disant мужем. Объявления могли повести к ее открытию, если б она осталась в Париже. Она вынудила мое согласие на ее отъезд. Madame Мариньи имела свои причины к отъезду из Парижа и условилась сопровождать ее. Я снабдил ее необходимыми средствами, и чрез день или два она со своим другом уехала, как я понял, в Брюссель. Я не получал от нее писем, и собственные дела так сильно занимали меня, что бедная Луиза могла бы совершенно выйти у меня из головы, если бы не ее жених, который был в отчаянии от ее отъезда. Лувье просил меня дать ее адрес; но я не мог дать ему других указаний кроме того, что, по ее словам, она отправилась в Брюссель, где намерена была пробыть недолго и переселиться в какую-нибудь тихую деревню. Недолго спустя — я не могу припомнить, сколько именно времени, может быть несколько недель, может быть два или три месяца, — я получил от нее краткую записку, в которой она просила прислать ей небольшую сумму, последнюю, которую она примет от меня; так как она решила, лишь только здоровье позволит ей, найти средства поддерживать себя самой; отвечать ей она просила в Ахен, poste restante. Я послал ей просимую сумму, может быть несколько больше, и при этом признавался, что я совершенно разорился. Я просил ее подумать очень серьезно, прежде чем решиться отказываться от положения и состояния, которые обеспечит ей союз с Лувье. Это последнее соображение так занимало меня, что когда Лувье зашел ко мне, я думаю в тот же или на следующий день, я дал ему прочесть письмо Луизы и сказал что, если он все так же влюблен в нее, как и прежде, les absens ont toujours tort, а ему лучше самому отправиться в Ахен и разыскать ее; что я вполне одобряю его чувства и согласен на его брак, но продолжаю настаивать, что с ее стороны было бы благоразумно и честно принять меры — которые французский закон по возможности облегчает и избавляет от скандала — к расторжению незаконного союза, в который она по своей детской неопытности была вовлечена обманом. Лувье отправился в Ахен. На следующий же день произошло это ужасное несчастие, сделавшее меня добычею безжалостной клеветы, лишившее меня всех друзей, вынудившее бежать из отечества без гроша денег, скитаться без имени — пока, пока мой день мог снова настать — всякая собака, если ее только не повесят, имеет свой день; — когда эта несчастие обрушилось на меня, я оставил Францию и не слыхал ничего больше ни о Луизе, ни о Лувье; ни одно письмо, адресованное мне в Париж, не могло дойти...
Он остановился, очевидно сильно взволнованный. Потом продолжал спокойным деловым тоном, каким начал свой рассказ:
— Воспоминание о Луизе совсем исчезло у меня, пока ваш вопрос не оживил его. Случилось так, что ваш вопрос был предложен в то самое время, когда я решился возвратить себе настоящее имя и общественное положение. При этом мне разумеется пришлось встретиться со старым моим знакомым Лувье; а имя Луизы было по необходимости связано с ним. Те немногие сведения, которые я тогда сообщил вам о моей племяннице, получены были от него. Теперь я могу сказать больше. Кажется прибыв в Ахен, он узнал, что Луиза уехала оттуда днем или двумя раньше, и как гласила сплетня, за ней некоторое время ухаживал богатый и знатный обожатель, для свидания с которым она уехала в Мюнхен. Лувье поверил этому рассказу; с негодованием уехал из Ахена и больше уже ничего не слыхал о Луизе. Вероятно, мистер Вен, она давно умерла. Если же она еще жива, то я уверен, что рано или поздно буду иметь от нее известия. Теперь, когда я опять явился в Париж под своим именем, начал карьеру, которая, на добро или зло, должна доставить моему имени громкую известность, Луиза не может не узнать о моем существовании и местопребывании; и если я не ошибаюсь совершенно в ее характере, она без сомнения уведомит меня о себе. Если вы пожалуете мне ваш адрес, я сообщу вам о ней, что узнаю. Разумеется, я не сомневаюсь в вашем прошлогоднем уверении, что вы желаете отыскать ее для ее пользы, а не для того чтобы потревожить или оскорбить ее.
— Конечно. Могу вас уверить в том моей честью. Если вы почтите меня письмом, то его лучше всего адресовать на мою лондонскую квартиру; вот моя карточка. Но, Monsieur le vicomte, есть еще один пункт, о котором вы простите, если я еще предложу вам вопрос. Не подозреваете ли вы, что была особая причина, почему эта дама так поспешно уехала из Парижа и отказалась от замужества с Лувье, которое со светской точки зрения представляло столько выгод, что причина эта была вероятность, что она вскоре станет матерью ребенка от человека, которого она отказывалась признавать своим мужем?
— Эта мысль не приходила мне в голову, пока вы не спросили меня, был ли у нее ребенок. Если ваше предположение справедливо, то эта причина очевидно могла усиливать ее отвращение от формального расторжения брака. Но если Луиза еще жива и мы с ней встретимся, то я не сомневаюсь, что теперь, когда не может быть более повода скрываться, она скажет мне правду. После нашего откровенного разговора я думаю, что могу спросить вас, прав ли я, догадываясь, что этот soi-disant муж, которого имя я позабыл — Мак... кажется какое-то шотландское — она, помнится, говорила, что он был Eccossais, — умер, оставив завещание в пользу Луизы или ее ребенка, который мог от него родиться?
— Не совсем так. Человек этот, как вы говорите, действительно умер, но не сделал завещания в пользу женщины, которая не хотела признавать их брака. Но у него есть родственники, которые, зная его историю, полагают справедливым несколько вознаградить ее за тот вред, который бессознательно был причинен ей и еще более потомству, которое могло произойти от этого брака, не почитаемого ими неправильным или незаконным. Позвольте теперь объяснить, почему я искал вашего знакомства в переряженном виде и под чужим именем. Я едва ли мог доверить Monsieur Лебо то, что теперь без всяких колебаний сообщаю виконту де Молеону.
— Cela va sans dire. Значит, вы верили тогда клевете относительно бриллиантов; вы не верите ей теперь?
— Теперь! Я только дивлюсь, как кто-нибудь, зная вас, мог верить ей.
— О, как часто, с какими слезами бешенства, во время моего изгнания, моих скитаний, я сам задавал себе этот вопрос! Бешенство это теперь прошло; и у меня осталось только одно чувство к этому легковерному, непостоянному Парижу, которого я некогда был идолом, а на другой день притчею. Да, человек часто искуснее играет в шахматы, оттого что долгое время был только зрителем. Он лучше понимает, какой сделать ход, когда пожертвовать фигурой. Политика, мистер Вен, единственная увлекательная игра, которая осталась мне в мои годы. В ваши есть еще другая: любовь. Однако как летит время! Мы приближаемся к станции, на которой я должен сойти. У меня есть родственники со стороны матери в этом округе. Они не империалисты; говорят, что они имеют влияние в своем департаменте. Но прежде чем обратиться к ним под своим именем, я думаю благоразумнее будет, если Monsieur Лебо потихоньку разузнает каково их действительное значение и какие надежды на успех может иметь Виктор де Молеон, если предложит себя в депутаты на следующих выборах. Пожелайте ему успеха, мистер Вен! Если это удастся ему, вы когда-нибудь услышите о нем, что он увенчан в Капитолии или сброшен с Тарпинской скалы.
Поезд остановился. Ложный Лебо собрал свои газеты, поправил очки, взял мешок, и выходя остановился в дверях, пожал руку Грэму, сказав:
— Будьте уверены, что я не забуду вашего адреса, если буду иметь, что сообщить. Bon voyage!
Книга одиннадцатая. Глава 7
Глава седьмая
Грэм продолжал свой путь до Страсбурга. Доехав туда, он почувствовал себя очень не хорошо. Как ни был он крепок физически, тоска и борьба с самим собою, чрез которые он прошел с того дня как получил в Лондоне письмо мистрис Морли и до тех пор как окончательно решил свой образ действий в Париже; разбивший его надежды удар вследствие отказа Исавры, все это вместе надорвало его силы, и горячка уже начиналась, когда он занял свое место в купе. Если человек должен избегать чего-нибудь, когда его нервная система надорвана и пульс бьется от 90 до 100 раз в минуту, то это путешествия с экстренным поездом железной дороги. Несмотря на то, так как воля англичанина была все еще сильнее его тела, он не дал себе отдохнуть больше часу и снова выехал по дороге в Берлин. Далеко еще не доезжая Берлина, воля изменила ему так же, как и тело. Он был вынесен из вагона, отнесен в гостиницу в небольшом немецком городке, и шесть часов спустя начался бред. К счастию для него, в бумажнике его оказалось довольно много денег и переводных векселей на несколько сотен, так что ему был доставлен заботливый уход и хорошее лечение. Здесь в настоящую минуту я должен оставить его — надолго ли? Всякий деревенский аптекарь скажет, что такая горячка, как у него, должна пройти свое течение. Он был все еще в постели, и очень смутно, и то только по временам, приходил в сознание, когда германские армии собрались на полях Седана.
Книга одиннадцатая. Глава 8
Глава восьмая
Когда известие о несчастном Седанском дне достигло Парижа, первым последствием его было спокойное сосредоточение. Среди пестрой толпы слышались немногочисленные крики Déchéance! еще меньше vive la République! но крики эти были слабы и производились по большей части оборванными gamins. Небольшая толпа явилась к Трошю и предложила ему скипетр, от которого он вежливо отказался. Более значительное и почтенное число лиц, — так как заключало в себе большинство Corps Legislatif, — предложило Парижу принять временную диктатуру, которую он отклонил с неменьшею вежливостью. В обеих этих попытках было ясно, что стремление предлагавших было в пользу какой бы то ни было формы правления, только бы не республиканской. В этот день одних sergens de ville было достаточно, чтобы подавить возмущение. Они выстрелили в толпу, и толпа тотчас же разбежалась.
Утром этого дня Лебо собрал Совет Десяти, за исключением Рамо, который все еще был слишком слаб, чтобы присутствовать, и бельгийца, которого не было в Париже; но отсутствие их было пополнено двумя путешествовавшими членами, не присутствовавшими на заседании, о котором в последний раз было упомянуто. Это были заговорщики, более известные в истории, чем те, что были описаны прежде; заговорщики по ремеслу, которые с юности до настоящего времени почти ничем не занимались кроме заговоров. Следуя скромному плану, проведенному во всем этом смиренном труде, я назову их вымышленными именами. Один из них, очень смуглый и безобразный человек, между тридцатью и сорока, которого назову Поль Гримм, по происхождению немец, но по воспитанию и по характеру француз; от волос на голове, торчавших кверху, жестких и спутанных, представлявших подобие тернового куста, до подошв небольших, узких ног, изящно обутых, во всем видна была претензия на франтовство; он тратил на свое платье все, что только мог истратить. Человек умный, не лишенный образования, искусный и убедительный говорун в клубе. Тщеславие и влюбчивый темперамент побудили его сделаться заговорщиком, так как он вообразил, что может больше интересовать дам в этом качестве, чем в каком-нибудь другом. Товарищ его, Эдгар Феррье, был бы журналистом, только до сих пор мнения его не находили читателей; мнения его были Маратовские. Он с наслаждением помышлял, что час его славы, так долго ожидаемый, наконец настал. Он был вполне искренен; отец и дед его умерли в сумасшедшем доме. Оба эти человека, в обыкновенное время ничтожные, могли бы получить страшное значение во время революционного кризиса. Оба они имели большую силу над элементами, составляющими парижскую толпу. Инструкции, данные Лебо членам, совета были кратки: они заключались в одном слове — Déchéance. Страшное значение совета, по-видимому ничтожного по составу, стало как нельзя более очевидно в эту минуту, потому, во-первых, что он был так малочислен, между тем как каждый из его членов мог привести в движение значительную толпу черни; во-вторых, потому что в отличие от революционных клубов или многочисленных сборищ, в нем не тратилось времени на пустые речи, и все были под командой одного человека со светлою головой и обдуманными намерениями; наконец в-третьих, и это главное, потому что средства доставлялись одним человеком, и деньги для намеченной цели выдавались щедро и без замедления. Заседание продолжалось не более десяти минут, а часа два спустя результаты его были уже видимы. Из Монмартра, Бельвиля и Монтрету полились потоки ouvriers, главою которых был Арман Монье, а Médecin des Pauvres оракулом. Гримм и Феррье во главе других скопищ смутили своим появлением хорошо одетых зевак на бульварах. Дюжая фигура поляка появилась на Площади Ковкордии, возвышаясь среди других бунтовщиков, между которыми шмыгал итальянец, защитник человечества. Крики Déchéance! стали шумнее; крики же vive la République! и теперь еще были очень малочисленны. — Такие крики не были предписаны приказом отданным Лебо. В полдень толпы окружающие залу Corps Législatif очень многочисленны; крики Déchéance! очень шумны; несколько голосов, очень слабо, кричат vive la Republique!
Что произошло 4-го сентября, с какою удивительною дерзостью полдюжины юристов принадлежавших к жалкому меньшинству палаты избранной всеобщею подачей, голосов вступила в здание Ратуши и объявили: «Республика утверждена; мы ее правительство» — все это слишком недавно рассказано историей, чтобы мне была надобность повторять это здесь. Вечером 5-го числа Совет Десяти снова собрался: поляк; итальянец, сияющий; Гримм и Феррье очень возбужденные и несколько пьяные; Médecin des Pauvres задумчивый; Арман Монье мрачный. Разнесся слух, что генерал Трошю, принимая возложенное на него поручение, потребовал от правительства уверения, что религия, права собственности и семейства будут уважаемы. Атеист в сильном негодовании по поводу согласия правительства на первое требование; Монье точно также негодует за второе и третье. Ради чего этот честный ouvrier сделался заговорщиком? Ради чего он страдал? В последнее время почти умирал с голоду? Как не для того чтоб иметь право жениться на чужой жене, избавившись от собственной, чтоб узаконить разделение с хозяином его собственности; а теперь ему ничуть не лучше прежнего.
— Нужна еще другая революция, — шепчет он атеисту.
— Разумеется, — отвечает шепотом атеист, — кто хочет улучшить этот мир, должен уничтожить всякую веру в другой.
Конклав уже собрался, когда Лебо вошел в особую дверь. Он занял свое место во главе стола; и устремив на собравшихся взор, который обдавал холодом чрез очки, заговорил:
— Messieur, или citoynes, как хотите, не называю вас более confrères — вы ослушались или перепутали мои инструкции. В подобных случаях неповиновение и ошибка — преступления одинаково гнусные.
Гневный ропот.
— Silence! Не присоединяйте еще мятеж к другим вашим преступлениям. Инструкции мои были просты и кратки: содействовать падению Империи. Не помогать никаким бессмысленным крикам о республике или какой бы то ни было другой форме правления. Предоставить это законодателям. Что же вы сделали? Вы собрали толпу, которая ворвалась в Corps Législatif. Вы, Лубинский, даже не француз, осмелились взобраться на председательское место, и заговорили на своем бессмысленном жаргоне. Вы, Эдгар Феррье, от кого я ожидал больше, взошли на трибуну и приглашали разбойников из толпы отправиться в тюрьмы освободить преступников; и все вы потащили толпу в Ратушу и установили царство глупости, создав олигархию юристов, чтобы противиться победоносному движению армии. Messieurs, я покончил с вами. Вы собраны в последний раз: совет распущен.
С этими словами Лебо надел шляпу и повернулся, чтоб уйти. Но поляк, сидевший возле него, вскочил на ноги и закричал:
— Изменник, ты не уйдешь! Товарищи, он хочет продать нас.
— Я имею право продать по крайней мере вас, потому что я вас купил, и сделал очень дурную покупку, — сказал Лебо саркастическим тоном.
— Лжец! — закричал поляк и, схватив Лебо левою рукой, вытащил правою револьвер. Феррье и Гримм с криками: à bas le renégat! готовы были устремиться вперед на подмогу поляку, но Монье бросился между ними и их обреченною жертвой, и голос его заглушил их крики: «Назад! Мы не убийцы!» Не успел он выговорить эти слова как поляк стоял уже на коленях. С силою, какой никто не мог ожидать в шестидесятилетнем старике, Лебо схватил правую руку нападающего, скрутил ее назад так безжалостно, что едва не вывернул плечо. Один ствол револьвера выстрелил в стену, не причинив никому вреда, пистолет выпал из обессиленной руки злодея. Пораженный болью и внезапностью нападения, дюжий Лубинский простерся в униженном положении у ног своего неожиданного победителя.
Лебо выпустил руку поляка, овладел пистолетом, направил его на Эдгара Феррье, который стоял с открытым ртом и поднятыми руками, и проговорил спокойно:
— Monsieur, потрудитесь отворить это окно. — Феррье машинально повиновался. — Теперь, наемник, — продолжал Лебо, обращаясь к побежденному поляку, — выбирай между дверью и окном.
— Уходи друг мой, — шепнул итальянец. Поляк не произнес ни слова, но, проворно поднявшись и потирая руку, зашагал к двери. Там он на минуту остановился и проговорил: — Я удаляюсь, побежденный численностью, — и скрылся.
— Messieurs, — сказал Лебо спокойно, — повторяю, что совет распущен. Цель его достигнута гораздо скорее, чем кто-нибудь из нас мог предвидеть, и такими средствами, которые я, долго не бывши в Париже, не считал возможными. Теперь я вижу, что для парижан возможно всякое безумие. Цель, соединявшая нас, была падение Империи. Я всегда говорил вам откровенно, что когда будет достигнута эта цель, мы разделимся. У каждого из вас есть свои фантазии, которые отличаются от фантазий другого. Преследуйте ваши фантазии как хотите; я буду преследовать свои. Вы не встретите более Жана Лебо в Париже: il s'efface. Au plaisir, mais pas au revoir.
Он направился к потайной двери и вышел. Марк Леру, привратник или сторож развалившегося дома, где собирался совет, встревоженный выстрелом, поспешил в комнату и теперь стоял у дверей с открытым ртом пока Лебо так решительно распускал совет. Но когда председатель исчез чрез потайную дверь, Леру тоже удалился. Поспешно сойдя с лестницы, он обежал так быстро, как только могли двигаться его ноги, к выходу из аллеи позади дома, чрез которую Лебо, как он знал, должен был пройти. Он поспел, запыхавшись и едва переводя дух, вовремя, чтобы схватить ex-президента за руку.
— Простите меня, гражданин, — сказал он, с трудом выговаривая слова, — так ли я понял, вы, кажется, послали Совет Десяти к черту?
— Я? Разумеется, нет, мой добрый Леру; я предоставил им идти куда угодно. Если они предпочтут отправиться куда вы сказали, это будет их собственный выбор. Я не могу сопровождать их, и советую вам этого не делать.
— Но, гражданин, подумали бы вы, что станется с Madame? Должна ли она будет оставить свое помещение? Прекратится ли мое жалованье, и Madame не будет иметь корочки, чтобы покрошит в суп?
— Не так ужасно, как вы говорите. Я заплатил за этот baraque за три месяца вперед, и вот ваше жалованье за четверть года, тоже вперед. Передайте мое почтение Madame и скажите ей, чтоб она берегла вашу шкуру от затей этих безумцев.
Сунув несколько золотых монет в руку привратника, Лебо кивнул ему на прощанье и пошел своею дорогой.
Занятый собственными размышлениями, он не оглядывался назад. Но если б он оглянулся, он и тогда не заметил бы темную фигуру привратника кравшегося за ним в тени на некотором расстоянии, не выпуская его из виду.
Книга одиннадцатая. Глава 9
Глава девятая
Заговорщики, оставленные своим председателем, разошлись в глубокой, но безмолвной злобе. Они были действительно слишком поражены для шумных демонстраций; и принадлежа к различным общественным классам, и не имея сходства во мнениях, они теперь, казалось, потеряли доверие друг к другу, когда их глава, соединивший их и державший вместе, удалился от их союза. Итальянец с атеистом пошли в сторону, шепчась между собою. Гримм упрекал Феррье за то, что тот отстал от Лубинского и послушался Лебо. Феррье попрекал Гримма его немецким происхождением и намекал, что объявит его прусским шпионом. Гаспар Ленуа взял под руку Монье, и когда они вышли на темную улицу, ведущую в лабиринт пустынных переулков, Médicin des Pauvres сказал механику:
— Вы молодец, Монье. Лебо много вам обязан. Не закричи вы: «мы не убийцы», поляк не остался бы без поддержки. Самая заразительная атмосфера та, где мы дышим одним воздухом мщения; когда насилие одного возбуждает гнев и подозрительность в других, они становятся как стая гончих, готовых броситься вслед за первою, или на дикого зверя или на своего хозяина. Даже я, вовсе не будучи вспыльчив, схватился уже за свой нож, когда ваше слово «убийцы» остановило и обезоружило меня.
— Тем не менее, — сказал Монье мрачно, — я почти раскаиваюсь в своем порыве, который побудил меня вмешаться и спасти этого человека. Лучше бы ему умереть, нежели изменить делу, в котором мы допустили его быть вождем.
— Нет, mon ami, говоря откровенно, мы должны сознаться, что он с самого начала никогда не говорил, что будет защищать дело, ради которого вы составляли заговор. Напротив, он постоянно говорил, что с падением Империи наш союз прекратится, и каждый будет свободен выбирать собственный путь к собственной дальнейшей цели.
— Да, — отвечал Арман неохотно, — он высказывал это мне в частном разговоре еще с большею откровенностью, нежели говорил в совете. Но я отвечал также откровенно.
— Как?
— Я сказал ему, что человек, который делает первый шаг к революции и побуждает других идти вместе с ним, не может безопасно остановиться или отступить, когда предстоит сделать второй шаг. En avant или à la lanterne. Так будет и с ним. Если мой ближний, пользуясь высшим образованием и опытностью, присвоит себе власть над моим умом; разобьет в дребезги мою жизнь, до того времени спокойную, правильную и счастливую; будет пользоваться моими мнениями, которые до тех пор были безвредными фантазиями, для собственных целей, враждебных мнениям, которые он возбудил к действию; скажет мне: «Отдай себя на разрушение первого препятствия на пути к устройству такой формы общества, которая отвечает твоим склонностям», и потом, когда это первое препятствие уничтожено, закричит «стой! я не иду с тобой дальше; я не буду помогать тебе складывать жизнь из обломков, на которые я заставил тебя разбить ее; я не буду помогать тебе заменить общественный строй, который тяготил тебя другим, тебе благоприятным; я покидаю тебя бороться, увлекаться и безумствовать посреди хаоса кругом и внутри тебя»; если мой ближний сделает это и исчезнет с насмешливым криком: «Ты был моим орудием и ты больше не нужен мне! я достаточно воспользовался тобою, теперь бросаю тебя как негодный хлам!» — а! тогда берегись он! орудие это из железа и может быть отточено с лезвия и с конца.
Страсть, с какою выливалось это грубое красноречие, и гневное, зловещее выражение, исказившее черты обыкновенно открытые и мужественные, даже когда они бывали серьезны или суровы, встревожили и изумили Ленуа.
— Друг мой! — сказал он несколько запинаясь. — Вы слишком возбуждены, чтобы судить справедливо. Ступайте домой и поцелуйте своих детей. Не делайте ничего такого, что могло бы удалить их от отца. Что же касается Лебо, то постарайтесь забыть об нем. Он говорит, что исчезнет из Парижа. Я верю ему. Для меня ясно, что этот человек не то, чем он вам казался. Никогда шестидесятилетний старик не мог бы так легко и проворно поставить этого гиганта поляка на колени. Если Лебо явится снова, то уже в другом виде. Не заметили вы, что во время минутной борьбы его льняной парик сдвинулся на сторону, и из-под него показались черные кудри? Я подозреваю, что человек этот не только моложе, чем кажется, но и принадлежит к высшему сословию; он ведет заговор против одного правителя, может быть для того чтобы сделаться министром при другом. Такие люди бывают.
Прежде чем Монье, который, казалось, был поражен этими выводами, мог собраться с мыслями, чтоб ответить, высокий человек в мундире sous lieutenant остановился в свете тусклого газового фонаря и, взглянув в лицо рабочему, схватил его за руки, воскликнув:
— Арман, mon frère! Рад встретить тебя. Странные времена, не правда ли? Пойдем-ка потолкуем об них в Café de Lyon за кружкой пунша. Я угощаю.
— Согласен, любезнейший Шарль.
— И если Monsieur твой друг, может быть и он присоединится к нам.
— Вы очень добры, Monsieur, — отвечал Ленуа, довольный случаем отделаться от возбужденного спутника, — но сегодня у меня был очень занятой день и я ни на что не гожусь, разве только спать. Будьте осторожны с пуншем, Арман. Вы уже и так разгорячены. Доброй ночи, Messieurs.
Café de Lyon, посещаемое национальгардами квартала, было всего в расстоянии нескольких саженей, и оба брата повернули к нему, взявшись за руки.
— Кто такой твой друг? — спросил Шарль. — Я не припомню, чтобы прежде видал тебя с ним.
— Он занимается медициной, хороший патриот и добрый человек, лечит бедных даром. Да, Шарль, странные времена; как ты думаешь, что выйдет изо всего этого?
Они вошли в кафе; Шарль заказал пунш и уселся за свободный столик, прежде чем ответил:
— Что выйдет из этого? Я тебе скажу. Освобождение и возрождение нации при помощи национальной гвардии.
— Э? Не возьму в толк, — сказал Арман, как нельзя более изумленный.
— Может быть, — отвечал Шарль тоном надменного сострадания. — Ты мечтатель, а я политик. — Он многозначительно постучал себе в лоб. — В этой таможне идеи сперва досматриваются, потом пропускаются.
Арман посмотрел на своего брата с пристальным вниманием и с уважением, какое редко выказывал людям, оспаривавшим его права на высшее разумение. Шарль был на несколько лет старше Монье; крепче сложен; у него были густые нависшие брови, длинная нахальная верхняя губа, лицо человека, который издавна привык к нарушению закона. Безмерное самомнение часто придает такой характер физиономиям, которые иначе были бы пошлыми. Шарль почитался глубоким мыслителем в своем кругу, который отличался от круга Армана, и состоял не из рабочих, а из мелких лавочников. Он достиг высшего положения в жизни сравнительно с Арманом и всегда умел пользоваться случаем; он женился на вдове чулочного и перчаточного торговца, которая была гораздо старше его, и благодаря ее приданому сделался почтенным торговцем, дела которого шли хорошо; он был разумеется либерал, но либерал буржуа, одинаково недовольный теми, кто были выше его и теми, кто были ниже. Нет надобности прибавлять, что он не сочувствовал социалистическим идеям своего брата. Но все же он любил этого брата, насколько мог любить кого-нибудь кроме себя. И Арман, который был очень привязчив и чтил семейные узы, платил ему горячею привязанностью, и беспощадно ратуя против общественного класса, к которому принадлежал Шарль, он в тайне гордился, имея брата, принадлежавшего к этому классу. Так в Англии я знавал самого ярого противника поземельной аристократии, сапожника, который прерывал свою речь о преступлениях аристократии замечанием: «хотя я сам происхожу от графской фамилии».
В недобрый час Шарль Монье, числившийся в национальной гвардии, получил повышение в этом патриотическом корпусе. С этого часа он начал пренебрегать своею лавкой, судить и рядить о военных предметах и думать, что если б его достоинствам дана была возможность выказаться, то он несомненно сделался бы Цинцинатом или Вашингтоном, он еще не решил которым из двух.
— Да, — продолжает Шарль, потягивая пунш, — ты достаточно умен, чтобы видеть, что наши генералы или глупцы или изменники; что этот gredin Бонапарт продал свою армию Бисмарку за десять миллионов, и я не сомневаюсь, что Вимпфен участвовал в этой сделке. Мак-Магон был ранен по условию и получил за то вознаграждение. Регулярная армия более не существует. Ты увидишь, ты увидишь, что они не остановят движения прусаков. Трошю будет вынужден обратиться к национальной гвардии. Тогда мы скажем: «генерал, дайте нам наше жалованье и спите спокойно». Я буду призван в военный совет. У меня есть свой план. Я объясню его, он принимается и имеет успех. Мне поручается главное командование — и прусаки выгнаны назад к своей sour-krout. И я — впрочем, я не люблю хвастать, ты сам увидишь, ты увидишь, что произойдет.
— А твой план, Шарль, ты уже составил его?
— Да, да, настоящий военный гений быстр, mon petit Арман, — как молния. Слушайте вы! Пусть только эти вандалы дойдут до Парижа и обложат его. Каково бы ни было число их на бумаге, для меня это не стоит ни гроша; у них может быть всего по нескольку тысяч на каждом данном пункте обширной окружности столицы. Всякий дурак согласится с этим; ты не можешь не согласиться; не так ли?
— Кажется это верно.
— Разумеется. Ну, мы начинаем делать вылазки в 200 000 человек; повторяем их через день, и через двенадцать дней прусаки обращаются в бегство[1]. Страна поднимается при их бегстве, и они растерзаны на части. Я смещаю Трошю, национальная гвардия избирает спасителя Франции. У меня есть в виду место для тебя. Ты превосходный декоратор — ты должен быть министром изящных искусств. Но отделайся тогда от canaille. Тогда для стачек не должно быть места, ты будешь хозяин, уважай свое будущее сословие.
Арман мрачно улыбнулся. Хотя он обладал умом, который, будучи воспитан далеко, превзошел бы ум его брата, но ум этот был так удален от практических мнений, так искажен, разгорячен и изломан, что он не видел смешного в нелепом хвастовстве своего брата. Шарль имел успех в жизни, жизнь Армана была неудачна; и Арман верил в светскую мудрость старшего брата. Но он был слишком искренен, чтобы корысть могла соблазнить его расстаться со своею верой и изменить своим убеждениям. И он знал, что совсем не такая революция, о которой мечтал его брат, могла доставить ему возможность жениться на чужой жене и доставить его классу возможность конфисковать чужую собственность.
— Не говори про стачки, Шарль. Что сделано, то сделано. Я вынужден был руководить стачкой не ради себя, потому что мне платили хорошо, но для моих товарищей рабочих. Теперь я могу сожалеть об этом ради Марии и малюток. Но это дело чести и я не могу отказаться от этого дела пока мое сословие, как ты называешь рабочий класс, не получит своих прав.
— Bah! Ты будешь лучше судить об этом, когда сделаешься сам хозяином. Ты довольно страдал уже. Вспомни, что я предостерегал тебя против этого старика в очках, которого однажды встретил у тебя. Я тебе говорил, что он доведет тебя до беды и потом бросит выбираться самому. Я его насквозь видел. У меня есть голова. Va!
— Ты был правдивым пророком, он обманул меня. Но возбудив меня, он возбудил других, и мне кажется, он увидит, что сам обманулся. Время покажет.
В это время к ним присоединилось несколько зевак принадлежащих к национальной гвардии. Разговор сделался общим, явилось изобилие напитков. На рассвете Арман вернулся домой, в первый раз пьяный. Он был одним из тех, в ком вино возбуждает ярость. Мария ждала его, в отчаянии от его продолжительного отсутствия. Когда она бросилась к нему на грудь, ее бледный вид и страстные рыдания привели его в ярость. Он грубо оттолкнул ее. С этой ночи природа его изменилась. Если, как говорят физиономисты, в каждом человеке есть часть дикого зверя, которая смягчается кротким влиянием цивилизации, и берет верх, когда человек утрачивает самообладание, то природа многих честных рабочих, мягких и добросердечных, как лучшие из нас, начала обращаться в природу диких зверей, которая рассвирепела во время войны коммунистов, с того дня как полдюжины бездарностей, имевших такое же право представлять население Парижа как полдюжины обезьян, присвоили себе верховную власть, и самым фактом этого присвоения разнуздали все элементы страсти и разрушили все опоры порядка.
[1] Шарль Монье кажется нескромно разболтал свою идею, потому что она была повторена впоследствии на собрании национальной гвардии в зале Биржи гражданином Рошбрюном (убит 19-го января 1871 в деле в предместье Монтрету). План, который он представил почти в тех же словах, как Шарль Монье, был принят с живыми одобрениями; по заключении его речи было предложено тотчас же назначить гражданина Рошбрюна генералом национальной гвардии, почесть, от которой он, к несчастию для его страны, имел скромность отказаться.
Книга одиннадцатая. Глава 10
Глава десятая
Не было, может быть, человека, который более ревностно желал падения Империи, и с такою страстью боролся против нее, как Виктор де Молеон; и может быть никто не был так неудовлетворен и разочарован ближайшими последствиями ее падения. Начиная заговор против Империи, он, вполне естественно, полагал, так же как и все другие, более разумные противники династии, что судьба ее будет решена естественным последствием внутренних причин, отдалением образованных классов, недовольством рабочих, красноречием печати и народных собраний, которые усиливались бы по мере того как император был вынужден ослабить прежние стеснения свободы. Не менее естественно де Молеон рассчитывал, что будет время для приготовления законной и разумной формы правления, которая должна последовать за той, что была разрушена. Этот замечательный человек не был только подстрекателем революции чрез посредство Тайного Совета и беспокойных деятелей, возбужденных в низших слоях общества; он был также в конфиденциальных сношениях с людьми отличавшимися богатством, положением, имевшими политическую репутацию, от которых получал фонды необходимые для более темных целей возмущения, в исполнение которых они не вмешивались; и эти люди, принадлежа подобно ему к либеральной партии, вовсе не были приверженцами демократии. Некоторые из них были в пользу конституционной монархии; но все имели в виду формы правления, весьма отличные от такой республики, где социалисты и коммунисты могли бы взять верх. В числе этих политиков были люди честолюбивые и способные, которые, составляя планы падения Империи, и предоставляя парижской черни начать революцию, готовы были направить ее к целям согласным с современною цивилизацией. Война неизбежно приостановила выполнение их планов. Насколько события 4-го сентября обманули расчеты способнейших из них, и парализовали действия наиболее энергических, видно будет из разговора, который я сейчас приведу. Он происходит между Виктором де Молеоном и лицом, которому он адресовал письмо, написанное ночью накануне свидания с Лувье, извещая о своем намерении снова явиться в Париже под своим именем. Обозначу этого корреспондента как можно менее ясно. Пусть он называется Инкогнито. Он может еще играть такую значительную роль в истории Франции, как могущественный представитель политической философии де Токвиля, то есть либеральных принципов, несовместных с абсолютною властью государя или черни, и в то же время благоразумно противопоставляемых экспериментам перестраивать цивилизованное общество, что было бы несправедливо относительно его или его приверженцев, если бы какое-нибудь слово, сказанное в труде подобном настоящему, повело к злонамеренным заключениям о его тождестве с кем-либо из руководителей мнений коих я здесь представляю его только типом.
Инкогнито, входя к Виктору де Молеону:
— Любезнейший друг, если б я и не получил вашей телеграммы, я поспешил бы сюда после известия об этой удивительной революции. Только в Париже за подобною трагедией может следовать подобный фарс. Вы были на месте, были зрителем. Объясните мне это, если можете.
Де Молеон:
— Я был более нежели зрителем. Я был актером. Освистывайте меня, я заслужил это. Когда ужасное известие из Седана достигло Парижа, среди общего потрясения и безумия я заметил нерешительность в том классе, который имеет хорошие барыши от своей торговли и хорошее платье на своих плечах. Они боялись, что объявить Империю павшею значит установить красную республику, со всеми ее пароксизмами порывистой ярости и ее теориями конфискации имуществ. Но так как для цели, которую мы имели в виду, было невозможно не воспользоваться таким случаем низвергнуть династию, стоявшую на нашем пути, то необходимо было не теряя времени употребить для этой цели революционную часть населения. Я помог этому, меня может извинить то, что во время кризиса человек дела должен идти прямо к своей ближайшей цели, употребляя при этом такие орудия, какие имеет в своем распоряжении. Я, впрочем, сделал одну ошибку, для которой нет оправдания. Я положился на то, что слышал и что замечал сам в характере Трошю, и обманулся, так же, кажется, как и все его почитатели и три четверти образованных классов Парижа.
Инкогнито. — Я обманулся бы точно также! Поведение Трошю загадка, которую я сомневаюсь, чтоб он сам мог когда-нибудь разрешить. Он был господином положения; в его руках была бы военная сила, если б он соединился с Паликао, что он обязан был сделать, несмотря ни на какую ревность между ними. Он имел большое обаяние...
Де Молеон. — И в ту минуту еще большую популярность. Его ipse dixit могло повлиять на решение колеблющихся и сбитых с толку умов населения. Я ожидал, что он откажется от императора, даже от императрицы и регентши. Но как мог я представить себе, чтоб он, человек умеренных политических мнений, опора орлеанистов, умный писатель, прекрасный оратор, храбрый воин, набожный бретонец, мог отказаться от всего, что было законно, что могло спасти Францию от неприятеля и Париж от внутренних беспорядков; что он будет потворствовать уничтожению сената, народного собрания, всякой формы правления, которую могла бы признать законною как страна, так и иностранные державы, что он согласится принять служебный пост под управлением людей, коих учения противоречили всему его прошедшему, всем признаваемым им мнениям, и создать хаос под именем республики!
Инкогнито. — В самом деле, как это? Как предположить, что национальное собрание, только что избранное большинством семи с половиной миллионов, поспешит спрятаться в заколдованный ящик и снова явится оттуда в виде пародии на венецианскую олигархию, составленную из полудюжины самых непопулярных граждан! Единственное извинение Трошю в том, что он считал все другие соображения ничтожными сравнительно с защитой Парижа и дружным действием нации против нашествия.
Но если таково было его искреннее желание, когда он поддержал эту чудовищную узурпацию власти, то он сделал все возможное, чтобы воспрепятствовать исполнению своего желания. Если бы временное правительство составилось из людей, известных и уважаемых, избранных палатами, поддерживаемых Трошю с войском, оно было бы центром, который привлек бы патриотизм провинций; и если бы до изгнания неприятелей благоразумно воздержаться от установления новой формы правления на место павшей Империи, то все партии — империалисты, легитимисты, орлеанисты, республиканцы — забыли бы свои разногласия. Но демократическая республика, объявленная парижскою чернью для нации, в которой всего какая-нибудь горсть искренних демократов республиканцев, и те находятся в презрении палаты избранной целою страной; республика, управляемая людьми, к коим провинции не имеют доверия и которые разогнали выбранных ими представителей, — можете ли вы представить себе такую комбинацию мокрых покрывал собранных иронией судьбы, чтобы загасить всякую искру мужества в населении, из которого поспешно должны быть сформированы армии, по мановению узурпаторов, которым они не доверяют и которых презирают? Париж превзошел самого себя в глупости. Жаждая мира, он назначает правительство, которое не имеет законного права вести переговоры о мире. Ища помощи других государств, он уничтожил всякую надежду получить ее; единственное спасение для него от осады, от голода и бомбардировки, это немедленная и сильная помощь из провинций; а он возбуждает всю завистливую злобу, которую провинции давно в тайне питали к претензиям столицы на господство, и взывает к сельским населениям, составляющим главнейшую силу армий, от имени людей, которых, я вполне уверен, они презирают еще более, чем прусаков. Виктор, разве этого не довольно чтобы отчаяться в своей стране! С этих пор все в ней кажется анархией и разрушением.
— Нет! — воскликнул де Молеон. — Кто умеет ждать, дождется всего. Империя пала; узурпаторы, которые захватили ее наследие, не имеют почвы под собою. Это послужит только к скорейшему установлению тех условий, которые мы обсуждали и планировали — к устройству конституции согласной с требованиями нашего века и нашего народа, основанной страсти на испытанных примерах, с заимствованием лучших форм у наций, которые не дозволяют свободе и порядку быть игралищем народного произвола. От Американской республики мы должны заимствовать единственную гарантию против изменчивости всеобщего голосования, которое, хотя было бы сочтено безумием во всякой древней общине, но раз допущенное не легко может быть упразднено, — именно спасительный закон, что ни один параграф конституции, раз принятый, не может быть изменен без согласия двух третей законодательного сословия. Помощью этого закона мы обеспечим нашим учреждениям прочность, и, следовательно, любовь к ним, которая приобретается временем и привычкой. Во-вторых, устройство сената на таких началах, какие могут обеспечить ему во времена опасностей доверие и уважение, которые противодействуют в общественном мнении поспешности и горячности народных собраний. На каких началах должен быть основан этот сенат, какою облечен властью, какая часть исполнительной власти — преимущественно в иностранных делах, в объявлении войны, заключении мирных трактатов — должна быть присвоена ему, для определения всего этого потребуется, без сомнения, самое заботливое внимание способнейших умов. Но только такой сенат спас Америку от поспешности решений свойственной демократической палате; и тем более он необходим для Франции, где более элементов для его создания. От Англии мы должны заимствовать великий принцип, который один спас ее от революции — что глава государства не может ошибаться. Он не предводительствует армиями, не председает ни в каком кабинете. Вся ответственность остается на его советниках; и там где мы свергаем династию, Англия меняет только администрацию. Должен ли глава государства иметь титул государя или президента, будет ли эта власть наследственною или по избранию, это вопрос меньшей важности, и решить его теперь невозможно, но я глубоко разделяю ваше мнение, что наследственная монархия несравненно более согласна с привычками французов, с их любовью к блеску и почестям, и несравненно более обеспечивает от всех опасностей, с какими сопряжены избрания в подобное достоинство, при горячности партий и многочисленности претендентов, нежели такой порядок, при котором народный демагог или генерал, имевший успех, получает возможность разрушать учреждения, которые он избран охранять. Я полагаю, что мы согласны в этих основных доктринах для возрождения Франции. И я думаю, что когда придет время проводить их в жизнь, и истолкователем их будет лицо с таким весом, как вы, эти учения не замедлят сделаться достоянием французского ума; потому что они принадлежат здравому смыслу, а я верю в решительное преобладание здравого смысла, чего не нахожу у приверженцев средневековых понятий, которые желали бы восстановить божественное право, и еще менее у тех фанатиков шарлатанов, которые воображают, что почитание Божества, семейные узы и права собственности суть ошибки несогласные с прогрессом общества. Qui vivra, verra.
