Из записок моего отца
Глава 1
На снимке 2005 года я с отцом Георгием Михайловичем
и мамой Тамарой Яковлевной.
Мой отец родился 20 апреля 1926 года в селе Тарасовке. Сейчас это село, принадлежащее к Брянской области, совершенно обезлюдило, а в те времена было довольно населённым, имело свою церковь, в которой мой дед Михаил был руководителем хора, а прадед звонарём.
Отец (по крещению Егор, по паспорту Георгий) перед войной окончил первый курс Стародубского педучилища. Война прервала учёбу. Оккупация, участие в боевых действиях после освобождения родной деревни Красной армией. В родное училище он вернулся только через пять лет. Окончив его, уехал учительствовать в Брянск. Заочно получил высшее образование. В школах Брянска (учитель словесности, завуч, директор школы, воспитатель в спортивном классе) проработал до глубокой старости. Эти воспоминания он написал по моей настоятельной просьбе.
***
ВОСПОМИНАНИЯ МОЕГО ОТЦА
Мое родное село
Село Тарасовка, где я 20 апреля 1926 года родился, где провел детские, юношеские годы и с которым в 1948 году навсегда простился, в тридцатые годы прошлого века считалось по меркам центральной России средним. До войны в нем насчитывалось что-то около трехсот дворов.
Сейчас Тарасовка совсем обезлюдила. Тарасовский сельсовет упразднен, а его населенные пункты вошли в состав Мишковского сельсовета. Относится же она к Стародубскому району Брянской области.
Я всегда гордился моей малой родиной. Стародубщина - край древний. В городе много исторических мест и памятников, немало церквей. Это западный казацкий форпост России.
Стародуб относился когда-то к Черниговской губернии. После 1917 года входил в состав Западной области РСФСР (центр - город Смоленск), потом в состав Орловской области (центр - город Орел), с 5 июля 1944 года Стародубщина Брянская.
Трудно определить этнографические истоки местного народонаселения. Здесь на стыке поселения трех восточнославянских народов, в месте где сталкивались политические интересы сильных государств прошлого России, Великого Княжества Литовского, Речи Посполитой сложился свой особый уклад, свой говор. Будто бы здесь были и казацкие поселения. Во всяком случае казацкое стародубское войско упоминается в военных действиях войны 1812 года. Может быть отсюда и изобилие в наших краях странных фамилий, больше напоминающих прозвища. И еще в Тарасовке и окрестных селах говорили на своеобразном русском языке. Это была смесь древне-русского, старославянского, украинского и белорусского языков. Например, если хотели сказать: "Мы не видим, куда нам теперь идти, каким путем. Нет хорошего руководителя", говорили: "Мы ня вачим, куды нам тяперь идить, якой дарогай! Нима добрага павадыря".
Земли в наших краях добрые, плодородные. Хлеборобы здесь всегда были отменные. Помню, что на стародубских колхозных ярмарках было изобилие.
Когда приходил сельский вечер (за исключением больших морозов) над селом взвивалась чудесная песня. Это наша певунья Настя Бельченкова (по-тарасовски Настья) начинала сельский "молодежный час". Красавица, голос чистый, звонкий. К ней чуть позже присоединялись и другие девушки, но все они уступали Насте в ее таланте. Ее голос был вечерней визиткой нашего села.
Наш род
Немного расскажу о наших родовых корнях. Дедом моим был Григорий Ка́рман. Ударение в нашей фамилии падает на первый слог. Отчества его не помню. Бабушка - его жена - Ульяна Парфеновна Карманова. (Так было заведено, что у мужчин нашей округи фамилии были без окончаний, у их жен и дочерей - с окончаниями. Старики говорили, что это такая казацкая традиция). Было у них пять сыновей: Михаил, Иван, Конон, Сергей и Андрей. Михаил был моим отцом.
Дедушка Гришка (так звали его по-тарасовски) был глубоко верующим человеком. В селе, хоть и небольшая, но церковь была. Называлась она Церковь Вознесения Христова. Дедушка служил там пономарем. Звонил в колокола. Мне рассказывали, что звонил он очень хорошо: его колокольный звон узнавали издалека прихожане нашего и окрестных сел. На сороковой день Пасхи отмечается праздник Вознесения Христова. Значит, в Тарасовке это престольный праздник. Бывало, съезжались, сходились в этот день к нам в Тарасовку родственники. Ко всем. К каждому. Было очень празднично. Песни, веселье, игры, танцы, гармоника, бубны. До поздней ночи. Ведь и время - расцвет весны.