Инкогнито. — Я от всего сердца согласен с тем политическим планом, который вы так талантливо изложили. Но если Франции суждено, не говорю возродиться, но занять подобающее место в среде европейских наций, то я прибавил бы к этой программе еще две-три черты. Францию необходимо спасти от Парижа, не при посредстве подземных бараков и железных дорог, бессилие коих мы видим теперь, хотя генерал находится во главе военной силы, а через предоставление Франции доли участия в управлении, которое теперь исключительно присвоено Парижем. Вся эта система централизации, деспотическая и безнравственная, должна быть в конец уничтожена. Вы можете говорить о примере Америки, которая мне мало известна, о примере Англии, которую я знаю больше, — но что может быть с большею пользою заимствовано от Англии как не это равномерное распределение всех ее нравственных и общественных сил, не допускающее сгущения крови в одной части ее организма? Децентрализация! Децентрализация! Децентрализация! Вот что я буду кричать без устали, если когда-нибудь придет время, что мой крик будет услышан. Франция никогда не будет сама собою, доколе Париж не будет иметь так же мало влияния на ее судьбы, как Лондон имеет на судьбы Англии. Но об этом предмете я способен говорить до полуночи. Перейдем к ближайшему вопросу: что вы советуете делать мне среди настоящего кризиса и что полагаете делать сами?
Де Молеон приложил руку ко лбу и несколько времени оставался в молчаливой задумчивости. Наконец он поднял глаза с тем решительным выражением в лице, которое играло не последнюю роль в числе причин его влияния на тех, с кем он входил в прикосновение.
— Для вас, от которого зависит так много в будущем, мой совет короток — не делайте ничего в настоящее время. Все, кто принимают участие в настоящей пародии на правительство, разделят падение, которое ожидает его, падение от которого может быть один или двое из них оправятся, свалив вину на своих товарищей — чего вы никогда не могли бы сделать. Но вам не следует также оказывать сопротивление этому правительству, когда враги идут на Париж. Вы не воин; военное начальствование не ваша роль. Исход событий сомнителен; но каков бы он ни был, человек стоящий у власти не может вести успешную войну или добиться почетного мира. Впоследствии вы можете явиться как deus ex machina. Лицо, которому назначено играть такую роль никогда не появляется ранее конца представления: теперь же идет только первый акт. Оставьте тотчас же Париж и откажитесь от всякого действия.
Инкогнито (печально). — Я не могу отрицать разумности вашего совета, хотя, принимая его, испытываю несказанное огорчение. Но вы, самый спокойный и проницательный наблюдатель из числа моих друзей, думаете, что можно не отчаиваться, а надеяться. Виктор, я больше других имею возможность сделать жизнь мою приятною, но в настоящую минуту я положил бы ее вместе с вами. Вы меня довольно знаете, чтобы верить, что я не прибегаю к мелодраматическим фантазиям, говоря, что люблю свою страну, как молодой человек любит идеал своих мечтаний, всем своим умом, всем сердцем и душой. И мысль, что я не могу теперь, в минуту смертельной опасности, помочь ей, эта мысль...
Голос его оборвался, и он, отвернувшись, закрыл лицо дрожащею рукой.
Де Молеон. — Мужество и терпение! Первое есть у каждого француза; покажите им пример насколько для них необходимо второе. Я также люблю свою страну, хотя Небу известно как мало ей обязан. Я думаю, что любовь к отечеству врождена в каждом человеке, кроме интернационалистов. Они утверждают, что любят только человечество, под которым если они разумеют что-нибудь практическое, то разумеют возвышение заработной платы.
Инкогнито (вставая и с полуулыбкой). — Все также циничны, Виктор, по-прежнему не верны себе. Вы дали мне совет касательно моего образа действий; что же будете делать вы? Последуйте за мною, и будем ждать лучших дней.
— Нет, благородный друг; наше положение не одинаково. Ваше уже сделано; мое же мне предстоит еще сделать. Не будь эта война, я уверен, что мог бы занять место в палате. Я писал уже вам, что мои родственники имеют большое влияние в своем департаменте, и приобретенная мною репутация орлеаниста побудила их забыть ошибки моей молодости и помогать моей карьере. Но палата прекратила свое существование. Журнал свой я принужден закрыть. Я не могу поддерживать правительство, и теперь не время бороться против него. Самое благоразумное, что я могу сделать, это молчать.
Инкогнито. — Но разве ваш журнал не необходим для вашей поддержки?
Де Молеон. — По счастию нет. Доходы от него дали мне возможность отложить кое-что на черные дни, которые наступили, и возвратив вам и всем друзьям суммы занятые для его открытия, я свободен от всяких долгов и для моих скромных потребностей богатый человек. Если б я продолжал журнал, то стал бы нищим; потому что в настоящее время безумия у Здравого Смысла не нашлось бы читателей. Тем не менее в это время я надеюсь составить себе другим путем имя, которое откроет пути моему честолюбию, когда мы будем иметь правление, при котором Здравый Смысл может быть услышав.
Инкогнито. — Но как приобрести это имя, если вы, как писатель, будете хранить молчание?
Де Молеон. — Вы забываете, что я сражался в Алжире. Через несколько дней Париж будет осажден, и тогда, тогда... — добавил он, и очень спокойно заговорил о славе патриота или могиле солдата.
— Я завидую вам и в том и в другом случае, — сказал Инкогнито; после нескольких отрывочных слов он удалился, надвинув шляпу на глаза, сел в закрытую карету оставленную на углу тихой улицы, и прибыл на станцию железной дороги как раз ко времени отхода ближайшего поезда.
Книга одиннадцатая. Глава 11
Глава одиннадцатая
Виктор оделся и вышел. На улицах были толпы народа. Рабочие были повсюду заняты детскою забавой истребления надписей и стирания имен, которые показывали, что здесь существовала Империя. Один грязный рабочий, взобравшись на лестницу, истреблял надпись Бульвара Гаусманна и ставил вместо слова Гаусман — Виктор Гюго.
Вдруг де Молеон наткнулся на толпу блузников, перемешанных с женщинами, державшими на руках ребят, и оборванными мальчишками с камнями в руках, собравшуюся вокруг хорошо одетого худощавого человека; толпа яростно кричала и жестикулировала, угрожая еще худшим. Сделав небольшое усилие, Виктор де Молеон продвинулся своим крепким телом сквозь шумевшую толпу и подал руку обреченной жертве.
— Monsieur, позвольте мне проводить вас домой.
Шум, крики и жесты усилились.
— Еще негодяй! Еще изменник! Утопить его! Утопить их обоих! В Сену! В Сену!
Дюжий малый двинулся вперед, и остальная толпа надвинулась. Протянутая рука де Молеона удержала предводителя толпы.
— Mes enfans, — крикнул де Молеон спокойным, звучным голосом, — я не империалист. Многие из вас читали статьи за подписью Пьер Фермен, писанные против тирана Бонапарта, когда он был на высоте своего могущества. Я Пьер Фермен — дайте мне дорогу.
Может статься, никто из толпы никогда не читал ни слова из того, что писал Пьер Фермен, и даже не слыхивал этого имени. Но они не хотели сознаться в своем невежестве; и дюжий малый не желал иметь дело с железною рукой, схватившею его за горло. Он закричал:
— О, если вы великий Пьер Фермен, тогда это совсем другое дело. Дайте дорогу патриоту Пьеру.
— Но, закричала толстая баба, придвигая своего ребенка к самому лицу де Молеона, — тот другой империалист, капиталист, негодный Дюплеси. Дайте вам хоть его.
Де Молеон неожиданно схватил у нее из рук ребенка и проговорил с невозмутимым добродушием:
— Обмен пленных! Я оставляю этого человека и возьму ребенка.
Кто не знает духа парижской уличной толпы, тот не поймет внезапности, с какою меняется ее настроение, ни того магического влияния, какое оказывает на нее спокойное мужество и вовремя сказанная шутка. Толпа тотчас же смягчилась. Даже толстая баба засмеялась; и когда де Молеон возвратил ей ребенка, всунув золотую монету в его маленькую ручку, она взглянула на золото и воскликнула:
— Бог благословит вас, гражданин!
Де Молеон вместе с Дюплеси мог теперь идти спокойно.
— Monsieur де Молеон, — сказал Дюплеси, — я не знаю, как благодарить вас. Без вашей благовременной помощи жизнь моя была бы в большой опасности; и поверите ли? женщина, которая собрала и подстрекала против меня толпу, пользовалась от меня пособием, которое я еженедельно раздаю бедным.
— Конечно, я поверю этому. В красных клубах ни одно преступление не подвергается такому осуждению, как благотворительность. Это преступление против равенства — бессовестная уловка капиталиста, желающего, давая sou одному, спасти свои миллионы, которые он должен бы разделить со всеми. Послушайтесь моего совета, Monsieur Дюплеси, и уезжайте из Парижа вместе с вашею дочерью. Здесь в настоящее время не место для богатого империалиста.
— Я заметил это еще прежде сегодняшнего приключения. Я не доверяю даже моим слугам, и сегодня же вечером уезжаю с Валерией в Бретань.
— А! Я слышал от Лувье о вашем намерении уплатить ему по закладной Рошбриана и сделаться единственным владельцем имения моего молодого родственника.
— Надеюсь, что вы поверили только половине того, что слышали. Я желаю спасти Рошбриан из рук Лувье и возвратить поместье, свободное от всяких обязательств, вашему родственнику, как приданое его невесты, моей дочери.
— Рад слышать такие добрые вести о том, кто считается главою моей фамилии. Но сам Ален — он не находится в числе пленных?
— Благодаря Бога, нет. Он выступил в поход со своим полком парижских мобилей, где состоит офицером, выступил с увлечением и доверием; вернулся же в грустном разочаровании. Распущенность его полка, как и всех парижских мобилей вообще, кажется невероятною. Грубое неповиновение офицерам, надменные насмешки над генералами — о, даже противно говорить об этом! Ален отличился подавлением бунта между ними и был награжден похвалами своего командира в письме, которым тот рекомендовал его Паликао. Но Паликао теперь неведомо где. Ален послан в Бретань с поручением содействовать организации корпуса мобилей в своей местности. Трошю, как вам известно, сам бретонец. Ален уверен в хорошем духе бретонцев. А что будет делать Лувье? Он ярый республиканец. Доволен ли он теперь, когда дождался того, чего так желал?
— Я думаю, что доволен, потому что он ужасно перепуган. Страх одно из величайших наслаждений для парижан. Прощайте. Теперь вы можете безопасно дойти до вашего отеля. Передайте мой дружеский поклон Алену.
Де Молеон продолжал свой путь по улицам, то пустынным, то наполненным народом. При повороте в Rue de Florentin он встретил братьев Вандемар шедших под руку.
— На, Де Молеон! — воскликнул Энгерран. — Какие новости последней минуты?
— Не могу отгадать. Никто не может сказать в Париже, как скоро одна глупость сменяет другую. Сатурн здесь постоянно похищает то одного, то другого из своих детей
— Говорят, что Винуа, после самого мастерского отступления, стоит уже почти у ворот Парижа, с 80 000 человек.
— И ровно через год мы узнаем, что он сделает с ними.
В это время Рауль, который, казалось, был погружен в мрачные размышления, остановился пред отелем, где жила графиня де Римини, и кивнув своему брату и сделав вежливый, если не искренний поклон Виктору, вошел в ворота.
— Ваш брат, кажется, очень расстроен — приятный контраст с шумною веселостью, с какою Париж приветствует приближение бедствия.
— Рауль, как вы знаете, глубоко религиозен. Он смотрит на понесенное нами поражение и на бедствия угрожающие нам как на начало испытаний по справедливости заслуженных нашими грехами, я хочу сказать грехами Парижа.
Напрасно отец напоминает ему рассказ Вольтера об утопающем корабле, на котором находился fripon. Для наказания fripon, гибнут честные люди.
— А ваш батюшка полагает остаться на борте корабля и разделить участь других честных людей?
— Pas si bête. Он отправился в Диепп на морские купанья. Он говорит, что Париж стал слишком грязен после 4-го сентября и годится только для неумытых. Он хотел, чтобы матушка поехала с ним; но она отказалась, говоря, что уже и теперь так много раненых, за которыми нужен уход. Она принимает участие в устройстве дамского общества в помощь сестрам милосердия. Она также набожна как Рауль, но у нее нет его предрассудков. Впрочем, его предрассудки являются естественною реакцией замечательно искренней и чистой натуры против легкомыслия и испорченности, которые, когда к ним примешивается сарказм, Париж называет философией.
— А вы, любезнейший Энгерран, что предполагаете делать?
— Это зависит оттого, действительно ли Париж будет осажден. Если так, то я сделаюсь солдатом.
— Надеюсь не национальной гвардии?
— Мне дела нет, под каким именем сражаться, лишь бы сражаться за Францию.
Когда Энгерран проговорил эти простые слова, казалось, вся внешность его изменилась. Грудь поднялась; глаза блистали; изящная, нежная красота, которая делала его баловнем женщин, веселая доброта выражения и изящная грация благовоспитанности делавшая его самым приятным собеседником мужчин, приняли выражение мужественного благородства, которое могло послужить моделью живописцу для изображения молодого Ахиллеса отказавшегося навсегда от изнеженного общества при виде военного вооружения. Де Молеон смотрел на него с восхищением. Мы видели, что он разделял высказанные им чувства, решился сам на такой же образ действий. Но он делал это со сдержанным пылом человека, который старается освободить свои мысли и цели от романтических увлечений, и который, служа своей стране рассчитывает в то же время на успех собственного честолюбия. Тем не менее он восхищался в Энгерране воспоминанием собственной порывистой и пылкой юности.
— А вы, — сказал Энгерран, — надеюсь, также будете воевать, но скорее пером, нежели шпагой.
— В настоящее время перья будут смачиваться красными чернилами, а здравый смысл никогда не пишет этим цветом; что же касается до меча, то я перешел уже за сорок пять лет, срок до которого продолжается военная служба. Но если некоторая опытность в военном деле, некоторые сведения в искусстве управления и предводительствования войсками будут сочтены достаточными качествами для получения звания командира, как бы скромен ни был чин, я также буду в числе защитников Парижа.
— Мой храбрый любезный виконт, если для вас прошли годы службы, то тем больше у вас зрелости для командования; а с вашими аттестациями и крестом, заслуженным в Алжире, вы несомненно получите назначение при таком способном генерале, как Трошю.
— Не знаю, придется ли мне обращаться к Трошю. Я желал бы лучше получить командование по избранию, даже со стороны мобилей или национальной гвардии, о которых я только что говорил с таким пренебрежением; нет сомнения, что и те и другие скоро будут требовать и получат право выбирать своих офицеров. Но в случае моего избрания, кем бы то ни было, я сделаю предварительные условия: что люди под моей командой должны нести правильную службу и повиноваться, должны быть солдатами не похожими на тех молодых негодяев, что воспитаны на абсенте и восхищаются этим Bombastes Furiose Monsieur Гюго, когда он уверяет врагов, что Париж извлечет идею из ножен. А, вот идет Саварен. Bon jour, любезнейший поэт.
— Не говорите добрый день. Очень дурной день для журналистов и писателей, которые не превозносят Бланки и Пиа. Я не знаю, как буду добывать себе хлеб с сыром. Моя несчастная вилла в предместье должна быть срыта для спасения Парижа; журнал закрыт при введении свободы печати. Он позволил себе намекнуть, что французский народ должен иметь некоторое влияние на избрание формы своего правления.
— Это очень нескромно, мой бедный Саварен, — сказал Виктор, — я удивляюсь, что ваша типография не была разрушена. Мы живем в такую минуту, когда умные люди должны молчать.
— Может быть так, Monsieur де Молеон. С нашей стороны было бы умнее, если бы мы все, и вы и я, не позволяли себе говорить так свободно, пока не пришло время. Мы живем, чтоб учиться; и если когда-нибудь мы будем иметь то, что можно будет назвать сносным правительством, я буду воздерживаться от одной вещи, я не буду подкапывать это правительство, пока не буду видеть открытого пути для другого правительства, которое должно заменить его. Что вы скажете, Пьер Фермен?
— Говоря откровенно, я заслуживаю ваш упрек, — отвечал де Молеон задумчиво. — Но разумеется вы теперь увезете или отошлете Madame Саварен из Парижа.
— Конечно. Мы составили самую приятную компанию для нашей геджиры сегодня вечером; между прочим к нам присоединились и Морли. Морли ужасно недоволен. Один красный республиканец ударил его по плечу и сказал: «Американец, теперь у нас такая же республика, как ваша». «Много вы знаете о республиках», проворчал Морли; «французская республика так же похожа на нашу, как обезьяна на человека». Красный собрал толпу, которая потащила американца в ближайший пост национальгардов, где он был объявлен прусским шпионом. Не без труда, и после множества пышных слов о святости звезд и полосок[1], он был освобожден с выговором и остережением как вести себя на будущее время. Таким образом он оставляет город, где не существует более свободы речи. Жена моя надеялась убедить Mademoiselle Чигонью присоединиться к нам; я должен с грустью сказать, что она отказалась. Вы знаете, что она выходит замуж за Густава Рамо; и его мать опасается влияния красных клубов и его собственного тщеславия на его увлекающуюся натуру, если он будет удален от влияния Mademoiselle Чигоньи.
— Как могло такое изящное существо как Исавра Чигонья найти привлекательность в Густаве Рамо! — воскликнул Энгерран.
— Женщины подобные ей, — отвечал де Молеон, — всегда находит привлекательность в самопожертвовании.
— Мне кажется, вы отгадали истину, — сказал Саварен несколько грустно. — Но я должен с вами проститься. Дай Бог дожить, чтобы пожать друг другу руку réunis sous des meilleurs auspices.
Саварен поспешно ушел, а оба говорившие с ним вступили в Елисейские Поля, которые были наполнены толпами зевак, веселых и беззаботных, как будто бы не бывало ни Седанской катастрофы, ни падения Империи, ни врагов на пути к Парижу.
Действительно, парижане, самое недоверчивое и в то же время самое легковерное изо всех населений, поверили, что прусаки никогда не будут иметь дерзости подступить к воротам Парижа. Что-нибудь да остановит их! Король объявил, что он сражается не с французами, а с императором: императора не стало, значит войне конец. Учреждена демократическая республика. Вещь, ужасная в своем роде, это правда; но мог ли пандурский тиран рисковать распространением заразы демократических учений среди собственных варварских армий? Разве не были прибиты на стенах Парижа плакарды, обращенные к «нашим германским братьям» с увещанием к пандурам брататься со своими ближними? Разве Виктор Гюго не напечатал «письмо к Германскому народу»? Разве Жюль-Фавр милостиво не предлагал мир, с уверением, что «Франция не уступит ни одного камня из своих крепостей, ни одного дюйма своей территории? Она готова простить вторжение и не пойдет на Берлин!» Все эти и многие другие такого же рода неопровержимые доказательства, что мысль об осаде Парижа не более как призрак, пришлось услышать Энгеррану и Виктору, когда они подходили то к одной, то к другой группе своих сограждан. Париж не перестал лелеять таких приятных заблуждений, забавляясь набожным возложением венков у подножия статуи Страсбурга, с клятвами «быть достойными своих эльзасских братьев», до тех пор пока 19-го сентября не была получена последняя телеграмма, и Париж оказался отрезан от остального мира железною линией обложивших его прусаков. «Спокойный и грозный, говорит Виктор Гюго, он ожидает вторжения! Вулкан не нуждается в помощи».
[1] Американский флаг состоит из ряда красных и белых полосок и нескольких звезд в левом верхнем углу.
Книга одиннадцатая. Глава 12
Глава двенадцатая
Мы оставили Грэма Вена медленно оправляющимся от горячки, прервавшей его путешествие в Берлин для отыскания графини фон Рюдесгейм. Он, однако, не продолжил этого путешествия, а решил вернуться во Францию, прочитав в немецкой газете известие, что Прусский король в настоящее время в Реймсе и граф фон Рюдесгейм находится в числе знатных особ сопровождающих своего государя. Разговаривая в тот же день с доктором, который лечил его, Грэм узнал, что граф занимал значительный пост в германской армии и имел такую же высокую репутацию в качестве политического советника, как и полководца. Как только он получил возможность снова пуститься в путь, и прежде чем добрый доктор разрешил ему отъезд, Грэм отправился в Реймс, не будучи однако уверен, может ли еще застать там графа. Пропускаю подробности его путешествия, как бы они ни были интересны. Достигнув славного и в глазах легитимистов священного города, англичанин без труда нашел дом, недалеко от собора, в котором граф фон Рюдесгейм имел свое временное пребывание. Направляясь к этому дому из небольшой гостиницы, в которой он по счастию нашел незанятое помещение, идя медленно, так как был еще слаб, он был поражен, как тихо держали себя германские солдаты, и какой мирный вид имели улицы. Действительно, в городе не было признаков праздничной веселости, как в английских городах, где расположен какой-нибудь полк. Германские солдаты толпились в лавках, делали много покупок; заходили в кафе; здесь и там пытались ухаживать за гризетками, которые смеялись над их французским говором и краснели от их комплиментов; и в их добродушной, несколько застенчивой веселости не было и следа высокомерия победителей.
Когда Грэм приблизился к собору, он услышал важную, торжественную музыку, которая, он полагал сначала, доносилась изнутри храма. Но остановившись и взглянув кругом, он увидал группу германских воинов, коих дюжие фигуры и красивые, мужественные, открытые лица освещались спокойным светом заходящего солнца. Они пели негромкими, но густыми голосами величественный гимн Лютера Nun danket alle Gott. Пение внушало благоговение даже оборванным нищим мальчикам, которые следовали за Грэмом, как следили за всяким иностранцем, стали бы следить за самим королем Вильгельмом, выпрашивая подаяния. «Какое типическое различие между двумя нациями! подумал Грэм; Марсельеза и гимн Лютера!» Пока он слушал и размышлял, из собора медленно вышел человек в генеральском мундире, с заложенными за спину руками и головой слегка опущенною вниз. Он также остановился, услыша гимн; потом, вынув руки из-за спины, он сделал знак одному из офицеров и, приблизясь к нему, сказал шепотом несколько слов; затем прошел к епископскому дворцу. Гимн смолк, и певшие тихо разошлись. Грэм верно угадал мысль генерала, что гимн, в котором возносится благодарение Богу за победы, мог оскорбить чувства обитателей побежденного города, хотя, впрочем, едва ли кто понимал язык, на котором происходило пение. Грэм последовал за мерными шагами генерала, который опять сложил руки за спиной — привычка фон Мольтке, во время размышления, также как это было привычкой Наполеона Первого.
Продолжая путь, Грэм скоро достиг дома, в котором помещался граф фон Рюдесгейм, и, послав свою карточку, тотчас же был принят и проведен чрез переднюю комнату, где сидели два молодых человека, субалтерн-офицеры, занятые по-видимому черчением карты в присутствии графа.
— Простите меня, — сказал Грэм, после первых обычных приветствий, — если я отрываю вас на минуту, среди таких важных событий, по делу, которое должно казаться вам очень ничтожным.
— Нет, — отвечал граф, — ничего ничтожного на свете, что для кого-нибудь не было бы очень важно. Скажите, чем могу служить вам.
— Кажется, — сказал Грэм, — вы однажды приняли к себе в дом, в качестве учительницы или гувернантки, одну Француженку по имени Мариньи.
— Да, я хорошо помню ее — очень красивая женщина. Жена моя и дочь очень полюбили ее. Она вышла замуж из моего дома.
— Так точно — за кого?
— За итальянца хорошей фамилии, который при австрийском правительстве занимал незначительную должность и потом получил повышение и был переведен в итальянские владения, принадлежавшие тогда Габсбургскому дому; после того мы потеряли из виду и его и жену.
— Итальянец — как его звали?
— Лудовико Чигонья.
— Чигонья! — воскликнул Грэм, страшно побледнев. — Уверены ли вы, что так было его имя?
— Разумеется. Он принадлежал к младшей линии одной из лучших фамилий, и родственники, которые были настолько патриоты, что не могли простить ему его вступления в службу австрийского правительства, отказались от него.
— Не можете ли сообщить мне, в какое именно место в Италии отправился он, оставив Австрию?
— Нет; но если это сведение вам необходимо, вы легко получите его Милане, где живет глава этой фамилии, или в Вене через министерскую канцелярию.
— Простите, если я предложу еще один или два вопроса. Не было ли у Madame Мариньи детей от прежнего брака?
— Нет, сколько я знаю, по крайней мере я никогда не слыхал об этом. Синьор Чигонья был вдовец и имел, насколько я помню, детей от первой жены, которая была тоже француженка. Прежде получения должности в Австрии он жил, кажется, во Франции. Я не припомню, сколько детей было у него от первой жены. Я никогда не видал их. Знакомство наше началось на водах в Теплице, где он увидал Madame Мариньи и сильно влюбился в нее. После свадьбы они уехали в место его служения, где-то, кажется, в Тироле. Мы больше не видались с ними; но жена моя и дочь некоторое время переписывались с синьорой Чигонья. Переписка эта прекратилась с ее переездом в Италию.
— Вы не знаете даже, находится ли еще синьора в живых?
— Нет.
— Муж ее умер, как я слышал.
— В самом деле. Мне грустно слышать это. Он был красивый, веселый, умный человек. Боюсь, что он должен был лишиться всяких средств, когда австрийские владения перешли к Савойскому дому.
— Очень вам благодарен за ваши сообщения. Я не смею удерживать вас долее, — сказал Грэм, вставая.
— Теперь я не очень занят; но я боюсь, что германской армии предстоит еще много дела впереди.
— Я надеялся, что теперь, когда французский император, против которого король вел войну, отстранен, его прусское величество заключит мир с французским народом.
— Он весьма охотно сделал бы это, если бы французский народ дал ему возможность. Но заключить мир можно только с французским правительством, законно избранным народом. А они не избрали никакого! Парижские толпы установили временную администрацию, которая начинает с объявления, что не уступит «ни одного дюйма французской территории, ни одного камня из своих крепостей». Никакие мирные условия невозможны с людьми, которые говорят таким образом.
После нескольких слов еще об общественных делах — причем Грэм говорил с английской точки зрения, выражая надежду на великодушие к побежденным; а граф с немецкой, в которой главное была безопасность против нападений со стороны народа, который не хотел признать себя побежденным, — краткое свидание кончилось.
Когда ввечеру Грэм следовал по пути в Вену, ему вспомнилась песня Исавры о неаполитанском рыбаке. Не был ли он также слеп и не видел фигуры на скале? Возможно ли, что все время, пока он сопротивлялся влечению своего сердца, ожидая, что исполнение возложенного на него поручения даст ему возможность выбора и решения своей судьбы, та самая особа, которую он искал, была пред ним и могла в то время навеки принадлежать ему, теперь же была утрачена навсегда? Могла ли Исавра быть дочерью Луизы Дюваль и Ричарда Кинга? Она не могла быть дочерью ее и синьора Чигонья: расчет времени не дозволял такого предположения. Исавре должно было быть пять лет, когда Луиза вышла замуж за итальянца.
Прибыв в Милан, Грэм скоро узнал, что Лудовико Чигонья был переведен в Верону и умер там восемь лет тому назад. Об обстоятельствах и о составе его семейства во время его смерти ничего нельзя было узнать. Люди, о которых мы знаем менее всего, это родственники, которых мы отказываемся признавать. Грэм отправился в Верону. Там по расспросам он узнал, что Чигоньи занимали квартиру в доме стоявшем тогда на краю города, и уничтоженном теперь для каких-то общественных улучшений. Но самые тщательные расспросы не могли доставить ему удовлетворительных сведений касательно важнейшего вопроса, о семействе Лудовико Чигонья. Его удаление от политических дел Италии, которые нигде так горячо не принимались к сердцу как в Вероне, делало его очень непопулярным. Он не бывал в итальянских домах. Общество его ограничивалось австрийскими военными в Венеции, куда он часто ездил: говорят, там он вел свободную и веселую жизнь, очень не нравившуюся синьоре, которую он оставлял в Верове. Ее видали редко, но помнили, что она была очень красива и имела гордый вид. Да, у них были дети — девочка и мальчик, несколькими годами моложе девочки; но была ли это дочь синьоры от прежнего брака или же синьора была только мачехой девочки, этого никто сказать не мог. Сведения, обыкновенно получаемые в таких сомнительных случаях от слуг, здесь не могли быть получены этим путем. У Чигонья было только двое слуг, австрийские подданные, которые давно оставили страну, и даже имена их были забыты.
Грэм вспомнил об англичанине мистере Селби, к которому Исавра питала благодарную привязанность как к человеку, заменившему ей отца. Это без сомнения был англичанин, за которого Луиза Дюваль вышла замуж по смерти Чигонья. Было не трудно узнать, где он жил. Не трудно было узнать и все остальное, что Грэм желал знать, от самой Исавры, если бы до нее могло дойти письмо. Но, как он знал из газет, Париж был теперь обложен, отрезан от всякого сообщения со внешним миром. Досадуя и не имея терпенья ждать конца осады, хотя он никак не предполагал, чтоб она была так продолжительна, как это случилось, он поспешил в Венецию, и там от британского консула узнал, что покойный мистер Селби был ученый антикварий и вообще высоко образованный человек, фанатически любивший музыку; имел любезный нрав, хотя был сдержан в обращении; одно время он долго жил в Венеции, после же своей женитьбы на синьоре Чигонья поселился близь Флоренции. Грэм отправился во Флоренцию. Нашел виллу, где жил мистер Селби. Крестьянин, который занимался его садом и имел часть в доходах с его виноградников, жил еще и теперь со своею женой в этом месте. И он и жена хорошо помнили Инглеза; говорили о нем с большим чувством, и неприязненно о его жене. По их словам обращение ее было очень высокомерно, характер вспыльчивый; жизнь Инглеза с нею была очень несчастлива; у них была девочка и мальчик, оба дети ее от прежнего брака; но при более подробных расспросах о том уверены ли они что девочка была точно дочь синьоры от прежнего мужа, или же была дочь второго мужа от другой жены, они не могли ничего сказать положительно; они знали только, что обоих звали одним именем Чигонья; что мальчик был любимцем синьоры, которая была без ума от него; он умер через несколько месяцев после того как мистер Селби поселился в этом месте; вскоре после смерти мальчика синьора уехала и никогда более не возвращалась; она жила с мужем немного более года до того времени как разошлась с ним навсегда. Девочка осталась с мистером Селби, который любил ее как своего ребенка. Ее звали Исаврой, мальчика Луиджи. Через несколько лет после того мистер Селби оставил виллу и удалился в Неаполь, где, говорят, он умер. Они не могли сказать ничего о дальнейшей судьбе его жены. Со смерти своего сына дама эта очень изменилась, характер ее смягчился. Она все сидела одна и горько плакала. Единственный человек, которого она видала, кроме членов семейства, был священник; до смерти мальчика она никогда не видалась со священником и не бывала в церкви.
— Жив ли еще этот священник?
— Нет; он умер уже два года. Он был превосходнейший человек, святой, — сказала жена крестьянина.
— Хорошие священники похожи на хороших женщин, — сказал крестьянин сухо, — их очень много, но все они под спудом.
В ответ на это замечание жена попробовала ударить мужа в ухо. Со времени водворения Савойского дома contadino сделался вольнодумцем. Жена же его оставалась доброю католичкой.
Увернувшись от жены и выйдя проводить Грэма до большой дороги, крестьянин сказал:
— Я думаю, Eccellenza, что священник был причиной всего зла.
— Какого зла?
— Он убедил синьору оставить мужа. Инглез не был католик. Я слышал, как священник называл его еретиком. А padre, если и не был так дурен как другие его собратья, был ханжа и любил мешаться в чужие дела; хотя может быть для ее души и лучше, что она не будет иметь части с еретиком. Я не могу сказать наверное, но думаю, что это было его дело. Padre, казалось, так торжествовал, когда синьора ушла.
Грэм задумался. Предположение крестьянина не было невероятно. Женщина как Луиза Дюваль — с сильными страстями и дурно-направленным умом — была именно из тех, которые, в минуту сильного горя, отчужденные от обыкновенных семейных привязанностей, чувствуют, хотя смутно, необходимость религии, и всегда впадая в крайности, сразу переходят от индифферентизма к предрассудкам.
В Неаполе Грэм не много узнал о Селби, узнал только, что он был затворник, которого единственным развлечением, кроме книг, была оперная сцена. Но он услышал много об Исавре; о доброте к ней Madame де Гранмениль, когда она, после смерти Селби, осталась одинокою в мире; об интересе возбужденном к Исавре в артистических кругах дружбой и горячими похвалами такой знаменитой французской писательницы; о сильном впечатлении, произведенном в этом обществе ее внешностью, голосом и всеобъемлющим гением, и о блестящих надеждах составленных cognoscenti о предстоящих ей сценических успехах. О ее матери никто ничего не знал; никто не сомневался, что Исавра была дочь синьора Чигонья. Грэм не мог узнать настоящего местопребывания Madame де Гранмениль. Она давно уже оставила Неаполь и в последнее время, как слышно, была в Генуе; полагали, что незадолго до начала войны она вернулась во Францию. Во Франции у нее не было определенной резиденции.
Грэм не мог воспользоваться самым простым средством положительно удостовериться, была ли Исавра дочерью Лудовико Чигонья от его первой жены, — он не мог справиться в метрических книгах; потому что, как говорил фон Рюдесгейм, первая жена Чигонья была француженка. Дети их родились где-то во Франции, никто не мог сказать, где именно. Никто не видал его первой жены, которая никогда не бывала в Италии, никто не знал ее девичьего имени.
Межу тем Грэм не был уверен, находилась ли все еще Исавра в осажденной столице; вышла ли она или нет замуж за Густава Рамо; так много женщин оставили Париж до начала осады, что он имел основание надеяться, что она была в числе их. Он услыхал от одного американца, что Морли до обложения столицы прусаками переехали в Англию; может быть Исавра отправилась вместе с ними. Он написал мистрис Морли, переслал это письмо к посланнику Соединенных Штатов при Сент-Джемсском дворе и еще в Неаполе получил ответ. Он был краток и исполнен злобною горечью.
«И я и Madame Саварен, вместе с синьорой Веностой, употребили все старания, чтоб уговорить Mademoiselle Чигонью оставить Париж и ехать с нами в Англию. Ее привязанность к своему жениху не позволила ей нас послушаться. Только англичанин мог предположить, что Исавра Чигонья не принадлежит к числу тех женщин, которые ищут разделить опасность с тем, кого любят. Вы спрашиваете, не дочь ли она Лудовико Чигонья от первого брака, или же дочь его и его второй жены. Я не могу отвечать вам на это. Я даже не знаю, был ли синьор Чигонья женат два раза, Исавра Чигонья никогда не говорила со мной о своих родителях. Позвольте вас спросить, какое вам теперь дело до этого? Не английская ли гордость побуждает вас узнать, происходили ли ее отец и мать оба из благородных фамилий? Каким образом может такое сведение изменить ваше отношение к обрученной невесте другого?»
По получении этого письма Грэм уехал из Неаполя и вскоре прибыл в Версаль. Он получил позволение остаться там, хотя англичане вовсе не были популярны. Находясь таким образом вблизи Исавры и в то же время разлученный с нею, он ожидал окончания осады. Немногие в Версале верили, что парижане продержатся долее. Без сомнения они капитулируют прежде начала бомбардировки, о которой сами прусаки помышляли с неудовольствием, как о крайней мере.
Грэм был убежден, что Исавра дочь Ричарда Кинга. Ему представлялось вероятным, что Луиза Дюваль, не имея возможности дать настоящее имя дочери рожденной в браке, который был ей ненавистен, — ни имя мужа, с которым разошлась, ни свое девичье имя, — могла, введя дочь в новую семью, убедить Чигонья дать ребенку свое имя, или же после смерти синьора сама могла назвать дочь его именем. Беспристрастный человек, которому Грэм поверил бы все обстоятельства, мог бы утверждать, более нежели с такою же вероятностью, что Исавра была дочерью Чигонья от его первого брака. Но в таком случае что сталось с ребенком Ричарда Кинга? Расстаться с состоянием, бывшим в его руках, отказаться от честолюбивых мечтаний, которые были с ним связаны, это не причиняло огорчения Грэму; но он содрогался от негодования при мысли, что богатство наследницы Ричарда Кинга должно перейти в руки Густава Рамо, что этим должны кончиться его поиски, что таков должен быть результат жертвы, к которой обязывало его чувство чести. И теперь, когда была вероятность, что он должен будет передать Исавре это значительное наследство, стало очевидно, казавшееся прежде легким, практическое затруднение придумать какой-нибудь повод к такой передаче. Как мог он сказать, что эти 200 000 фунтов отказаны ей по завещанию, не сказав кем? Далее, как обеспечить состояние ей одной, независимо от мужа? Может статься, Исавра слишком привязана к Рамо или слишком романически бескорыстна, чтобы дозволить себе исключительно воспользоваться так таинственно доставшимся состоянием. А если она уже замужем за Рамо, если он имеет право спрашивать об источнике этого богатства, какому риску быть открытой подвергается тогда тайна, которую Грэм имел намерение сокрыть навсегда. Тайна, оскорбляющая память дорогих умерших, бросающая тень на живых, такая тайна в нечестивых руках какого-нибудь Густава Рамо, — страшно было даже останавливаться на такой возможности. Но если Исавра была отыскиваемая наследница, мог ли Грэм Вен найти извинение, чтобы лишить ее наследства и удержать его себе? Но как ни мучительны были эти размышления, они были ничто сравнительно с постоянно возраставшею тоской при мысли, что единственная женщина, которую он когда-нибудь любил, которую мог когда-нибудь любить, которая, если бы не его щепетильность и предрассудки, могла стать подругой его жизни, была уже теперь женой другого и находилась в такой ужасной опасности! Голод внутри обреченного города, снаружи смертоносные орудия, только ждущие сигнала. Так близко от нее, и в то же время так далеко! Так желать умереть за нее, если нельзя было для нее жить; и при всей этой преданности, со всем умом и богатством, такое бессилие!
Книга одиннадцатая. Глава 13
Глава тринадцатая
Теперь половина ноября, воскресенье. Погода стояла теплая и день клонился к вечеру. Парижане наслаждались солнцем. Под обнаженными деревьями публичных садов и на Елисейских Полях играли дети. На бульварах прежняя изящная веселость сменилась более развязным оживлением. Бродячие музыканты собирают вокруг себя оборванные толпы. Предсказыватели счастья в большом ходу, в особенности между некогда блестящими Лаисами, теперь сильно оборванными, которым они предсказывают скорое возвращение набобов и Русских, и золотые радости. Там Полишинель побивает чёрта, который одет в прусскую каску и лицо которого заново подмалевано так, чтоб он имел сходство с Бисмарком. Полишинель привлекает смеющиеся толпы Moblots и новобранцев новых отрядов национальной гвардии. Чины некогда грозной полиции, теперь оборванные и голодные, стоят рядом с несчастными нищими и зловещего вида патриотами, отбывшими свой срок в тюрьме или на галерах.
Повсюду виднеются разнородные мундиры — единственный видимый признак того, что неприятель стоит у стен. Но наружный вид носителей этих воинственных принадлежностей débonnaire и улыбающийся, как будто они торжествуют праздник мира. В числе этих защитников своей страны, у дверей наполненного народом кафе, стоит Фредерик Лемерсье, в великолепном, с иголочки новом, костюме национальной гвардии; собака его Фокс спокойно сидит около него на задних лапках, устремив глаза на другую собаку, которая философски задумалась на краю ширмочек Полишинеля, пока хозяин ее занят поражением врага Бисмарка.