Сыновья дедушкины - мои дядюшки - с детства пели в церковном хоре. А потом - их жены, их дети (правда, не все) тоже посещали хор, церковные службы. Мои старшие сестры - Поля и Анюта - тоже пели некоторое время. Моя мама Варвара Федоровна не пела, только молилась. Она "не знала грамоту", потому и не вдавалась в суть и содержание церковного пения.
Михаил Григорьевич - мой отец - был самый грамотный среди братьев. Родился он, кажется, в 1892 году. Читал церковную литературу: ее много осталось после его смерти. Знал порядок церковной службы, молебнов.
После революции его грамотность была использована и востребована: он побывал учителем (начальная школа была в бывшем доме попа). Когда в селе открыли лавку, отец стал лавочником. Потом взяли его в церковь псаломщиком, и "дослужился" он там до должности дьячка. Из-за этого ко мне на все детство и приклеилось прозвище "Дьячок", а если грубо надо было назвать, говорили "Дьяк". На местном наречии произносилось "Д^ак" - "Дяк". Отсюда получилось прозвище-перевертыш Кидя.
Отца в селе уважали. После его смерти (отец умел в 1930 году, когда мне было 3 года) его друзья уделяли мне внимание, помогали. Особенно заботился обо мне Филипп Волков - лучший друг отца. В селе он работал почтальоном. Всегда давал мне детские газеты: "Колхозные ребята", "Пионерскую правду". Или специально приходил в школу, чтобы после уроков подстричь мои патлы.
Отец, как рассказывали мне сестры, был добрым, отзывчивым. Никогда не обижал маму и вообще никого. Выглядел по деревенским меркам очень культурно: зимой носил аккуратный белый полушубок и подшитые валенки. Был общительным, любил быть с людьми. В селе о нем, насколько я знаю, сохранились только хорошие вспоминали. Был он отзывчивым, что сердило маму, потому что часто не умел отказать в просьбе. Мать была посильней характером и руководила им во всех делах. Он ее уважал и ни разу, как она говорила, не обидел. Она же на него поругивалась иногда. Мне рассказывала мама, что, когда ездили они за покупками в Стародуб, то отец часто останавливал лошадь на улице и принимался читать объявления и вывески. И сколько бы ему их не попалось, обязательно все прочитывал. Маму это сердило.
Из всех моих дядьев самого высокого положения достиг Андрей Карман - военный человек, авиатор. Офицером стал еще до войны. А во время войны был каким-то начальником на военном аэродроме. В 1943 году при освобождении Тарасовки заезжал в село на грузовике с охраной. Мы, пацаны, в это время решили перезахоронить казненного палицаями молодого партизана Васю, зарытого возле реки, в грязи. На сельском кладбище состоялся митинг. Дядя Андрей сказал речь и дал мощный салют из пулеметной "счетверенки", установленной в кузове автомобиля. А вечером разрешил и мне пустить трассированную очередь. Здорово!
Еще один дядька - Иван по прозвищу Курлэшко (так он был прозван в честь какого-то местного стародавнего разбойника) так же был человек в своем роде выдающийся. Имел своеобразный характер, вел себя свободно, независимо. При любом удобном случае подчеркивал, что он личность и потому имеет право поступать вопреки общему мнению или установленному порядку. И никто не возражал. Я помню только один случай, указывающий на это его своеобразие. Пришло однажды указание из района организовать коллективное посещение кинотеатра в Стародубе. Шел фильм "Великий гражданин". О ком-то из политбюро. Кажется, о Кирове.
Объявили: раньше уйти с поля с работы, приготовиться и собраться у клуба. Там будет готовы грузовики колхозные с дощатыми сиденьями. Собрались. Гармонист и бубенщик с ними, женщины в пестрых одеждах, мужчины в смазанных дегтем сапогах - чоботАх. И отправились.
На первом же повороте машина остановилась, ей загородил собою проезд дядька Иван. Прямо с поля: в лаптях, с грязными онучами-портянками, в суконном армяке и рваной шапке с опущенными ушами. Забрался в кузов. Никто и ничто не могло его заставить образумиться. "Я советский колхозник, трудящийся. Мой костюм рабочий - не позор, а гордость!" - заявил он в ответ на увещевания. Такой вот был человек. Откалывал он номера и похлеще, но здесь я не хочу об этом вспоминать.