— Лемерсье, — крикнул виконт де Брезе, приближаясь к кафе, — я насилу узнал вас в этом воинственном наряде. Вы имеете великолепный вид; галуны так идут вам. Peste! Уже офицер!
— Национальгарды и мобили, как вам известно, получили право выбирать своих офицеров. Я был избран, впрочем, только в субалтерны, воинственными патриотами моего департамента. Унгерран де Вандемар избран в своем департаменте капитаном мобилей, а Виктору де Молеону поручено командование батальоном национальной гвардии. Но я не завидую в настоящую минуту —
Rome а choisi mon bras; je n'examine rien.
— Вы не имеете и права завидовать. Де Молеон имеет опытность и заслужил отличие в действующей армии, и как я слышу со всех сторон, делает чудеса со своими людьми — не только приучил их к военному порядку, но заставил полюбить его. Я слышал от такого авторитетного лица как генерал V—— что если бы все офицеры национальной гвардии были похожи на де Молеона, то этот корпус мог бы стать примером для линейных полков.
— Я не говорю ничего против повышения настоящих военных людей, как виконт, но парижские данди вроде Энгеррана де Вандемара!
— Вы забываете, что Энгерран получил военное воспитание, а вы лишены этого преимущества.
— Что же такое? Кто теперь думает о воспитании? Кроме того, разве я не учился начиная с 4-го сентября, не говоря уже о тяжелой службе на укреплениях?
— Parlai moi de cela! Поистине тяжелая эта служба на укреплениях. Injandum dolorem quorum pars magna fui. Возьмите дневную службу. Каково вставать в семь часов, маршировать с пожилым толстым лавочником по одну сторону и худощавым безбородым учеником цирюльника по другую; ходить на бастионы в одиннадцать и видеть половину своих товарищей пьяными раньше двенадцати; отстранять их кулаки подальше от своего лица, когда вежливо попросишь их не называть своего генерала изменником и трусом: служба на укреплениях была бы невыносима, если б я не брал с собой колоду карт и не развлекался спокойным роббером в уединенном уголке с тремя другими героями. Что касается ночной службы, то только несокрушимая твердость парижанина может переносить ее; палатки будто нарочно сделаны, чтобы пропускать воду, подобно рощам муз
per
Quos et aquae subeaut et aurae
Товарищ по службе укладывается на мое одеяло и кладет себе под голову мой ранец. Я протестую, он произносит проклятия, третий герой просыпается и грозит побить нас обоих; и лишь только водворяется спокойствие и надеешься соснуть на минутку, является толпа любопытных, преимущественно gamin, посмотреть все ли обстоит благополучно в лагере, и начинает орать Марсельезу. О, слава о том, как превосходно Париж держал себя пред лицом вандалов, прозвучит по всему миру до конца веков, особенно когда мир узнает, что даже обувь наша была сделана из картона! Жалобы наши напрасны. Подрядчик делавший обувь ярый республиканец и мошенничает по божественному праву. Смею ли спросить, обедали вы уже или нет?
— Боже! Нет; еще слишком рано. Но я ужасно голоден. Я имел за завтраком всего четверть вареной кошки, и дичина эта была ужасно жестка. В ответ на ваш вопрос, смею ли спросить вас, не накопили ли вы запас провианта?
— Провианта? Нет; я холост и рассчитываю на запасы моих женатых друзей.
— Бедный де Брезе! Я вам сочувствую, потому что сам в таком же положении, а приглашения на обед стали чудовищно редки.
— О, но вы чертовски богаты! Что для вас значит заплатить сорок франков за кролика или восемьдесят за индейку?
— Да, я думаю, что я богат, но у меня нет денег, а неблагодарные рестораны не открывают мне кредита. Они не верят в лучшие дни.
— Как можете вы нуждаться в деньгах?
— Очень естественно. Я превосходно поместил свои капиталы, в лучшие спекуляции, частию под дома, частию в акции разных компаний; но дома не платят ренты, и никто не покупает акций. Правда, когда Дюплеси уехал из Парижа, у меня было 1 000 наполеондоров чистыми деньгами, я думал, что это больше, нежели мне может понадобиться, потому что не верил в возможность осады. Но в первые же недели я несчастливо играл в вист, а потом так много старых друзей занимали у меня деньги, что, я думаю, у меня не осталось и двухсот франков. Я послал Дюплеси с голубиною почтой и с воздушными шарами четыре письма, умоляя его прислать мне 25 000 франков с каким-нибудь надежным человеком, который проскользнул бы чрез прусские линии. Получил два ответа: первый, что он приищет такого человека; второй, что человек найден и находится уже на пути. Надейтесь на этого человека, друг мой, а пока одолжите мне 200 франков.
— Mon cher, désolé что принужден отказать вам; но я готов был просить вас разделить ваши 200 франков со мною, так как я жил главным образом литературными трудами, а этот ресурс теперь прекратился. Однако же, il faut vivre, и нужно обедать.
— Это правда, и мы сегодня пообедаем вместе на мой счет, скромно — по восьми франков на человека.
— Великодушный человек, принимаю ваше приглашение. А пока пройдемтесь по бульвару Madelaine.
Оба парижанина отошли от кафе и пошли по бульвару. По дороге они встретили Саварена.
— Как! — сказал де Брезе, — я думал, что вы уехали из Парижа вместе с Madame.
— Я так и сделал и проводил ее вместе с Морли до Булони. Эти добрые американцы, отправляясь в Англию, взяли ее с собою. Но мне оставить Париж! Мне! Нет; я стар, становлюсь тяжел на подъем. Я всегда был близорук. Не могу ни владеть шпагой, ни стрелять из ружья. Но Парижу нужны защитники; и каждую минуту, что я был в отсутствии, я вздыхал про себя: il faut être là! Я вернулся раньше, чем вандалы овладели нашими железными дорогами; поезд был переполнен людьми, которые, как я, проводили своих жен и семейства; и когда мы спрашивали друг друга, почему мы возвращаемся, каждый давал тот же ответ: il faut être là! Нет, бедное дитя, у меня нет ничего, чтобы дать вам.
Эти последние слова были обращены к молодой и красивой женщине одетой в платье, которое несколько недель тому назад могло быть предметом восхищения законодательниц моды, теперь же было заношено, грязно и оборвано
— Monsieur, я остановила вас не за тем, чтобы просить подаяния. Вы, кажется, не узнаете меня, Monsieur Саварен.
— Я вас узнал, — сказал Лемерсье. — Кажется, я имею удовольствие говорить с Mademoiselle Жюли Комартен.
— А, простите меня, le petit Фредерик, — сказала Жюли, с жалкой попыткой к кокетливой улыбке, — я ни на кого не смотрела кроме Monsieur Саварена.
— Почему же только на меня, бедное дитя? — спросил мягкосердечный писатель.
— Huch! Она отвела его в сторону. — Потому что вы можете сообщить мне сведения об этом чудовище Густаве. Ведь это неправда, этого не может быть, что он женится?
— Мне кажется, Mademoiselle, что всякие отношения между вами и молодым Рамо прекратились уже несколько месяцев, со времени его болезни в июле, которая едва не стоила ему жизни.
— Я оставила его на попечение матери, — сказала девушка, — но когда мать ему более не нужна, он принадлежит мне. Подумайте, Monsieur Саварен, ради него я отказалась от самых блестящих предложений! Когда я встретилась с ним, у меня был свой экипаж, своя ложа в опере, cachemireа и бриллианты. Русские, англичане, наперерыв искали моих улыбок. Но я полюбила этого человека. Я никогда не любила прежде; никогда не полюблю в другой раз; и после всех жертв, которые я принесла ему, ничто не заставит меня отказаться от него. Умоляю вас, скажите мне, любезнейший Саварен, где он скрывается. Он оставил родительский дом, и там мне отказались дать его адрес.
— Бедная девушка, не будьте méchante. Густав женится, это верно; и всякая попытка с вашей стороны сделать скандал...
— Monsieur, прервала его Жюли с жаром, — не говорите мне о скандале! Человек этот принадлежит мне и не будет принадлежать никому другому. Его адрес?
— Mademoiselle, — воскликнул Саварен сердито, — можете доставать его сами! — Потом — чувствуя раскаяние, что так грубо обошелся с молодою девушкой в таком горе — прибавил тоном мягкого упрека: — Будьте благоразумны, ma belle enfant; Густав не большая потеря. Он совсем обеднел.
— Тем лучше. Когда у него были деньги, я никогда не стоила ему ничего кроме ужина в Maison Dorée, если он беден теперь, он на мне женится, и я буду поддерживать его!
— Вы! Каким образом?
— Моим искусством, когда настанет мирное время. А пока я получила предложение от одного кафе декламировать воинственные песни. А! Вы покачиваете недоверчиво головой. Балетная танцовщика декламирует стихи? Да! Он научал меня декламировать свою песню: Soyez bon pour moi. Monsieur Саварен! Скажите же, где я могу найти mon homme.
— Нет.
— Это ваше последнее слово?
— Последнее.
Девушка запахнула свою тонкую шаль и поспешно отошла. Саварен присоединился к своим друзьям.
— Так-то вы утешаетесь в отсутствии Madame? — спросил де Брезе сухо.
— Фи! — воскликнул Саварен с негодованием. — Такие дурные шутки вовсе не уместны. Но что за странное соединение добра и зла, благородного и низкого, встречается на каждой ступени парижской жизни! Вот эта бедная девушка, с одной стороны, конечно, она заслуживает презрения, с другой, в ней есть высокие черты. Но вообще, в Париже, женщины, несмотря на все свои недостатки, гораздо лучше мужчин.
— Французская любезность всегда признавала эту истину, — сказал Лемерсье. — Фокс, Фокс, Фокс! С этим криком он бросился вперед за своей собакой, которая убежала на несколько сажень, чтобы приветствовать другую собаку, которая шла на шнурке. Лемерсье схватил ее на руки. — Простите меня, — воскликнул он, возвращаясь к друзьям, — теперь для собак такое опасное время. Жаркое из них начинает входить в моду, а Фокс такой жирный.
— Кажется, — сказал Саварен, — во всех охотничьих клубах было решено, что как бы ни был силен голод, друзья человека не должны быть употреблены в пищу.
— Так и было, пока еще было мясо; но с тех пор как мы перешли к кошкам, кто может поручиться за неприкосновенность собак? Quid intactum ne-faste liguimus! Ничто не священно для рук алчности.
Они были пред церковью Магдалины. На пороге Moblots играли в орлянку.
— Я не прошу вас сопровождать меня, Messieurs, — сказал Лемерсье извиняющимся тоном, — но я хочу зайти в церковь.
— Молиться? — спросил де Брезе с большим изумлением.
— Не совсем так; мне нужно поговорить с моим другом Рошбрианом; я знаю, что найду его там.
— На молитве? — спросил опять де Брезе.
— Да.
— Это интересно — молодой парижский лев молится; это стоит посмотреть. Зайдемте и мы, Саварен.
Они вошли в церковь. Она была полна, и даже скептический де Брезе был тронут и умилен этим зрелищем. Собравшиеся усердно молились. Большинство, правда, были женщины, многие в глубоком трауре, лица многих были еще печальнее их одежды. Повсюду видны были лившиеся слезы, слышались подавленные вздохи. Но кроме женщин были и мужчины всех возрастов — молодые, средних лет, старики; головы их были опущены, руки сжаты, лица бледны и серьезны. Большинство очевидно принадлежало к высшим классам — дворяне и высшая буржуазия; немногие были из рабочего класса, очень немногие, и те принадлежали прежнему поколению. Не говорю о солдатах, которых было много, из провинциальных мобилей, преимущественно бретонцев; последних можно было узнать по маленькому крестику на кепи.
Лемерсье сразу различил среди них благородную внешность Алена де Рошбриана. Де Брезе и Саварен обменялись значительными взглядами. Я не знаю, когда каждый из них был в последний раз в церкви. Может быть оба они были удивлены, видя, что религия еще существует в Париже, и существует в таких широких размерах, хотя мало приметна на поверхности общества, мало уважается в журнальных статьях и по отзывам иностранцев. К несчастию, те, в среде коих она существует, не принадлежат к правящим классам, это те классы, которые остаются в тени во всякой стране, когда настает господство черни. А в настоящую минуту наиболее распространенные журналы были даже более враждебны Божеству, нежели прусакам, «евангелие делает дурных солдат», писал патриот Пиа.
Лемерсье тихо опустился на колени. Оба его спутника бесшумно вышли из церкви и стояли, ожидая его, на крыльце смотря на забаву Moblots (парижских Moblots).
— Я не стал бы ждать roturier, если б он не обещал мне rôti, — сказал виконт де Брезе с жалкою попыткой на патрицианское остроумие времен старого режима.
Саварен пожал плечами.
— Приглашение это не относится ко мне, — сказал он, — и потому я могу удалиться. Мне нужно зайти к бывшему confrère который был ярым красным республиканцем, и я боюсь, что теперь ему нечего есть, с тех пор как нет императора, которого бы он мог обвинять.
Саварен ушел. Через несколько минут Лемерсье вышел из церкви вместе с Аленом.
Книга одиннадцатая. Глава 14
Глава четырнадцатая
— Я знал, что найду тебя в церкви Магдалины, — сказал Лемерсье, — мне очень хотелось знать, когда ты имел последнее известие от Дюплеси. Он и твоя прекрасная невеста остаются у твоей тетушки в Рошбриане?
— Конечно. Сегодня утром голубь принес от них несколько строк. У них все благополучно.
— И Дюплеси полагает, что, несмотря на войну, будет иметь возможность своевременно уплатить Лувье по закладной?
— Он не сомневается в этом. В Лондоне у него хороший кредит. Но разумеется все работы по улучшению приостановлены.
— Скажи пожалуйста, не вспоминал ли он обо мне? Не сообщил ли чего-нибудь о посланном, который должен проскользнуть чрез прусские линии?
— Как! Разве он еще не прибыл? Он уж две недели как отправился.
— Наверно уланы убили его, разбойники, и пропили мои 25 000 франков, воры.
— Надеюсь, что нет. Но в случае промедления Дюплеси сказал, чтоб я передал тебе 2 000 франков на текущие надобности. Я пришлю тебе их сегодня вечером.
— Каким чудом у тебя очутилась такая сумма?
— Я вернулся из Бретани с полным кошельком. Понятно, что я не стеснялся принять деньги от моего будущего тестя.
— И ты можешь уступить мне такую сумму?
— Разумеется; теперь обо мне заботится государство; я командую ротой бретонцев.
— Правда. Пойдем, отобедаем вместе со мной и де Брезе.
— Увы! не могу. Прежде возвращения вечером в лагерь мне нужно видеть обоих Вандемаров. А теперь — huch! отойдем сюда (отводя Фредерика подальше от де Брезе), я тебе сказку хорошую новость. Предположена вылазка в широких размерах; жди ее через несколько дней.
— Я так часто слышал об этом, что перестал верить.
— Теперь считай это делом решенным.
— Как! План Трошю наконец созрел?
— Он изменил свои первоначальные предположения; он думал было пробиться сквозь прусские линии к Руэну, занять там местности богатые запасами, удержав левый берег Сены для доставки их водою в Париж. Случайности войны воспрепятствовали этому: теперь у него лучший план. Победа Луврской армии под Орлеаном открывает возможность сделать новую попытку. Мы должны прорезать себе путь чрез прусские линии, соединиться с этою армией, и соединенными силами напасть на прусаков с тылу. Держи это пока в тайне, но порадуйся вместе со мною, что мы покажем наконец иноплеменному нашествию, что могут сделать люди, которые с помощью Неба бьются за свою родную землю.
— Фокс, Фокс, mon chéri, — сказал Лемерсье, направляясь вместе с де Березе к Café Riche, — ты будешь иметь Бальтассаровский пир.
Книга одиннадцатая. Глава 15
Глава пятнадцатая
Расставшись с Лемерсье и де Брезе, Саварен вернулся на бульвар, и останавливаясь по временам, чтоб обменяться несколькими словами со знакомыми — знакомство талантливого писателя было многочисленное — направился в Chausèe d'Antin, и дойдя до небольшого опрятного дома, прошел по чистой, хорошо содержимой лестнице на третий этаж. На одной, из дверей выходивших на площадку была прибита дощечка с надписью: «Гюстав Рамо, homme de lettres». Конечно в Париже нет обычая таким образом афишировать себя как писателя. Но гении презирают обычаи. Разве Виктор Гюго не расписался в книге одной гостиницы на Рейне, прибавив к своему имени «homme de lettres»? Разве наследник одной из знатнейших английских графским фамилий, бывший также страстным любителем живописи, не написал на дверях своей студии, в бытность свою в Италии: —— «artiste»? Такие примеры были без сомнения известны Густаву Рамо, и слова homme de lettres красовались на доске прибитой к двери его квартиры.
Саварен позвонил; дверь отворилась, и появился Густав. Поэт был, разумеется, в живописном костюме. В те дни, когда он был в моде, Рамо носил дома очень живописный фантастический костюм, заимствованный с портретов Рафаэля в молодости; он сохранил этот костюм и был в нем теперь. Костюм имел очень поношенный вид, и pourpoint была очень засалена. Но красота лица поэта оказалась долговечнее его платья. Правда, благодаря абсенту, щеки его несколько отекли. Седина ясно виднелась в его длинных черных кудрях. Но все-таки красота его представляла тот редкий тон, который побудил бы Торвальдсена или Гибсона взять его за образец при изображении Нарцисса.
Густав встретил своего бывшего патрона с видом некоторого сдержанного достоинства; провел его в свою комнату, в которой занавесью было отделено место для постели и умыванья, и усадил его в кресло около тлеющего камина — топливо очень вздорожало.
— Густав, — сказал Саварен, — чувствуете ли вы расположение к серьезному разговору?
— Серьезный разговор с Monsieur Савареном слишком большая новость, чтобы не возбудить глубочайший интерес.
— Благодарю вас, и для начала я, который знаю людей и свет, посоветую вам, кто их не знает, никогда не встречать злым сарказмом человека желающего оказать вам услугу. Ирония такое оружие, которым я должен владеть искусно, но оружие употребляют против врагов, и только неопытный новичок направляет рапиру против друзей.
— Я не знал, что Monsieur Саварен продолжает позволять мне видеть в нем друга.
— Потому что я исполнял обязанности друга, увещевал, советовал, остерегал. Хотя пусть прошлое останется прошлым. Я убеждал вас не покидать безопасного убежища в родительском доме. Вы поставили на своем. Я убеждал вас не посылать в один из самых ярых красных или скорее коммунистических журналов ваших статей, без сомнения очень красноречивых, но которые как нельзя более повредят вам в глазах людей порядка и компрометируют вашу будущую литературную карьеру ради временного блеска в этот скоропреходящий период революционного возбуждения. Вы пренебрегли моими предостережениями, сделав, впрочем, милость, не подписывая своего настоящего имени под этими свирепыми излияниями. В литературе, если литература воскреснет во Франции, с этих пор мы с вами разделены. Но я не забыл дружеского интереса, какой принимал в вас в те дни, когда вы так часто бывали в моем доме. Жена моя, которая так искренно к вам привязана, просила присмотреть за вами во время ее отсутствия из Парижа, и, наконец, mon pauvre garçon, мне было бы очень больно сказать ей по возвращении: «Густав Рамо отказался от пути к спасению и счастию, который ты считала для него обеспеченным». А Voeil malade, la lumière nuit.
При этих словах он дружески протянул руку. Густав, в котором вовсе не было недостатка чувства и нежных порывов, почтительно взял протянутую ему руку и горячо пожал ее.
— Простите меня, Monsieur Саварен, если я был неблагодарен, и удостойте выслушать мои объяснения.
— Охотно, mon garçon.
— Когда я стал выздоравливать, когда оправился настолько, что был в состоянии оставить дом отца, случились обстоятельства, которые побудили меня сделать это. Молодой человек привыкший жить en garçon не может вечно быть привязанным к переднику своей матери.
— Особенно если в кармане этого передника нет бутылки абсента, — сказал Саварен сухо. — Вы можете краснеть и принимать сердитый вид; но я знаю, что доктор строго запретил вам употребление этого смертельного напитка и убедил вашу мать зорко смотреть, чтобы вы воздерживались от этого искушения. Итак, вот одна из причин того, что вы скучали в родительском доме. Но если вы не могли там упиваться абсентом, то имели преимущество пользоваться более божественным упоением. Там вы могли предвкушать семейное счастие в обществе девушки, которую любили и которая обещала стать вашею женой. Говорите откровенно. Не начало ли это общество наскучивать вам?
— Нет, — воскликнул Густав с жаром, — оно не наскучило мне, но...
— Что же «но»?..
— Но оно не могло вполне удовлетворить такую пламенную душу, как моя.
— Гы, — проворчал Саварен, — пламенная душа! Это очень интересно; пожалуйста, продолжайте.
— Спокойная, холодная, сестринская привязанность детской неразвитой натуры, которая не знала других страстей кроме страсти к искусству, и так мало эмансипировалась от детской, что считает серьезными истинами все старые религиозные мифы, — подобное общество может быть очень приятно и утешительно, когда лежишь на диване и должен соблюдать диету, но когда снова почувствуешь силы молодости и здоровья...
— Продолжайте, — сказал Саварен, смотря более с состраданием, нежели с завистью на такое печальное олицетворение молодости и здоровья. — Когда снова почувствуешь те силы, которых я весьма не запомню, что за тем следует?
— Тогда возвращается жажда увлечений, мучения честолюбия, неумолимые требования, которые свет предъявляет к гению.
— И этот гений, считая себя на северном полюсе среди химерической тьмы в атмосфере детского разумения, другими словами в обществе невинной девушки с чистою душою, которая, будучи хорошею писательницею, не пишет ничего такого, чего бы не могла читать невинная девушка, и будучи bel esprit, молится и ходит в церковь, — тогда гений, простите мое невежество, что делает в таком случае гений?
— О, Monsieur Саварен, Monsieur Саварен! Не будемте говорить больше. Между нами нет симпатии. Я не могу переносить этого бессердечного, насмешливого, цинического отношения к возвышенным чувствам, каким отличаются доктринеры. Я не Тьер и не Гизо.
— Праведное Небо! Кто когда бы то ни было обвинял вас в этом? Я не думал быть циничен. Mademoiselle Чигонья часто обвиняет меня в цинизме, но я не думал, что вы скажете то же. Простите меня. Я вполне согласен с философом, который уверяет, что мудрость прошлого была обманом, что самый ничтожный ум из ныне живущих мудрее величайших умов погребенных в Père la Chaise, потому что карлик, следующий за гигантом, взобравшись на плечи этого гиганта, видит далее, нежели гигант мог когда-нибудь видеть. Allee. Я перехожу на сторону вашего поколения. Оставляю Гизо и Тьера. Соблаговолите объяснить моему тупому уму, принадлежащему старому поколению, какие великие чувства возбуждают пламенные души вашего мудрейшего поколения. Жажда увлечения — какого увлечения? Терзания честолюбия — что это за честолюбие?
— Новый общественный строй пробивает себе дорогу из неразрешенных элементов старого, как в церковных баснях душа освобождается из тела, которое умирает. Я хочу быть бойцом, руководителем этого нового общественного строя. Вот что меня увлекает, вот честолюбие, которое не дает мне покоя.
— Благодарю вас, — сказал Саварен кротко, — я получил ответ. Я узнаю карлика, взобравшегося на плечи гиганта. Оставляя теперь эти возвышенные предметы, осмелюсь предложить вам один простой практический вопрос. Что вы думаете насчет Mademoiselle Чигоньи? Надеетесь ли вы убедить ее перейти в новый общественный строй, который, я думаю, упразднит в числе других нелепых мифов и учреждение брака?
— Monsieur Саварен, вопрос ваш оскорбляет меня. В теории я против существующих предрассудков, усложняющих очень простой принцип, по которому двое могут соединяться на такой срок, пока они желают этого союза, и могут расходиться, как только этот союз становится неприятным одному из них. Но я вполне уверен, что такие теории возмутят девушку, подобную Mademoiselle Чигонья. Я никогда даже не упоминал о них при ней, и наши отношения остаются прежние.
— Отношения жениха и невесты? Но время свадьбы не назначено?
— Это не по моей вине. Еще будучи дома я настоятельно убеждал Исавру назначить время.
— Это было уже долго спустя после начала осады. Послушайте, Густав. Никакие убеждения, ни мои, ни моей жены, ни мистрис Морли, не могли побудить Исавру оставить Париж, пока было еще время. Она возражала очень просто, что после того как обещала вам свою руку, она считает несогласным с долгом и честью даже толковать о каких-нибудь личных соображениях, пока вы нуждаетесь в ее присутствии. В то время вы были еще больны, и хотя начали поправляться, но опасность возврата болезни еще не миновали. Ваша мать говорила ей — я сам слышал эти слова: «Не ради его телесного здоровья я осмелилась просить вас остаться в то время, когда каждый, кто имеет возможность, отсылает своих жен, сестер, дочерей. Я и одна могла бы присмотреть за ним; но если вы уедете, я потеряю всякую надежду на то, чтоб его ум и душа были здоровы». Я думаю, что в Париже есть женщины поэты и писательницы, на которых подобные убеждения не имели бы большего влияния. Но Исавра не парижанка. Она верит в те старые мифы, которые по вашему мнению мешают вашей симпатии с нею; и эти старые мифы побуждают ее верить, что если женщина обещала посвятить человеку всю жизнь, она не может покинуть его, когда его мать говорит, что ее присутствие необходимо для его душевного здоровья. Постойте; не прерывайте меня, дайте мне докончить, что я хотел сказать. Когда ваше телесное здоровье возвратилось, вы, кажется, нашли, что ваш ум и душа могут сами о себе заботиться: и потому Исавра по-видимому нимало не нужна для того или другого.
Рамо очевидно был очень недоволен этим разговором. Он видел, к чему клонил его Саварен, к разрыву всяких отношений между ним и Исаврой. Он не был приготовлен к такому разрыву. Он все еще чувствовал к итальянке столько любви сколько, мог чувствовать ко всякой женщине, которая не преклонялась у его ног, как у ног Аполлона, снисходящего к обожанию со стороны аркадских дев. Но с другой стороны, он чувствовал, что со времени Седанской катастрофы произошло многое, что делало союз с Исаврой менее желательною партией, чем это было, когда он впервые вынудил у нее согласие на брак. В те времена, когда правительство было в силе, когда литература и искусство могли доставить положение и обеспечить состояние, Исавра, в качестве певицы или писательницы, была блестящею партией для Густава Рамо. Она имела тогда также постоянный и обеспеченный, хотя и скромный доход. Но когда времена изменяются, люди меняются, вместе с ними. В настоящую минуту (и один Бог знает как продолжительна могла быть эта минута) доход Исавры прекратился. Следует припомнить, что Лувье поместил все ее состояние в дома, строившиеся на улице, которой было присвоено его имя. Но дома, даже те, которые были уже достроены, не давали теперь дохода. Лувье оставил Париж; и Исавра могла располагать только той незначительною суммой, какая была у нее в руках пред началом осады. Всякая карьера для того рода литературы и искусства, которыми могла заниматься Исавра, была теперь совершенно закрыта. Надо отдать справедливость Рамо, он вовсе не был скуп или жаден. Но он желал денег, чтобы вести такую жизнь, для которой необходимы деньги. Он любил комфорт; а в этот комфорт входила блестящая показная роскошь, и такого комфорта ему не доставила бы женитьба на Исавре при настоящих обстоятельствах.
Тем не менее справедливо, что он убеждал ее, когда был в доме отца, не откладывать свадьбы; и ее скромный отказ, несмотря на уважительные причины к отсрочке, которые она видела в бедственных временах и бедности, какою они угрожали, сильно оскорбил его самолюбие. Он всегда видел, что ее чувства к нему не были любовью; и хотя он мог утешиться в этом, в то время когда с нею соединялись многие существенные выгоды, и когда он был болен, предавался раскаянию и ум его был слаб; тогда тихая привязанность святой казалось ему бесконечно приятнее пылкой страсти грешницы; но теперь, когда Исавра была только Исавра, Исавра минус все et cetera, которые прежде принимались в расчет, недостаток обожания с ее стороны сильно уменьшал ее цену в его глазах.
Но примирившись с отсрочкой свадьбы, он однако же не желал вовсе отказаться от нее. После небольшого молчания он возразил:
— Вы очень несправедливы ко мне, если полагаете, что занятия, которым я посвящаю себя, делают меня менее чувствительным к достоинствам Mademoiselle Чиганьи или заставляют менее желать вашего союза. Напротив; я доверю вам, как светскому человеку, еще одну важную причину, почему я оставил дом отца и почему желал сохранить в тайне мое настоящее местопребывание. Mademoiselle Комартен питает ко мне страсть, каприз, который льстил мне некоторое время, но под конец стал очень несносным. Представьте себе, она каждый день приходила к нам в дом, пока я был болен, и моя мать с величайшим трудом могла отделаться от нее. Но это еще не все. Она мучила меня письмами со всякими угрозами; наконец постоянно стерегла около дома; и однажды, когда я садился в экипаж вместе с матерью и синьорой Веностой, чтобы прокатиться в Лес (рассчитывая заехать по дороге за Исаврой), она подбежала к экипажу, схватила меня за руку и устроила бы сцену, если б кучер не помешал ей. К счастию он догадался приударить лошадей, и мы скрылись. Мне нелегко было убедить синьору Веносту, что эта девушка безумная. Но я понял, какой опасности подвергаюсь, если она встретит меня вместе с Исаврой, и потому оставил дома отца; и естественно желая освободиться от этого страстного маленького демона, пока не женюсь, я держу свой адрес в тайне это всех, кто мог бы сообщить его ей.
— Вы поступаете благоразумно, если действительно боитесь ее, и не чувствуете в себе силы сказать ей откровенно: «я намерен жениться, между нами все кончено. Не заставляйте меня обращаться к полиции, чтоб оградить себя от непрошенной докучливости».
— По чести говоря, я сомневаюсь, хватит ли у меня сил сделать это, и еще более сомневаюсь, чтоб это повело к чему-нибудь. Это очень несносно — быть так страстно любимым; но que voulez vous? Такова моя судьба.
— Бедный страдалец! Мне жаль вас, и говоря правду, я зашел сегодня вечером главнейшим образом для того чтобы предостеречь вас против настойчивости Mademoiselle Комартен.
Наварен рассказал подробности своей встречи с Жюли и прибавил в заключение:
— Надеюсь, вы можете дать мне честное слово, что будете решительно противиться всякому искушению возобновить отношения, которые были бы несогласны с уважением к вашей невесте. Исавра беззащитная сирота, и я считаю своею обязанностью быть покровителем девушки, в которой жена моя принимает такой глубокий интерес, и которой, как она думает, она помогла стать вашею невестой: ответственность ее по этому поводу немаловажна. Смотрите, чтобы бедная Жюли, которую я искренно сожалею, не заставала меня исполнить неприятную обязанность предупредить вашу невесту, каким опасностям она может подвергнуться, выйдя замуж за Адониса, которому суждено быть так глубоко любимым женщинами вообще и балетными нимфами в особенности.
— Надеюсь, вам не придется исполнять такую неприятную обязанность, Monsieur Саварен. Разумеется, то, что я поверил вам, останется между нами.
— Разумеется. В холостой жизни garçon бывают вещи, о которых говорить его невесте значило бы оскорблять ее скромность. Но такие вещи должны принадлежать исключительно прошлому и не бросать тени на будущее. Не стану больше задерживать вас. Без сомнения вам еще предстоят работать ночью. Платят ли красные журналисты, для которых вы работаете, достаточно, чтобы вы могли поддерживать себя в эти жестокие времена?
— Почти. Но я имею в виду богатство и славу в будущем. А вы?
— Я только что не умираю с голоду. Если осада продлится еще, мне суждено будет умереть не от подагры. Доброй ночи.
Книга одиннадцатая. Глава 16
Глава шестнадцатая
До сих пор, как мы видели, осада с ее последствиями избавляла Исавру от брака с Густавом Рамо; с тех пор как он оставил дом отца, она не только видела его реже, но во время его посещений чувствовался какой-то холод в его разговорах. Сострадание, возбужденное в ней его болезненным состоянием, поддерживаемое его необычною мягкостью и временным раскаянием, с каким он говорил о своих прошлых ошибках и увлечениях, неизбежно уменьшалось по мере того как к нему возвращалась лихорадочная сила, бывшая его нормальным состоянием, и вместе с тем надменная самоуверенность свойственная его характеру. Но теперь более чем когда-нибудь она убедилась, насколько все, что составляло его внутреннюю жизнь, было противоположно ее жизни. Он не пробовал выражать в ее присутствии те религиозные и политические мнения, которые высказывал пред публикой в яром журнале, где он был под nom de plume, самым ярым сотрудником. Потому ли, что он боялся оскорбить слух невинной девушки долженствовавшей стать его женою признанием в своей ненависти к брачным узам, или боялся возмутить ее женское и человеческое чувство и ее религиозные упования криками о крови изменников республике и о ниспровержении христианских алтарей; или оттого что он дорожил, хотя с меньшею силою, своими отношениями к ней и знал, что эти отношения на веки будут утрачены, что она с ужасом и отвращением отвернется от него, если узнает, что человек, который умолял ее быть его ангелом спасителем от сравнительно меньших ошибок молодости, до такой степени противоречил своим уверениям, так насмеялся над ее доверчивостью, что сознательно вступил в деятельную борьбу против всего, что, как он знал, она почитала высоким и священным: но несмотря на то, что он удерживался от выражения своих учений, полнейшее отсутствие симпатии между этими двумя противоположными натурами чувствовалось обоими, и прежде почувствовалось Исаврой. Если в эти ужасные времени (когда все, что несколько позже было приведено в действие коммунистами, зловеще передавалось из уст в уста между близкими людьми, или с сочувствием или с презрением) Густав не высказывался пред ней откровенно об обществе людей, с которыми он был в сношениях, о путях, намеченных им для своей карьеры, — тем не менее со своим инстинктивным стремлением к чистому искусству — которое для своего развития нуждается в ясной атмосфере мира, почерпает свои идеалы в мечтах, возносящихся к Бесконечному — она видела в Густаве только презрительную насмешливость человека, который отождествляет свое самолюбие с насильственным разрушением всего, что создано цивилизацией в здешнем мире, и совершенным отрицанием всех надежд и героических вдохновений, которые человечество переносит с собою в будущий.
Со своей стороны, Густав Рамо, сложная натура которого не лишена была некоторой тонкости и деликатности, но в котором преобладало личное тщеславие и изменчивый темперамент парижанина, раздражался налагаемыми на него стеснениями. Каковы бы ни были доктрины человека — какими бы ужасными они ни казались нам с вами, — всякий человек желает найти симпатию в женщине, которую избирает изо всего ее пола, чтоб она была ему подругою, желает найти в ней сходство со своими мнениями, сочувствие своим целям. Чувство чести Густава — а согласно его собственному парижскому кодексу чувство это было сильно — возмущалось при мысли, что он вынужден играть роль низкого притворщика пред девушкой, мнения которой он глубоко презирал. Не доходя до открытого разрыва, как могли эти обрученные не чувствовать, что их разделял непереходимый поток? Какой человек, если он может представить себя на месте Густава Рамо, станет порицать революционера, погруженного в честолюбивые планы как повернуть пирамиду общества к верху дном, что он более и более избегал общества своей невесты, с которой не мог сказать трех слов, не соблюдая сдержанности и осторожности? И какая женщина обвинит Исавру, что она чувствовала облегчение, видя невнимание со стороны жениха, которого она жалела, но никогда не могла любить?
Может быть читатель получит возможность лучше судить о душевном состоянии Исавры за это время по нескольким кратким выпискам из отрывочного дневника, в котором, в свои одинокие и грустные часы, она беседовала сама с собою.
«Однажды в Ангиене я молча слушала разговор между Савареном и англичанином, когда последний старался объяснить понятие долга, относительно которого германский поэт дал такое благородное выражение мыслям германского философа, именно что нравственное стремление имеет такую же цель, как и артистическое, — достижение спокойного наслаждения, где усилие исчезает в довольстве достижения. Таким образом в жизни, как и в искусстве, мы достигаем свободы чрез дисциплину, и долг только тогда становится полным когда все побуждения и действия настроены в гармоническое целое, и он не вызывает борьбы как долг, но доставляет наслаждение как счастие. Moniteur Саварен отнесся к этой теории с насмешкой, с которой французское остроумие всегда готово отнестись к тому, что оно называет германским мистицизмом. По его словам, долг всегда должен быть тяжелою и трудною борьбой; и он сказал смеясь: «если человек говорит: я исполнил свой долг, то всегда говорит это с вытянутым лицом и печальным вздохом».
«О, с каким благоговением слушала я англичанина. Как неприятно резала мой слух ирония француза! А теперь, в том долге, который жизнь налагает на меня, исполнить который я стараюсь всеми силами, какие дала мне природа, пытаясь подавить всякий порыв, который возмущается против этого, где это обещанное спокойствие, где приближение довольства достижения? Когда я смотрю на предстоящий мне путь, прекрасное, даже в искусстве, исчезает. Я вижу одни тучи и пустыню. Может ли то, что я почитаю долгом быть действительным долгом? О, разве это не грех обращаться даже к своему сердцу с таким вопросом?»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Madame Рамо очень сердита на своего сына за его невнимание к родителям и ко мне. Мне пришлось взять его сторону. Я не хотела бы, чтоб он лишился их любви. Бедный Густав! Но когда сегодня Madame Рамо вдруг сказала: «Я заблуждалась, ища твоего союза с Густавом. Возьми назад свое обещание; ты будешь права, сделавши это», о, какая непонятная радость осветила меня, когда она говорила! Буду ли я права? Неужели? О, если б этот англичанин никогда не переходил моего пути! О, если б я никогда не любила! Или, когда мы последний раз виделись, он не просил бы моей любви, не признавался бы в своей! Тогда, я думаю, я могла бы честно примирить мою совесть с моими желаниями, и сказать Густаву: «Мы не подходим друг к другу, обоим нам лучше быть свободными!» Но теперь — изменился ли действительно Густав против того, чем он был когда я, презирая собственный жребий и с состраданием веря, что могу осветить и возвысить его, дала ему слово? Или, скорее, не стал ли этот выбор, который я сделала добровольно, таким нестерпимым в ту минуту как я узнала, что любима другим; и с этой минуты я потеряла силу, которую имела прежде, силу заглушать голос собственного сердца? Как! разве образ этого другого побуждает меня быть несправедливою? Преувеличивать недостатки, не видеть достоинств того, кто имеет право сказать: «я такой, каким был, когда ты дала слово соединиться со мною на радость и горе»?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Густав был здесь после нескольких дней отсутствия. Он был не один. Были также добрый аббат Вертпре и Madame де Вандемар со своим сыном Monsieur Раулем. Они пришли по делам, касающимся нашего лазарета. Они не знают, что я невеста Густава; и видя его в мундире национальной гвардии, аббат вежливо обратился к нему с несколькими вопросами о возможности пресечь ужасное увеличение порока нетрезвости, который до последнего времени не входил в привычки парижан, теперь же становится гибелен для дисциплины и для здоровья людей; не было ли бы полезно сократить число cantines на укреплениях? Густав отвечал грубо и с горьким сарказмом: «прежде чем сделаться судьями в делах военных, священники сами должны вступить в военную службу».
Аббат отвечал с невозмутимым добродушием: «но для того чтобы судить о последствиях пьянства, нужно ли самому напиться?» Густав был сконфужен, удалился в угол комнаты и хранил угрюмое молчание до тех пор пока другие гости мои удалились.
Тогда, прежде чем я успела выразить огорчение, какое его слова и обращение причинили мне, он сказал порывисто: «удивляюсь, как вы можете терпеть эту tartuferie, которая может быть забавна на комической сцене, но в трагедии настоящего времени возмутительна». Эти слова рассердили меня, и последовавший затем разговор был самым серьезным, какой когда-либо происходил между нами.
Если бы Густав обладал более сильною натурой и более сосредоточенною волею, я думаю, что я чувствовала бы к нему только антипатию и страх. Но самая слабость его и бесхарактерность обеспечивают ему некоторый нежный интерес. Я думаю, что женщины всегда будут судить о нем с большою снисходительностью; в нем так много ребяческого, капризного; вспышка и через минуту раскаяние и нежность. Кажется, что такой слабый и по душе и по внешности человек не может быть настойчив в дурном. Тот особого рода гений, которым он обладает, кажется должен бы чуждаться всего жестокого и грубого. Когда в поэзии он желает выразить смелое, вызывающее чувство, оно исчезает в изяществе выражения, в кротких звуках стройной музыки. И когда он больше всего уязвил, и возмутил мое сердце, он внезапно стал так тих, трогательно кроток, раскаивался с такими слезами, что чувствовать злобу к такому беспомощному существу, отвернуться от человека, который упадет без поддержки дружеской руки, было бы себялюбивою жестокостью. Я чувствовала, как будто меня влечет к пропасти хилый ребенок, ухватившийся за мое платье.