Раз уж заговорил о дядьке Иване, то уместно будет упомянуть и еще одного своеобразного человека - его тестя Галича, закоренелого хозяина-собственника, скупого до потери человечности. Когда его дочь Агафья вышла за Ивана, Галич тут же мысленно вывел ее из своей семьи. Однажды она в обеденный перерыв забежала к родителям и по привычке заглянула в шкафчик, где раньше всегда находила что-нибудь схватить и отправить в рот. Галич грозно нахмурился и с нажимом на каждом слове произнес: "Иде работаешь, там и жри!".
Родственников по материнской линии помню хуже. Дедушку Федора, отца матери, не помню и совсем мало о нем знаю. Бабушку Настю, мамину маму, смутно помню. Сохранилось в памяти, что любил ей свою голову совать в колени.
У них были дети: Варвара (моя мать), Меланья, Агафья, Настя. Был еще сын Яков, который погиб в 1914 году во время империалистической войны.
Мать моя - Варвара Федоровна Шершень - (нас потом в деревне звали "Шершневы") родилась в 1893 году около Дня Святой Варвары, который отмечается 27 декабря. Работящая была и этим славилась. Но абсолютно неграмотная. Знала только одну букву "о". Бывало, спрашиваю: "Почему, мама?" "А она кругленькая", - отвечает. Много работала по дому. Чтобы заработать на жизнь, батрачила у богачей, часто нанималась на работу в другие села за десятки километров. Карманам, родителям отца моего, за трудолюбие она и понравилась.
В 1913 году родители - Карманы и Шершни - договорились о сватовстве, о женитьбе Мишки Кармана на Варьке Шершневой. Послали нарочного за Варей к богачу, у которого она тогда работала, километров за 30. Нарочный (родственник) привел ее пешком, да еще подшутил над ней. На обратном пути нашел тяжелый точильный камень и заставил ее нести эту тяжесть. А когда пришли домой, подтрунивал над ней, говорил всем, что Варя сама нагрузила себя добровольно на радостях, когда узнала, что ее сватает Мишка Карман. В 1914 году родилась сестра Поля, в 1916-ом - Анюта, в 1924 - Митя (умер), в 1926- мы с Мишей. Мой брат-близнец в скором времени умер.
Старшая сестра Поля в 1934 году вышла замуж за Федора Руденка (фамилия самая распространенная в Тарасовке). Жил Федор с матерью-инвалидом: у нее из-за болезни ноги отнялись. "Хромиха", как звали ее в селе, была из-за своей инвалидности человеком тяжелым, лютым, и сестра Поля часто приходила к нам плакать от горя и обиды. А вот меня эта калека очень жаловала, баловала. Особенно когда у них в хате появились дети. Я всегда по дороге из школы забегал к ним и играл с детьми.
В апреле 1930 года отец наш умер в Стародубской больнице от тифа. Тогда он занимал какую-то должность в сельсовете (церковь уже к тому времени закрыли). Перед болезнью с селянами ездил за лесоматериалом для строительства школы в лес. Ее построили из тех бревен в 1935 году, и я заканчивал в ней 7 классов. Там в поездке, отец и подхватил болезнь. Мы в семье тоже все переболели тифом, не перенес болезни только он. Отца я помню плохо. Вспоминается, что любил он меня угощать конфетками. Если бывал в Стародубе, то обязательно покупал и прятал где-нибудь на чердаке. А потом по одной выдавал. Это было лакомство-диковинка для меня.
В день его похорон меня посадили на телегу возле гроба. Помню, как в могилу бросали жестяные кресты с изображением распятия Христа. Как мне потом рассказала сестра, за несколько дней до этого на кладбище была совершена антирелигиозная акция. Должно быть, комсомольцы ее проводили. Сорвали со всех деревянных крестов маленькие жестяные распятия и побросали их наземь. Вот во время ближайших похорон, а это были как раз похороны моего отца, набожные люди и побросали их в могилку, чтобы не попирались они ногами. Потом мы с мамой ходили некоторое время ежедневно на кладбище. Помню: однажды маленький зверек выскочил из отверстия в насыпи могилы. Мать сказала мне, что это батькина душа нам знак подала.