Но во время этого последнего разговора его отношение к предметам, которые я считаю самыми священными, заставило меня высказать то, что изумило его и может послужить к спасению его от худшего человеческого безумия, попытки подражать Титанам, желавшим свергнуть Божество и водворить хаос. Я сказала ему откровенно, что обещала разделить его судьбу только полагаясь на его уверения, что у меня есть сила направить его к небу; и что если он серьезно держится мнений, которые высказывал и которые готовы угрожать самому Небу, то мы разделены навсегда. Я сказала ему как пламенно, в эти тяжелые дни, моя душа искала найти убежище в мыслях и надеждах возвышающихся над землею; как многие чувства, к которым в прежние дни в легком салонном разговоре я относилась с улыбкой, теперь огорчали меня как нарушение благоговения, с которым смертные дети земли обязаны относиться к Божественному Отцу. Я созналась ему как много спокойствия, поддержки, как много мыслей и желаний, возвышенных над сферой искусства, где я до сих пор искала более чистой атмосферы и высших целей, доставили мне беседы с людьми подобными аббату Вертпре; и как тяжело мне было слышать, будто я сама была виновна в неблагодарности, когда он оскорблял тех, кого я признавала благотворителями.
Я хотела говорить строго; но это мое величайшее несчастие, моя главная слабость, что я не могу быть строгою, когда должна бы быть. Такова я в жизни, такова и в искусстве. На сцене я никогда не могла бы исполнить роль Нормы или Медеи. Если в сочинении я задумаю характер, заслуживающий презрения, я становлюсь не верна поэтической правде. Я не могу ни презирать, ни казнить, могу только сожалеть и прощать создание собственного воображения. В действительной жизни я никогда ни к кому не была сурова, кроме одного; и это, увы! было потому что я любила, когда не должна была более любить, и зная свою слабость, чувствовала ужас при мысли, что могу уступить.
Так и в этом случае: ни по моему голосу, ни по обращению Густав не понял, насколько серьезно я говорила. Но он сам был смягчен, тронут до слез, перестал спорить и начал умолять; раскаяние его казалось мне вполне искренним, и я рассталась с ним снова с ним связанная, снова связанная — горе мне!»
Действительно, в настоящее время Исавра находилась под более сильным влиянием религии, чем это было в начале этого рассказа. В жизни большей части из вас, особливо в жизни женщин, бывает время, когда не ожидая никакой радости на земле, и мучимые борьбою между склонностью и долгом, мы сосредоточиваем всю страсть и силу нашей смущенной души на пламенной жажде божественной любви, ища омыться в водах ее милосердия, и почерпнуть там все надежды, которые могут утешить нас, единственную силу, которая может нас поддержать. Такое время настало для Исавры. В прежние времена она находила убежище от огорчений будничной жизни в волшебных садах искусства. Теперь искусство стало неприветно для нее, почти ненавистно. Волшебные сады потеряли свое очарование; цветы в них поблекли, дорожки стали каменисты, солнечный свет сменился туманом и дождем. Два голоса природы звучат в душе истинного художника, то есть такого, который, умея творить сам, постигает необходимость бытия великого Творца. Эти голоса никогда не смолкают оба. Когда молчит один, другой слышится ясно. Один говорит ему об искусстве, другой о религии.
В это время парижскими женщинами было устроено несколько обществ для помощи и облегчения участи раненых; первое из них, если не ошибаюсь, было основано дамами высшего круга, в числе которых были графиня де Вандемар, графиня ди Римини; к ним присоединились также особы, занимавшие не столь высокое положение. По просьбе Алена де Рошбриана и Энгеррана, Исавра приняла горячее участие в этом обществе. Это занимало большую часть ее времени, и здесь она ближе познакомилась с Раулем де Вандемаром, самым ревностным и деятельным членом общества. St. François de Sales, к которому принадлежали и другие молодые люди легитимистских убеждений. Страстью жизни Рауля было облегчать человеческие страдания. Он олицетворял собою идеал христианской благотворительности. Я думаю, что всякий из нас, или по крайней мере многие, знали, что значит подпасть под влияние натуры, родственной нам в том, что она желает становиться лучше и выше, но другими путями, чем те, которыми мы ищем достичь этого. При такой встрече или одна натура силою своей воли подчиняет и поглощает другую, или же обе они, сохраняя собственную индивидуальность, каждая отдельно и независимо, обогащаются чрез взаимный обмен; и шероховатости, которые различие в подробностях вкусов и склонностей могло бы вызвать в другом случае, уничтожаются в симпатии соединяющей души с одинаковою ревностью стремящиеся приблизиться к невидимому и недосягаемому Источнику, которой обе они почитают Божественным.
Если бы Рауль и Исавра встретились год тому назад, при обыкновенном светском разговоре, может статься, ни тот ни другая не заметили бы симпатии, о которой я говорю. Рауль не чужд был предрассудков против артистов и писателей романов, предрассудков разделяемых многими, которые держатся того убеждения, что все суета, что не сосредоточивает воображение и ум на будущей жизни души: и Исавра возбудила бы в нем скорее сострадание, нежели уважение. Тогда как для нее, его взгляды на все, что стремится украсить и сделать привлекательнее настоящую жизнь, при содействии Муз и Граций, показались бы узкоумным аскетизмом ханжи. Но теперь, среди ужасающих бедствий, прекрасные стороны обеих натур стали видимы для обоих. В глазах Исавры, нежность была преобладающею чертою аскетического самоотвержения Рауля. В глазах Рауля, набожность стала преобладающею чертою кроткой задумчивости Исавры. Встречи их происходили в госпиталях, во время забот о раненых, среди молитв за умирающих.
О! как легко проповедовать против легкомыслия и пороков парижского общества, каким оно представляется на поверхности; а в революционное время все худшее, что есть в Париже, вздымается с пеною к верху. Но опуститесь глубже под поверхность, даже в это деморализующее время, когда приостанавливается порядок, и может быть нигде на земле ангел не нашел бы человеческого образа с большею полнотою отстаивающего свои права на небесное наследие.
Книга одиннадцатая. Глава 17
Глава семнадцатая
Известие о большом усилии со стороны осажденных, которое Ален осторожно передал Лемерсье, близилось к исполнению.
В течение нескольких дней главные улицы были запружены военными отрядами. Зеваки на бульварах останавливались посмотреть на длинные вереницы войск и пушек, комисариатских принадлежностей, и, печальное дополнение, госпитальных повозок для перевозки раненых. С каким сияющим видом зеваки говорили друг другу: En fin! Из числа войск высылаемых Парижем, самым популярным было то, которое не было воспитано Парижем, — моряки. Со времени своего прибытия моряки сделались любимцами столицы. Скоро обнаружился самый резкий контраст между ними и силою, которая была произведением самого Парижа, национальною гвардией. Моряки были мужественны, имели деятельные привычки, дисциплина их была превосходная, обращение кротко и вежливо. «О, если бы все наши войска были на них похожи!» стало обычным восклицанием парижан.
Наконец над Парижем раздались прокламации генерала Трошю и генерала Дюкро; первая краткая, спокойная, в которой виден был бретонец, оканчивалась словами: «Возложив упование на Бога, вперед за родную страну!» Вторая более подробная, более откровенно указывавшая на препятствия и затруднения, но пылавшая красноречивым энтузиазмом, не лишенным поддержки военной статистики: 400 пушек, из коих две трети самого большего калибра, которым не может противостоять ни один материальный предмет; более 150 000 воинов, хорошо вооруженных, хорошо экипированных, в изобилии снабженных продовольствием, и (fen ai Vespoir) воодушевленных непобедимым мужеством. «Что касается меня, говорил в заключении генерал, то я решился. Я клянусь пред вами, клянусь пред целою нацией, что возвращусь в Париж или мертвым или победителем».
Кто из бывших тогда в Париже не помнит энтузиазма, возбужденного этими прокламациями? Трошю снова, сделался популярным; даже коммунистские и атеистические журналы воздержались от жалоб, что он заботится о массах и приглашает своих сограждан возложить упование на Бога. Дюкро был более нежели популярен — он был обожаем.
Отряды, в которых служили де Молеон и Энгерран, отправились каждый на свой пост утром 28-го числа. Всю предшествовавшую ночь Рауль провел в комнате своего брата; то опускаясь на колени пред распятием из слоновой кости, которое было подарком матери в последний день рождения ее младшего сына, то сидя около его постели в глубоком и благоговейном размышлении. На рассвете Madame де Вандемар осторожно вошла в комнату. Не зная, что брат его не будет спать, молодой человек просил ее разбудить его, когда придет время, так как обыкновенно он спал крепко. Загораживая одною рукой принесенную свечу, другой она отдернула занавес постели и смотрела на спокойное красивое лицо Энгеррана; губы его были раскрыты улыбкой счастья, которая, казалось, приносила с собой радость всюду, куда достигали ее лучи. Слезы ее тихо закапали на щеки ее любимца; потом она опустилась на колени, молясь о подкреплении. Когда она встала, то почувствовала, что рука Рауля обнимала ее; они молча взглянули друг на друга, потом она наклонилась и разбудила Энгеррана поцелуем.
— Pas de querelle, mes amis, — пробормотал он сонно, открывая свои нежные голубые глаза. — Ах, это был сон! Мне казалось, что Жюль и Эмиль (двое из его молодых друзей) готовы были поссориться; а ты знаешь, любезнейший Рауль, что я самый хлопотливый примиритель. Пора вставать? Сегодня нет примирения. Поцелуйте меня еще раз матушка и благословите.
— Бог да благословит тебя, дитя мое, — воскликнула мать, страстно обвивая его руками, и голос ее был прерван рыданиями.
— Теперь оставь меня, maman, — сказал Энгерран, называя мать как обыкновенно зовут маленькие дети и как он не называл ее уже много лет. — Рауль, ты останься и помоги мне одеться. Я должен быть сегодня très beau. Я увижусь с тобой за завтраком, maman. Рано еще для завтрака, но l'appétit vient en mangeant. Позаботься, чтобы кофе был горяч.
Энгерран, всегда внимательный ко всем мелочам в одежде, был особенно внимателен сегодня утром, и весело напевал старую песню: Partant pour la Syrie. Но веселость его была прервана, когда Рауль, сняв со своей груди священный талисман, который всегда носил, повесил его любящею рукой на шею брата. Это был маленький кристалл, отделанный византийскою филигранною работой; в нем лежал кусочек дерева, взятый, как гласило благочестивое предание, от Честного Креста. В течение столетий он принадлежал фамилии графини ди Римини и был подарен ею Раулю, единственный ее подарок ему, как эмблема безгрешной чистоты привязанности соединявшей эти души узами прекрасного упования.
— Она просила меня передать это тебе сегодня, — сказал Рауль просто. — Теперь я могу без трепета опоясать тебя твоим мечом.
Энгерран обнял брата и страстно поцеловал его.
— О, Рауль! как я люблю тебя! как ты всегда был добр ко мне! от скольких грехов ты удерживал меня! и как снисходителен был к тем, от которых не мог спасти! Вспоминай об этом, брат мой, если нам не суждено будет больше увидеться на земле.
— Тш, тш, Энгерран! Без мрачных предчувствий! Поди сюда, половина моей жизни, лучшая половина! — Говоря эти слова, он подвел Энгеррана к распятию и там более тихим и торжественным голосом сказал: — Помолимся.
Братья опустились на колена и Рауль начал молиться вслух, как только такие души могут молиться.
Когда они сошли в залу, где был приготовлен завтрак, там уже собрались их родственники и несколько молодых друзей Энгеррана не назначенных участвовать в вылазке. Из последних один или двое были уже и не способны сражаться вследствие ран полученных в прежних битвах; они оставили свои лазаретные койки, чтобы проститься с ним. Трудно передать, какую привязанность возбуждала к себе эта талантливая натура во всех, кто знал его. Когда, оторвавшись от своих, он проходил легкими шагами чрез porte cochère, вокруг дома стояла толпа, так велика была его популярность даже между низшими классами, из которых главнейшим образом состоял его полк мобилей. Он отправился на сборный пункт среди приветственных восклицаний.
Не такая любовь, не такие приветствия сопровождали человека, который был также львом прежнего поколения, Виктора де Молеона. Ни один благочестивый друг не молился у его постели, не любящий поцелуй разбудил его. В серое ноябрьское утро он встал от сна, в котором не было улыбающихся грез, пробужденный тем таинственным инстинктом пунктуальной воли, которая не может даже отойти ко сну, не назначив предварительно точного момента, когда сон должен окончиться. Он также, подобно Энгеррану, одевался заботливо, но не так, как Энгерран, а исключительно с военною заботливостью. Потом, видя, что у него остается еще несколько времени, он быстро пересмотрел клеточки и ящики своего бюро, где любопытный глаз мог бы найти что-нибудь, что он не хотел, чтоб было найдено. Из подобных предметов он нашел лишь несколько писем писанных женским почерком, перевязанных полинялою лентой, реликвии прежних дней, сохраненные среди последующих испытаний; это были письма англичанки, о которой мы вскользь упоминали в его исповеди Лувье, единственной девушки, на которую он когда-либо смотрел как на свою будущую жену. Она была единственная дочь английских аристократов, римских католиков, живших во времена его молодости в Париже. Они неохотно дали согласие на его предложение и с удовольствием взяли его назад, когда его дела так запутались; между тем возможно, что причиною самой разорительной из его крайностей, игры на скачках, была безумная надежда в то время неудержимо пылкой натуры составить таким путем состояние, которое могло бы удовлетворить ее родителей. Будучи женихом и невестой молодые люди переписывались. Письма ее были исполнены пламенной, хотя невинной, нежности, до времени последнего холодного прощания. Семья ее давно уже вернулась в Англию, и он был уверен, что она вышла замуж за другого.
Рядом с этими письмами лежали бумаги, служившие к восстановлению его чести в этом старом деле, где любовь другой женщины навлекла на него позор и оскорбления. Когда глаза его упали на эти бумаги, он прошептал про себя: «Я берег эти для очищения своей репутации. Могу ли я хранить те, когда, будучи найдены, они могут компрометировать репутацию той, которая могла стать моей женой, если б я был достоин ее? Без сомнения теперь она жена другого; или если умерла — честь никогда не умирает». Он приложил письма к губам и напечатлел на них страстный, долгий, печальный поцелуй; потом, собрав в камине вчерашнюю золу и остатки углей и разведя огонь, положил туда эти листки печального романа из своего прошедшего, и следил, как они медленно, лениво догорая, превращались в пепел. Потом открыл ящик, где лежала единственная сохраненная им бумага политического характера. Все, относившееся к заговору, в котором были замешаны другие, он имел привычку сожигать тотчас по получении. За этот единственный уцелевший документ отвечал он один; это был его идеальный план будущего политического устройства Франции, сопровождаемый выработанными аргументами, главный смысл которых известен читателям из его разговора с Инкогнито. В полезности этой политической программы, каковы бы ни были ее достоинства и недостатки (вопрос, о котором я не берусь судить), он был глубоко убежден. Он наскоро пересмотрел ее содержание, не изменив ни слова, запечатал в пакет и сделал надпись: «Завещание моим соотечественникам». Бумаги, опровергавшие клевету, касавшуюся его лично, он взял с собой на поле битвы, положив их у сердца, — доказательство как дорожит француз своею честью в здешнем мире, подобно тому как реликвия, надетая на шею Энгеррана его благочестивым братом, была эмблемою христианской надежды на милосердие в будущем.
Книга одиннадцатая. Глава 18
Глава восемнадцатая
Улицы были полны народа, смотревшего на войска, как они проходили к месту назначения. В числе мобилей, обративших на себя особое внимание, были отряды, которыми командовали Энгерран де Вандемар и Виктор де Молеон. В первом было немало молодых людей хороших фамилий или из высшей буржуазии, известных многим из зрителей; было что-то внушительное в их веселом виде и свободной непринужденности походки. В том же отряде, однако, составляя, разумеется, главную его силу, были люди, принадлежавшие к низшему классу населения; и хотя для обыкновенного наблюдателя они также могли казаться веселыми, но веселость их была искусственная. Многие из них очевидно были не вполне трезвы; и в выражении их лиц и в вооружении было беспорядочное отсутствие воинственности, внушавшее недоверие тем vieux moustaches которые, будучи слишком стары, чтобы нести службу на укреплениях, там и сям смешивались с толпою.
Но когда проходил отряд де Молеона, vieux moustaches порывисто толкали друг друга. Они распознали походку хорошо обученных людей; лица серьезные и строгие, они не смотрели по сторонам, чтоб ими любовались, шаг правильно спокойный; и среди их выдавалась высокая фигура со спокойным лицом их предводителя.
— Эти молодцы будут славно драться, — проворчал un vieux moustache. — Где они подцепили себе такого командира?
— Разве не знаешь? — сказал какой-то буржуа. — Виктор де Молеон. Получил в Алжире крест за храбрость. Я помню его еще смолоду; дьявол был драться и ухаживать за женщинами.
— Я бы желал побольше таких дьяволов для войны и поменьше чтоб ухаживать за женщинами, — проворчал опять le vieux moustache.
Рев пушек не прекращался всю ночь на 29-е ноября. Простой народ узнал имена французских пушек, и некоторые воображали, что могли различать разные звуки их выстрелов.
— Вот плюнула Жозефина! — говорит матрос-инвалид.
— Вот заревел наш Populace![1]— кричит красный республиканец из Бельвиля.
— Вот запел Le Châtiment! — смеется Густав Рамо, ставший горячим поклонником Виктора Гюго, презрением к которому он прежде любил рисоваться.
Во все это время, смешиваясь с ревом пушек, близко и далеко, на улицах и укреплениях, раздаются звуки песен, то героических, то непристойных, чаще всего беззаботно веселых. Известие об успехе генерала Винуа утром было омрачено другим полученным вечером, о задержке Дюкро при переправе чрез разлившуюся Марну. Но умы парижан оправились от минутного огорчения, возбужденные ночным концертом воинственной музыки.
В течение ночи, под прикрытием ружейного огня двойного редута Гравелл и Лафезандери, восемь понтонных мостов было наведено через Марну; и на рассвете первая колонна третей армии, под командою Бланшара и Рену, переправилась со всею артиллерией, и прикрываемая огнем двойного редута, фортов Винсен, Ножен, Россней и батарей Монт-Аврона, за час до пополудни заняла деревню Шампиньи, и первый эшелон важного плато Вилльер, и уже начала рыть траншей, когда, оправившись от поражения, германские силы устремились на нее, поддержанные свежими батареями. Прусские артиллерийские орудия, поставленные в Женевьере и Нельи, открыли смертоносный огонь; тогда как многочисленная пехота, выйдя из траншей у Вилльера, бросилась на войска Рену. Со стороны французов в этой стычке участвовал Энгерран с отрядом мобилей бывших под его командой. Устрашенные нежданным огнем эти мобили подались назад, также как и многие линейцы. Энгерран бросился вперед:
— Вперед, mes enfants, вперед! Что скажут о нас наши матери и жены, если мы побежим? Vive la France! Вперед!
Между людьми из высших классов бывшими в этом отряде раздались клики одобрения, но они не нашли себе поддержки между остальными. Они заколебались, повернули.
— Хотите ли вы, чтоб я шел один, сограждане? — закричал Энгерран; и один бросился вперед на прусские линии, — бросился, и пал, смертельно раненый пулею.
— Отмстим, отмстим! — закричали некоторые из передовых. — Отмстим! — повторили в тылу, и с этим криком повернулись и побежали. Но не успели они рассеяться, как встретили идущий спокойным, хотя спешным шагом отряд Виктора де Молеона.
— Трусы! — загремел он своим звучным, сильным голосом. — Стой и поворачивайся, или мои люди расстреляют вас как дезертиров.
— Va, citoyen, — сказал один из бегущих, офицер, единогласно избранный, потому что был самым громким крикуном в клубе Salle Favre, — мы встречались с ним прежде, это был Шарль, брат Армана Монье; — люди не могут драться, когда презирают своих генералов. Наши генералы трусы и глупцы.
— Неси мой ответ к теням трусов! — закричал де Молеон и выстрелом положил его наповал.
Товарищи его, изумленные и устрашенные случившимся, равно как и голосом и взглядом убившего, остановились. Офицеры, поддавшиеся было панике овладевшей людьми, ободрились и наконец повели свой отряд на место, «enlevés à la baionette», по выражению правдивого историка этого дня.
В общем, день этот не был бесславен для Франции. Это был первый, но в то же время и последний, значительный успех осажденных. Поле осталось за ними. Прусаки оставили в их руках своих раненых и убитых.
В эту ночь толпы из Парижа собрались на Монмартрские высоты, откуда, с обсерватории, знаменитый изобретатель Базень осветил, с помощью какой-то магической электрической машины, всю равнину Женевилльера от Мон-Валериена до форта Лабриш. Великолепное сияние озарило великий город; высоко над крышами домов ясно вырисовывался купол Инвалидов, шпицы собора Парижской Богоматери, гигантские башни Тюильри; свет замирал, упадая на infames scopulos Acroceraunia, «громоносные утесы» возвышенностей, занятых неприятельскою армией.
Лемерсье, де Брезе и старик Рамо, который, несмотря на свои миролюбивые склонности и седые волосы, настоял на своем желании выступить на защиту отечества, были в числе национальгардов расположенных в форте Лабриш и соседних высотах; когда они сошлись вместе, между ними завязался следующий разговор:
— Славную победу, мы одержали сегодня! — сказал старик Рамо.
— Но не совсем приятную для вашего сына, Monsieur Рамо, — сказал Лемерсье.
— Неприятную для моего сына, милостивый государь! — Победа его соотечественников. Что вы хотите сказать?
— На днях вечером я имел честь слышать Monsieur Густава в клубе de la Vengeance.
— Bon Dien! Вы посещаете эти трагические собрания? — спросил де Брезе.
— Нимало не трагические; это единственные оставшиеся нам комедии; надо же забавляться где-нибудь, а клуб de la Vengeance лучшее место в этом роде. Я вполне понимаю, как привлекателен должен он быть для поэта как ваш сын, Monsieur Рамо. Он собирается в зале café chantant, в стиле Louis Quinze, украшенном пасторальными сценами Ватто. Я и моя собака Фокс входим. Мы слышим, ваш сын ораторствует. В каких поэтических формах он честил республику! Правительство (он называл его les charlatans de l`Hôtel de Ville) состоит из слабоумных. Они думали возбудить революцию и не употребили самых очевидных революционных средств. Мы с Фоксом навострили уши: Какие это средства? Ваш сын начинает выяснять: «Все человечество должно быть призвано восстать против личных интересов. Торговля и роскошь должны быть уничтожены; ясно, что роскошью не может пользоваться все человечество. Кафе и театры должны быть закрыты, потому что никогда все человечество не будет в состоянии ходить в кафе и театры. Неразумно ждать, чтобы массы соединились для чего бы то ни было, в чем эти массы не имеют общего интереса. Массы не заинтересованы собственностью, которая не принадлежит массам. Программы общества, которое предполагается основать под названием Ligue Cosmopolite Démocratique, должны быть немедленно разосланы во все государства цивилизованного мира — как? С воздушными шарами. Деньги портят свет, как он стоит теперь: но деньги, находясь в распоряжении масс, могли бы купить всех монархов и придворных и попов во всей вселенной». Эти чувства, выраженные со страстью, были приветствованы ярыми рукоплесканиями, и Фокс начал лаять от восторга. При звуке лая один человек закричал: «Это прусак!» другой «Долой шпиона!» еще один: «Здесь есть aristo, он бережет собаку, которая могла бы составить семидневное пропитание целого семейства!» При последнем крике я схватываю Фокса и прижимаю его к груди защищенной мундиром национальгарда. Когда крик унялся, ваш сын, Monsieur Рамо, продолжал, оставляя человечество вообще и переходя к частному вопросу более интересному для его слушателей, о мобилизации национальной гвардии; то есть воззванию к людям, которые много любят говорить и мало сражаться, чтоб они говорили меньше и больше сражались. «Это решительная тирания избрать некоторое число свободных граждан, чтоб они были мясниками. Если война происходит для масс, то должна быть la levée en masse. Если все не обязаны биться, зачем будет биться кто-нибудь?» Тут опять раздались сильные рукоплескания, и Фокс опять выказал нескромность. Я усмирил Фокса, дернув его за уши, и лай его сменился визгом. La levée en maste, кричал ваш сын-поэт, — даст нам пятьдесят миллионов солдат, с которыми мы можем раздавить, не только Пруссию, но всю Европу (Громадное впечатление). Итак постановим, что les charlatans de l'Hôtel de Ville неспособны избавить нас от прусаков; что они низложены; что la Ligue de la Démocratie Cosmopolite утверждена; что пока коммуна изберет временное правительство, и прикажет прусакам в течение трех дней очистить землю Парижа». — Простите мне это длинное описание, Monsieur Рамо; надеюсь, что я достаточно объяснил вам, почему победа, одержанная вопреки красноречивым мнениям вашего сына, льстя ему как французу, в то же время должна огорчить его как политика.
Старик Рамо вздохнул, опустил голову и отошел прочь.
В то время как среди этой праздничной иллюминации Парижане наслаждались открывавшейся пред ними панорамой, les Frères Chrétiens с госпитальною прислугой обходили поле битвы; первые в своих шляпах с широкими полями и траурных платьях, вторые в странных пестрых костюмах, многие в блестящих мундирах — все с одинаково спокойным равнодушием к опасности. Нередко останавливались они, чтобы поднять в числе мертвых своего собрата, убитого во время исполнения им своей обязанности. По временам они встречали зловещие фигуры, занятые, по-видимому, подобно им, подбиранием раненых и убитых, но на самом деле это были злодеи и грабители, для которых мертвые и умирающие представляли одинаковую поживу. Если раненый пробовал сопротивляться нечестивым рукам, искавшим добычи, они прибавляли ему еще новую смертельную рану и, скаля зубы, продолжали над мертвым свое воровское дело, начатое над умирающим.
Рауль де Вандемар всю первую половину дня занят был, вместе со служащими при лазарете, находившемся в его распоряжении, при батальонах национальной гвардии в квартале отдаленном от того места, где бился и пал его брат. Когда эти войска, под конец дня, были вытеснены с плато Монмеди, которое они занимали, Рауль перешел на плато Вилльер, где было наибольшее число убитых. По дороге он слышал смутные рассказы о панике овладевшей мобилями бывшими под командой Энгеррана, и о тщетной попытке последнего воодушевить их. Но о судьбе брата он не знал. В полночь Рауль продолжал свои поиски среди груд тел и луж крови, освещенных издали светом из обсерватории на Монмартре, а вблизи бивуачными огнями, протянувшимися вдоль левого берега Марны, между тем как по полю повсюду мелькали огоньки фонарей Frères Chrétiens. Вдруг, в темном месте, на которое падала тень от недоконченного окопа, он заметил небольшую зловещую фигуру, припавшую к груди раненого воина, очевидно не за тем, чтоб оказать помощь. Он бросился вперед и схватил отвратительного вида мальчишку, не старше двенадцати лет, который держал в одной руке маленький кристальный медальон, в филигранной золотой оправе, сорванный с груди воина, а в другой высоко поднял длинный поварской нож. С первого взгляда Рауль узнал священный талисман, данный им Энгеррану, и приказав служителям схватить маленького разбойника, поспешил к своему брату. Энгерран еще дышал, и его потухавшие глаза просияли, когда он узнал дорогое родное лицо. Он попытался говорить, но голос изменил ему, и он только покачал головой, грустно, но все еще со слабою улыбкой на губах. Его подняли и осторожно положили на носилки. Движение, как оно ни было осторожно, причинило ему страдание, и он прошептал с болезненным усилием: «Матушка — я хочу видеть ее еще раз».
Когда на рассвете зеваки спустились с Монмартрских высот и укреплений на улицы, где в течение всей ночи большая часть окон была открыты и из них взглядывали встревоженные, бледные женские лица, они увидели печально двигавшееся лазаретное шествие; многие взоры устремлялись пристально на носилки, где лежал идол жадного до удовольствий Парижа и около которых шли темные фигуры с непокрытыми головами, — шли все дальше и дальше пока достигли отеля де Вандемар, и у дверей его послышался женский крик, крик матери: «Сын мой! сын мой!»
[1] Пушка Populace была доставлена для артиллерии, sou à sou, рабочим классом.
Книга двенадцатая. Глава 1
КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ
Глава первая
Последняя книга заключилась успехом парижской вылазки 30-го ноября; за ней последовала страшная схватка 2-го декабря, не менее славная для французской доблести. Все были восторженно убеждены, что освобождение близко, что Трошю прорвется чрез железные линии осаждающих и, соединясь с армией Орелля де Паладина, принудит германцев снять обложение. Уверенность эта была сильно поколеблена прокламацией Дюкро от 4-го декабря, объяснявшей обратное движение за Марну и оставление выигранной позиции, но не была, потеряна окончательно, когда письмо фон Мольтке к Трошю от 5-го числа уведомило об отбитии Луврской армии и о новом занятии Орлеана. Даже и тогда парижане не утратили надежды на избавление; и даже после отчаянной и бесплодной вылазки против Лебурже 21-го числа, не переставали острить над поражением и предсказывать победу, когда мороз и голод враждебно водворились в столице.
Рассказ наш открывается теперь в последний период осады.
Если в эти грозные дни все, что есть худшего и презренного в парижском населении, выказало себя с худшей стороны, то и все, что есть привлекательного, благородного и священного, что незаметно для обыкновенного наблюдателя в счастливые дни столицы, стало резко выдаваться. Высшие классы, остатки старой noblesse, в течение всей осады обнаруживали качества, резко противоречащие тем, что приписываются им врагами аристократии. Сыновья их составляли большинство тех солдат, которые никогда не клеветали на своих предводителей, никогда не бежали от врага; женщины были в числе наиболее усердных и нежных сестер милосердия в лазаретах, которые были учреждены ими и где они служили; дома их были открыты как для пристанища бежавших из предместий так и для госпитальных помещений. Размер пособий, которые они без всякого хвастовства оказывали при наступлении голода из средств сильно пострадавших при общем уменьшении доходов, был бы едва вероятен, если б был приведен в известность. Изумительны также были твердость и самоотвержение истой парижской буржуазии, расчетливых торговцев и мелких rentiers, того класса, в котором, если судить по его уступчивости пред уличною толпой, мужество не составляет выдающейся добродетели. Но мужество их обнаружилось теперь, мужество, с каким они переносили ежечасно возраставшие лишения и подавляли в себе всякий ропот страдания, который обесславил бы их патриотизм, взывая о мире какою бы ни было ценой. На этот класс бедствия осады ложились особенно тяжело. Приостановка торговли, неполучение ренты, в которую помещены были их сбережения, заставляли многих из них испытывать настоящую нужду. Только те, кто получал по полтора франка в день, служа в национальгардах, могли быть уверены, что не умрут голодною смертью. Но эта плата начала уже оказывать деморализующее влияние на получавших; будучи слишком ничтожной для покупки съестных припасов, она была вполне достаточна, чтобы напиваться. И пьянство, до того времени редкое в этом классе парижан, сделалось преобладающим пороком, тем более важным, что он делал национальгардов неспособными к исполнению их обязанностей, особенно тех национальгардов, которые принадлежали к беспокойной демократии рабочих классов.
Среди парижского населения трогательнее всего обнаруживались прекраснейшие стороны человеческой природы в женщинах и духовенстве, причисляя к последнему многоразличные братства и общества, образовавшиеся под влиянием религии.
27-го декабря Фредерик Лемерсье стоял, пристально смотря на военный приказ, прибитый к пустой стене, в котором говорилось, что «неприятель, истощенный сопротивлением, продолжающимся более ста дней», приступил к бомбардировке. Бедный Фредерик страшно изменился; его пощадили выстрелы прусаков, но не пощадила парижская зима, самая суровая за последние двадцать лет. Будучи одним из многих, которые замерзли на своем посту, он был доставлен в лазарет вместе с Фоксом, лежавшим на его груди стараясь согреть его. Только недавно был он выписан из лазарета в качестве выздоравливающего, — лазареты были слишком переполнены и не имели возможности держать пациентов долее, чем это было крайне необходимо — и теперь он страдал от голода и холода. Великолепный Фредерик имел еще в своих руках капитал, приносивший более трех тысяч в год, но из этого капитала он не мог реализовать ни франка; это были документы на деньги, помещенные в различные предприятия и находившиеся в руках Дюплеси, преданнейшего из друзей и честнейшего человека, нo который в настоящее время был в Бретани. А в Париже настало такое время, что нельзя было получить в долг ни фунта лошадиного мяса, ни дневной порции топлива. И Фредерик Лемерсье, который давно уже истратил 2000 франков, занятые у Алена (истратил хоть благородно, но несколько тщеславно, угощая всех знакомых, кто желал получить угощение), и который распродал все свои изящные вещи, часы, бронзы, трубки с янтарными мундштуками, все, что составляло завидное украшение его холостой квартиры, Фредерик Лемерсье в отношении средств к существованию чувствовал себя хуже всякого английского нищего, который может обратиться к общественной благотворительности. Конечно в качестве национальгарда он мог теперь требовать себе половинного жалованья, по тридцати су в день. Но тот мало знает настоящих парижан, кто может себе представить, чтобы seigneur из Chaussée d'Antin, оракул в своем кругу, человек, настолько знавший жизнь, что давал советы осторожности такому видному члену Сен-Жерменского предместья как Ален де Рошбриан, чтобы такой человек стал кланяться, прося тридцать су жалованья. Добывать рационы могло только изумительное терпение женщин имевших детей, ради которых они были святыми и мученицами. Целые часы, томительные часы, которые приходилось ждать, чтобы добиться места в рядах ожидавших раздачи ужасного черного хлеба, истощали терпение мужчин, истощали терпение большей части жен, если они имели только мужей; их выносили только матери и дочери. Лемерсье буквально умирал с голоду. Ален был тяжело ранен в сражении 21-го числа и лежал в лазарете. Но если бы к нему и можно было пробраться, у него вероятно не оставалось ничего, чем бы он мог поделиться с Фредериком.
Лемерсье смотрел на извещение о бомбардировке; не утратив еще парижской веселости, которую некоторые французские историки осады называли douce philosophie, Фредерик сказал, громко обращаясь к посторонним прохожим:
— Мы самые счастливые из смертных! При настоящем правительстве нас никогда не предупреждают о чем-нибудь неприятном; нам говорят об этом только когда оно уже произошло, да и тогда извещают скорее как о чем-нибудь приятном, нежели неприятном. Иду я, встречаю жандарма. «Что это за стрельба? Которая из наших армий напала на прусаков с тылу?» «Monsieur, — отвечает жандарм, — это прусские круповские пушки». Смотрю я на прокламацию, и мои опасения рассеиваются, на душе становится легче. Читаю, что бомбардировка есть верный знак истощения неприятеля.
Некоторые из собравшихся вокруг Фредерика в ужасе опустили головы; другие, знавшие, что ядра с плато Аврона не могут достичь парижских улиц, отвечали смехом и шутками. Между тем впереди, без признака ужаса, без звука смеха, тянулась, подвигаясь шаг за шагом, процессия женщин направлявшихся к пекарне, где раздавались кусочки хлеба для их детей.
— Тш, тоn атi, — послышался густой голос позади Лемерсье. — Взгляните на этих женщин и не оскорбляйте их слуха шутками.
Лемерсье, обиженный этим замечанием, хотя слишком чувствительный к добрым порывам, чтобы не признать его основательным, попробовал слабыми пальцами закрутить свои усы и обратиться с вызывающим выражением к говорившему. Но он был изумлен, увидав около себя высокую воинственную фигуру и узнав Виктора де Молеона.
— Не думаете ли вы, Monsieur Лемерсье, — продолжал виконт с оттенком грусти, — что эти женщины достойны лучших мужей и сыновей, нежели те, которых так часто можно встретить в носимых нами мундирах?
— Национальной гвардии! Вы не должны бы унижать их, виконт, — вы, чей отряд покрыл себя славою в великие дни Вильера и Шампиньи, вы, при прославлении кого даже парижские ворчуны становятся красноречивы, в ком видят будущего маршала Франции.
— Но увы! большая половина моих солдат полегли на поле битвы или доживают остатки безотрадной жизни в лазаретах. А новобранцы, с которыми я выступил в поле 21-го, не способны покрыть себя славою или доставить своему командиру маршальский жезл.
— Да, я слышал в лазарете, что вы публично стыдили этих рекрутов и объявили, что скорее оставите службу, нежели решитесь вести их в другой раз в битву.
— Это правда; и в настоящую минуту меня возненавидела за это та сволочь, из которой набраны эти рекруты.
Разговаривая таким образом, они медленно подвигались вперед и теперь подходили к кафе, из которого доносились громкие крики браво и аплодисменты. Любопытство Лемерсье было возбуждено.
— Что могут означать эти рукоплескания? — сказал он. — Зайдемте и посмотримте.
Комната была полна народу. В отдалении, на небольшой возвышенной платформе, стояла девушка, одетая в поношенные остатки театрального великолепия, и раскланивалась с толпой.
— Боже мой! — воскликнул Фредерик. — Я не верю глазам. Неужели это некогда блестящая Жюли; она танцевала здесь?
Один из зрителей, очевидно принадлежавший к тому же кругу общества, как и Лемерсье, услыхав этот вопрос, вежливо ответил:
— Нет, Monsieur; она декламировала стихи, и действительно хорошо декламирует, принимая во внимание, что это не ее призвание. Она прочла нам отрывки из Виктора Гюго и де Мюссе; венцом же всего был патриотический гимн Густава Рамо — ее бывшего любовника, если сплетни на этот счет справедливы.
Между тем де Молеон, который сначала осматривал все со своим обычным спокойным и холодным равнодушием, был внезапно поражен красивым лицом девушки и смотрел на него с видом недоумевающего удивления.
— Кто и что, это прекрасное существо, Monsieur Лемерсье?
— Это некоторая Mademoiselle Жюли Комартен, бывшая очень известною coryphée. Она имеет наследственное право быть хорошею танцовщицей, как дочь когда-то славного украшения балета, la belle Леони, которую вы должны были видать в ваши молодые годы.
— Разумеется, Леони — она вышла замуж за Monsieur Сюрвиля, глуповатого bourgeois gentilhomme, который заслужил ненависть Парижа за то, что взял ее со сцены. Так это ее дочь! Я не нахожу в ней сходства с матерью, она гораздо красивее. Почему она называется Комартен?
— О, — сказал Фредерик, — это печальная, необыкновенная история. Леони овдовела и умерла в бедности. Что оставалось делать бедной молодой дочери? Она нашла богатого покровителя, который своим влиянием доставил ей место в балете; она поступила как большая часть девушек в подобных обстоятельствах: выступила на сцене под вымышленным именем, которое и осталось за ней с тех пор.
— Понимаю, — сказал Виктор с состраданием. — Бедняжка! Вот она сошла с платформы и идет сюда, верно поговорит с вами. Я видел, как блеснули ее глаза, когда она заметила вас.
Лемерсье попытался принять вид скромного самодовольства, когда девушка подошла к нему.
— Bonjour, Monsieur Фредерик! Ah, mon Dieu! Как вы похудели! Вы были больны?
— Суровость военной жизни, Mademoiselle. А, теперь вспомнишь о beaux jours и мирных временах, которые мы старались разрушить при Империи, а потом разрушили ее за то, что она вас послушалась. Я вы, надеюсь, хорошо поживаете. Я видал вас в лучшем туалете, но никогда вы не были так прекрасны.
Девушка вспыхнула и спросила:
— Вы в самом деле думаете то, что говорите?
— Я не мог бы говорить искреннее, если бы жил в сказочном стеклянном доме.
Девушка сжала его руку и проговорила сдержанным тоном:
— Где Густав?
— Густав Рамо? Не имею понятия. Разве вы не видаетесь с ним теперь?
— Нет; может быть больше и не увижу; но если вы встретитесь с ним, скажите, что Жюли обязана ему средствами к жизни. Честными средствами, Monsieur. Он научил меня любить стихи, научил декламировать их. Я приглашена в этом кафе; вы найдете меня здесь каждый день в этот час, в случае... если... Вы добры и любезны, вы придете и скажете мне, что Густав здоров и счастлив, если даже и забыл меня. Au revoir! Постойте, вы смотрите, бедный мой Фредерик, как будто... простите меня, Alonsieur Лемерсье, не могу ли я что-нибудь сделать для вас? Не согласитесь ли взять у меня в займы? Я теперь при деньгах.
При таком предложении Лемерсье был тронут почти до слез. Как ни был он голоден, он не мог однако же решиться воспользоваться заработком девушки.
— Вы ангел доброты, Mademoiselle! О, как я завидую Густаву Рамо! Но я не нуждаюсь. Я все еще rentier.
— Bien! А если увидите Густава, вы не забудете?
— Положитесь на меня. Уйдемте, — сказал он де Молеону, — мне не хочется слышать, как эта девушка будет повторять напыщенные фразы новейших поэтов. Ум у нее может быть легок как перышко, но у нее золотое сердце.
— Правда, — сказал Виктор, когда они вышли на улицу. — Я слышал, что они вам говорила. Что за непостижимое существо женщина! Еще более непостижима женская любовь! Простите меня, я должен вас оставить. Я вижу в рядах процессии одну бедную женщину, которую я знавал в лучшие дни.
Де Молеон подошел к женщине, о которой говорил и которая вместе с другими направлялась к пекарне; за ее платье держался ребенок. Женщина была бледна, лицо ее было искажено страданием; несмотря на молодость в нем было старческое утомление, и тень смерти на лице ребенка.
— Кажется, я вижу Мadame Монье, — сказал де Молеон мягким голосом.
Она обернулась и взглянула на него печально. Год тому назад она покраснела бы, если бы чужой человек назвал ее этим именем, которое не принадлежало ей по закону.
— Да, — сказала она слабым голосом, заглушенным кашлем, — но я вас не знаю, Monsieur.
— Бедняжка! — сказал он, идя рядом, в то время как она медленно подвигалась, а голодные глаза других женщин устремились на нее. — Ваш ребенок тоже, кажется, нездоров. Это ваш младший?
— Единственный. Другие покоятся уже в Père la Chaise. Не много детей осталось в живых на нашей улице. Господь милосерд. Он взял их к Себе на небо.
Де Молеон припомнил чистую, уютную квартиру и здоровых, счастливых детей игравших на полу. Смертность между детьми, особенно в квартале занятом рабочим классом, в последнее время была ужасная. Недостаток пищи и топлива, суровость зимы уносили их как моровая язва.
— А Монье, что с ним? Он без сомнения служит в национальной гвардии и получает свое жалованье?
Женщина не отвечала, она только опустила голову, и подавила рыдание. Глаза ее, казалось, выплакали уже все слезы.
— Он еще жив? — продолжал Виктор с сожалением. — Он не ранен?
— Нет: он здоров; благодарю вас, Monsieur.
— Но жалованья его не хватает, чтобы помогать вам, и конечно он не может достать теперь работы. Простите меня, что я остановил вас. Я должен немножко Арману Монье за работу, и мне стыдно признаться, что я совсем забыл об этом среди этих ужасных событий. Позвольте мне, Madame, заплатить этот долг вам. — С этими словами он сунул свой кошелек в ее руку. — Я думаю, здесь почти столько, сколько я должен; если окажется больше или меньше, мы после сочтемся. Берегите себя.
Он готов был уйти, когда женщина остановила его.
— Постойте, Monsieur. Бог да благословить вас! Но скажите мне, как я должна назвать вас? Монье... Я не могу припомнить никого, кто бы должен был ему деньги. Это было верно прежде этой ужасной стачки, с которой начались все наши несчастия. О, если б было позволено проклинать, я боюсь, что последний вздох мой не был бы молитвой.
— Вы прокляли бы стачку или хозяина, который не простил Арману, что он принимал в ней участие?
— Нет, нет; того жестокого человека, который подбил его к ней, ко всему, что сделало из лучшего работника, человека с самым добрым сердцем... — опять голос ее замер в рыданиях.
— А кто этот человек? — спросил де Молеон, содрогнувшись.
— Его зовут Лебо. Если б вы были бедным человеком, я бы сказала вам «избегайте его».
— Я слыхал имя, которое вы назвали; но если мы говорим об одном и том же человеке, то Монье не мог встречаться с ним в последнее время. Со времени осады его нет в Париже.
— Я думаю, что нет; трус! Он разорил нас, которые прежде были так счастливы; и потом, как говорит Арман, отбросил как орудия, которые уже отслужили ему свою службу. Но если вы его знаете, и увидите его, то скажите ему, чтоб он не довершал своих злодеяний, не заставлял бы Армана брать убийство на свою душу. Арман теперь не тот, какой был, он стал, о, как он стал жесток! Я не смею взять денег, если не узнаю, от кого они получены. Он не возьмет денег как милостыни от аристократа. Он прибил меня за то, что я взяла деньги от доброго Monsieur Рауля де Вандемара; бедный мой Арман прибил меня.
Де Молеон вздрогнул.
— Скажите ему, что это от знакомого заказчика, которому он в свободное время отделывал квартиру еще до стачки, Monsieur ——, — он невнятно произнес какое-то невыговариваемое имя, поспешил прочь и скоро исчез в темноте улицы, между группами людей высшего класса, военными, дворянами, бывшими депутатами. В среде их имя его было очень уважаемо. Не только все воздавали должное его храбрости в последних вылазках, но явилась твердая уверенность в его воинском таланте; присоединяя к этому имя, которое он составил себе прежде, в качестве политического писателя, и воспоминание о твердости и проницательности с какими он противился войне, казалось несомненным, что когда восстановится мир и будет снова утвержден порядок, ему предстояла блестящая карьера в будущей администрации. И это тем более что он решительно держался в стороне от настоящего правительства, которое, как говорили, справедливо или нет, приглашало его стать в свои ряды; также как держался в стороне от всяких комбинаций различных демократических и недовольных партий.
Оставляя этих более знаменитых своих знакомых, он направил свой одинокий путь к укреплениям. Наступал конец дня; гром пушек затихал.
Он проходил мимо винного погреба, вокруг которого собрались худшие представители Moblots и национальгардов, по большой части пьяные, говорившие громко и горячо обвинявшие своих генералов и офицеров и комиссариатских чиновников. Когда он проходил в свете фонаря, освещающего петролеумом (в бедствующей столице не было более газа), один из этих людей узнал в нем командира, который осмелился настаивать на дисциплине, и оскорблять честных патриотов, которые присваивали исключительно себе право выбора между сражением и бегством. Человек этот был одним из таких патриотов, один из новобранцев, которых Виктор де Молеон пристыдил и разогнал за буйство и трусость. Он шатаясь подошел к своему бывшему начальнику и закричал: «А bas Varisto! Товарищи, это тот coquin де Молеон, которому прусаки платят, чтоб он вел нас на убой: à la lanterne!»«А la lanterne!» забормотали, заикаясь, в толпе, но никто не двинулся с места для исполнения своей угрозы. Хотя сонные глаза их только смутно различали суровое лицо и железные формы человека, к которому обращены были эти угрозы, но имени де Молеона, человека без страха пред врагом, без пощады к бунтовщикам, было достаточно, чтобы защитить его от насилия. От легкого движения его руки обвинитель его отлетел к фонарному столбу, и де Молеон хотел идти дальше, когда другой человек в мундире национальгарда выскочил из дверей таверны, крича громким голосом: «Кто сказал де Молеон? Дайте мне взглянуть на него»; Виктор, который шагнул вперед медленным львиным шагом, раздвинув толпу, обернулся и увидел пред собою в мерцающем свете лицо, которого прежнее смелое, открытое, умное выражение сменилось диким, беспечным, грубым — лицо Армана Монье.
— А! так это вы Виктор де Молеон? — спросил Монье, не свирепо, но одерживая дыхание, — тем театральным шепотом, который естествен в человеке под двойным влиянием сильного опьянения и накопившейся ярости.
— Да; я Виктор де Молеон.
— И вы командовали *** отрядом национальгардов 30-го ноября, при Шампиньи и Вильере?
— Да, я.
— И вы застрелили вашею собственною рукой офицера другого отряда, отказавшегося присоединиться к вашему?
— Я застрелил труса, который бежал от неприятеля и, казалось, увлекал за собой других беглецов; я спас этим от позора лучших из его товарищей.
— Человек этот не был трус. Он был просвещенный француз и стоил пятидесяти таких aristos как вы; и он знал лучше своих командиров, что его вели на бесполезное убийство; бесполезное, я говорю бесполезное. Улучшилось ли положение Франции, увеличилась ли безопасность Парижа бессмысленною резней этого дня? Убив этого человека, вы погубили лучшего полководца, нежели Трошю.
— Арман Монье, если бы вы были совсем трезвы сегодня, я стал бы толковать с вами об этом вопросе. Но вы сами несомненно храбры: как и почему принимаете вы сторону беглеца?
— Как и почему? Он мой брат, и вы сознаетесь, что убили его: мой брат, умнейшая голова в Париже. Если б я слушался его, я бы не был — bah! — теперь все равно, что такое я.
— Я не мог знать, что он ваш брат; но если б он был мой, я сделал бы то же самое.
Губы Виктора задрожали, потому что Монье схватил его за руку и посмотрел ему в лицо своими дикими каменными глазами.
— Я припоминаю этот голос! Но, но вы говорите, что вы дворянин, виконт, Виктор де Молеон! И вы убили моего брата.
Он быстро провел по лбу левою рукой. Винные пары все еще омрачали его ум, но проблески рассудка пробивались сквозь этот мрак. Вдруг он сказал громким, спокойным, естественным голосом:
— Monsieur le vicomte, вы назвали меня Арманом Монье; скажите пожалуйста, каким образом вы знаете мое имя?
— Как бы мне не знать его? Я бывал в собраниях clubs rouges, слышал, как вы говорили, и естественно спросил ваше имя. Bon jour, Monsieur Монье! Когда вы пораздумаете в более спокойную минуту, вы увидите, что если патриоты оправдывают Брута за то, что он лишил чести и потом казнил собственного сына, то офицер, призванный защищать свою страну, конечно может быть оправдан в убийстве беглеца, который не был ему родственником, когда этим убийством он спас от бесчестия имя его и его родных, разве вы только сами будете настойчиво объявлять всем, за что он был убит.
— Мне знаком ваш голос, я знаю его. Каждый звук становится яснее для моего слуха. И если...
Пока Монье говорил это, де Молеон поспешно отошел. Монье оглянулся, увидал, что он уходит, но не стал догонять его. Он был настолько пьян, что не мог идти твердо; он вернулся в погребок и угрюмо потребовал еще вина. Если бы вы, зная этого человека два года тому назад и увидав его теперь, как он шел покачиваясь из стороны в сторону по направлению к стене, почувствовали к нему отвращение, вы были бы непростительно жестоки. Мы могли чувствовать только глубочайшее сострадание, которое овладевает нами, когда мы смотрим на падшее величие. Ибо нет царственности величавее той, коей наделяет природа, помимо всяких случайностей рождения. Природа наделила Армана Монье царственною душой; она вселила в него высокое презрение ко всему низкому, фальшивому и бесчестному, и даровала ему теплоту и нежность сердца, которые давали ему способность отрешаться от родственных и семейных уз и простирать свою горячность на те отдаленные окраины человечества, которые истинно царственные натуры стремятся осенить тенью своего скипетра.
Но каким образом такая царственная натура могла пасть так низко? Величие редко падает от присущих ему самому недостатков. Оно падает, когда, лишившись царственных достоинств, подчиняется дурным посторонним внушениям. Какие же дурные советники, вечно взывающие к его лучшим качествам и чрез то порождавшие в нем худшие пороки, развенчали таким образом эту избранную натуру? «Полузнание опасная вещь», говорит старомодный поэт. «Нет, неправда, восклицает новейший философ, полузнание все же лучше невежества». Так как всякий отдельный человек и всякое общество должны пройти ступень полузнания, прежде чем достигнуть полного знания, то пожалуй возражение философа справедливо, если относить его к человечеству в его историческом развитии. Но есть времена и есть классы общества, для коих полузнание влечет за собою страшную деморализацию. Арман Монье жил именно в такое время и принадлежал к одному из таких классов. Полузнание, почерпнутое его впечатлительным и пылким умом из книг, которые воевали против великих основ существующего общежития, и было его дурным советником. Человек, вооруженный полнотою знания, не дозволил бы повлиять на свои действия практической жизни нападкам г-жи де Гранмениль на учреждения брака и Луиблановскимь апологием Робеспьера как представителя рабочего в борьбе его против среднего класса. Он сумел бы оценить по достоинству такого рода мнения, и как бы высоко ни ценил их в теории, он не подчинился бы их руководству в жизни. Роковое значение для жизни имеют действия, а не мнения. И если что могло превратить в фанатика серьезную, горячую, сильную натуру Армана Монье, то это было именно полузнание. Мнение, которое нравилось ему, он принимал как небесное откровение, это мнение направляло его поступки, а из поступков сложилась его судьба. Горе философу, который легкомысленно выкладывает пред полуграмотными рабочими учения вроде тех, которые изложены в «Атлантиде» Платона, учения вполне безвредные как предмет прений между философами, но смертоносные как пламенники Атея, когда фанатики усваивают их себе как догматы веры! Но трижды горе рабочему, который становится приверженцем такого учения!
Бедный Арман поступал сообразно с воспринятым им вероучением. Он подтверждает свое пренебрежение к браку, живя с чужою женой; а когда общество вымещает на ней его презрение к своим законам, он по своей мужественной натуре мстит обществу за такую несправедливость. Он кидается очертя голову в борьбу против всего общества, делается непременным союзником всех, кто имеет какие-либо другие поводы ненавидеть общество. По своему личному положению он пользуется всем, что могло бы удержать его от участия в необдуманных забастовках — высокою заработною платой и значительными сбережениями, кроме того, хозяин к нему благоволит, он имеет все виды на то чтобы самому вскоре сделаться хозяином; но нет, фанатику этого недостаточно; ему во что бы то ни стало хочется быть жертвой. Он, этот царь труда, венчанный природой, но над которым тяготело проклятие того полузнания, которое даже не понимает, как много ему еще недостает, чтобы последний школьник признал его каким бы то ни было знанием, он кидается в самые безумные из рискованных предприятий, политические перевороты при коих рабочий с его ничтожным знанием и громадною верой вверяет честолюбивому авантюристу спокойствие и безопасность своей жизни, отдает свое горячее сердце на службу холодному расчету этого авантюриста. Так пользовалось коммунистами сентябрьское правительство адвокатов, так во всякой французской революции Бертраны пользовались Батонами, так до скончания века люди гораздо худшие, нежели Виктор де Молеон будут пользоваться людьми несравненно лучшими, чем Арман Монье, если последние не проникнутся смирением Исаака Ньютона, который, узнав, что нашлись возражатели против верности теоремы, разработанной его могучим умом, ответил: «быть может». Исаак Ньютон полагал, вероятно, что требуется огромное количество проверенных опытов для того чтобы человек с большим знанием стал тем, чем человек малознающий становится с одного прыжка, — фанатиком непроверенных экспериментов.
Книга двенадцатая. Глава 2
Глава вторая
Почти тотчас вслед за тем, как де Молеон расстался с Лемерсье, последний встретил двух прохожих едва ли менее голодных, чем он, Саварена и де Брезе. Подобно ему они оба были больны, хотя не настолько, чтобы быть принятыми в госпиталь. В это время болезни всякого рода — бронхитис, пневмония, оспа, дизентерия — производили настоящий мор и наполняли улицы неприбранными трупами. Эти три человека, год тому назад такие блестящие, теперь имели вид теней при пасмурном небе; тем не менее в них сохранился еще аромат врожденного парижанам юмора, и достаточно было им встретиться, чтоб он вспыхнул блестящими искрами.
— Осталось два утешения, — сказал Саварен, когда друзья побрели или скорее поползли по направлению бульваров, — два утешения для gourmet и для собственников в настоящие дни испытаний для гурманов; во-первых, трюфели подешевели.
— Трюфели! — вздохнул де Брезе с увлаженными губами. — Быть не может! Они исчезли вместе с золотым веком.
— Нет. Я говорю на основании лучшего авторитета, моей квартирной хозяйки; потому что она служит в succursale в Rue de Chateaudun; если бедной женщине, которая к счастию для меня бездетная вдова, удастся достать там какой-нибудь кусочек, она продает его мне.
— Продает! — слабо воскликнул Лемерсье. — Крез! Значит у вас есть деньги и вы можете покупать!
— Продает в кредит! Я обеспечу ее на всю жизнь, если доживу до того времени, когда опять буду иметь деньги. Не прерывайте меня. Эта честная женщина отправляется сегодня утром в succursale. Я обещаю себе великолепный бифстек из конины. Приходит она туда, и employé объявляет ей, что запасы все истощились за исключением трюфелей. Избыток последних на рынке дает ему возможность уступить ей за семь франков бутылку. Пришлите мне семь франков, де Брезе, и вы будете участвовать в банкете.
Де Брезе выразительно покачал головой.
— Впрочем, — продолжал Саварен, — хотя кредит более не существует, кроме как у моей хозяйки, на условиях, в которых проценты пропорциональны риску, однако же, как я имел уже честь заметить, для собственников осталось утешение. Инстинкт собственности несокрушим.
— Но только не в том доме, где я живу, — сказал Лемерсье. — Там стояли постоем двое солдат; пока я лежал в лазарете, они забрались в мою квартиру и вынесли весь небольшой остаток мебели, какой там был, кроме кровати и одного стола. Пред военным судом они оправдывались, говоря, что квартира была оставлена. Оправдание это было сочтено достаточным. Их отпустили, сделав выговор и взяв с них обещание возвратить то, что еще не продано. Они возвратили мне еще стол и четыре стула.
— И все-таки у них был инстинкт собственности, хотя ошибочно направленный; иначе они сочли бы всякое оправдание своего поступка излишним. Но вот мой пример врожденной твердости этого принципа. Почтенный гражданин, нуждаясь в топливе, видит дверь в заборе одного сада и естественно уносит ее. Его останавливает жандарм видевший его поступок. «Voleur, кричит он жандарму; ты хочешь лишить меня моей собственности?» «Эта дверь ваша собственность? Я видел, где вы достали ее». «Вы признаете, значит, — кричит гражданин торжествуя, — что это мое достояние; потому что вы видели, как я достал ее». Таким образом вы видите, как несокрушим инстинкт собственности. Как только он исчезает в понятии ваше, так снова возрождается в понятии мое.
— Я бы расхохотался, если бы мог, — сказал Лемерсье, — но подобное потрясение было бы для меня роковым. Dieu des dieux, как я отощал!
Говоря это, он пошатнулся и прислонился к де Брезе, чтобы не упасть. Де Брезе известен был за величайшего эгоиста. Но в настоящую минуту, когда и в великодушном человеке можно бы извинить желание сохранить то немногое, что он имел для спасения себя от голодной смерти, в такую минуту этот эгоист сделался щедрым.
— Друзья мои, — воскликнул он с увлечением, — у меня еще осталось кое-что в кармане; мы пообедаем все трое вместе.
— Обедать! — прошептал Лемерсье. — Обедать! Я не обедал с тех пор, как вышел из лазарета. Вчера я завтракал — двумя жареными мышами. Роскошно, но не питательно. И я разделил их с Фоксом.
— Фокс! Так Фокс еще жив! — воскликнул де Брезе в изумлении.
— До некоторой степени, да. Но одна мышь со вчерашнего утра — это не много; и он не может рассчитывать на это каждый день.
— Почему вы не берете его с собой? — спросил Саварен. — Дайте ему возможность подобрать где-нибудь косточку.
— Не решаюсь; его самого подберут. Собаки стали очень ценны: их продают по пятидесяти франков за штуку. Пойдемте, де Брезе; где мы будем обедать?
— Я с Савареном могу пообедать в Лондонской Таверне, паштетом из крыс или вареною кошкой. Но было бы навязчиво приглашать такого сатрапа как вы, у которого в запасе целая собака, блюдо в пятьдесят франков, королевское блюдо. Прощайте, любезнейший Фредерик. Allons, Саварен.
— Я угощал вас лучшими блюдами, нежели собачина, когда имел средства, — сказал Фредерик жалобно, — а вы первый раз пригласили меня и берете назад приглашение. Пусть так. Bon appétit.
— Bah! — сказал де Брезе, хватая Фредерика за руку, когда тот повернулся, чтоб идти. — Понятно, что я пошутил. Но только в другой раз, когда мои карманы будут пусты, подумайте, что за прекрасная вещь собака, и решитесь, пока у Фокса еще остается несколько мяса на костях.
— Мясо! — сказал Саварен, останавливая их. — Смотрите! Видите, как прав был Вольтер, сказав, что «удовольствие первая потребность цивилизованного человека». Париж может обойтись без хлеба, но продолжает иметь Полишинеля.
Он указал на кукольную комедию, вокруг которой собралась толпа, не только детей, но и людей средних лет и стариков; оборванный мальчик собирал в маленькую тарелочку деньги.
— И видите, тои атi, — шепнул де Брезе на ухо Лемерсье голосом врага искусителя, — как Полишинель обходится без собаки.
Это была правда. Собаки не было, и место ее занимала печальная тощая кошка.
Фредерик поплелся к оборванному мальчишке.
— Куда девалась собака Полишинеля?
— Мы съели ее в прошлое воскресенье. В следующее съедим кошку в пироге, — сказал мальчишка, выразительно чмокая губами.
— О, Фокс, Фокс! — прошептал Фредерик, когда они трое тихо шли по темневшим улицам; между тем как вдали слышался рев прусских пушек, а вблизи раздавался смех зевак собравшихся смотреть Полишинеля без собаки.
Книга двенадцатая. Глава 3
Глава третья
Пока де Брезе и его друзья пировали в Café Anglais, и кушали лучше, нежели обещал угощавший, так как в menu обеда входили подобные роскоши как ослятина, мясо мула, горох, жареный картофель и шампанское (шампанское каким-то таинственным путем не истощалось в течение всего времени голода), совсем иного рода группа собралась в квартире Исавры Чигоньи. Она с Веностой до сих пор не терпели крайних лишений, каким подвергались многие более богатые люди. Правда, что состояние Исавры, находившееся в руках Лувье, который был в отсутствии, и помещенное им в строившуюся улицу, не приносило дохода. Правда, что в эту же улицу Веноста, мечтавшие получить сто на сто, поместила также все свои сбережения. Но при первом известии о войне Веноста настояла на том, чтоб удержать в руках небольшую сумму из полученного Исаврой за ее роман, сумму, которой могло хватить на текущие расходы, и с еще большею проницательностью закупила запасы провизии и топлива, как только явилась вероятность осады. Но даже прозорливый ум Веносты никогда не мог предвидеть, что осада будет так продолжительна или что цены на все предметы первой необходимости поднимутся так высоко. Между тем все запасы, денег, топлива, провизии, сильно уменьшались благодаря благотворительности Исавры, не встречавшей большего сопротивления со стороны Веносты, которая по натуре была очень склонна к жалости. К несчастию, в последнее время деньги и провизия истощались у Monsieur и Madame Рамо; доход их заключался отчасти в рентах, по которым более не платили, и в доле барышей с лавки, лишившейся теперь покупателей; так что они пришли разделить стол и квартиру невесты своего сына, не особенно стесняясь, потому что им не было известно, что и деньги и припасы, сбереженные Веностой, приходили уже к концу.
Патриотический пыл, побудивший старика Рамо вступить в ряды национальгардов, с тех пор остыл, если не совсем прошел, во-первых, вследствие трудности службы, а потом вследствие беспорядочного поведения товарищей по службе, их безнравственных разговоров и нескромных песен. Он уже давно вышел из тех лет, в которые мог быть призван на службу. Его сын, впрочем, принужден был заменить его, хотя по слабости сложения и болезненности он был назначен в ту часть национальной гвардии, которая не принимала участия в военных действиях, но которая, как предполагалось, должна нести службу на укреплениях и поддерживать порядок в городе.
При исполнении этой обязанности, так противоречившей его вкусам и привычкам, Густав выказал себя одним из самых громких крикунов против неспособности правительства, требуя немедленного и энергического действия, невзирая на то, с какою потерей жизней оно было бы сопряжено во всех частях войска, исключая геройских сил, к которым он сам принадлежал. Несмотря на свои военные занятия, Густав находил достаточно времени для сотрудничества в красных журналах, которое доставляло ему довольно хорошее вознаграждение. Надо отдать ему справедливость, что родители скрывали от него свои лишения; они, со своей стороны, не зная, что он имел полную возможность помогать им, даже боялись, что у него самого нет ничего кроме скудного жалованья национальгарда. В последнее время они редко виделись с сыном. Monsieur Рамо, хотя придерживался либеральных мнений в политике, но был либерален как лавочник, а не как красный республиканец или социалист. И мало обращая внимания на теории сына пока Империя обеспечивала его от практического приложения этих теорий, теперь он серьезно опасался, как и большая часть парижских торговцев, возможности, что коммунисты возьмут верх. Madame Рамо, со своей стороны, разделяя преобладавшую в ее классе нелюбовь к аристократам, была ревностная католичка; и видя в бедствиях, постигших ее страну, справедливое наказание за грехи, была огорчена мнениями Густава, хотя не знала, что он был автором некоторых статей в некоторых журналах, где эти мнения проповедовались с гораздо большею запальчивостью, чем какую он выказывал в разговорах. Она упрекала его с гневом и горячими слезами за его безбожные мнения; и с этого времени Густав старался не доставлять ей другого случая оскорблять его гордость и унижать его мудрость.
Избегая отчасти свидания с родителями, отчасти скуки при встрече с другими посетителями Исавры, парижскими дамами, посещавшими вместе с нею лазареты, с Раулем де Вандемаром, которого он особенно ненавидел, и аббатом Вертпре, между которым и обеими итальянками в последнее время завязалась короткая дружба — Густав Рамо в последнее время очень редко бывал у Исавры. Он оправдывал свое отсутствие постоянными занятиями службой. В этот вечер у очага Исавры, в котором догорал почти последний запас топлива, собрались Веноста, оба Рамо, аббат Вертпре, состоявший в качестве духовника при обществе, которого Исавра была таким деятельным членом. Старый священник и молодая писательница стали близкими друзьями. В натуре всякой женщины (в особенности женщины с такою даровитою и в то же время детскою душой, как у Исавры, соединявшей в себе враждебную склонность к вере с беспокойною пытливостью ума, всегда подсказывающего вопросы или сомнения) есть стремление к чему-то далекому от дел и забот, среди которых она живет, стремление способное находить удовлетворение только в союз земли с небом, который мы называем религией. В этом, для натур подобных Исавре, то звено между женщиной и священником, которого французская философия никогда не могла порвать.
— Уже поздно, — сказала Madame Рамо, — я начинаю беспокоиться. Дорогая наша Исавра еще не возвращалась.
— Напрасно вы тревожитесь, — сказал аббат. — Дамы, посещающие госпиталь, в котором она такая ревностная сестра совершенно безопасны. Там всегда найдутся смелые люди, родственники больных и раненых, которые, позаботятся о безопасности женщин на пути домой. Бедный мой Рауль ежедневно посещает госпиталь. Его родственник Monsieur де Рошбриан лежит там в числе раненых.
— Надеюсь, он не опасно ранен, — сказала Веноста, — не обезображен? Он был так красив; только безобразного воина может украсить рубец на лице.
— Не беспокойтесь, синьора; прусские орудия пощадили его лицо. Рана его сама по себе не опасна, но он потерял много крови. Рауль с другими членами братства нашли его без чувств среди груды убитых.
— Monsieur де Вандемар, кажется, очень скоро оправился от горя о смерти его бедного брата, — сказала Madame Рамо. — У этих аристократов так мало чувства.
Лоб аббата нахмурился.
— Будьте снисходительны, дочь моя. Именно потому что скорбь Рауля о его погибшем брате так глубока и так священна, он больше чем когда-нибудь посвящает себя на службу Отца Небесного. День или два спустя после похорон, когда на его обсуждение представлен был проект памятника на могиле Энгеррана, он сказал: «Да будет услышана моя молитва, и пусть моя жизнь будет памятником более приятным его кроткому духу, нежели монументы из бронзы и мрамора. Да поможет мне Провидение и да укрепит меня в моем желании делать те добрые дела, которые он сам бы делал, если б ему суждено было долее оставаться на земле. И если меня будет искушать усталость, пусть моя совесть шепнет мне: «не нарушай завета, оставленного тебе братом, пока не соединишься с ним на веки».
— Простите меня, простите! — прошептала Madame Рамо смиренно, между тем как Веноста залилась слезами.
Аббат хотя был искренний и ревностный священник, был в то же время веселый светский человек. Желая избавить Madame Рамо от тяжелых угрызений, вызванных его словами, он переменил разговор.
— Я должен однако же остерегаться, — сказал он со своим приятным смехом, — в выборе общества, в котором вмешиваюсь в семейные вопросы; в особенности же при защите моего бедного Рауля от возводимых на него обвинений. Сегодня один добрый друг прислал мне ужасный орган коммунистической философии, в котором очень грубо отзываются о нас, смиренных священниках, в особенности же я указан по имени, как постоянно назойливо вмешивающийся во все частные семейные дела. Меня обвиняют, что я возбуждаю женщин против храбрых мужчин, друзей народа, и с угрозами предостерегают прекратить такие низкие действия.
С сухим юмором, который представлял в смешном виде то, что иначе вызвало бы отвращение и негодование слушателей, аббат прочел вслух статью, исполненную того рода претензий на красноречие, которые были тогда в ходу между красными журналами. В этой статье, не только аббат предавался публичному поруганию, но и Рауль де Вандемар, хотя не названный по имени, был ясно обозначен как ученик аббата и тип светского иезуита.
Одна Веноста не присоединилась ко всеобщему смеху, который плоский слог этих диатриб вызвал в обоих Рамо. Ее простоту итальянскому уму эти речи, к которым аббат относился шутя, внушали ужас.
— А, — сказал Рамо, — я угадываю автора — это поджигатель Феликс Пиа.
— Нет, — отвечал аббат, — под статьей стоит имя более ученого атеиста — Дидеро le jeune.
В это время дверь отворилась, и вошел Рауль, провожавший Исавру. Лицо молодого Вандемара изменилось после смерти его брата. Линии около рта сделались глубже; щеки утратили свои округлые очертания и несколько ввалились. Но выражение лица было также ясно, может быть в нем было даже менее задумчивой грусти. Вся фигура его напоминала человека, который страдал, но нашел поддержку в своем страдании; в ней было более мягкости и более высоты.
И как будто бы в окружавшей его атмосфере было что-то уподоблявшее его душе души других: с тех пор как Исавра познакомилась с ним, в ее красивом лице появилось то же выражение, какое преобладало в его лице, выражение ее также сделалось мягче и также возвышеннее.
Между этими двумя молодыми сердобольными завязалась такого рода дружба, которая не часто встречается. В ней не было того оттенка чувства, который мог бы разгореться в страсть земной любви. Если бы сердце Исавры было свободно, она и тогда сочла бы любовь к Раулю де Вандемару за профанацию. Он никогда не был более духовен, как в то время, когда был особенно нежен. Нежность Рауля к ней была тем святым чувством, которое стремится возвысить аколита. Однажды, не задолго до смерти Энгеррана, он с трогательною искренностью говорил Исавре о своем расположении к монастырской жизни.
— Светские призвания, которые открывают для других почетную, и полезную карьеру, не имеют для меня привлекательности. Я не ищу ни богатства, ни власти, ни почестей, ни славы. Суровость монастырской жизни не страшит меня; напротив, имеет свою прелесть, потому что с нею соединяется отрешение от земли и помышления о небе. В молодые годы я мог, подобно другим, лелеять мечты о земной любви и счастии семейной жизни, пока не почувствовал благоговения к той, которой обязан всем, что может быть во мне доброго. Когда я впервые занял свое место в обществе молодых людей, которые изгоняют из своей жизни всякую мысль о другом мире, я подпал под влияние женщины научившей меня видеть прекрасное в святости. Она мало-помалу привлекала меня к участию в своих делах благотворительности, и от нее научился я любить Бога настолько, чтобы был снисходительным к его созданиям. Не знаю, могла ли бы привязанность, какую я почувствовал к ней, зародиться в человеке, который с детства не составил себе романтического представления, может быть не оправдываемого историей, об идеалах рыцарства. Мое чувство к ней в начале было чистым и поэтическим чувством, какое мог молодой рыцарь позволить себе, sans reproche, питать к прекрасной королеве или châtelaine, которой цвета он носил на турнирах, незапятнанную репутацию которой он стал бы защищать не щадя жизни. Но вскоре даже это чувство, как ни было оно чисто, стадо очищаться от всякого следа земной любви, по мере того как восхищение переходило в почитание. Она часто убеждала меня жениться, но для меня нет невесты на земле. Я только жду, пока женится Энгерран, и тогда променяю свет на монастырь.
Но после смерти Энгеррана Рауль отказался от всякой мысли о монастыре. В этот вечер, когда он провожал домой Исавру и других дам бывших в госпитале, он сказал в ответ на вопрос о его матери:
— Она спокойна и не ропщет. Я обещал ей, пока она жива, не лишать ее и другого сына и оставил всякие мечты о монастыре.
Рауль оставался у Исавры всего несколько минут. Аббат пошел провожать его по дороге домой.
— У меня есть до вас просьба, — сказал аббат. — Вы без сомнения знаете вашего дальнего родственника виконта де Молеона?
— Да. Не так близко как бы следовало: Энгерран любил его.
— Но во всяком случае настолько, чтобы зайти к нему и передать поручение, которое дано мне, но которое удобнее исполнить вам как родственнику. Я для него чужой и не знаю, не сочтет ли такой человек сообщение, переданное чрез священника, за навязчивое вмешательство в чужие дела. Дело, однако ж, очень просто. В монастыре —— есть бедная монахиня, которая, боюсь, умирает. Она имеет сильное желание увидаться с Monsieur де Молеоном. По ее словам он приходится ей дядей и есть единственный ее родственник, находящийся в живых. Монастырские уставы не так строги, чтобы воспретить свидание при подобных обстоятельствах. Я должен прибавить, что не знаю ее прежней истории. Я не духовник этого монастыря. Их духовник был опасно ранен несколько дней тому назад при посещении перевязочного пункта на укреплениях. Как только доктор позволил ему видеть посторонних, он послал за мной и просил меня сходить к монахине, о которой я говорю, сестре Урсуле. Кажется, он сообщил ей, что де Молеон в Париже, и обещал узнать его адрес. Рана его помешала ему исполнить это, и он поручил мне достать это сведение. Я хорошо знаком с начальницей монастыря и льщу себя, что пользуюсь ее расположением. Потому я без труда получил позволение видеть бедную монахиню. Она умоляла меня, для спокойствия ее души, не теряя времени узнать адрес Monsieur де Молеона и просить его посетить ее. В случае его сомнений я могу назвать ему имя, под которым он знал ее в свете — ее звали Луиза Дюваль. Я, разумеется, поспешил исполнить ее просьбу. Местожительство человека, который так отличился во время этой несчастной осады, найти было не трудно, я отправился тотчас же к Monsieur де Молеону, но не застал его дома и мне сказали, что он может быть проведет всю ночь на укреплениях.
— Я пойду к нему завтра рано утром, — сказал Рауль, — и передам ваше поручение.
Книга двенадцатая. Глава 4
Глава четвертая
На следующее утро де Молеон был несколько удивлен посещением Рауля. Он не особенно любил этого родственника, которого вежливая сдержанность, в противоположность сердечной искренности бедного Энгеррана, оскорбляла его самолюбие; он не мог также понять религиозных мнений, которые препятствовали Раулю вступить в ряды войска, хотя, заботясь о спасении жизни других, он так бесстрашно подвергал опасности собственную жизнь.
— Простите меня, — сказал Рауль со своею мягкою грустною улыбкой, — что беспокою вас в такое раннее время. Но ваша служба на укреплениях и моя в госпитале начинаются рано, и я обещал аббату Вертпре передать вам поручение, которое вы может быть сочтете спешным.
Он повторил, что слышал от аббата вечером о болезни и желании монахини.
— Луиза Дюваль! — воскликнул виконт. — Наконец-то она нашлась, и в монастыре! Теперь я понимаю, почему она не виделась со мной после моего возвращения в Париж. Подобные известия не проникают в монастыри. Я много обязан вам, Monsieur де Вандемар, за беспокойство, которое вы так любезно приняли на себя. Эта бедная монахиня моя родственница, и я тотчас же поспешу исполнить ее просьбу. Но этот монастырь ——, к стыду моему я должен сознаться, что не знаю, где он находится. Я думаю не близко?
— Позвольте мне быть вашим проводником, — сказал Рауль. — Я был бы счастлив ближе познакомиться с человеком, которого так уважал мой покойный брат.
Виктор был тронут этими примирительными словами, и через несколько минут они были на пути к монастырю, находившемуся по другую сторону Сены.
Виктор начал разговор горячими сердечными похвалами характеру покойного Энгеррана.
— Никогда, — сказал он, — не видал я натуры более одаренной самыми привлекательными чертами молодости; кротость и ум возвышали его прекрасные качества и заставляли забывать те немногие ошибки и слабости, которых молодой человек в таком положении, среди стольких искушений, не может совершенно избегнуть; не горюйте о его потере. Мужественная смерть достойно увенчала эту прекрасную жизнь.
Рауль не отвечал, только с благодарностью пожал руку лежавшую в его руке. Спутники продолжали идти молча. Виктор задумался о предстоящем посещении племянницы, которая так давно и таинственно исчезла и теперь так неожиданно была отыскана. Луиза внушала ему интерес своею красотой и силой характера, но никогда он не чувствовал к ней горячей привязанности. Он находил утешение в том, что жизнь ее оканчивалась в святыне монастыря. Он никогда не мог отделаться от опасения, внушенного ему Лувье, что она своей жизнью навлечет нарекания и бесчестие на то имя, которое ему стоило столько труда и борьбы очистить от несправедливых обвинений.
Рауль расстался с де Молеоном у ворот монастыря и направился к госпиталям, которые он посещал, и бедным, которым приносил утешение.
Виктор был молча проведен в монастырский parloir, и после нескольких минут ожидания дверь отворилась и вошла начальница. Когда она приближалась к нему величавою походкой, с торжественным выражением в лице, он отступил с едва сдержанным восклицанием, в котором выразилось изумление и ужас. Возможно ли? Ужели эта женщина с важным, бесстрастным видом та некогда пылкая девушка, письма которой он хранил в годы своих испытаний и сжег только ночью накануне самого опасного сражения, в котором он участвовал? Единственная женщина, которую он в своих юношеских мечтах считал своею будущею женой? Да, это была она. Сомнения исчезли, когда он услыхал ее голос; хотя как непохоже было теперешнее его выражение на тихую, кроткую музыку, которая звучала в этом голосе в былые годы!
— Monsieur де Молеон, — сказала настоятельница спокойно, — мне больно огорчить вас печальным известием. Вчера вечером, когда аббат обещал передать вам просьбу сестры Урсулы, она хотя и была при смерти — иначе я не могла бы нарушить правила монастыря и допустить ваше посещение — но не было еще немедленной опасности; полагали, что страдания ее продолжатся еще несколько дней. Я видела ее поздно вечером пред уходом в мою келью, и казалось, что она была даже крепче, нежели всю последнюю неделю. Одна из сестер осталась дежурить на ночь в ее келье. Под утро, казалось, она забылась спокойным сном и во время этого сна отошла.
При этих словах настоятельница перекрестилась и набожно прошептала несколько слов латинской молитвы.
— Умерла! бедная моя племянница! — сказал Виктор тронутый. Слушая грустное известие, так спокойно переданное ему настоятельницей, он оправился от смущения, которое почувствовал при первом взгляде на нее. — Так я не могу даже узнать, зачем она желала видеть меня или что хотела завещать мне?
— Это печальное утешение я решилась передать вам, Monsieur le vicomte, после долгих колебаний и получив одобрение аббата Вертпре, которого я сегодня утром просила рассеять мои сомнения, не будет ли это противоречить моему долгу. Когда сестра Урсула узнала о вашем возвращении в Париж, я дала ей позволение написать вам письмо, которое она должна была показать мне. Она чувствовала, что при своей слабости не будет в состоянии передать вам на словах с достаточною подробностью многое, что имела на душе; и так как она могла видеться с вами только в присутствии одной из сестер, то ей казалось, что она может быть более откровенной на письме. Она желала, чтобы, когда вы придете, я могла передать вам это письмо и вы имели бы время прочесть его прежде личного свидания с нею; тогда нескольких слов выражающих ваше обещание исполнить ее желание, известное вам наперед, было бы достаточно при свидании, которое не могло быть продолжительно в ее трудном положении. Понимаете ли вы меня?
— Совершенно, Madame, — но письмо?
— Она дописала его вчера вечером; и когда я ночью уходила от нее она передала его мне для просмотра. Мне грустно сознаться, Monsieur le vicomte, что многое в тоне этого письма вызвало мое сожаление и неодобрение. Я имела намерение указать на это нашей сестре сегодня утром и сказать, что эти места должны быть изменены, прежде чем я могу передать письмо в ваши руки. Но внезапная смерть ее лишила меня возможности исполнить это. Сама я не могла, разумеется, ни изменить, ни выпустить в нем ни одной строки, ни одного слова. Мне оставалось только или вовсе уничтожить письмо, или отдать его вам так, как есть. Аббат полагает, что долг мой не противоречит здесь моему чувству; и теперь я могу передать это письмо вам.