Начало учебы
В этот год шла в селе коллективизация. Мать вынуждена была вступить в колхоз. Назывался он "Красный Коммунар". Разобрали и увезли с нашей усадьбы, со двора, сарай, амбар. Из разобранных построек селян в колхозе строили скотники, амбары для зерна, склады. Помню, как наш конь Иванчик часто забегал домой, удирая из колхозной конюшни.
Анюта, сестра моя, училась в семилетней школе в селе Мишковка, что за 7 километров от Тарасовки. Осенью и весной ходила пешком туда ежедневно, а зимой в Мишковке жила у знакомых на квартире. Я все время торчал около нее, пока она готовила уроки, возле нее и научился читать.
В 1933 году, на год раньше срока, пошел учиться. В то время в школу детей набирали с 8 лет. Но... 1 сентября все мои друзья, а так получилось, что они были старше меня на год, ушли на занятия. Я остался один. В ноябре случились заморозки, и я захотел исследовать первый ледок на нашей речушке Глинке. Исследовал... да так, что с головой окунулся. А возле нас речка была глубокая. Вытащили меня соседи. Вечером вернулась мать с работы, расплакалась. Дескать, "пропадет хлопчик, сиротинушка моя". Посоветовалась с людьми и утром взяла мать меня за руку и повела в школу. Учительница первоклашек Евгения Александровна (говорила она с заметным противным дефектом, отчего не всегда разборчиво, за что ее прозвали "Кулдычка") маму и слушать поначалу не хотела: ведь шла вторая учебная четверть. Но когда проверила, как я читаю, как считаю, взяла. Выдали мне книжки, тетради, карандаши.
И пошла учеба. Сестра Анюта вечером возвращалась из Мишковской школы, а я заранее в окно, что выходило из хаты на улицу, выставлял ей для отчета свою раскрытую тетрадь с выполненной домашней работой. Она останавливалась, прямо через стекло проверяла, забегала в хату, хвалила меня, радовалась, ласкала.
В 1934 году Анюта закончила семилетку. Дядя Андрей взял ее в Гомель. Мама снарядила ее по бедности и отправила с дядей, с надеждой, что она там будет учиться дальше. Обещал дядя помочь, но Аня стала у него в доме нянькой для малых его детей...
Остались мы с мамой вдвоем. Сестра Поля (в деревне ее звали Палажка или Палага) жила отдельно.
Поля с детьми.
Муж ее Федор, с которым мы дружили, был направлен в Стародубскую МТС на курсы трактористов. Прозвище у Федора в деревне было "Бохан" или "Боганец" (так у нас называли буханку круглого деревенского хлеба). К Федору это прозвище очень подходило: он был такой приятный, справный. Стал он трактористом. Работал в тракторной бригаде, которая обслуживала несколько колхозов. Я часто бегал к нему километров за пять-шесть. Он останавливал трактор, я залезал к нему.
Бохан (в галстуке) с членами тракторной бригады.
Трактор "ХТЗ" (харьковского завода) был еще без кабины. Согнувшись, я сидел возле зятя. Пыль, грохот, гарь. Но я был так доволен. Иногда на ровной борозде давал "порулить". Для мальчишки это было счастье, ну предмет гордости. Друзья, у которых были отцы, завидовали мне, что у меня такой зять.
Чтение
Я много читал. Прочитывал все, что попадалось. Но книг тогда было мало. Выручали друзья, односельчане. Даже знакомые из соседних деревень давали мне книги. То что было в школьной библиотеке, а состояла она из одного шкафа, я прочитал быстро, и сам не заметил как. Это были мои первые книги. Среди их авторов Гюго, Твен, Скотт, Верн и др. Очень любил газеты. Первой из них была детская газета "Колхозные ребята". Издавалась она при "Крестьянской газете". Мне она была родной, понятной. Позже привязался к "Пионерской правде". Просил мать подписаться на эти издания. Непросто это было сделать: денег-то в доме не было! Но мама меня понимала и газеты выписывала. Помню, как она берегла каждый номер и как мне попадало, если я свои газеты разбрасывал. Тяга к прессе у меня была большая. Если я заходил к своим друзьям, родители которых выписывали газету, даже взрослую, меня от чтения трудно было оторвать. У Павки Лозовского мать всегда новую газету вешала на стену в качестве украшения. По деревенским понятиям газета и была украшением: там были картинки, рисунки. И вот я, бывало, приду, разуюсь, становлюсь на лавку и, задрав голову, долго читаю.