Де Молеон принял незапечатанный пакет из белых, тонких рук настоятельницы; и наклонясь, чтобы взять его, он поднял на нее глаза красноречивые в своем грустном, смиренном пафосе, в которых сердце любившей женщины не могло не видеть напоминания о прошлом, которого не смели высказать уста.
Слабый, едва заметный румянец проступил на мраморных щеках монахини. С изящною деликатностью чувства, в котором видно было, что и в монахине не умерла женщина, она отвечала на это безмолвное обращение.
— Monsieur Виктор де Молеон, прежде сегодняшней встречи мы расстались с вами навсегда. Позвольте бедной religieuse сказать, с какою радостью я узнала от аббата Вертпре, что вам удалось очистить от клеветы вашу честь, в которой никто, знавший вас, не мог никогда сомневаться.
— А, вы слышали об этом — наконец-то, наконец!
— Повторяю, в вашей чести я никогда не сомневалась. — Настоятельница спешила договорить. — Еще большею радостью было для меня узнать из того же достойного источника, что вы были храбрейшим в числе защитников вашей страны и не омрачили себя сообществом с теми, которые являются противниками божества. Продолжайте также, продолжайте, Виктор де Молеон.
Она пошла к двери; и там обернувшись снова к нему со взглядом, в котором совершенно исчез мрамор, проговорила слова, в которых еще более видна была монахиня, но в то же время еще более женщина, чем в сказанных прежде:
— Я никогда не забываю просить в своих молитвах, чтобы вы до конца оставались верны Богу.
Она сказала и исчезла.
В каком-то смутном, дремотном восхищении Виктор де Молеон стоял в стенах монастыря. Машинально, — как всякий человек, от первого министра до бедного клоуна в провинциальном балагане, когда пред ним восстает рутина жизни, когда он обязан являться на своем посту и толковать о налоге на пиво или прыгать чрез обруч на лошади, хотя бы сердце его обливалось кровью вследствие тайных домашних огорчений, — машинально де Молеон пошел своим путем на укрепления, где он ежедневно учил своих рекрутов. Известный своею суровостью к нарушителям порядка, горячностью своих похвал тем, которые радовали его солдатское сердце, он, по-видимому, нимало не изменился в это утро, разве только был несколько снисходительнее к первым, несколько холоднее к последним. Когда это привычное дело окончилось, он тихо пошел к более пустынному, может быть потому что оно было самым опасным, месту укреплений и там сел одиноко на замерзшую траву. Вокруг него раздавался гром орудий. Он слушал бессознательно. Время от времени ядро свистало и падало почти у самых его ног; он смотрел рассеянным взором. Душа его ушла в прошедшее; и раздумывая надо всем, что в нем было похоронено, он почувствовал глубокое убеждение в тщете всех земных человеческих целей, из-за которых мы бьемся и страдаем, более глубокое, чем то, которое происходило из его светского цинизма и его светского честолюбия. Вид этого лица, с которым было связано единственное чистое увлечение его беспорядочной молодости, поразил его среди новых надежд на новую карьеру, как поразил некогда дворянина, ставшего впоследствии суровым преобразователем ордена Трапистов вырытый из могилы скелет женщины, которую он так любил и о смерти которой так сокрушался. Раздумывая таким образом, он забыл о письме бедной Луизы Дюваль. Она, чье существование так тревожило, изменяло и частью омрачало жизнь других, — она, едва умерла, как уже была забыта ближайшим своим родственником. Правда, разве она сама не забыла все свои обязанности в отношении к тем, кто был гораздо ближе ей, чем дядя племяннице?
Короткий, суровый, бессолнечный день приблизился к концу прежде, чем де Молеон быстро, нетерпеливо очнулся от своих мечтаний и принялся за письмо умершей монахини.
Оно начиналось выражением радости, что она еще раз увидит его пред смертью и благодарности за прежнюю его доброту. Пропускаю большую часть того, что касалось рассказа о событиях уже известных читателю. Она указывала, как на главную причину своего отказа Лувье, на то, что через несколько времени она должна была стать матерью — факт в то время скрытый от Виктора де Молеона, из опасения, что он будет настаивать не на расторжении ее неправильного брака, а на формальном его закреплении. Она вкратце рассказала о своей дружбе с Madaте Мариньи, о перемене имен и документов, о том, как ребенок ее, родившийся в окрестностях Ахена, был оставлен на попечении кормилицы, о путешествии в Мюнхен, чтоб убедиться в смерти ложной Луизы Дюваль. Потом говорилось о получении удостоверения о смерти чрез ее податливого родственника, покойного маркиза де Рошбриана, о последовавшем затем пребывании ее в семействе фон Рюдесгеймов — все это достаточно только напомнить здесь вкратце. Затем письмо продолжалось так:
«Принятая таким образом в этом семействе, где я была гувернанткой только по имени, на самом же деле другом, я встретила синьора Лудовико Чигонья, итальянца благородной фамилии. Это был единственный человек, который заинтересовал меня. Я полюбила его страстно. Я не могла рассказать ему мою настоящую историю, не могла сказать, что у меня был ребенок; эти сведения побудили бы его тотчас же удалиться от меня. У него была дочь от прежнего брака, еще ребенок, которая воспитывалась во Франции. Он хотел взять ее к себе, хотел, чтобы вторая жена заменяла ей мать. Что было мне делать с моим ребенком, оставленным в окрестностях Ахена? Во время этих сомнений и колебаний я прочла в газетах объявление, что одна французская дама, жившая тогда близь Кобленца, желала взять к себе девочку не старше шести лет, которая должна быть отдана в полное ее распоряжение родителями и о которой она будет заботиться как о своей дочери. Я тотчас же решилась отправиться в Кобленц. Увидела эту даму. Она по-видимому была богата, еще молода, но неизлечимо больна, и проводила большую часть дня лежа на диване. Она откровенно рассказала мне свою историю. Она была прежде танцовщицей на сцене, вышла замуж за почтенного человека, осталась вдовою, и вскоре сделалась жертвою болезни, которая вероятно заставит ее всю жизнь провести, не выходя из комнаты. Страдая таким образом, и не имея ни родства, никаких интересов или целей о жизни, она решилась взять к себе ребенка, которого бы могла воспитать как дочь. Главным условием при этом было то, чтобы родители никогда уже не могли взять назад ребенка. Моя внешность и обращение ей понравились: ей не хотелось, чтобы приемная дочь ее была крестьянкой. Она не расспрашивала меня ни о каких подробностях, откровенно сознаваясь, что не желает знать ничего что, дойдя по ее неосторожности до ребенка, побудило бы его впоследствии отыскивать своих родителей. Словом, я уехала из Кобленца с тем, чтобы привезти девочку, и если она понравится Madame Сюрвиль, то соглашение должно последовать.
Я вернулась в Ахен. Увидела ребенка. Увы! я была недостойная мать; один вид дитяти живо напомнил мне мое собственное опасное положение. Но ребенок был прекрасен! похож на меня, но гораздо красивее, потому что это была чистая, невинная красота. Ее научили звать меня Maman. Не поколебалась ли я, услыхав это имя? Нет; оно терзало мой слух как слова упрека и стыда. Представьте мое огорчение, когда, идя с ребенком на станцию железной дороги, я встретила человека, который должен был почитать меня умершею. Вскоре я увидела, что его огорчение было так же сильно, как мое, и что мне нечего бояться, что он пожелает предъявить свои права на меня. На минуту я готова была уступить ему его ребенка. Но когда он содрогнулся при одном намеке об этом, гордость моя была оскорблена, совесть моя облегчилась. Во всяком случае было неосторожно относительно моей безопасности в будущем оставить ему предлог требовать меня к себе. Я поспешно оставила его. Больше я никогда не видала его и не слышала о нем. Я привезла ребенка в Кобленц. Madame Сюрвиль была очарована красотою и разговором девочки, очарована еще больше, когда я остановила бедное дитя, назвавшее меня Maman, и сказала: «вот твоя настоящая мать». Избавившись от хлопот, я вернулась в доброе германское семейство и скоро стала женою Лудовико Чигонья.
Вскоре началось мое наказание. Он был легкомыслен и изменчив, натура, вечно ищущая удовольствия. Я скоро наскучила ему. Самая любовь моя делала меня неприятною для него. Я сделалась раздражительна, ревнива, требовательна. Его дочь, которая теперь жила с нами, была новым поводом к несогласиям. Я знала, что он любит ее больше, нежели меня. Я сделалась злою мачехой; страстные упреки Лудовико возбуждали мою ярость. Но от этого брака родился у меня сын. Мой милый Луиджи! Как мое сердце привязалось к нему! Нянчась с ним, я забывала неудовольствия мои против его отца. Потом бедный Чигонья заболел и умер. Я искренно оплакивала его; но у меня остался мой мальчик. Я впала в бедность, в крайнюю бедность. Единственными средствами Чигонья было жалованье, которое он получал на австрийской службе; оно прекратилось вместе с австрийским владычеством в Италии; в виде вознаграждения ему был назначен небольшой пенсион, который кончился с его смертью.
В это время, один англичанин, с которым Лудовико познакомился в Венеции, и который часто бывал у нас в Вероне, предложил мне свою руку. Он чрезвычайно привязался к Исавре, дочери Чигонья от первого брака. И я думаю, что он решился сделать мне предложение как из сострадания ко мне, так и вследствие своей привязанности к ней. Я вышла за него ради моего сына Луиджи. Он был добрый человек, и будучи ученым, имел склонность к уединению, в чем не встречал во мне симпатии. Общество его наводило на меня скуку, но я переносила ее ради Луиджи. Бог видел, что мое сердце, как и всегда, удалено от Него и лишил меня всего, что я имела на земле, лишил меня сына. В минуту отчаяния я обратилась за утешением к нашей святой церкви. В священнике, моем духовнике, я нашла друга. Я была поражена, поняв из его слов, как я преступна. Доводя церковные учения до крайности, он не допускал, чтобы мой первый брак, хотя недействительный по закону, не был действителен пред лицом Неба. Не была ли смерть моего любимого ребенка заслуженным наказанием за грех мой против другого ребенка, которого я покинула?
Эти мысли преследовали меня день и ночь. С совета и одобрения доброго священника я решилась оставить дом мистера Селби и посвятить себя отысканию моей покинутой Жюли.
У меня было тяжелое объяснение с мистером Селби. Я объявила ему о моем намерении разойтись с ним. Причиною я выставила мое отвращение жить с еретиком, врагом святой нашей церкви. Когда мистер Селби увидел, что не может поколебать мое решение, он покорился ему с терпением и великодушием, которые всегда обнаруживал. При вступлении моем в брак, он закрепил за мной пять тысяч фунтов, которые в случае его смерти должны были перейти в полную мою собственность. Он предложил теперь выдавать мне проценты с этой суммы пока будет жив; оставил на своем попечении мою падчерицу Исавру и завещал ей все остальное свое состояние, кроме земельной собственности в Англии, которая должна была перейти к его родственникам.
Так мы расстались, без всякой злобы — оба проливая слезы. Я отправилась в Кобленц. Madame Сюрвиль давно оставила этот город, посвятив несколько лет по поездки к разным минеральным водам, тщетно ища исцеления. Не без труда разыскала я последнее ее местопребывание по близости Парижа, но ее уже не было — смерть ее была ускорена потерею всего состояния, которое ее убедили поместить в одну мошенническую компанию, разорившую многих. Жюли, бывшая при ней во время ее смерти, вскоре после того исчезла, никто не мог сказать мне куда именно; но по некоторым намекам я поняла, что бедное дитя, оставленное в таком беспомощном положении, было увлечено на путь порока.
Может статься, что, продолжая поиски, я могла бы найти ее. Вы скажете, что предпринять такие розыски было моим долгом. Без сомнения. Теперь я с сокрушением вижу, что это так. Но не так думала я в то время. Итальянский священник дал мне несколько рекомендательных писем к французским дамам, с которыми он познакомился во время их пребывания во Флоренции. Дамы эта были очень благочестивы и чрезвычайно строги к той внешней обстановке, в которой благочестие выказывается пред глазами света. Они приняли меня не только любезно, но с явным уважением. Они готовы были видеть подвиг самоотвержения в том, что я покинула Селби. Преувеличивая простую причину этого поступка, приведенную священником в его письме, они представляли, что я решилась покинуть роскошный дом мужа идолопоклонника, не желая жить с врагом моей религии. Эта новая лесть отуманила меня. Я страшилась мысли спуститься с пьедестала, на который была таким образом возведена. Что если б я узнала мою дочь в такой женщине, прикосновения к платью которой эти благочестивые дамы так же страшились, как прикосновения к рубищу прокаженного! Нет, я не могла бы признать ее, не могла бы дать ей убежища под моею кровлей. Если б открылось, что я состою в каких бы то ни было сношениях с такою отверженною, никакие объяснения, никакие извинения, как бы далеки ни были они от истины, не были бы приняты этими строгими судьями человеческих ошибок. Истина же была бы еще хуже. Я постаралась успокоить свою совесть. Ища примеров в том кругу где я заняла такое почетное место, я не находила ни одного случая, чтобы девушка уклонившаяся с пути добродетели не была отвергнута ближайшими своими родственниками. Я вспомнила о своей матери; не отказался ли отец видеть ее, признавать ее ребенка, только потому что считал брак ее за mésalliance, оскорблявший фамильную гордость? Такая гордость, увы! была у меня в крови — единственное мое фамильное наследство.
Так продолжалось до тех пор пока я почувствовала серьезные признаки болезни, заставлявшей опасаться за мою жизнь. Тогда совесть во мне проснулась и стала мучить меня. Я решила вступить в монастырь. Опять это была гордость и тщеславие! Решение мое было восхваляемо теми, чьи мнения надмевали мой ум и мое поведение. Прежде удаления в монастырь, где я пишу это письмо, я сделала формальное распоряжение относительно капитала, который за смертию мистера Селби перешел в полную мою собственность. Тысячи фунтов было достаточно для вклада в монастырь; остальные четыре тысячи отданы на хранение известному нотариусу Monsieur N—— Rue ——. От него вы узнаете, что сумма эта, с наросшими процентами, завещана вам, как дань благодарности за помощь, оказанную мне в то время, когда вы сами нуждались, и за доброту, с какою вы признавали наше родство и сострадали моим несчастиям.
Но постарайтесь разузнать — для мужчины это легче, чем для женщины, — что сталось с бедною Жюли, и уделите сколько найдете нужным и справедливым из завещанной суммы, чтоб обеспечить ее от нужды и искушения. Я уверена, что вы пощадите при этом мое имя: я не желала бы, чтобы бесчестие его бросило тень и на вас.
Я начала писать это длинное письмо с того дня как узнала, что вы в Париже. Оно истощило слабые остатки моих сил. Письмо будет передано вам прежде свидания, которого я так страшусь и так пламенно желаю. Вы не будете упрекать меня во время этого свидания, любезный дядюшка, вы только пожалеете и постараетесь утешить меня; не правда ли?
Если б я считала себя достойною молиться за других, я прибавила бы: да сохранят вас все святые под своим покровом, и приведут вас к вере во святую церковь, которая имеет власть отпускать грехи тем, кто раскаивается, как я теперь».
Письмо выпало из рук Виктора. Он поднял его, машинально расправил, с рассеянным, сострадательным изумлением. Права была настоятельница, затрудняясь передать в чужие руки исповедь, в которой раскрывалась душа так мало проникнутая истинною религиозною верою. Очевидно, что только долг избавить от нужды и греха покинутую дочь писавшей мог пересилить все другие соображения в уме женщины и священника, с которым она советовалась.
Что за странное извращение понятий во всем письме! какое почти бессознательное смешение правого и неправого, долг, о котором она упоминает, так настоятелен, и она относится к нему с таким пренебрежением; даже религиозное чувство, возбужденное совестью, так далеко от нравственных побуждений! опасение прослыть менее благочестивою между чужими людьми сильнее, нежели нравственная обязанность найти и взять к себе дочь, в ошибках которой, если она впала в ошибки, мать, так эгоистически покинувшая ее, одна была ответственна! даже пред концом, при приближении смерти, эта забота об имени, для безупречности которого она никогда ничем не жертвовала; и это заключительное увещание, эта уверенность в своем раскаянии, в которой столько самодовольства!
Еще более изумился бы Виктор де Молеон, если бы знал о сходных чертах в характере и об одинаковости завещаний Луизы Дюваль и ее мужа, от которого она скрывалась. По одному из тех странных совпадений, которые, если о настоящем труде будут судить по обыкновенным правилам, пред обыкновенными читателями романов, критик может не без основания отнести к недостатку изобретательности автора, средства к жизни для этого ребенка, покинутого родителями при жизни, доверены были чести и скромности душеприказчиков, с поручением со стороны удалившейся от мира Луизы и «безупречного Кинга» уважать их светскую репутацию. Родители этого ребенка, так несхожие по общественному положению, религиозным убеждениям, наклонностям, сошлись в той стороне личного характера, которая прикасается к неопределенному кругу людского мнения. Для Ричарда Кинга здесь было довольно важное оправдание, так как он желал сохранения тайны не ради себя, но ради памяти той, которую свет знал как его уважаемую жену. Поведение Луизы не имело такого оправдания; пред смертью она осталась тем же чем была всю жизнь, себялюбивою эгоисткой. Но каковы бы ни были побуждения родителей, какая судьба постигла покинутого ребенка? Какая кара общественного мнения, избегнутая родителя, падет на невинное дитя, которому должно быть тайно передано все их земное достояние? Будет ли все золото Офира достаточным вознаграждением для нее?
Де Молеон медленно поднялся и перешел с уединенного места, где сидел, к более людным частям укреплений. Он проходил мимо группы молодых Moblots, у которых ружейные стволы были обвиты цветами. «Если в Париже недостает хлеба», сказал один из них, «зато никогда нет недостатка в цветах». Товарищи его весело засмеялись и затянули непристойную песню, в которой осмеивался Трошю. В это время, в нескольких саженях впереди группы, упала бомба. Взрыв ее только на минуту прервал песню, но осколки поразили человека в грубой, оборванной одежде стоявшего и слушавшего пение. На крик его к нему подбегали двое: один был Виктор де Молеон; другой доктор, оставивший другую группу зевак, национальгардов, и поспешивший туда, где требовалась его помощь. Несчастный был страшно изувечен. Медик, взглянув на де Молеона, пожал плечами и сказал: «безнадежен!» Страдалец обратил свои блуждающие глаза на виконта и проговорил задыхаясь:
— Monsieur де Молеон?
— Да, это я, — отвечал Виктор, удивленный и не сразу узнав умирающего.
— Жан Лебо! Посмотрите на меня: узнаете меня теперь? Марк Леру, consierge Тайного Совета. Я давно узнал, кто вы такой, я следил за вами после последнего заседания, которое вы распустили. Но я не выдавал вас, иначе вы давно были бы убиты. Берегитесь прежних сообщников, берегитесь...
Слова его замерли в страшных криках от боли. Превозмогая со страшным усилием последнюю агонию, он с трудом проговорил:
— Вы должны мне услугу... навестите малютку дома... она умирает с голода.
Раздалось предсмертное храпение; через несколько минут его не стало.
Виктор отдал приказ унести тело и поспешил прочь. Медик, который изменился в лице, услыхав имя, каким умирающий назвал де Молеона, молча смотрел вслед удаляющегося виконта, потом, так же оставив мертвого, возвратился к группе, где стоял прежде. Некоторые из бывших здесь впоследствии, во время войны с коммунистами, приобрели дурную славу и имели печальный конец: в числе их были поляк Лубинский и другие члены Тайного Совета. Итальянец Разелли также был тут, но будучи дальновиднее своих французских confrères, он предугадал судьбу коммунистов и бежал на родину, где без сомнения ожидают его посмертные почести и долгая слава, которою Италия награждает тех из своих сынов, что проповедовали резню из любви к человечеству.
Среди этой группы был также один национальгард ушедший со своего поста и растянувшийся на мерзлой земле; несмотря на ранний час, он спал глубоким сном пьяного.
— Что, — сказал Лубинский, — помощь ваша была уже напрасна, гражданин Ленуа? Еще одна жертва глупости наших генералов.
— И это один из наших, — отвечал Médecin des Pauvres, — помните бедного Леру, который стерег развалину, где собирался Совет Десяти? Он лежит там.
— Не вспоминайте о Совете Десяти. Какие глупцы и простаки были мы в руках этого vieux grédin Жана Лебо! Желал бы я еще раз встретиться с ним!
Гаспар Ленуа улыбнулся саркастически.
— Тем хуже было бы для вас. Силач и беспощадный человек этот Жак Лебо.
Он повернулся к спавшему пьяному национальгарду и стал будить его.
— Арман, Арман Монье, вставайте, говорят вам, протрите глаза! Что если вас потребуют к вашему посту? Что если вас сочтут за труса и дезертира?
Арман повернулся, поднялся из лежачего в сидячее положение и уставился бессмысленными глазами в лицо Médecin des Pauvres.
— Мне снилось, что я схватил за горло, — сказал Арман Монье свирепо, — того aristo, что убил моего брата; и, видите ли, их было двое, Виктор де Молеон и Жан Лебо.
— А! Сны иногда что-нибудь да значат, — сказал медик. — Из тысячи раз один сон сбывается.
Книга двенадцатая. Глава 5
Глава пятая
Наступило время, когда в скромном хозяйстве Исавры не оставалось более никаких запасов, ни провизии, ни топлива; а то и другое было нужно ей не только для себя и для Веносты, но и для слуг, которых она привезла с собой из Италии, и которых теперь не могла решиться отпустить, зная, что им угрожала бы голодная смерть. Правда, один из троих, мужчина, вернулся на родину до начала осады; но две женщины остались. Они поддерживали себя теперь как могли скудными рационами, выдаваемыми от правительства. Исавра продолжала посещать лазарет, в устройстве которого принимала участие. Дамы, занимавшиеся там вместе с ней, охотно могли бы снабдить ее всем необходимым; но они не имели понятия о ее потребностях; между высшими классами преобладала ложная гордость, которой не чужда была и Исавра, гордость побуждавшая скрывать свои лишения из опасения получить подаяние.
Недостатки в хозяйстве тщательно скрывались от родителей Густава Рамо, пока однажды Madame Рамо, войдя в тот час, когда она ежедневно, а муж ее по временам, находили место у очага и готовый прибор за столом, нашла в камине одну золу, а на столе рацион, состоявший из черной отвратительной смеси заменявшей хлеб.
Исавры не было дома, она ушла в госпиталь, ушла с намерением избежать тяжелой обязанности сообщить родным своего жениха, что не может продолжать свою помощь им, помощь, в которой отказывал им сын; и еще более избегая слышать упреки по поводу его поведения и жалобы, что в последнее время, среди такой нужды и таких испытаний, он совершенно оставил и их и ее. Правда, насколько это касалось ее лично, она была довольна его отсутствием. Она поминутно спрашивала себя, не была ли она теперь свободна от обещания вынужденного у нее уверением, что она имеет силу направить к добру жизнь того, кто теперь добровольно удалялся от нее. Так как она никогда не любила Густава, то не была огорчена равнодушием, какое он выказывал своим поведением. Напротив, она радовалась, видя в этом доказательство, что разрыв их будет так же приятен ему, как и ей. Если б это случилось, она могла бы сохранить к нему ту сострадательную дружбу, какую привыкла питать во время его болезни и раскаяния. Она решила воспользоваться первым случаем, чтобы поговорить с ним с полною откровенностью и прямотой. Но ее мягкая натура не позволяла ей до сих пор сознаться в своем решении и обратиться к Густаву с предложением разойтись навсегда.
Итак, Веноста одна встретила Madame Рамо, и пока последняя все еще оглядывалась вокруг, будучи слишком поражена, чтобы начать говорить, вошел ее муж; выражение лица его не было похоже на обыкновенное, он имел вид человека раздраженного до бешенства и пришедшего к какому-то суровому решению. Это перемена в лице обыкновенно добродушного буржуа не была замечена женщинами. Веноста даже не подняла на него глаз и проговорила смиренным тоном:
— Простите, Monsieur, простите, Madame, недостаток гостеприимства с нашей стороны; это происходит не от недостатка радушия. Мы скрывали от вас наше положение, сколько могли. Теперь оно говорит само за себя: la fame è ипа brutta festin.
— О, Madame! О, моя бедная Исавра! — воскликнула Madame Рамо, заливаясь слезами. — Все это время мы были для вас лишнею обузой, мы помогли вам дойти до такой крайности! Можем ли мы когда-нибудь получить прощение? А сын наш... оставить нас таким образом... не сказать нам даже, где найти его!
— Не унижай нас, жена, — сказал Рамо с неожиданным достоинством, — будто мы можем кланяться, прося помощи нашего неблагодарного сына. Нет, мы не умрем с голоду! Я еще достаточно силен, чтобы добывать для вас хлеб. Я буду просить, чтобы меня опять приняли в национальную гвардию. Жалованье для женатых увеличено; теперь отцу семейства дают почти два с половиной франка в день, и на эти деньги мы можем по крайней мере жить. Courage, жена! Я сейчас же иду проситься на службу. Многие старше меня несут службу на укреплениях и пойдут в битву при следующей вылазке.
— Нет, этому не бывать, — воскликнула Madame Рамо, со страстью обвивая руками шею мужа. — Я больше тебя любила сына — и тем стыднее для меня. Теперь же я скорее потеряла бы двадцать таких сыновей, нежели подвергать опасности твою жизнь, милый Жак! Madame, — продолжала она, обращаясь к Веносте, — ты была умнее меня. Ты всегда противилась союзу твоего молодого друга с моим сыном. Я тогда сердилась на тебя за это — мать всегда себялюбива, если ставит себя на место своего ребенка. Я думала, что только женитьба на такой чистой, благородной, святой девушке может спасти Густава от зол и грехов. Я обманулась. Для человека, который так бессердечен к родителям, так пренебрегает своею невестой, нет спасения. Я устроила это сватовство; теперь скажи Исавре, что я освобождаю ее. Я внимательно наблюдала за ней. Я знаю, сколько несчастия приносила ей мысль об этой помолвке, хотя со своею высокою преданностью данному слову она старалась скрыть от меня настоящее состояние своего сердца. Если помолвка приносит ей столько горя, что же было бы после свадьбы! Передай ей это от меня. Уйдем, Жак, уйдем.
— Остановитесь, Madame! — воскликнула Веноста; ее впечатлительная натура была тронута таким честным порывом чувства. — Правда, что я противилась насколько могла помолвке моей Риссоlа с Monsieur Густавом. Но я не решусь исполнить вашей просьбы. Исавра не станет слушать меня. И, будемте справедливы; Monsieur Густав может быть разъяснит удовлетворительно свое кажущееся равнодушие и пренебрежение. Здоровье его всегда было очень слабо; может быть он опять опасно заболел. Он служит в национальной гвардии; может быть...
Она остановилась, но мать отгадала недосказанное слово, и всплеснув руками воскликнула с отчаянием:
— Может быть умер! А мы так оскорбляли его! О, Жак, Жак! Как нам найти его, как найти нашего мальчика? Кто может сказать нам, где искать его: в госпитале или на кладбище?
При последних словах она упала в кресло, и все тело ее потряслось рыданиями.
Жак приблизился к ней с нежностью и, опустившись около нее на колени, сказал:
— Нет, m'amie, утешься, если только можно найти утешение в том, что твой сын жив и здоров. Хотя лучше было бы, если б он умер еще ребенком. Я видел его, говорил с ним. Я знаю, где можно найти его.
— Ты знаешь и скрывал от меня? О, Жак!
— Послушай меня, жена, и вы также, Madame; потому что то, что я скажу, должно сделаться известным Mademoiselle Чигонье. Несколько времени тому назад, в ночь славной вылазки, когда я был на укреплениях, мне сказали, что Густав присоединился к самым ярым из красных республиканцев и произносил в Club de la Vengeance такие речи, о которых я могу сказать одно, что я, его отец и француз, со стыдом повесил голову, когда мне их повторили. Я решился сам пойти в этот клуб. Я слышал, как он говорил, слышал, как он отвергал христианство, называя его орудием тиранов.
Обе женщины вскрикнули и затрепетали.
— Когда собрание стало расходиться, я отвел его к дверям. Я говорил с ним серьезно. Сказал, в какое отчаяние повергнет его набожную мать, если она узнает о таких богохульных речах. Сказал, что считаю своею обязанностью передать это Mademoiselle Чигонье, и предостеречь ее от союза, к которому, по его словам, его влекла сердечная склонность. Он по-видимому был искренно тронут моими словами; умолял меня не говорить ничего ни матери, ни невесте, обещая с этим условием тотчас же отказаться от того, что он называл «своей карьерой оратора», и никогда больше не показываться в этих ужасных клубах. Это побудило меня не говорить ни слова. Зачем, когда так много других поводов к огорчению и страданию, стал бы я рассказывать тебе, жена, о таком грехе, в котором я наделся, что он раскается и исправится? И Густав сдержал слово. С этого вечера он никогда больше, насколько мне известно, не бывал, по крайней мере не произносил речей, в красных клубах.
— Благодарение Богу, — прошептала Madame Рамо.
— Да; но послушай дальше. Через несколько времени после того как я встретился с ним, он переменил квартиру, и не сообщил нам своего нового адреса, выставляя причиной, что хочет избегнуть этой несносной Mademoiselle Жюли.
Говоря это, Рамо понизил голос до шепота, так чтоб его слышала только жена, но слух Веносты был достаточно тонок, чтоб уловить эти слова, и она повторила:
— Mademoiselle Жюли! Santa Maria! Кто это такая?
— О, — сказал Рамо, пожимая плечами, и с истинно парижским хладнокровием относясь к таким предметам морали, — пустяки, на которые не стоит обращать внимания. Понятно, что красивый garçon как Густав имел маленькие сердечные делишки, прежде чем устроился в жизни. К несчастию, в числе других, Густав встретил девушку с ужасным характером, которая, с тех пор как он оставил ее, не перестает его преследовать, и он естественно желал избежать всякого повода к глупому скандалу, хотя бы из уважения к своей невесте. Но я открыл, что это не был настоящий, или по крайней мере не был единственный повод его укрывательства. Мужайся, бедная жена моя. Ты слыхала об этих ужасных журналах, которые появились у нас после déchéance. Наш бедный мальчик главный поставщик одного из худших между нами, где он пишет под именем Дидеро le jeune.
— Как! — воскликнула Веноста, — это чудовище! Добрый аббат Вертпре говорил нам о статьях с этою подписью. Сам аббат назван в них по имени, как один из священников, которые навязчиво вмешиваются в чужие дела и которые должны или служить как солдаты, или подвергнуться мщению canaille. Жених Исавры богохульник!
— Постойте! постойте! — сказала Madame Рамо вставая, сильно побледнев, но сохраняя самообладание. — Как ты узнал это, Жак?
— Из слов самого Густава. Я в первый раз услышал об этом вчера, от одного из молодых негодяев, с которыми он обыкновенно водил дружбу, и который даже поздравлял меня с возникающей славой моего сына и расхваливал красноречие его статьи появившейся в этот день. Но я не дал ему веры. Купил нумер журнала — вот он; посмотрел имя и адрес издателя, пошел сегодня утром в его контору; там мне сказали, что Дидеро le jeune занят просмотром корректуры; я подождал на улице у дверей, и когда Густав вышел, я схватил его за руку и спросил его да или нет, он ли автор нечестивой статьи — вот этой, которую я держу теперь в руках. Он с гордостью признал себя автором; с увлечением стал говорить, какой он великий человек; какие великие дела ему суждено совершить; говорил, что если он до сих пор скрывал свое имя, то делал это только из снисхождения к ханжеству и предрассудкам своих родителей и своей невесты: и что если гений, подобно пламени, пробивает себе путь, то он в этом не виноват; что время, когда его мнения станут господствующими, быстро приближается; что начиная с октября коммунисты приобретают все большую власть, и только выжидают окончания осады, чтобы свергнуть настоящее правительство, и вместе с ним все лицемерие, всю ложь, религиозную и социальную. Жена, он был груб со мною, был оскорбителен; но он был пьян, этим объясняется его неосторожность: он продолжал идти рядом со мной до своей квартиры и там насмешливо приглашал меня войти, говоря, что я встречу людей «которые скоро заставят меня отказаться от моих устарелых мнений». Теперь ты можешь идти к нему, жена, если хочешь. Я не пойду, и не приму от него ни крохи хлеба. Я пришел сюда, решившись передать все это молодой особе, если найду ее дома. Я был бы бесчестным человеком, если б допустил, чтоб она была обманута и сделалась несчастною. Вот, Madame Веноста, вот! Возьмите этот журнал, передайте его Mademoiselle и повторите все, что от меня слышали.
Monsieur Рамо, обыкновенно самый кроткий из людей, говоря это, пришел в совершенное бешенство.
Жена его, хотя сохранявшее большое спокойствие, но более глубоко тронутая, сделала Веносте жалобный знак, чтоб она не говорила больше, и, не прощаясь, взяла мужа за руку и вывела из дому.
Книга двенадцатая. Глава 6
Глава шестая
Получив от мужа адрес Густава, Madame Рамо, одна, по темневшим улицам, поспешила на квартиру сына. Дом, где он жил, находился в квартале, не похожем на тот, в котором навещала его Исавра. Тогда улица, где он жил, была в центре beau monde, теперь же его помещение находилось в тех местностях многоликой столицы, где к beau monde относятся с презрением или насмешкой; тем не менее дом был с некоторыми претензиями; при нем был двор для экипажей и ложа привратника. Пройдя по указанию во второй этаж, Madame Рамо нашла дверь отворенною настежь и войдя увидела на столе в небольшой зале остатки пира, которые, хотя не прельстили бы никого в более счастливые дни, но все-таки сильно отличались от скудной пищи, делить которую за его столом родители невесты Рамо почитали за счастье; это были остатки кушаний представлявших новинку для роскошного эпикурейца и слишком дорогих для более простых желудков: великолепные куски слонины, гиппопотама, волка, вперемежку с опорожненными до половины бутылками. Пройдя мимо этих доказательств несвоевременной расточительности и с чувством злобы и отвращения, Madame Рамо проникла в маленький кабинет, куда дверь также не была притворена, и увидела сына, который лежал в постели полуодетый, и тяжело дыша спал сном пьяного. Она не пыталась потревожить его. Тихо села около постели, глядя с грустью на его лицо, на которое когда-то взирала с гордостью и которое теперь было угрюмо и поблекло, но все еще сохранило свою красоту, хотя это была красота руины.
Время от времени он беспокойно шевелился, произносил отрывочные слова, перемешивая выдержки из собственных изящно отделанных стихов с грубым argo, с которым обращался к воображаемым собеседникам. В сновидении он очевидно снова переживал свою последнюю попойку, по временам уклоняясь в поэтический мир, в котором он был скорее блуждающим номадом, нежели оседлым делателем. Тогда она осторожно смачивала его горевшие виски душистою водой, которую нашла на его туалетном столе. Так сидела она и стерегла его, пока среди ночи он проснулся, и возвратился к сознанию с быстротой изумившей Madame Рамо. Он действительно был одним из тех людей, у которых сильное опьянение, если оно сопровождалось сном, сменяется необычайною кротостью, происходящею от упадка нервов, и сокрушенным раскаянием, которое для матери показалось благоприятным проблеском нравственного чувства.
Увидав ее, он припал к ней на грудь и залился слезами. Madame Рамо не имела духу сурово упрекать его. Но кротко и постепенно дала ему понять горе, какое он причинил отцу, и бедственное положение, в каком он покинул своих родителей и невесту. В настоящем настроении духа Густав был глубоко тронут этим рассказом. Он слабо защищался, ссылаясь на тревожные времена, слишком сильные умственные занятия, пример товарищей; среди извинений у него со страстью вырывались выражения раскаяния; и еще до рассвета мать и сын совершенно примирились. После того он заснул спокойным сном; и Madame Рамо, крайне измученная, также заснула сидя в кресле около его постели и обвив рукой его шею. Он проснулся прежде ее, в поздний час утра; тихо освободившись от ее руки, он пошел к своей escritoire, вынул оттуда деньги, какие нашел там; половину положил к ней на колени и принялся целовать ее, пока она проснулась.
— Матушка, — сказал он, — отныне я буду работать для тебя и для отца. Возьми эту безделицу; остальное я сохраню для Исавры.
— Какая радость! Я опять нашла моего сына. Но Исавра... я боюсь, что она не возьмет твоих денег, и всякая мысль о ней должна быть оставлена.
Густав уже повернулся к зеркалу и старательно расчесывал свои темные кудри: это денежное пожертвование примирило его с собою, и тщеславие его снова ожило.
— Нет, — сказал он весело, — я думаю, что я не покину ее; и когда она увидит и услышит меня, не может быть, чтоб она сама захотела от меня отказаться! Теперь мы позавтракаем, и после того я тотчас же отправляюсь к ней.
Между тем Исавра, возвращаясь домой при наступлении ранней ночи, увидала у дверей своей квартиры телегу, на которую нагружалась часть мебели, не особенно необходимой, и Веносту стоявшую на пороге и распоряжавшуюся перевозкой.
— А, Риссоиа! — сказала она, стараясь казаться веселой. — Я не ждала тебя так рано. Послушай! Я сделала великолепную спекуляцию. Я нашла покупщика на эти вещи, которые теперь не особенно нужны, и вместо которых можно купить другие еще лучше, когда кончится осада и у нас опять будут деньги. Покупщик платит чистыми деньгами, и ты сегодня не ляжешь спать без ужина. Все беды переносятся легче, когда покушаешь.
Исавра слабо улыбнулась, поцеловала Веносту в щеку и прошла утомленными шагами в гостиную. Там она села, смотря рассеянным взором на опустевшую комнату, освещенную единственною свечой.
Когда Веноста вернулась в комнату, за ней шли служанки и несли кушанье, какого они не видали уже несколько дней: настоящего кролика, картофель, marrons glacés, бутылку вина и охапку дров. Огонь в камине, который Веноста раздувала мехами, скоро ярко разгорелся. Только тогда когда кушанье, к которому Исавра, несмотря на свою слабость, едва прикоснулась, было передано служанкам, и в камин подложено новое полено дров, Веноста приступила к предмету, который тяготил ее сердце. Она сделала это с веселою улыбкой, взяв Исавру за обе руки и нежно пожимая их:
— Дитя мое, у меня для тебя такие хорошие вести! Ты освобождена, ты свободна!
Она повторила то, что рассказывал Monsieur Рамо, и в заключение передала ей нумер безбожного журнала Густава.
Пока Исавра читала его, губы ее были сжаты, цвет лица менялся. Прочтя, она опустилась на колени — не для того чтобы благодарить Небо, что оно избавило ее от союза, который был так тяжел для ее души — но молясь со слезами, чтобы Господь спас, обратил на истинный путь душу, которую она не имела сил обратить к Нему. Все прежнее неудовольствие против Густава прошло: оно сменилось невыразимым состраданием.
Книга двенадцатая. Глава 7
Глава седьмая
Когда, незадолго пред полуднем, Густав был введен служанкой в залу квартиры Исавры, печальный вид комнаты, лишенной своего прежнего изящества, поразил его чувством недовольства, которое заглушило в нем чувство раскаяния. День был очень холоден; единственное полено дров в камине не горело; в комнате было всего два или три стула; даже прекрасный яркий ковер исчез. Зубы его стучали; и он ответил одним сухим кивком служанке, которая доложила ему, что Madame Веноста нет дома, а Mademoiselle Чигонья еще не выходила из своей комнаты.
Истый парижанин такого сорта как Рамо всегда соединяет с любовью к женщине некоторого рода изящную обстановку, красивый будуар, веселый огонь в камине, покойное кресло. При отсутствии этих атрибутов, fugit retro Venus. Если англичанин изобрел слово комфорт; то парижанин больше всего ценит его. И отсутствие комфорта в доме, где он привык встречать его, представляется ему как бы оскорблением его личного чувства.
Оставшись на несколько минут один в комнате, Густав принялся растапливать камин, ворча про себя: «Par tousles diables, quel chien de rhume je vais attraper!» Услышав шелест платья и легкую, медленную походку он оглянулся. Пред ним стояла Исавра. Вид ее изумил его. Он пришел, готовясь встретить серьезное недовольство и холодный прием. Но в выражении лица Исавры было столько доброты, столько кротости и нежности, сколько ему не случалось видеть со времени их помолвки.
Зная от матери, что было рассказано отцом к его осуждению, он подумал про себя: «Однако же эта девушка любит меня больше, чем я полагал. Она умна и не может претендовать на то, чтобы руководить мнениями такого человека как я».
Он приблизился с веселым, самоуверенным выражением, взял ее руку, которую она уступила спокойно, подвел ее к одному из немногих оставшихся стульев и сел рядом с ней.
— Милая Исавра, — сказал он, не переставая быстро говорить во все время, пока исполнял эту церемонию. — Нужно ли уверять вас, что я не имел понятия о том положении, до какого довела вас глупость вашего правительства и трусость или скорее предательство наших генералов. Я только вчера вечером узнал об этом от матери. Я поспешил заявить мое право разделить с вами скромные средства, которые я добыл умственным трудом, поглощавшим все время, которое тяжелая военная служба оставляла для талантов, поддерживавших меня даже теперь, когда менее энергичные умы впали в апатию.
С этими словами он выложил около нее на стол несколько золотых и серебряных монет.
— Густав, — сказала Исавра, — я очень рада видеть доказательство, что я не ошибалась, утверждая, что несмотря на все, несмотря на все ваши ошибки, у вас доброе сердце. Следуйте только его влечениям, и...
— Оно всегда влечет меня к твоим ногам, — прервал ее Густав с пафосом, который звучал несколько театрально и искусственно.
Девушка улыбнулась, без горечи, без насмешки; тем не менее улыбка ее не понравилась Густаву.
— Бедный Густав, — сказала она с грустным оттенком в голосе, звучавшем кротостью, — разве вы не понимаете, что настало время, когда такие избитые комплименты не соответствуют нашим изменившимся отношениям? Нет, выслушайте меня терпеливо; и пусть мои слова при этом последнем вашем свидании не оскорбляют вас. Если кто-нибудь из нас заслуживает упрека за эту поспешную помолвку, так это я. Густав, когда вы, преувеличивая в своем воображении ваши чувства ко мне, говорили с таким жаром, что от моего согласия на наш союз зависит ваше здоровье, ваша жизнь, ваша карьера, что мой отказ погубит вас и с отчаяния заставит искать рассеяния в том от чего ваши друзья, ваша мать, долг гения служить благу человечества и божественным целям должны были удалить и спасти вас — когда вы говорили это и я верила всему, мне казалось, что само Небо повелевает мне не покидать душу взывающую ко мне в критическую минуту своей борьбы и опасностей. Густав, я раскаиваюсь теперь, я была виновата.
— Каким образом?
— Я преувеличивала мое влияние на ваше сердце; еще больше может быть преувеличивала свою власть над собственным сердцем.
— Над вашим? Теперь я понимаю. Вы не любили меня?
— Я никогда не говорила, что любила вас в том смысле, в каком вы употребляете это слово. Я говорила, что такой любви, какую вы описывали в ваших стихах и о какой, — прибавила она запинаясь; щеки ее вспыхнули и руки крепко сжались, — я может быть мечтала, что такой любви я не могу дать вам. Вы объявили, что удовольствуетесь тем чувством, какое я могу вам дать. Позвольте! Дайте мне договорить. Вы сказали, что расположение мое к вам увеличится, может перейти в любовь, когда я больше узнаю вас. Но этого не случилось. Нет, расположение мое прошло даже прежде, нежели в эти дни испытаний и горя, я убедилась, насколько ваше пренебрежение непохоже было на любовь, о какой вы говорили. Вам нет надобности извиняться в нем, потому что оно не огорчило меня.
— Вы поистине жестоки, Mademoiselle.
— Нет, я поистине добра. Я желаю, чтобы вы не чувствовали боли при нашем расставаньи. Я решила, когда кончится осада, и наступит время говорить откровенно о нашей помолвке, сказать вам как страшит меня мысль о нашем союзе; сказать, что для счастия нас обоих будет лучше, если мы возвратим друг другу данное слово. Время это настало раньше, чем я думала. Если бы даже я любила вас, Густав, так глубоко как... как например любят герои романов, я и тогда не осмелилась бы выйти замуж за человека, который призывает смертных к отрицанию Божества, к разрушению его алтарей, и признанию благоговения пред Ним за преступление. Нет; я скорее умерла бы от разбитого сердца, чтобы быть в числе душ которые имеют счастие молить Божественного Искупителя о милостивом ниспослании света на тех, кого любили и кто остается в земной тьме.
— Исавра! — воскликнул Густав; на его изменчивый темперамент произвели впечатление не слова Исавры, но страстная горячность, с какой они были высказаны, и изящество духовной красоты, какою озарилось ее лицо. — Исавра, я заслужил ваше неодобрение, ваш приговор, но не просите меня возвратить вам ваше слово. У меня нет сил сделать этого. Теперь больше чем когда-нибудь, больше чем когда я впервые получил ваше согласие, я нуждаюсь в помощи, в сообществе моего ангела хранителя. Вы были для меня когда-то этим ангелом; не покидайте меня теперь. В настоящее ужасное революционное время, впечатлительные натуры заражаются безумием друг от друга. Писатель в горячке страсти говорит больше, чем он думает в действительности, и в более холодные минуты раскаивается и отступает. Подумайте также о тягости лишений, о голоде. Только те мнения, которые вы осуждаете, доставляют в настоящее время хлеб писателю. Но скажите, что вы еще простите меня, если я откажусь от всяких нападок на ваши убеждения, на вашу религию, если я скажу «твой Бог будет моим Богом, твой народ моим народом».
— Увы! — сказала Исавра кротко, — спроси себя сам, могу ли я опять поверить этим словам. Постой! — продолжала она, прерывая его возражение с более мягким выражением в лице и большею горячностью в голосе. — Разве мужчина должен обращаться к женщине с этими словами? Разве на силу женщины должен опираться мужчина? Разве ей должен говорить он: «Руководи моими мнениями во всем, что составляет достояние мужского ума; измени убеждения, которые я составил себе и которые честно отстаивал; научи меня, как я должен жить в этой жизни и рассей мои сомнения относительно будущей»? Нет, Густав; в этом мужчина никогда не может найти поддержку в женщине. В настоящую минуту ты говоришь искренно, мой бедный друг; но если б я поверила тебе сегодня, ты завтра же стал бы смеяться над тем чему можно заставить поверить женщину.
Задетый за живое истиной заключавшейся в обвинении Исавры Густав воскликнул со страстью:
— Все, что ты говоришь, есть ложь, и ты знаешь это. Влияние женщины на человека для добра или зла превосходит всякие рассуждения. Оно определяет всю его земную деятельность; оно или направляет или омрачает все его будущее, которое лежит между его жизнью и могилой и тем, что может быть за могилой. Если ты покинешь меня, ты будешь отвечать за меня, за все мои действия, которые могут быть направлены против всего, что ты почитаешь святым. Но сохрани свое слово еще на время, и испытай меня. Если я покажу тебе, насколько я мог вредить и как ради тебя я не только щадил, но отстаивал все то, что составляет предмет твоей веры и почитания, достанет ли у тебя смелости тогда сказать мне: «Ступай один своим путем, я покидаю тебя!»
Исавра отвернулась, но протянула ему руку — рука эта была холодна как мертвая. Он знал, что она уступила, и тщеславие его было удовлетворено; он улыбался с тайным торжеством, когда напечатлел поцелуй на этой ледяной руке и вышел.
«Это долг, это не может не быть долгом», сказала про себя Исавра. «Но где же то возвышающее наслаждение, которое принадлежит исполненному долгу? где оно? где?» Она медленно прошла, тяжелою походкой и с опущенною головой, в свою комнату, упала там на колени и начала молиться.
Книга двенадцатая. Глава 8
Глава восьмая
Люди тщеславные, как мужчины так и женщины, чувствуют радостное самодовольство при минутном личном успехе, как бы мало этот успех ни содействовала, даже как бы сильно он ни вредил, тем целям, которые составляют более сильный предмет желаний их тщеславия. Тщеславная женщина может сильно желать сближения с великолепным A——, видя в нем будущего мужа, и в то же время чувствовать некоторое торжество, если ее взгляды доставят ей на один вечер победу над жалким B——, хотя бы чрез это она могла лишиться A—— навсегда.
Так, когда Густав Рамо вышел от Исавры, первым чувством его было торжество. Его красноречие подчинило себе ее волю, она не отказала ему окончательно. Но пока он рассеянно блуждал на морозном воздухе, самодовольство его сменилось огорчением и недовольством. Он чувствовал, что связал себя обещаниями, которых нимало не намерен был исполнять. Правда, обещания эти были высказаны очень неопределенно, но в сущности были совершенно ясны — «не только щадить, но отстаивать все то, что чтила и уважала Исавра». Возможно ли это было для него? Как мог он внезапно изменить весь характер своей литературной деятельности? Как сделаться защитником брака и собственности, церкви и религии? Как объявить себя таким отступником? Решившись на это, можно ли сделаться вождем новой революции? и как избежать, чтобы не сделаться ее жертвою? Перестать писать вовсе? Но в таком случае чем же жить? Перо было единственною его поддержкой, не считая 30 су в день в качестве национальгарда — тридцать су в день для человека, который, чтоб иметь возможность быть сибаритом в жизни, был спартанцем в своих теориях. Спартанские доктрины были самыми лучшими в настоящую минуту: питаться черною похлебкой и биться с врагом. Но патриотические чувства доставляли модным журналистам такую наживу, что они меньше всех согласились бы сами есть черную похлебку или биться с врагами.
«Эти женщины так глупы, когда вмешиваются в политику», проворчал сквозь зубы защитник женских прав во всем, что касалось любви. «И, продолжал он, беседуя с собою, у этой девушки нет не только большего, но даже приличного приданого; она не может сказать: «взамен того, что ты жертвуешь своею популярностью, своими надеждами и мнениями, я дам тебе не только преданное сердце, но и прекрасный стол, и теплую квартиру и достаточно карманных денег». Sacre bleu! Как подумаешь об этой морозной комнате, да может быть мышиной лапке на обед, и добродетельных проповедях, такая будущность не особенно привлекательна; да и сама девушка вовсе не так хороша, как была прежде, так похудела; Sur mon âme, я думаю, что она требует слитком многого, гораздо больше, чем стоит сама. Нет, нет; лучше было принять ее отказ. Elle n'est pas digne de moi».
В то время как он пришел к этому выводу, Густав Рамо почувствовал легкое прикосновение к своей руке мягкой, теплой, но сильной руки. Он обернулся и увидал лицо женщины, которой старался избегать в течение многих скучных недель, лицо Жюли Комартен. Жюли не имела того жалкого вида, как тогда когда, встретил ее Саварен в поношенном платье, ни такого как видел ее Лемерсье в кафе, в старом театральном костюме. Жюли никогда не была так красива, не имела такого сияющего вида как теперь; и в ее голосе была удивительная сердечная нежность, когда она воскликнула:
— Mon homme! mon homme! seul homme au monde à mon coeur, Gustave, chéri adoré! Я нашла тебя, наконец-то, наконец!
Густав смотрел на нее изумленными глазами. Невольно взгляд его перешел с ее свежего румяного лица, которое сияло на морозе еще большим здоровьем, на ее платье, новое и прекрасное черное платье — он не знал, что это траур — и шубку, опушенную дорогим соболем. Ясно было, что не нищая, ожидающая подаяния, напоминала дрожащему Адонису о правах Венеры. Он пробормотал ее имя: «Жюли», и остановился.
— Oui, ta Julie! Petit ingrat! Как я искала тебя! Как я жаждала видеть тебя! Чудовище Саварен! Он не хотел отвечать на мои расспросы о тебе. Это было целую вечность тому назад. Наконец Фредерик Лемерсье, которого я после встретила, обещал напомнить тебе, что я все еще жива. Он не сделал этого, иначе я бы уж увидела тебя — n'est ce pas?
— Разумеется, разумеется; только, ты знаешь, chère amie, что... что... как я прежде говорил тебе, я... я женюсь... и, и...
— Но ты еще не женат?
— Нет, нет. Слышишь! Берегись, кажется это свист ядра.
— Что ж? Пусть оно летит сюда! Если б оно убило нас обоих пока моя рука лежит в твоей руке!
«О! — подумал Густав про себя, — какая разница! Вот это любовь! Здесь нет проповедей! Elle est ptus digne de moi que Vautre».
— Нет, — сказал он вслух, — я не женат. Во всяком случае женитьба не больше как жалкая церемония. Но если ты хотела иметь обо мне известия, ты не могла не слышать о моем успехе как оратора в Salle Favre. Впрочем, я оставил эту карьеру. Но как журналист я могу льстить себя, что имел un beau succès.
— Конечно, конечно, мой Густав, мой поэт! Где бы ты ни был, ты везде должен быть первым. Но увы! это моя вина, мое несчастье. Я не бывала в свете, который может быть прославляет твое имя.
— Не мое имя. Осторожность побудила меня скрывать его. Тем не менее гений не скроешь ни под каким именем. Ты могла узнать меня под моим mon de plume.
— Прости меня, я всегда была bête. Но столько недель я была так бедна, в такой нужде. Я никуда не могла показаться кроме как — ты не будешь стыдиться меня — кроме...
— Что ж? Продолжай.
— Кроме того места, где я могла получить несколько денег. Сперва я танцевала — ты помнишь мой bolero? Потом получила лучшее занятие. Помнишь, как ты учил меня декламировать стихи? Если б я думала только о себе, я была бы рада умереть с голоду. Но ты может быть помнишь Маделену, старую няньку. Она ходила за мной еще в то время, как я жила так хорошо у матери. Матери! Нет; оказывается, что Madame Сюрвиль вовсе не была моей матерью. Разумеется, я не могла допустить, чтобы Маделена умерла с голоду, и потому, хотя сердце мое было тяжело как свинец, я танцевала и декламировала. Но мне не было так тяжело, когда я декламировала твои песни.
— Мои песни! Pauvre ange! — воскликнул поэт.
— В то время я думала: о, эта ужасная осада! Он также может быть беден; он может терпеть нужду и голод; и все, что у меня оставалось, я откладывала в шкатулку для тебя, на случай, если ты вернешься ко мне когда-нибудь. Mon homme, могла ли я ходить в Salle Favre? Могла ли я читать журналы? Но ты не женат, Густав? Parole d'honneur?
— Parole d'honneur! Но не все ли равно?
— Нет! О, я теперь вовсе не такая méchante, не такая mauvaise tête как была несколько месяцев тому назад. Если бы ты был женат, я сказала бы: Бог да благословит твою жену. Забудь меня. Но так как этого нет, то еще одно слово. Любишь ли ты эту девушку, кто бы она ни была? Или любит ли она тебя настолько, что с твоей стороны было бы грехом болтать теперь с Жюли? Говори правду, как если бы ты не был поэтом.
— По чести, она никогда не говорила, что любит меня. Я никогда и не думал этого. Но, видишь ли, я был очень болен, родные мои и друзья и мой доктор говорили, что мне следует правильно устроить свою жизнь, жениться и так далее. У девушки были деньги, и она была хорошею партией. Короче, дело было решено. Но, Жюли, она никогда не выучивала моих стихов наизусть! Она не любила меня, как любила ты и как любишь еще теперь. И теперь, когда я опять встретил тебя, когда смотрю на твое лицо, когда слышу твой голос. Нет, я не люблю ее, так как любил и еще могу любить тебя. Но... но...
— Но что же? О, я догадываюсь. Ты видишь, что я хорошо одета, не танцую больше и не декламирую в кафе, и ты думаешь, что Жюли обесчестила себя? Что она не верна тебе?
Густав не ожидал такой откровенности, и не эта мысль была главною его мыслью, когда он сказал «но... но...». У него были многие но, и все очень неопределенно представлялись его уму, пока он говорил. Однако же он отвечал, как естественно отвечал бы всякий не лишенный благовоспитанности скептический парижанин:
— Милый друг мой, милое дитя мое (парижане очень любят употреблять слово дитя, enfant, обращаясь к женщине), я никогда не видал тебя такою блестящею, как теперь; и когда ты говоришь, что ты не бедна, и подтверждением этих слов служат такие меха, каких я не в состоянии купать тебе, что должен я думать?
— Oh, mon homme, mon homme! Ты всегда был очень умен, и за то я любила тебя. Я очень глупа, и это может извинить тебя, что ты не мог любить меня. Но можешь ли ты не знать, что я не могла бы смотреть на тебя так прямо, как смотрю теперь, если бы была неверна тебе хотя бы в помышлении? Viens chez moi, пойдем, я все расскажу тебе. Только, повторяю, если другая имеет на тебя права, которые воспрещают тебе идти ко мне, скажи прямо, и я никогда больше не потревожу тебя.
Густав все это время медленно шел рядом с Жюли. Вдали раздавался гром пушек осаждающих. Короткий день склонялся к вечеру; встречавшиеся на опустелых бульварах зеваки оборачивались, чтобы взглянуть на эту молодую, прекрасную, хорошо одетую женщину, представлявшую такой контраст со столицей, прежнюю роскошь которой при императорском правительстве олицетворяла собою эта «Ундина Парижа». Теперь Густав подал руку Жюли и, ускоряя шаг, проговорил:
— Нет причины, почему я отказался бы проводить тебя домой и выслушать объяснения, которые ты так великодушно предлагаешь.
Книга двенадцатая. Глава 9
Глава девятая
«О, какая разница, какая разница!» сказал Густав про себя, войдя в квартиру Жюли. В ее лучшие дни, когда он впервые познакомился с ней, квартира ее была несравненно великолепнее, там было больше шелку и бахромы, больше цветов и безделушек; но никогда не казалась она такою веселою, комфортабельною и уютною, как настоящее ее помещение. Какая противоположность с холодною, лишенною мебели комнатой Исавры! Она подвела его к ярко пылавшему камину, подложила еще дров, усадила его в самое покойное кресло, опустилась пред ним на колени и стала греть его окоченевшие руки в своих руках. Когда ее блестящие глаза были нежно устремлены на него, она казалась так молода и невинна! Вы не назвали бы ее тогда «Ундиною Парижа».
Но когда немного спустя, оживленный теплом и очарованный ее красотой, Густав обнял ее и попытался привлечь к себе на колени, она выскользнула из его объятий, тихонько покачав головой, и села, с милым видом церемонности, в некотором расстоянии от него.
Густав смотрел на нее в недоумении.
— Causons, — сказала она с важностью, — ты должен узнать, почему я так хорошо одета, имею такую хорошую квартиру, и я сгораю от нетерпения рассказать тебе все. Несколько дней тому назад, только что я кончила свое чтение в кафе и надевала шаль, один высокий господин, fort bel homme, с видом grand seigneur, вошел в кафе и, подойдя ко мне, вежливо сказал: «кажется, я имею честь видеть Mademoiselle Жюли Комартен?» «Это мое имя», сказала я, удивившись; посмотрев да него внимательнее, я узнала его лицо. За несколько дней пред тем он приходил в кафе с твоим старым знакомым, Фредериком Лемерсье, и стоял рядом с ним, когда я просила Фредерика сообщить мне что-нибудь о тебе. «Mademoiselle, продолжал он с серьезною, грустною улыбкой, я удивлю вас, если скажу, что по завещанию вашей матери мне поручено быть вашим покровителем». — «Моей матери, Madame Сюрвиль?» — «Madame Сюрвиль взяла вас к себе вместо дочери, но она не была вашей матерью. Но нам не удобно говорить здесь. Позвольте просить вас пойти со мною в контору Monsieur N——, avoué. Это не далеко отсюда; дорогою я передам вам несколько известий, которые могут огорчить и обрадовать вас». В голосе и во взгляде его была искренность и серьезность, которая убедила меня. Он не предложил мне руки; я шла рядом с ним, куда он шел. По дороге он рассказал мне в коротких словах, что моя мать разошлась со своим мужем, и по некоторым семейным обстоятельствам не могла воспитывать меня сама и приняла предложение Madame Сюрвиль, которая хотела взять меня вместо дочери. Когда он говорил, я смутно припомнила даму, которая взяла меня из дому, где, сколько я могу понять, я жила у кормилицы, и оставила меня у бедной, милой Madame Сюрвиль, сказав: «теперь вот будет твоя mamma». Я никогда больше не видала этой дамы. Кажется, что много лет спустя моя настоящая мать хотела опять взять меня к себе. Madame Сюрвиль тогда уже умерла. Но она не могла разыскать меня, вследствие, увы! моей ошибки, что я переменила имя. Тогда она ушла в монастырь, оставив 100.000 франков этому господину, который был с ней в дальнем родстве, с тем, что он мог по своему усмотрению или оставить эти деньги себе или же передать мне, если найдет меня. «Я прошу вас», продолжал этот господин, «пойти со мной к Monsieur N——, потому что деньги эти находятся у него. Он подтвердит то, что я сказал. Мне остается прибавить еще вот что: если вы примете мое покровительство, будете в точности следовать моим советам, то я распоряжусь, чтобы проценты, наросшие со времени передачи этой суммы Monsieur N, были выданы вам; а самый капитал будет вашим приданым при выходе замуж, если выбор ваш будет сделан с моего согласия».
До сих пор Густав слушал очень внимательно и не прерывая, теперь он взглянул на нее и сказал со своею обычною насмешливостью:
— Сообщил ли вам ваш Monsieur, fort bel homme, как вы говорите, цену своих советов или скорее приказаний, которым вы должны в точности следовать?
— Да, — отвечала Жюли, — не тогда, а после. Дай мне продолжать. Мы пришли к Monsieur N——, важному, пожилому человеку. Он сказал, что знает только, что деньги завещаны господину, который пришел со мной, и должны быть выданы ему, вместе с наросшими процентами, по смерти дамы, которая поручила ему эту сумму. Имеет ли этот господин инструкцию, как распорядиться этими деньгами, ему неизвестно. Он может сделать только одно: передать эти деньги ему вполне по получении надлежащего удостоверения о смерти дамы. Таким образом ты видишь, Густав, что он мог вовсе не давать мне этих денег, если б захотел.
— Ваш Monsieur очень великодушен. Может быть вы теперь скажете мне его имя.
— Нет; он до времени воспретил мне это.
— И он нанял для вас эту квартиру и дал вам денег на покупку этого великолепного платья и шубы. Bah? mon enfant, к чему стараться обмануть меня? Разве я не знаю моего Парижа? Никакой fort bel homme не делается покровителем fort belle fille, такой молодой и прекрасной, как Mademoiselle Жюли Комартен, без некоторых соображений, которые пусть останутся не названы, как и он сам.
Глаза Жюли заблистали.
— Ах, Густав! Ах, Alonsieur! — сказала она отчасти сердито, отчасти жалобно, — я вижу, что мой покровитель знал вас лучше, чем я. Но все равно, я не стану делать тебе упреков; ты имеешь право презирать меня.
— Прости меня! Я не думал оскорбить тебя, — сказал Густав, несколько недовольный. — Но сознайся, что это очень странная история; и этот покровитель, который знает меня лучше, чем ты, имеет ли он обо мне какое-нибудь понятие? Ты говорила ему обо мне?
— Могла ли я не сказать? Он говорил, что это ужасная война, в которой он принимает деятельное участие, с каждым днем все более подвергает его жизнь опасности. Он желал докончить исполнение завещанного ему и видеть меня любимою женой достойного человека, который... — Она остановилась на минуту с видом подавленного страдания и потом поспешно договорила: — Который оценит то, что есть во мне хорошего и никогда не будет упрекать меня за... за прошлое. Тогда я сказала, что мое сердце принадлежит тебе, что я не могу быть ни чьей женой, как только твоей.
— Женой, пробормотал Густав, — моей женой!
— И, — продолжала девушка, не обращая внимания на перерыв, — он возразил, что ты не такой муж какого он выбрал бы для меня; что ты не — я не могу огорчать тебя, повторяя, что он говорил, безжалостно, несправедливо. Он просил меня не думать больше о тебе. Я повторила, что это невозможно.
— Но, — сказал Рамо с притворным смехом, — зачем думать о такой ужасной вещи как женитьба? Ты любишь меня, и...
Он опять приблизился, желая обнять ее. Она отодвинулась.
— Нет, Густав, нет. Я поклялась, поклялась торжественно памятью моей покойной матери, что никогда больше не буду грешить. Я никогда не буду для тебя не чем иным, как только другом или женой.
Прежде чем Густав мог ответить на эти слова, которые были для него совершенною неожиданностью, раздался звонок у наружной двери, и старая нянька ввела Виктора де Молеона. Он остановился на пороге и брови его сдвинулись.
— Так вы уже нарушили ваше обещание, Mademoiselle?
— Нет, Monsieur, я не нарушила моего обещания, горячо воскликнула Жюли. — Я говорила вам, что не буду разыскивать Monsieur Рамо. Я не искала его, но встретила его случайно. Я должна была объясниться с ним и пригласила его сюда, чтобы дать это объяснение. Без этого, чтобы он подумал обо мне? Теперь он может идти, и я никогда больше не приму его без вашего разрешения.
Виконт обратил свой строгий взгляд на Густава, который, хотя, как мы знаем, не имел недостатка в личной храбрости, но почувствовал смущение в виду своего ложного положения; глаза его робко опустилась пред взглядом де Молеона.
— Оставьте нас на несколько минут одних, Mademoiselle, — сказал виконт. — Нет, Жюли, — прибавил он более мягким голосом, — не бойтесь ничего. Я также должен дать объяснение, дружеское объяснение, Monsieur Рамо.
С обычною своею вежливостью относительно женщин он подал руку Жюли и проводил ее до дверей. Потом, затворив двери, он сел и знаком пригласил Рамо сделать то же.
— Monsieur, — сказал де Молеон, — простите меня, что я удержал вас. Наш разговор может кончиться в несколько слов. Я полагаю, что Mademoiselle передала вам, что она не дочь Madame Сюрвиль; что ее мать поручила ее моим заботам и покровительству, и оставила небольшое состояние, которое я имею право отдать ей или удержать у себя. Недавнее мое знакомство с Mademoiselle успело уже внушить мне живой интерес к ее судьбе. Я смотрю с состраданием на ее прошедшее, с надеждою на ее будущность. Я не прошу вас разделять моих взглядов. Но говорю откровенно, что это мое желание, и могу прибавить, мое решение, чтобы девушка, порученная моим заботам, отныне была безопасна от искушений, к которым привели ее бедность и, если хотите, тщеславие, но которые не испортили ее сердца. Bref, я должен просить вас дать мне честное слово, что вы не будете с ней видаться. Я не могу допустить никакого враждебного влияния между ее судьбою и честью.
— Вы говорите справедливо и благородно, Monsieur le Vicomte, — сказал Рамо, — и я даю вам обещание, какого вы желаете. — Он прибавил с чувством: — Правда, что сердце ее осталось неиспорченным. В нем столько доброты, столько чувства и бескорыстия как у ребенка. J'ai l'honneur de vous saluer, Monsieur le vicomte.
Он поклонился с необычным ему достоинством, и в глазах его были слезы, когда он прошел мимо де Молеона и вышел в переднюю. Там внезапно отворилась боковая дверь и Жюли, встревоженная, любопытная, выглянула из нее.
Густав остановился.
— Adieu, Mademoiselle! Хотя мы никогда больше не увидимся, хотя судьба наша разделяет нас, но верьте, что я вечно буду хранить о вас добрую память... и...
Девушка не дала ему договорить, порывисто схватила его за руку и устремила на него дикий взгляд.
— Замолчи! Ты хочешь сказать, что мы должны расстаться, расстаться навсегда?
— Увы! — сказал Густав, — нам нет другого выбора. Ваш покровитель основательно воспрещает мои посещения; и если б я был свободен предложить вам свою руку, вы сами сказали, что ваш покровитель не одобрит этого брака.
Жюли обратила свой взгляд на де Молеона, который, проводив Густава до передней, стоял молча и безучастно, прислонясь к стене.
Теперь он понял, в чем дело, и отвечал на трогательное обращение к нему девушки:
— Молодой друг мой, — сказал он, — Monsieur Рамо говорит честно и правдиво; позвольте ему уйти. Он принадлежит прошлой жизни; постарайтесь примирить себя с новою.
Он приблизился, чтобы взять ее руку, и сделал Густаву знак уходить. Но когда он подошел к Жюли, она издала слабый, жалобный стон и без чувств упала к его ногам. Де Молеон поднял ее и отнес в ее комнату, где оставил ее на попечение няньки. Возвратясь в переднюю, он увидел Густава, который все еще медлил у дверей.
— Простите меня, Monsieur, — сказал он виконту, — но я так расстроен, так несчастен, что она... Видите, видите, что такое внезапное расставанье, такой жестокий разрыв опасен для ее здоровья, может быть для рассудка. Позвольте мне зайти еще, или я не буду в силах исполнить свое обещание.
Де Молеон помолчал несколько минут. Потом сказал шепотом:
— Войдите в залу. Поговоримте откровенно.
Книга двенадцатая. Глава 10
Глава десятая
— Monsieur Рамо, — сказал де Молеон, когда они вернулись в залу, — я скажу вам по чести, что мое желание — как можно скорее освободиться от надзора за этой молодою девушкой. Теперь, когда я играю с судьбою, единственная ограда для нее моя жизнь. Я считаю своим долгом знать, что она не будет оставлена, не будет одинока в мире после моей смерти. У меня есть в виду человек, которого я считаю самым подходящим для нее мужем во всех отношениях: красивый и храбрый молодой человек, служащий в моем батальоне, хорошей фамилии, у которого нет в живых никого из родни, с кем бы он мог советоваться о своем выборе. Я имею основание полагать, что если Жюли выйдет за него замуж, ей нечего бояться услышать когда-нибудь упрек за прошлое. Приданого ее будет достаточно, чтоб он мог исполнить свое желание поселиться в провинциальном городке Нормандии. И тогда Париж с его искушениями скоро выйдут из головы этого ребенка как дурной сон. Но я не могу располагать ее рукой без ее согласия; и если ее и можно убедить оставить всякую мысль о вас, то я не имею времени заниматься этим. Приступаю к главному. Вы не такой человек, какого бы я желал видеть ее мужем. Но очевидно, что она готова избрать вас. Расположены ли вы жениться на ней? Вы колеблетесь; это вполне естественно; я не имею права требовать немедленного ответа на такой важный вопрос. Может быть вы обдумаете и скажете мне через день или два? Я уверен, что если вы, как я слышал, до начала осады были помолвлены с синьорой Чигонья, то теперь это разошлось.
— Почему вы уверены в этом? — спросил Густав в смущении.
— Просто потому что встречаю вас здесь. Нет, избавьте меня от объяснений и извинений. Я совершенно понимаю, что вы были приглашены зайти. Но человек торжественно признанный женихом такой demoiselle как синьора Чигонья, во время таких ужасных испытаний и опасностей, едва ли позволил бы себе соблазниться, приняв приглашение такой красивой и так горячо привязанной к нему девушки, как Mademoiselle Жюли; и убедившись в силе и страсти этой привязанности, не мог бы говорить, что не в силах сдержать своего обещания не повторять этих посещений. Но если я ошибаюсь и вы не перестали быть женихом синьорины, в таком случае разговор наш должен прекратиться.
Густав опустил голову от стыда и смешанных сомнений.
Опытный наблюдатель человеческих характеров и изменчивости умов взглянул на растерянное лицо поэта с полуулыбкой презрения.
— Ваше дело судить насколько любовь к вам так сильно обнаруженная девушкой, насколько соображения против брака с той чье прошлое не безупречно, могут влиять на ваши передовые мнения об общественных связях. Подобные соображения для артистов, кажется, не имеют того значения как для буржуазии. Мне остается прибавить, что муж Жюли получит вместе с ее рукою приданое в 120 000 франков; и я имею основание полагать, что это состояние увеличится — насколько, сказать не могу — когда с прекращением осады восстановится сообщение с Англией. Еще одно слово. Я желал бы считать будущего мужа Жюли в числе моих друзей. Если б он не противился политическим мнениям, с которыми я связываю собственную карьеру, я был бы рад, чтобы достигнутое мною возвышение помогло возвыситься и ему. Но мои мнения, как вы могли убедиться, мнения практического светского человека, и не имеют ничего общего с коммунистами, социалистами, интернационалистами или со всякою другою партией, какую старые европейские общества вздумают положить в Медеин котел юности. В такую минуту как настоящая, число фанатиков и мечтателей так велико, что после восстановления порядка необходима будет общая амнистия, то, что писал в такое время молодой поэт как вы, будет через год или два охотно прощено и забыто, лишь бы он не пытался насильственными действиями проводить свои мнения. Но если вы предпочтете держаться мнений, которые теперь отстаиваете, пусть будет так. Они не уменьшат уверенности бедной Жюли в вашей мудрости и гениальности. Они только отдалят вас от меня, и может настать день, когда мне придется исполнить печальный долг и приказать расстрелять вас — Dii meliora. Подумайте обо всем, что я откровенно высказал вам. Дайте мне ответ в течение сорока восьми часов; а до тех пор не старайтесь видеться с Жюли. Имею честь пожелать вам доброго дня.
Книга двенадцатая. Глава 11
Глава одиннадцатая
Короткий пасмурный день угасал, когда Густав, выйдя из квартиры Жюли, снова очутился на улицах. Мысли его были встревожены и перепутаны. Он тем более тронут был страстною любовью к нему Жюли, чем большую противоположность представляла она со словами и обращением Исавры во время последнего их свидания. Его собственная старая склонность к «Ундине Парижа» ожила, встретив препятствия в ее неожиданной сдержанности и затруднениях поставленных покровительством де Молеона. Один остроумный писатель таким образом определил страсть: «un caprice inflammê par des obstacles». В обыкновенное мирное время, Густав, обладающий красотою, ищущий занять уважаемое положение среди beau monde, не допустил бы мысли компрометировать себя женитьбою на фигурантке. Но теперь, крайние политические доктрины, с которыми он связал свое имя, положили преграду между ним и beau monde, и поставили его во главе революционной черни; ему пришлось бы отказаться и от этого положения, если б он продолжал быть женихом Исавры. К тому же немедленное обладание приданым Жюли представляло искушение для человека, который так любил свой личный комфорт, и не знал бы, где ему пообедать, если бы, послушный «предрассудкам» Исавры, отказался от заработка в качестве сотрудника революционных журналов. Увещания отказаться от дела, которому он служил, выраженные де Молеоном с такою высокомерною холодностью, не остались вовсе без влияния на Густава, хотя и оскорбляли его самоуважение. Он имел, хотя смутное, понятие о мужественных талантах виконта к публичной жизни; и высокая репутация, которую он уже приобрел между военными авторитетами и которая признавалась даже не опытными, но благоразумными людьми из числа не военных, имела свой вес для впечатлительного темперамента Густава. Хотя советы де Молеона во многом совпадали с требованиями Исавры, но они еще более удаляли его от самой Исавры, потому что она не приносила с собой состояния, которое доставило бы ему возможность приостановить свои лукубрации, выжидать оборота какой примут события и до времени жить спокойно; приданое же, которое он имел получить за Жюли, имело эти преимущества.
Размышляя таким образом, Густав завернул в одну из cantines, еще отворенных, чтоб освежить свой ум, проглотив un petit verre, и там встретил двух из сочленов бывшего Совета Десяти, Поля Гримма и Эдгара Феррье. С последним из этих революционеров Густав сошелся очень близко. Они писали в одном журнале, и он охотно принимал приглашения Эдгара на обеды в Café Riche, доставлявшем гостеприимство по сравнительно умеренным ценам. По мере того как шла попойка, Густав становился откровенным. Бедный юноша, он жаждал иметь советника. Может ли он жениться на девушке, которая прежде была балетною танцовщицей и теперь получила неожиданное наследство?
— Est-tu fou d'en douter? — воскликнул Эдгар. — Прекрасный случай показать презрение к жалким banalités буржуазии! Это только усилит твое нравственное влияние на народ. Наконец, подумай о деньгах. Какая подмога нашему делу! Капитал для начала! Весь журнал будет твой! Кроме того, когда наши принципы восторжествуют — а они должны восторжествовать — что будет значить брак как не пустая церемония, которую можно нарушить, как только ты будешь иметь повод жаловаться на жену или тяготиться брачными узами? Забери только приданое в свои руки. L`amour passe — reste la cassette.
Хотя в сыне Madame Рамо было еще достаточно хорошего, чтобы возмущаться теми выражениями, в которых дан был совет, тем не менее, так как лары пунша его больше затемнили его ум, то самый совет был ему приятен. И в порыве безумной ярости, какую опьянение вызывает в некоторых впечатлительных натурах, Густав, когда шел домой, покачиваясь и опираясь на руку более крепкого Эдгара Феррье, настоял, чтобы свернуть с дороги и пройти мимо дома, где жила Исавра. Остановясь под окнами он проорал несколько стихов дикой песни бывшей тогда в большой моде между поклонниками Феликса Пиа, в которой все, что существующее общество почитает святым, предавалось грубейшему поруганию. К счастию, Исавра ничего не слыхала. Преклонив колена около своей постели, она была вся поглощена молитвой.
Книга двенадцатая. Глава 12
Глава двенадцатая
Три дня спустя после вечера, проведенного таким образом Густавом Рамо, Исавра была изумлена посещением Виктора де Молеона. Она не видала его с самого начала осады и не сразу узнала в военном мундире.
— Надеюсь, что вы простите мое вторжение, Mademoiselle, — сказал он тихим, приятным голосом, свойственным ему в добрые минуты, — но я счел своим долгом уведомить вас о смерти той, которая, я боюсь, не была так добра к вам, как бы следовало в силу родственных отношений. Вторая жена вашего отца, впоследствии Madame Селби, скончалась. Она умерла в монастыре, куда удалилась от мира.
Исавра не имела причин оплакивать умершую, но неожиданность известия поразила ее, и с тою нежною женскою сострадательностью, которая составляла существенную черту ее характера и ее гения, она прошептала со слезами:
— Бедная синьора! Почему меня не было при ней во время ее болезни? Она могла бы тогда полюбить меня. И вы говорите, что она умерла в монастыре? Значит, ее набожность была искренна! Она скончалась мирно?
— Не будем сомневаться в этом, Mademoiselle. Будем надеяться, что она жила, чтоб оплакивать свои прежние ошибки, и ее последняя мысль была направлена к тому, чтобы загладить их, сколько было в ее власти. И это желание странным образом заставляет меня вмешаться в вашу судьбу. Желая загладить свои ошибки, она оставила на мое попечение, как родственника, правда дальнего, но все-таки может быть самого близкого, которого она знала лично, молодую девушку. Принимая это поручение, я странным образом могу быть поставлен в необходимость оскорбить вас.
— Оскорбить меня? Каким образом? Прошу вас говорите откровенно.
— В таком случае мне придется упомянуть имя Густава Рамо.
Исавра побледнела и отшатнулась, но не сказала ни слова.
— Правду ли он сказал мне, что во время последнего свидания с ним, три дня тому назад, вы выражали сильное желание, чтобы свадьба ваша с ним не состоялась; и уступили, и то неохотно, только вследствие его убедительных настояний и уверений, что он изменит направление своих талантов, которыми, по собственному мнению, он обладает?
— Правда, правда, Monsieur, — воскликнула Исавра, и все лицо ее просияло, — и вы пришли сказать мне от имени Густава Рамо, что, по размышлении, он решился не настаивать более на нашем союзе и что я по чести и совести свободна?
— Я вижу, — отвечал де Молеон с улыбкой, — что я уже прощен. Я не огорчил бы вас, если бы таково было принятое мною на себя поручение?
— Огорчили бы? Нет. Но...
— Но что?
— Будет ли он продолжать идти по тому пути, который разобьет сердце его матери и заставит отца его оплакивать день, в который он родился? Имеете ли вы влияние на него, Monsieur де Молеон? Если имеете, не воспользуетесь ли им для его спасения?
— Вы продолжаете интересоваться его судьбой, Mademoiselle?
— Может ли быть иначе? Не согласилась ли я разделить ее, когда мое сердце содрогалось при мысли о нашем союзе? И теперь, когда, если я правильно поняла, я свободна, я могу думать только о том, что было бы лучше для него.