Завидовал я ребятам-авторам. Ведь подписи под заметками - это фамилии моих ровесников. Решил как-то и сам попробовать написать заметку. Рассказал, что в нашем классе есть хорошие ученики, но есть и плохие. Кляуза такая получилась. Из редакции ответили письмом, аж мама перепугалась: думала что из Гомеля от дяди что-то нехорошее. Мне написали, что такое есть в каждом классе, в каждой школе. Посоветовали, о чем надо писать, как писать, пригласили в юнкоры. И когда семиклассники нашей школы подготовили к поступлению в зооветтехникум полуслепого взрослого колхозника, я написал об этом в газету. Напечатали. Это был мой первый "прорыв" в прессу. Случилось это, кажется, в 1936 году.
В 1935 году в селе построили школу-семилетку. Из того, когда-то завезенного отцом, леса. Приехали новые учителя. Школьная жизнь мне стал нравиться еще больше. Был постоянно в отличниках. К праздникам и знаменательным датам за отличную учебу и активную общественную работу меня всегда премировали. То ботинки выдадут, то новую фуражку. А однажды ситчику на рубашку вручили. Но он так понравился сестре Поле, что мне пришлось поплакать, но уступить материал племянникам. Помню, были в школе ходики. Висели они в седьмом классе. Уроки начинались строго по часам: когда в школу собирались ученики со всей округи, директор ставил стрелки на 9.00 и велел звонить в колокольчик! Помню, когда уже учились в выпускном классе, иной раз шалили: во время урока за спиной учителя указкой сдвигали минутную стрелку и так сокращали на несколько минут занятия.
Как только в колхозе открылся клуб, я сразу же стал участвовать в самодеятельности. Читал на вечерах стихи, играл в пьесках, пел в хоре и сольно "По долинам и по взморьям", другие революционные песни. А потом и почетное поручение: по вечерам в колхозном клубе для колхозников читать вслух газеты, журналы. Особенно хорошими слушателями были старики. Бывало, прихожу, а они ожидают: "Ну-ка, Егорушка, поведай нам, что там в какой державке делается!" Помню, один из них послушал, как я читаю, а потом по голове меня погладил и сказал: "Вот бы отец твой порадовался".
Обновление деревни
В эти годы в село бурно вживалось все новое: появились тракторы, сложные молотилки, сеялки и другие сельхозмашины. Эти перемены, нас селян, удивляли и радовали. Но если одни осторожно присматривался к новшествам, другие стремились быть в гуще этих изменений. Очень активным был колхозник Алексей Сапенок. Любил всегда быть впереди. Особенно в новшествах. Вот купили новую молотилку. Установили, начали молотить. И видим, вместо "барабанщика" (так назывался человек, подающий снопы во вращающийся барабан), уже Алексей "шурует". И не пускает к себе никого. И так везде. И прозвище он получил "Летело". А сыновья его - мои друзья, тоже носили это прозвище.
Глава 2
Прогресс и культурная жизнь
Культурная жизнь стала интересней: один-два раза в месяц привозили кинопередвижки. Сначала крутили немые фильмы, а потом уже и звуковые. Привозили кино на автомошинах-полуторках, борта которых были украшены кинорекламными красочными плакатамих. Мы, детвора, - главные зрители. Когда в село въезжала "красивая киномашина", то мы ее сопровождали огромной гурьбой до клуба. И село знало: сегодня праздник: кино. Когда демонстрировался немой фильм (в клубе, а до того, как построили клуб - в школе, летом же где-нибудь в сарае), киномеханики (кинушники) часто назначали меня громко читать надписи на экране. Получалось у меня с выражением.
Когда мы, ребятишки, узнавали, что в соседнее село приехало кино, вечером бежали туда. Назавтра смотрели у нас. А потом ходили в следующее за нами село, к соседям с другой стороны. И многие фильмы потому знали наизусть.
Пионером я был активным. В 1938 году на колхоз дали одну путевку в открывшийся районный пионерский лагерь. Послали меня. Лагерь располагался в селе Солова. По тем временам - чудо. Питание отличное. Там я узнал, что такое кофе, какао.
В 1939 году опять путевка. И опять "заработал" ее я. В лагере перезнакомился с ребятами, потом переписывался с ними, особенно со стародубскими. В деревне удивлялись: к нам часто стал носить письма почтальон. Но не только хорошие воспоминания остались у меня о том времени. Помню такой случай из лагерной жизни. Мы приготовились к празднику. За селом километрах в трех собрали хворост для костра. Сложили его вокруг растущей елки конусом. За день до праздника в тихий час - тревога: горит наш костер. Как я бежал! Прибежал раньше всех, что мог, разбросал. Погасили, потом готовили заново. Подожгли местные, которые смотрели на нас, как на чужих. Завидовали нам и дети и их родители. Дружба с ними не клеилась.
Друзья и проказы
А дома вокруг меня всегда были мальчишки. Маму мою за доброту, приветливость, юмор они любили. Нам было вольготно. Играли, конечно, в войну. И вот помню, в 1938 стали вооружаться самопалами. Даже Давидок, колхозный кузнец-инвалид, увлекшись нашей идеей, подпольно нам помогал. Мы ему за услуги качали горн (поддувало): это тяжелая работа. Находили старые стволы и в кузнице обрабатывали по своему проекту. Так и вооружились. В селе стали слышаться выстрелы. Но вскоре нас разоблачили. По пути в школу мой друг Миша из самопала выстрелил во двор к соседке. А там были куры, и заряд попал в петуха (справедливо - ведь мужик, а тут "война"). Муж соседки схватил погибшего петуха и в школу. Прямо к директору Григорию Созоновичу Феськову (это бывший офицер царской армии, был в плену у немцев, поэтому преподавал у нас немецкий язык. Учил тому, что мог припомнить).
И приказал директор всем мишкиным друзьям принести и сдать самопалы. Конечно, нам жалко было расставаться со своим "арсеналом". Вот мы тогда нашли гильзы от винтовочных патронов и прикрутили проволокой к дощечкам. Это и сдали.
- Ого! Настоящее оружие! - произнес директор. А мой друг Ян шепнул мне на ухо: "Видел бы он те!"
Более разумно подошла к нашему разоружению моя мать, никогда не видавшая настоящего оружия. Несмотря на отсутствие военных знаний, она отыскала настоящие мои самопалы и бросила в речку. Говорила потом: "Аж дым пошел!"
Родителей мы не очень боялись, хотя угроза хорошей порки нас, конечно, сдерживала. Но были в селе авторитеты, которые могли воздействовать на нас одним словом или даже взглядом. Таким был дед Мисник, являвшийся для пацанов и строгим контролем, и добрым советчиком. Свои воспитательные функции он исполнял добровольно. Ребятишки его и побаивались и уважали. Родители, пользуясь этим, жаловались ему на непослушных своих сынков, но чаще нас просто пугали, мол, будешь проказничать, скажу Миснику. И действовало это безотказно. Он не был злым и никогда ни на кого не поднял руку, но достаточно ему было произнести слово, чтобы утихомирить шалуна. Если возникал у нас спор, и кто-то говорил "дед Мисник" сказал, то возражений не следовало. Я тоже думал, что он всегда прав. В общем, был он авторитетом и образцом. Но однажды вышел вот какой случай.
Мать взяла меня на колхозный вечер. Вечера такие проводились у кого-нибудь на квартире, в хате. Я сидел на печке и незаметно все оттуда созерцал. Взрослые пели, плясали под гармонику. Потом вдруг заспорили. Разговор завертелся вокруг замужней дочери Мисника. Все в открытую говорили, что с ней гуляет женатый бригадир. А дед Мисник, не обращал на это внимания и продолжал плясать под гармонику, притопывая и приговаривая: "Абы дни писали..." То есть, лишь бы бригадир трудодни начислял.
Совсем по другому относились в селе к нашему соседу Елисею. ("Лисею" - по-тарасовски). Из бревнышек (не из бревен) смастерил себе хатку маленькую. Прошло время, и он нашел себе пару, женился. Шли годы, а детей у них так и не родилось. И вот это вызывало к ним отчуждение, непонимание, насмешки, у каждого свои догадки. Считались они из-за своей бездетности как бы неполноценными в крестьянском понимании. И над ними подсмеивались. Если где-нибудь мы мальчишки, нашалили в садах, в огороде, что-то испортили в колхозной технике и не были уличены, пойманы, в селе издевательски говорили: "Это лисеевы хлопцы натворили". А мне было жаль его. Но во время оккупации он стал сотрудничать с немцами. И тогда мы уже его опасались.