— Увы, Mademoiselle, он лишь один из многих — испорченное дитя этой Цирцеи, императорского Парижа. Куда ни взглянешь, везде видна эта испорченность. Она была прикрыта ореолом, порожденным этою самою испорченностью. Ореол исчез, и порча стала видима. Где теперь старое французское мужество? Исчезнув из сердец, оно осталось только на языке. Будь наши дела подобны нашим словам, Пруссия на коленях стала бы умолять, чтобы быть провинцией Франции. Тщеславие, желание сделаться известным, все равно чем бы то ни было и кому бы то ни было, вот главный двигатель парижан; оратор, воин, поэт, все одинаковы. Все говорят красивые фразы; презирают знание, труд, дисциплину; поносят германцев, говоря, что они варвары, поносят своих генералов, называя их изменниками, само Небо за то, что оно не помогает им. Что может сплотить эту массу пустых болтунов в сплошную форму нации — а они претендуют быт нацией? Какое поколение может народиться от этого изнеженного племени, пропитанного хвастовством и абсентом? Простите мне эту тираду; я только что делал смотр батальону, которым командую. Что касается Густава Рамо, — если мы переживем осаду и снова будем иметь правительство, которое будет в силах утвердить порядок, и общество, которое не будет награждать славою за трескучие фразы, — то я не удивляюсь, если Густав Рамо будет в числе лучших подражателей ранних Meditations Ламартина. Если б он родился при Людовике XIV, каким бы он был верноподданным! Какие священные трагедии в стиле Athalie писал бы он в надежде на аудиенцию в Версали! Но я не должен откладывать долее поручение передать вам письмо. Я делал это с намерением убедиться, что вы не будете недовольны этим разрывом, потребовать которого вам до сих пор мешало деликатное чувство чести.
Он достал письмо, передал его Исавре; и чтобы дать ей прочесть без помехи, отошел к окну.
Исавра пробежала письмо. В нем было следующее:
«Я чувствую, что согласием на мое предложение я обязан единственно вашему состраданию. Если б я мог сомневаться в этом прежде, то ваших слов, когда мы в последний раз виделись, было достаточно, чтоб убедить меня. Под влиянием оскорбленного самолюбия я сделал тогда огромную ошибку. Я готов был снова связать вас обещанием, от которого вы желали освободиться. Простите мне это, простите все ошибки, которыми я оскорблял вас. Соглашаясь на наш разрыв, позвольте мне надеяться, что вы удостоите меня вашею дружбой, будете вспоминать обо мне, посвятите мне несколько кротких, добрых мыслей. Моя жизнь отныне будет идти в стороне от вашей; но вы всегда будете жить в моем сердце, чистый и благодатный образ, как образ святых, в которых вы можете верить, потому что они вам сродни».
— Не могу ли я передать Густаву Рамо словесный ответ на это письмо? — спросил де Молеон, оборачиваясь, когда она положила письмо на стол.
— Одно мое желание ему всякого блага. Он оскорбился бы, если б я прибавила мою благодарность за великодушие, с каким он истолковывает движения моего сердца и уступает его желаниям.
— Mademoiselle, примите мои поздравления. Я сожалею о бедной девушке порученной моим попечениям. К несчастию она любит этого человека; и есть причины, по которым я не откажу в моем согласии на их брак, если он теперь, получив ваш отказ, станет просить ее руки. Если я буду в состоянии удержать его тщеславие, я бы сделал это, повинуясь, если вы позволите мне сказать это, вашим добрым желанием. Но отныне судьба девушки оставленной на мое попечение будет побуждать меня интересоваться его карьерой. Adieu, Mademoiselle!
Оставшись одна, Исавра стояла как бы преображенная. Все цвета юности, казалось, вернулись к ней. На щеках ее снова явились ямочки, бесчисленные отражения счастливой улыбки. «Я свободна, я свободна, — шептала она, — о радость, радость!» И она вышла из комнаты, чтоб отыскать Веносту, распевая весело, распевая громко; как птичка, вырвавшаяся из клетки и возносящаяся к небу, воспевает благодарную песнь о своем освобождении.
Книга двенадцатая. Глава 13
Глава тринадцатая
По мере того как ближе слышался рев пушек осаждающих, и голод внутри стен усиливался, казалось, увеличивалось и презрение парижан к искусству врагов, и их уверенность в неприступности столицы. Все ложные слухи принимались с доверием за истину; все достоверные известия отвергались как ложь. Прислушайтесь к группам, собравшимся около кафе. «Прусские фонды упали в Берлине на три процента», говорит оборванный биржевик (он служил когда-то в конторе Лувье). «Э, восклицает один из национальгардов, — прочтите статью в Liberté. Варвары в отчаянии, мы угрожаем Нанси, Бельфор свободен. Бурбаки вторгнулся в Баден. Наш флот направил свои пушки на Гамбург. Страна их в опасности, отступление отрезано; единственная надежда Бисмарка и его перетрусивших легионов найти убежище в Париже. Усиленная ярость бомбардировки доказывает их отчаяние».
— Остается, — шепнул Саварен, обращаясь к де Брезе, — предположить, что мы отправили парламентера в Версаль с посланием от Трошю, что если они отдадут назад свои завоевания, уступят левый берег Рейна, и заплатят нам военные издержки, то Париж, всегда великодушный к побежденным, позволит прусакам отступить.
— Прусакам! Отступить! — закричал Эдгар Феррье, подхватив последние слова и свирепо глядя на Саварина. — Что это за прусские шпионы среди нас? Ни один из варваров не должен спастись. Нам стоит только прогнать изменников захвативших правительство, объявить коммуну и право на труд и мы произведем Геркулеса, который даже в колыбели будет удушать чудовищ.
Эдгар Феррье был единственный представитель своей политической партии среди группы, к которой он обращался; но ужас, который уже начали внушать буржуации коммунисты, был так велик, что никто не решился возражать. Саварен взял де Брезе под руку и благоразумно удалился.
— Я подозреваю, — сказал первый, — что нам скоро придется пережить еще большие бедствия, нежели прусские ядра и черный хлеб. День коммунистов может настать.
— Я до тех пор сойду уже в могилу, — сказал де Брезе беззвучным голосом. — Прошло уже двадцать четыре часа с тех пор как я истратил свои последние пятьдесят су на покупку крысы и сжег ножки от кровати, чтобы изжарить это четвероногое.
— Entre nous, мой бедный друг, я сам точно в таком же положении, — сказал Саварен со слабой попыткой к своему прежнему веселому смеху. — Видите, как я сузился! Жена моя будет неверна тому Саварену, о котором мечтает, если позволит поцеловать себя сухощавому любезнику, которого вы видите пред собою! Но я думал, что вы служите в национальной гвардии и потому не исчезнете в пространстве.
— Я был национальгардом, но не мог перенести тяжести службы; а так как я вышел из лет, то и получил увольнение. Что касается платы, то я был слишком горд, чтобы требовать себе один франк и 25 сантимов жалованья. Я бы не был так горд теперь. О, да будут благословенны Небеса! Вот идет Лемерсье; он должен мне обед и обязан расквитаться. Bon jour, любезнейший Фредерик! Каким молодцом вы смотрите в вашем кепи! Ваш блестящий мундир не прокоптился пороховым дымом! Какая разница против лохмотников линейцев!
— Боюсь, — сказал Лемерсье печально, — что мой костюм не будет так хорош через день или два. Я только что узнал новость, которая без сомнения будет громко приветствована в газетах. Но газеты не находятся под выстрелами орудий.
— Что вы хотите сказать? — спросил де Брезе.
— Я встретил, выходя из своей квартиры, несколько минут тому назад, этого огнееда Виктора де Молеона, который всегда сумеет узнать, что происходит в главной квартире. Он сказал мне, что делаются приготовления к большой вылазке. Вероятнее всего, что объявления о ней появятся утром в прокламации и войска наши выступят завтра в ночь. Национальгарды (дураки и ослы, которые орали о решительных действиях) увидят исполнение своего желания и будут посланы в авангарде; в числе передовых будет батальон, в котором я состою. Если настоящему нашему свиданию суждено быть последними, вы можете говорить, что Фредерик Лемерсье закончил свою роль в жизни не без блеску.
— Благородный друг, — сказал де Брезе, слабо беря его за руку, — если правда, что твоей жизни грозит опасность, умри так, как ты жил. Честный человек не оставляет долгов без уплаты. Ты должен мне обед.
— Увы! не требуйте от меня невозможного. Я отплачу втрое, если только буду жив и получу свои ренты. Но сегодня у меня нет даже мыши, которую бы я мог разделить с Фоксом.
— Так Фокс еще жив? — воскликнул де Брезе, и голодные глаза его заискрились.
— Да. Теперь он производит опыт как долго может прожить животное без пищи.
— Сжалься над ним; бедное животное! Окончи его страдания благородною смертью. Пусть он спасет от голодной смерти тебя и твоих друзей. Я не прошу за себя одного; я не более как дилетант в изящной словесности. Но Саварен, знаменитый Саварен — в критике французский Лонгинус, в поэзии Парижский Гораций, в общественной жизни гений веселости и шуток, — наполни его уменьшившееся тело! Неужели, ему суждено погибнуть от недостатка пищи, когда у тебя такой избыток в твоей кладовой? Я взываю к твоему сердцу, к твоей совести, к твоему патриотизму. Что значат в глазах Франции тысячи Фоксов в сравнении с одним Савареном?
— В настоящую минуту, вздохнул Саварен, — я способен проглотить все, как бы это отвратительно ни было, даже лесть, де Брезе. Но, друг мой Фредерик, ты идешь в битву; что станется с Фоксом, если тебе суждено будет пасть? Разве он не достанется чужим? Без сомнения для его преданного сердца была бы более приятною мысль, что он доставил пищу твоим друзьям? Они оценили бы его добродетели и благословили бы его память!
— Ты имеешь такой тощий вид, мой бедный Саварен! А каким хлебосолом ты был, когда еще был толст! — сказал Фредерик с пафосом. — И нет сомнения, что если я останусь жив, Фокс умрет с голоду; если же буду убит, Фокс будет съеден. Но, бедный Фокс, милый Фокс, который лежал на груди моей, когда я замерзал! Нет; у меня нет сил приказать вонзить его для вас на вертел. Не требуйте этого.
— Я избавлю тебя от этой грустной обязанности, — воскликнул де Брезе. — Мы как раз около твоей квартиры. Простите меня на минутку. Я добегу и отдам приказание твоей служанке.
Говоря это, он прыгнул вперед с легкостью, какой никто бы не ожидал, судя по его прежней слабости. Фредерик хотел последовать за ним, но Саварен ухватился за него, проговорив с трудом:
— Постой; я упаду как пустой мешок без твоей поддержки, молодой герой. Фи! Разумеется, де Брезе только пошутил; это не больше как веселая шутка. Тш! по секрету; у него есть деньги, и он хочет еще раз угостить нас обедом, под предлогом будто мы едим твою собаку. Он составлял этот план, когда ты подошел. Пусть его пошутит, а мы будем иметь Вальтазаровский пир.
— Гм! — сказал Фридерик с сомнением. — Ты уверен, что у него нет видов на Фокса?
— Разумеется нет, он хочет только посмеяться. Ослятина вещь не дурная, но стоит 14 франков за фунт. Пулярка превосходная вещь, но цена ей 30 франков. Положись на де Брезе; у нас будет и ослятина и пулярка, и Фокс насладится остатками.
Прежде чем Фредерик мог ответить, на них набежала сзади и затолкала их шумная толпа. Они только могли различить слова: «славные новости, победа, Федерб, Шанзи». Но этих слов было достаточно, чтоб они охотно увлеклись общим движением. Они забыли свой голод, забыли Фокса. На быстром ходу они узнали, что получено донесение о совершенном отбитии прусаков Федербом при Амиене; и о еще более решительном поражении их Шанзи на Луаре. Эти генералы со своими торжествующими армиями спешат к Парижу, чтоб ускорить истребление ненавистных германцев. Откуда взялось это известие, никто не знал в точности. Все верили ему и спешили к Ратуше, чтобы слышать формальное его подтверждение.
Увы! Прежде чем они дошли туда, их встретила другая толпа, с унынием и злобою. Подобных известий не было получено правительством. Федерб и Шанзи бились, без сомнения, храбро, с полною вероятностью успеха; но...
Воображению парижан не требовалось более.
— Мы всегда оставались бы победителями, — сказал Саварен, — если бы не было этого но; и толпа, которая, скажи он это десять минут тому назад, разорвала бы его на клочки, теперь приветствовала эпиграмму; и с проклятиями на Трошю, перемешанными со взрывами саркастического хохота, шумно расходилась.
Когда оба друга побрели назад к той части бульваров, где де Брезе расстался с ними, Саварен неожиданно оставил Лемерсье и перешел улицу, чтобы приветствовать небольшое общество, состоявшее из двух дам и двух мужчин, направлявшихся к церкви Св. Магдалины. Пока он обменивался с ними несколькими словами, молодая парочка, идя под руку, прошла мимо Лемерсье; мужчина был в мундире национальгарда, таком же щегольском, как у Фредерика, но имел в себе так мало воинственного, как только можно себе представить. Походка его была тяжела, голова опущена вниз. Он, казалось, не слушал свою спутницу, которая говорила скоро и оживленно, и лицо ее сияло улыбками. Лемерсье посмотрел им вслед как они прошли.
«Sur mon âme, пробормотал Фредерик про себя; нет сомнения, что это la belle Жюли; наконец-то она нашла своего скрывавшегося поэта!»
Пока Лемерсье говорил так сам с собою, Густав, продолжая смотреть вниз, был увлечен своею спутницей через улицу, в средину маленькой группы, с которой остановился поговорить Саварен. Случайно задев Саварена, он удивленно поднял глаза, готовый проговорить обычное извинение: в это время Жюли почувствовала, что рука, на которую она опиралась, задрожала. Пред ним стояла Исавра и рядом с ней графиня де Вандемар; спутники их, Рауль и аббат Вертпре, были в двух шагах от них.
Густав снял шляпу, низко поклонился и с минуту стоял молча и неподвижно, пораженный неожиданностию и стыдом.
Внимательный взор Жюли, следя за его взором, устремился на то же лицо, на которое смотрел он. В минуту она отгадала истину. Она видела пред собою ту, которой обязана была целыми месяцами мучений ревности, и над которой, бедное дитя, она думала, что она восторжествовала. Но в сердце этой девушки было столько инстинктивной доброты, что чувство торжества исчезло, сменившись чувством сострадания. Соперница ее лишилась Густава. Для Жюли лишиться Густава значило лишиться всего, для чего бы стоило жить. Со своей стороны, Исавра была тронута не только красотою лица Жюли, но еще более детскою наивностью его выражения.
Таким образом в первый раз в жизни встретились дочь и падчерица Луизы Дюваль. Обе они были так покинуты, так одиноки и неопытны среди опасностей света судьба обеих была так различна и они олицетворяли такие противоположные стороны женской природы. Исавра естественно первая прервала молчание, которое было так тягостно для всех присутствующих.
Она приблизилась к Рамо, с искреннею добротою во взгляде и в голосе.
— Примите мои поздравления, — сказала она с серьезною улыбкой. — Ваша матушка вчера вечером передала мне о вашей свадьбе. Без сомнения я вижу Madame Рамо; и она протянула руку Жюли. Бедная Ундина отшатнулась на мгновение и вспыхнула до висков. Это была первая рука, которую женщина с безупречным характером протягивала ей, с тех пор как она лишилась покровительства Madame Сюрвиль. Прикоснувшись к ней с робостью и смирением, она отвела прочь своего мужа, и с головою, опущенною еще ниже, чем у Густава, прошла мимо группы, не говоря ни слова.
Она не говорила с Густавом, пока их могли видеть или слышать те, которых они только что оставили. Потом, страстно сжав его руку, она сказала:
— И это та demoiselle, от которой ты отказался ради меня! Не говори, что нет. Я так рада, что увидала ее; это сделало мне много добра. Насколько глубже и чище стала моя любовь к тебе! Я могу воздать тебе только одним, отдать тебе всю мою жизнь. Ты никогда не будешь иметь повода бранить меня, никогда, никогда!
Саварен смотрел очень серьезно и задумчиво, когда вернулся к Лемерсье.
— Могу ли я верить глазам? — сказал Фредерик. — Несомненно, это была Жюли Камартен под руку Густавом Рамо! И он имел смелость в таком обществе раскланиваться с Madame де Вандемар и Mademoiselle Чигонья, с которой, как я слышал, он обручен? Разве я не видал также, что Mademoiselle пожала руку Ундине? Или же я стал жертвою одной из тех галлюцинаций, которые, как говорят, рождаются в уме от голода?
— У меня нет сил отвечать на все эти вопросы. Я мог бы рассказать целую повесть; но я сберегу ее к обеду. Поспешим к тебе на квартиру. Де Брезе без сомнения ждет вас там.
Книга двенадцатая. Глава 14
Глава четырнадцатая
Не предчувствуя угрожавшей ему опасности, поглощенный чувством настоящих невзгод, голодный и холодный, Фокс поднял свою печальную голову с халата своего хозяина, в котором он старался укрыть свое дрожащее тело при входе де Брезе и консьержа того дома, где Лемерсье занимал квартиру. Узнав виконта как одного из знакомых своего хозяина, он сдержал первый порыв, побуждавший его издать слабый лай, и со слабым визгом допустил вынуть себя из-под покрывавшего его платья и отдался в руки своему убийце-посетителю.
— Dieu des dieux! — проговорил де Брезе, — как легко стало бедное животное! — Он ущипнул за бока и бедра свою обреченную жертву. — Однако же, — сказал он, — на костях осталось еще немного мяса. Вы можете поджарить лапки, сделать фрикассе из лопаток и ростбиф из остального. Rognons и голову возьмите себе за труды. — С этими словами он передал Фокса на руки консьержа, прибавив: — Vite au besogne, mon ami.
— Да, Monsieur, я должен спешить, пока жены нет дома. Она имеет слабость к этому животному. Оно должно быть уже на вертеле, прежде чем она вернется.
— Пусть так; а на столе через час — в пять часов ровно; я проголодался.
Консьерж исчез вместе с Фоксом. Де Брезе занялся исканием по шкафам и буфетам Фредерика, откуда достал скатерть и все принадлежности для обеда. Он накрыл стол в большом порядке и стал терпеливо ожидать приближения пира.
Пять часов било, прежде чем Фридерик с Савареном вошли в комнату; завидя их, де Брезе поспешил к лестнице и приказал консьержу подавать обед.
Фредерик, хотя и не знал, какого рода их ждет обед, стал оглядываться, кругом ища собаки, и не видя ее, начал звать:
— Фокс! Фокс! Куда ты запрятался?
— Успокойся, — сказал де Брезе. — Не думай, что я не...
Заметка сына автора
—————
Заметка сына автора. — Рука, дописавшая до этого места, оставила недописанною последнюю сцену трагедии бедного Фокса. Забвением могилы безвозвратно покрыты юмор и пафос этого пиршества кинофагов. Здесь может быть приведен лишь один эпизод этого пира, который автор передал своему сыну на словах. Пусть сочувствующий читатель представит себе весь драматизм, заключающийся в борьбе между голодом и привязанностью; пусть представит он себе одно из тех сентиментально трогательных настроений, без сомнения испытанных им под час, когда он в первый раз вкушал пищу после долгого поста, надеемся менее жестокого и продолжительного, нежели тот, который выдержали наши осажденные участники обеда, и тогда он может представить себя, хотя и без помощи авторской фантазии создавшей столь исключительное положение, сколько слез и нежности наполняли глаза мягкосердечного Фредерика, когда он рассматривал хорошо обглоданные кости своего закланного любимца, и отодвигая тарелку, на которой они лежали, произнес со вздохом: «О, бедный Фокс, с каким удовольствием поглодал бы он эти косточки».
Глава, непосредственно следующая за этою, также осталась недописанной. Она не должна была заключить собою этот неоконченный рассказ, но в ряду многочисленных и столь разнообразных сочинений английского писателя, который составил себе почетное имя почти во всех отраслях литературы, это была действительно последняя глава. Если б автор остался в живых и окончил свое произведение, он без сомнения добавил бы к своей Илиаде Парижской осады самый эпический эпизод ее и описал бы здесь мощную борьбу между двумя князьями Парижской биржи, великодушным Дюплеси и грозным Лувье. Немногие остальные страницы недоконченного рассказа, без сомнения, изобразили бы нам примирение между Грэмом Веном и Исаврою Чигонья. К счастию, однако, читатели, следившие до сих пор за судьбами парижан, найдут удовлетворение своему любопытству по всем главным пунктам во главе названной L`Envoi, которая была написана раньше окончания романа.
Мы, правда, не знаем, что сталось с двумя парижскими типами красоты, но не святости, с бедным тщеславным поэтом уличной толпы и добросердечною Ундиною этого мутного потока. Судя по тому, что в письме Лемерсье к Вену нет никакого упоминания о них, нельзя не придти к заключению, что роль их в рассказе окончилась прежде написания этого письма; следует предположить, что развязка их судьбы имела быть описана в одной из предшествовавших глав, и что автор наверное не оставил бы Густава Рамо постоянным обладателем его незаслуженного и дурно употребленного богатства. Сладкий запах домашнего pot au feu, хотя бы и приправленного пряностью сознания, что он презрел мнения общества, конечно не мог примирить этого французского представителя применения к народной поэзии новых идей, предпочитающих «розы и наслаждения порока», «лилиям и скуке добродетели», с его себялюбивою изменой делу всеобщей эмансипации от всех условий общежития. Если бы бедная Жюли Комартен погибла во время парижской осады, не успев еще утратить грации добровольного покаяния, мы без сомнения считали бы участь ее более счастливою, чем та, какая досталась бы ей на долю, если б она продолжала свое существование в качестве Madame Рамо, и тогда известная часть земных благ получила бы лучшее употребление в руках Грэма Вена. К этой уверенности остается прибавить только описание участи постигшей Виктора де Молеона, которое читатель найдет ниже, в письме Лемерсье, для полного удовлетворения чувства поэтической справедливости. И если эти фигуры, ныне исчезающие со сцены, хорошо исполнили свои роли в драме падения Империи, то каждое из них кроме украшения повести, представит и некоторое назидание. Valete et plaudite!
Л.
Глава последняя
Глава последняя
В числе лиц бежавших от осады, которых теперь Версальский поезд высадил на Парижской станции, были два человека, которые, пробираясь чрез толпу, внезапно встретились лицом к лицу.
— Ara! Bon jour, Monsieur Дюплеси, — произнес грубый голос.
— Bon jour, Monsieur Лувье, — отвечал Дюплеси.
— Как давно вы оставили Бретень?
— В тот день как известие о перемирии дошло туда; чтоб иметь возможность вступить в Париж в первый день как будут отворены его ворота. А вы, где вы были?
— В Лондоне.
— А! В Лондоне! — сказал Дюплеси побледнев. — Я знал, что у меня был там враг.
— Враг! Я? Bah! mon cher Monsieur. Что заставляет вас видеть во мне врага?
— Я помню ваши угрозы.
— А propos о Рошбриане. Когда вы с любезнейшим маркизом найдете удобным, чтоб я вступил во владение этим поместьем? Вы не можете более претендовать купить его в приданое Mademoiselle Валерии.
— Пока еще не знаю. Правда, что все финансовые операции, которые мой агент пробовал в Лондоне, были неудачны. Но я еще могу поправиться теперь, вернувшись в Париж. А пока у вас еще шесть месяцев впереди; потому что, как вы узнаете, или как это может быть вам уже известно, следующие вам проценты внесены в контору ——, и следовательно вы не можете ссылаться на просрочку, если бы даже закон, в сношениях должников и кредиторов, не принял во внимание национальных бедствий.
— Совершенно верно. Но если вы не будете иметь возможности купить имения, оно очень скоро должно перейти в мои руки. И для вас и для маркиза было бы лучше войти со мной в дружелюбное соглашение. А propos, я читал в Times, что Ален был в числе раненых во время декабрьской вылазки.
— Да; мы получили об этом известие с голубиною почтой. Мы боялись...
L'ЕNVОI
L'ЕNVОI.
Просвещенный читатель заметит, что рассказываемая мною повесть только по-видимому закончена последнею главой; хотя я рад думать, что то, что может быть названо ее завязкой, не найдет своего dénouement среди преступлений и безумств войны коммунистов. Это предмет для будущего исследователя общества. Когда преступления оскорбляющие человечество имеют своей причиной или оправданием принципы, требующие уничтожения всех основ, на которых зиждется цивилизация Европы, религии, собственности, брака, дабы создать новую цивилизацию применимую к новому человечеству, тогда даже самый мирный из современников едва ли может сохранить то спокойствие отвлеченного мышления, с помощью которого философия выводит из прошедших зол настоящее добро. Со своей стороны, я верю, что через всю известную историю человечества, даже в те эпохи, когда разум наиболее омрачен и совесть наиболее развращена, пролегает заметная, хотя тонкая как нить, цепь судьбы, начало которой у престола Всеведущего и Всеблагого; что в самых диких фантазиях, приводящих в бешенство массы, могут быть открыты проблески пророческих истин; что в самых ужасных преступлениях, подобно эпидемическим болезням характеризующих известные эпохи ненормального состояния, могут быть открыты инстинкты или стремления к некоторым общественным добродетелям, которым суждено осуществиться века спустя, среди более счастливых поколений. Все направляется к тому, чтобы спасти человека от отчаяния в будущем, хотя бы целое общество в безотрадный исторический момент соединилось в отрицании души и существования Божества, ибо все непобедимо утверждает то неодолимое влечение к незримому будущему, которое составляет господствующую принадлежность души, обнаруживающую управление божественной Мысли, которая из разлада одного века развивает гармонию другого, и как во внутреннем, так и во внешнем мире, укрепляет во всяком неомраченном уме различие между Провидением и Случаем.
Прилагаемого отчета может быть достаточно, чтобы пополнить недосказанное о тех лицах, судьбою которых, помимо великих событий и лиц принадлежащих более серьезной истории, читатель может интересоваться. Это перевод письма Фредерика Лемерсье к Грэму Вену, написанного в июне, месяц спустя после поражения коммунистов.
«Любезнейший и знаменитый англичанин, которого имя я чту, но не могу произнести, примите мою сердечную благодарность за тот интерес, который вы принимаете в жалких остатках Фредерика Лемерсье, переживших бедствия голода, равенства, братства, петролеума и права на работу. Я не оставил Парижа, когда Monsieur Тьер, parmula non bene relicta, увел своих преданных друзей и свои храбрые войска в Версальские рощи, и поручил нам, безоружным жителям, охранение порядка и собственности от инсургентов, которым оставил в обладание наши форты и пушки. Мной овладел захватывающий интерес к этой ужасной мелодраме, с ее быстрою сменой сценических эффектов, ареной коей была столица мира. Наученный опытом я не стремился быть действующим лицом; и даже в качестве зрителя старательно воздерживался от аплодисментов и шиканья. Беря пример с вашей счастливой Англии, я соблюдал строжайший нейтралитет; и оберегая себя от опасности, оставлял своих лучших друзей на волю богов.
Что касается политических вопросов, то я не решаюсь пускаться в догадки. Об этой игре в rouge et noir я могу сказать только одно, что какая бы карта ни вынулась, она будет или красная или черная. Один игрок временно выигрывает, когда проигрывает другой; игра обыкновенно разоряет обоих.
Никто не верит, чтобы настоящее правительство удержалось; но никто не согласен в том, какое правительство может удержаться. Рауль де Вандемар неизменно убежден в возврат Бурбонов. Саварен задумывает новый журнал имеющий быть органом партии графа Парижского. Де Брезе и старый граф де Пасси, которые примыкали и становились в оппозицию поочередно к каждому из прежних правительств, естественно стоят за совершенно новый опыт и высказываются за конституционную диктатуру, с герцогом Омальским во главе, которую он может сохранять сколько ему угодно и потом передать своему племяннику графу, со скромным титулом конституционного короля; это должно состояться в том случае, если диктатору вздумается низложить самого себя. Для меня это представляется самым несообразным предположением. Если б управление герцога было успешно, французы пожелали бы его сохранения; в случае же если бы дядя не имел успеха, для племянника не было бы никаких шансов. Дюплеси сохранил свою преданность императорской династии; и империалистская партия сильнее, нежели кажется с первого взгляда. Так много буржуа, которые со вздохом вспоминают о восемнадцатилетнем процветании промышленности; так много военных офицеров и гражданских чиновников, которые отождествляют свою карьеру с милостями императора; и так много духовенства, которое страшится республики, всегда имеющей возможность перейти в руки врагов религии. Не разделяя стремлений орлеанистов, все они в душе расположены к Империи.
Но я скажу вам один секрет. Я и подобные мне мирные граждане (мы гораздо многочисленнее, чем какая бы то ни было крайняя партия) готовы признать всякую форму правления, при которой будем иметь больше шансов сохранить наши платья на плечах. Liberté, Egalité, Fraternité совершенно вышли из моды; и Mademoiselle —— перестала петь Марсельезу и извлекает слезы у слушателей патетическим исполнением песни О Rickard! О mon roi!
Перехожу к тем друзьям, о которых вы просите сообщить вам.
Чудеса никогда не перестанут случаться. Лувье и Дюплеси прекратили свою смертельную вражду. Они стали заклятыми друзьями, и задумывают в компании громадную спекуляцию, которая должна начаться, как только долг прусакам будет уплачен. Виктор де Молеон устроил это примирение в одно свидание, во время краткого междуцарствия между миром и войною коммунистов. Вы знаете, как сильно желал Лувье завладеть поместьем Алена де Рошбриана. Поверите ли, в чем была действительная причина этого? Можете ли представить себе, чтобы черствый торгаш, как Лувье, руководился в своих действиях романтическим сентиментальным горем? Между тем это так. Кажется, что много лет тому назад он был отчаянно влюблен в девушку, которая исчезла из его жизни и которую, как он полагал, соблазнил покойный маркиз де Рошбриан. Чтоб отмстить за это предполагаемое преступление, он сделался главным кредитором покойного маркиза; и вымещая грехи отца на сыне, под адскою маской дружеского интереса, сделался единственным владельцем закладной на поместье Алена, на условиях, по-видимому, самых щедрых. Демон вскоре показал свои когти, и готов был наложить арест за просрочку, когда Дюплеси явился на помощь Алену, и Рошбрианское поместье было назначено в приданое Валерии при выходе ее замуж за Алена. Прусская война приостановила, разумеется, выполнение этих планов, как денежных, так и брачных. Дюплеси, средства которого сильно пострадали вследствие войны, пробовал начинать несколько предприятий в Лондоне в надежде приобрести сумму необходимую для уплаты по закладной; но непонятным образом не имел удачи. Лувье был в Лондоне и мешал агенту своего соперника во всех спекуляциях. Дюплеси потерял возможность реализовать закладную. Оба финансиста, по заключении мира, вернулись в Париж. Лувье решил захватить бретонское поместье в свои руки и довершить разорение Дюплеси, когда узнал от де Молеона, что половина жизни его прошла в заблуждении, лишенном всякого основания; что отец Алена не был виновен в преступлении, за которое должен был пострадать его сын; и Виктор, с тою непонятною властью над умами людей, которая ему свойственна, уговорил Лувье и тот раскаялся. Короче, состоялось соглашение относительно уплаты по закладной удобное для Дюплеси. Свадьба Алена с Валерией должна последовать через несколько недель. Старый замок отделывается для приема молодых и Лувье приглашен на свадьбу.
Я узнал всю эту историю от Алена и от самого Дюплеси. Передаю ее так, как она была рассказана мне, со всеми узорами, какими чувство украсило ее основу. Но между нами, я слишком парижанин, чтобы не относиться скептически к неподдельной искренности внезапного примирения. Я подозреваю, что Лувье не имел более возможности забавляться непроизводительною фантазией сделаться землевладельцем. Он затратил крупные суммы и вошел в большие обязательства на постройку улицы, которая должна была называться его именем, и эта улица была дважды опустошена, сперва при осаде Парижа, потом во время войны с коммунистами; и я могу найти еще много причин, по которым Лувье должен был счесть благоразумным не только отказаться от захвата Рошбриана и обеспечить себе возврат выданных под него капиталов, но и слить свои интересы и вступить в quasi-товарищество с таким блестящим финансистом, каким до сих пор заявил себя Арман Дюплеси.
Сам Ален не совсем оправился от раны и находится теперь Рошбриане, на попечении своей тетки и Валерии. Я обещал известить его на будущей неделе. Рауль де Вандемар все еще в Париже, вместе с матерью, и говорит, что нет другого места, где бы христианин мог быть так полезен. Старый граф не хочет возвращаться в Париж, говоря, что нет другого места, где философ подвергался бы большей опасности.
Я отложил до конца мой ответ на важнейший из ваших вопросов. Вы говорите, что прочли в газетах краткое известие об убийстве Виктора де Молеона, и спрашиваете меня о подробностях этого происшествия и о причинах убийства.
Мне, разумеется, нет надобности говорить вам, какою храбростью отличался виконт во время осады; но своею строгостью и требованием дисциплины он нажил себе много врагов между худшими представителями национальгардов; и если б он был захвачен уличною толпой в тот же день как Клеман Тома, который был виновен в таких же преступлениях, несомненно, что и он разделил бы участь этого генерала. Будучи избран депутатом, он оставался еще несколько дней в Париже после того как Тьер и К° покинули его, оставался в надежде убедить партию порядка, к которой примыкало немалое число национальгардов, принять быстрые и решительные меры для защиты города от коммунистов. Но возмущенный их малодушием он удалился в Версаль. Там он более нежели оправдал высокую репутацию, какую приобрел во время осады, и наиболее способные люди получили уверенность, что ему предстоит играть одну из первых ролей в борьбе партий. Когда Версальские войска вступили в Париж, он был, разумеется, в их рядах, командуя батальоном.
Он остался невредим во время ужасной битвы на баррикадах, хотя никто больше его не презирал опасность. Только тогда когда было подавлено возмущение, вечером 28-го мая, он нашел смерть. Версальские солдаты, естественно озлобленные, действовали слишком поспешно, схватывая и расстреливая всякого прохожего, в котором можно было заподозрить врага. Несколько человек из отряда де Молеона захватили одну из подобных жертв и повлекли в ближайшую улицу для исполнения казни, когда, увидав виконта, он закричал: «Лебо, спасите меня!»
Де Молеон бросился на этот крик, остановил своих солдат, сказав: «Этот человек невинен; безобидный доктор. Я ручаюсь за него». Когда он произносил эти слова, один раненый коммунист, лежавший в канаве, среди кучи грязи, выполз оттуда, бросился на де Молеона, вонзил свой нож между плеч виконта, и сам упал мертвый.
Виконт был отнесен в ближайший дом, во всех окнах которого развевалось трехцветное знамя. Доктор, которого он только что спас, осмотрел и перевязал его рану. Виконт мучился более часа и умер, силясь произнести несколько слов, смысл которых тщетно старались уловить окружавшие его.
Имя убийцы и причины, побудившие его к этому преступлению, узнали от доктора. Убийца был красный республиканец и социалист по имени Арман Мовье. Прежде он был очень искусный работник и получал высокую плату. Но задумал стать деятельным политиком революционером, придя к намерению перестроить мир вследствие недовольства существующими брачными узаконениями, связавшими его с женщиной, которая бежала от него, но, будучи все-таки его законною женой, препятствовала ему жениться на другой женщине, с которою он жил и к которой, кажется, был страстно привязан.
Он не пытался, однако, приводить своих фантазий в исполнение до тех пор пока не сошелся с неким Жаном Лебо, который приобрел на него сильное влияние и привлек его в одно из тайных революционных обществ имевших целью ниспровержение Империи. Тогда голова его закружилась. С падением Империи окончилось существование общества, в которое он вступил: оно было распущено Лебо. Во время осады Монье был в некотором роде вождем ouvriers; по мере того как тянулась осада и наступал голод, он приобрел привычку к пьянству. Дети его перемерли от голода и хаоса. Женщина, с которою он жил, сошла вслед за ним в могилу. Тогда, кажется, он сделался жестоким безумцем и принимал участие в худших преступлениях коммунистов. Он лелеял дикую мысль отмстить этому Жану Лебо, которому приписывал все свои несчастия и который, по его словам, застрелил его брата во время декабрьской вылазки.
Здесь начинается странная часть истории. Уверяют, что этот Жан Лебо был не кто иной, как Виктор де Молеон. Доктор, о котором я упоминал и который хорошо известен в Бельвилле и Монмартре под именем Médecin des Pauvres, сознался, что сам принадлежал к тайному обществу, организованному Лебо; по его словам, виконт переряжался с таким искусством, что он никогда бы не узнал его тождества с заговорщиком, если бы не случай. Во время последнего периода бомбардировки, он, Medecin des Pauvres, находился в восточной части укреплений, когда внимание его было привлечено к умирающему человеку, раненому осколком бомбы. Пока он осматривал рану, де Молеон, бывший также на укреплениях, подошел к этому месту. Умирающий сказал: «Monsisur le vicomte, вы должны мне услугу. Меня зовут Марк Леру. До начала войны я служил в полиции. Когда Monsieur де Молеон возвратился к своему общественному положению и заявил себя врагом Империи, я мог донести на него как на заговорщика Жана Лебо. Я не сделал этого. Осада привела меня в крайность. У меня дома есть ребенок. Я не хочу, чтоб он умер с голоду». «Я позабочусь о нем», — отвечал виконт. Раненый умер прежде, чем его успели перенести в госпитальную повозку.
Любопытство побудило меня увидаться с доктором, который рассказал эту историю и самому расспросить его. Признаюсь, что я верю его рассказу. Составлял ли де Молеон заговор против павшей династии, которой он явно не сочувствовал, или нет, это мало или вовсе не может омрачить его репутацию очень замечательного человека, с большим мужеством и большими способностями, который, если б остался в живых, мог бы сделать блестящую карьеру. Но, как справедливо замечает Саварен, первые тела, которые давит революционная колесница, это тела тех, кто первый запрягся в нее.
В числе бумаг де Молеона найдена программа государственного устройства Франции. Как она попала в руки Саварена, я не знаю. Саварен по моей просьбе сообщил мне главные основания этого проекта. Вот они:
«Американская республика есть единственная достойная изучения, потому что она имеет продолжительность. Причины ее прочности заключаются в обеспечениях против легкомыслия и нарушения порядка со стороны демократии: 1) Ни один закон, касающийся конституции не может быть изменен без согласия двух третей конгресса. 2) Для противодействия увлечением свойственным народному собранию избранному всеобщею подачей голосов, высшая законодательная власть, в особенности по делам внешней политики, сосредоточена в сенате, который кроме законодательной имеет и исполнительную власть. 3) Глава сената, избрав свое правительство, может сохранять его независимость против враждебного большинства всякого собрания.
Эти три основания прочности должны лечь в основу всякого нового образа правления во Франции.
Для Франции существенно необходимо, чтобы глава правительства, каков бы ни был его титул, был также безответствен как государь в Англии; потому он не должен ни председать в советах, ни предводить армиями. Время личного правления прошло, даже в Пруссии. Для обеспечения порядка в государстве необходимо, чтобы, когда дела идут дурно, сменялось бы министерство, а государство оставалось неизменным. В Европе республиканские учреждения будут прочнее, если верховная власть будет наследственная, а не избирательная».
Саварен говорит, что эти аксиомы проведены до конца и развиты с большим искусством.
Много благодарен вам за предлагаемое гостеприимство в Англии. Я воспользуюсь им на несколько дней, если когда-нибудь решусь избрать семейную жизнь и спокойствие домашнего очага. Я имею склонность к одной английской мисс, но не имею еще точных сведений о приданом. Тридцати тысяч фунтов стерлингов будет с меня довольно — я думаю это безделица для ваших богатых островитян.
А пока мне естественно приходится расплачиваться за бедствия этой ужасной осады. Некоторые благонравные журналы говорят нам что, отрезвленные несчастиями, парижане начнут новую жизнь, сделаются прилежны и рассудительны, будут презирать роскошь и удовольствия, и заживут наподобие немецких профессоров. Не верьте ни слову из этих рассуждений. Я убежден, что несмотря на все, что можно сказать о нашем легкомыслии и расточительности при Империи, мы всегда останемся такими же, при всякой форме правления — самым храбрым, самым спокойным, самым жестоким, самым добросердечным, самым неразумным, самым просвещенным, самым противоречивым, самым основательным народом, какой Юпитер, посоветовавшись с Венерой и Грациями, с Марсом и Фуриями, когда-либо создавал для наслаждения и ужаса мира, — словом, парижанами. Votre tout dévoué,
Фредерик Лемерсье».
———
В прекрасный полдень, позднею осенью 1871, у залива Сорренто, в той части скалистого берега, влево от города, где впервые чтение превосходнейшей поэмы о христианском героизме, в которой возвышенность мысли соединилась с серебристою изящностью речи, очаровало ее детство, теперь снова склонялась молодая жена Грэма Вена. Это был первый месяц после их свадьбы. Исавра еще не оправилась от всех мучений, какие пришлось пережить ей с того часа, когда она поняла, что искание славы лишило ее любви, которая украшала ее гений и наполняла ее мечты, до того, в который...
Доктора единогласно присоветовали ей провести зиму в южном климате, и после свадьбы, которая была во Флоренции, они прибыли в Сорренто.
Исавра сидит на небольшом отлогом возвышении; Грэм склонился у ее ног; лицо его обращено к ней с невыразимою внимательною заботливостью и сострадательною нежностью.
— Ты уверена, что чувствуешь себя лучше и крепче с тех пор, как мы здесь?
* * *
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