Мы потихоньку взрослели. Друзья мои стали покуривать. Не мог же я оказаться в стороне от этого соблазна! И даже на своем огороде посадил табак. Мать думала - цветы. (У нас с матерью было много земли. Аж три участка, но в разных местах).
Табак у меня получался на "пять". Все операции его приготовления освоил: правильно сушил лист, толок в ступе коренья. Соседние дедушки любили у меня потчеваться. Приходили в гости покурить. Мать, конечно, разобралась что к чему, но особенно не преследовала. "Хоть мужиком в хате пахнет", - говорила она.
Сельский труд
Летом посильно работал в колхозе. Еще бывало, не закончились экзамены (испытания), а бригадир Егор Руденок стучал к нам по утрам в окно и кричал: "Варвара, скоро твой дармоед закончит задницу протирать в школе? Уже сенокос начинается!" Наше дело было граблями ворочать ряды скошенной травы, когда они подсыхали сверху. И так до тех пор, пока они не были готовы к сгребанию. Длинные были ряды.
Любил очень купаться. Плавать научился быстро. И плавал неплохо, лучше многих. И вот что я придумал и предложил друзьям. Концы скошенных рядов упирались прямо в реку, в ее берег. И тот, кто раньше всех закончит свой ряд, то есть дойдет до берега, тот первый и ныряет и последним вылезает из реки. И вот мчимся наперегонки, только грабли мелькают. Искупаемся и снова бежим к началу рядов своих, к старту, так можно сказать.
Бригадир удивлялся: за полдня дневную норму выполнили и всех чубы мокрые от речки. И так было, пока сено не высушили на всей территории, на всей площади. А потом сгребали его. Со взрослыми складывали сено в копны. А вот метать стога не приходилось. Не дорос. Война помешала. Еще собирали колоски после жатвы жита. На конной молотилке погоняли на кругу лошадей. А осенью мать радовалась: на трудодни нам привозили зерно, картошку и овощи и все, что распределялось в колхозе.
Хлеба (ржи) после уборки, обмолота приходилось сначала по 700 граммов на трудодень, потом по 800, а в 1939 году уже по одном килограмму. Бывало килограммов 300-350 хлеба мы с мамой и получали. Да еще ячмень, просо и остальные продукты. Даже мед. Яблоки, фрукты. В колхозе была своя пасека, свой большой сад. А потом зерно мололи: была своя паровая мельница, и был старый ветряк в соседнем селе. А кашу пшеничную и пшенную толкли дома в ступе. В колхозной маслобойне давили коноплю на масло. Замой в доме всегда была работа. Но учебе это не мешало.
Домашнее хозяйство
Трудней всего было с дровами. Надо было просить кого-нибудь из взрослых брать меня с собой в лес. Моим делом было присматривать за своей лошадью и лошадью того, кто брал меня, следить за упряжью, увязкой дров. Лесники у нас были страшные. Рубить, а тем более пилить добрые деревья для дров не давали. Отбирали пилы, топоры. В конце концов, привезешь какого-нибудь хвороста, а мать недовольна: "Привез сорочье гнездо!" Еле протапливала печку. Едва хватала тепла, чтоб еду сварить. У нас в хате зимой всегда было холодно. Даже иной раз вода в ведре замерзала. Мать горящие угли рассыпала по старым сковородкам и расставляла на всех подоконниках. Двойные рамы в селе редко у кого были. Окна чуть-чуть оттаивали и то на некоторое время. Поэтому самым желанным временем было наступление весны. Очень ее ждали. Бывало, зимою мать спрашивала: "Егор, когда уже будет твой хавряля (февраль, значит)? Скорее уже, теплее стало бы".
Помогал ходить за коровой Дымкой, так назвали ее за светлую масть. Она ежегодно весной давала нам теленочка. Любил за ними ухаживать. Сена давали на трудодни и сами его заготавливали: в садике нашем (две яблони, две груши, несколько слив и вишен) траву скашивали. Каюсь, иногда с матерью зимою ходили ночью к стогам колхозным и в мешки себе дергали сено. Зато всегда было свое молочко. Держали поросенка, кур. Куры под моим присмотром становились ручными, что очень тревожило маму. Их запросто могли украсть. Поросенок, теленок тоже были за мною. Бегали следом, были ласковые. А потом осенью плакал, когда их превращали в мясо. Кормил корову и водил ее поить к колодцу. На развлечения времени почти не оставалось. Только книги! Коньков у меня не было настоящих. Проволоку натягивал на кусок-деревяшку. Лыжи из старых бочек сделаны. Ребята со мною любили играть в войну, стрелять из самопалов, иногда соблазняли покурить. А когда касалось катка, дадут покататься немного на своих коньках, сделанных отцами, а потом, заберут и ехидно провожают: "Иди-иди. Тебе же надо уроки готовить"...
Отношение с односельчанами
С селянами у меня были прекрасные отношения. Я всем старался в чем-то помогать. С охотой. Помню: иду по улице, а впереди толпа. Подошел. Лежит корова, издыхает. Люди ахают, суетятся. Узнаю: корова проглотила целую картофелину, которая там, в глотке или дальше, застряла. Решение возникло у меня молниеносно. Снимаю рубашку и засовываю руку осторожненько корове в глотку (руки у меня тонкие). Нащупал картофелину, она там плотно сидит. И начал я ее ногтями большого и указательного пальцев крошить аккуратно. Одни начали меня осуждать, другие, вступились за меня, стали их одергивать. А мне тем временем удалось раскрошить клубень. Корова пришла в себя, поднялась и побежала. Рука моя была в крови. Но все обошлось. А хозяйка коровы, тетка Проня (Ефросинья или Прасковья) вечером принесла бутылку самогонки и целовала меня. Ефросинья эта, по прозвищу Калуга, мало походила на женщину: крупная, повадки мужские. На шумные сельские праздники всегда чем-нибудь отличалась. Где толпа подвыпивших мужчин, там и она. Рукава заворачивала, матюкалась, размахивала руками, если назревала драка. А в драке лезла напролом, но никогда ей в переделках не попадало: мужики были мужиками и вели себя с ней "по-джентельменски". А обычно в быту была она простая веселая баба. Любила при гармонисте барабанить в бубен и хорошо это делала. Меня, после того как я спас ее корову, зауважала очень.
Признаюсь, что мы и сами гнали хорошую самогонку. Это зелье помогало нам находить помощников в каком-то хозяйственном деле, которое я по малолетству или из-за недостатка сил не мог сделать. Я с зятем Федором быстро освоил технику и процедуру самогоноварения. До мелочей. Такой у меня характер, что я люблю во всем дойти до сути, стараюсь, выполняя какую-то работу, следовать продуманному плану. Потому и подготовку солода, и заделку и сам химический процесс осуществлял очень скрупулезно. Умел определить зрелость, крепость. Умел правильно ее развести. Моя самогонка в деревне считалось одной из лучших.
Учеба. Старшие классы. Педучилище.
Но деревенские и домашние дела не мешали мне в главном - учебе. И мама меня в этом всегда поддерживала. Стать учителем (а у нас с мамой это была совместная мечта) я решил, еще тогда, когда встретился со своей первой учительницей. А когда я понял, что могу учиться на "отлично", то для меня это стало и увлечением и делом чести. С одной стороны учителя хвалили, мама была довольна и не переживала, друзья мной гордились, а с другой - приятно было помогать товарищам, когда они просили разъяснить непонятное, или выручить их во время контрольной, дав списать. Перед экзаменами (тогда они именовались: "испытания") директор школы брал с меня обещание сдать все только на "отлично". И я давал такое обещание. И пути назад после этого уже не было.
1940-й год. Заканчиваю свою Тарасовскую семилетнюю школу. В свидетельстве только отличные оценки. "Похвальная грамота" в придачу. Давно решено - далее Стародубское педагогическое училище. Пешком за 22 километра несу свидетельство и документы. Директор педучилища Петр Осипович Рыженков посмотрел мои документы, похвалил меня. Но... в приеме отказал. Дело в том, что мне тогда было 14 лет. Через три года - в 1942-м, когда стану выпускником училища, - будет семнадцать. Значит, мне, как несовершеннолетнему, не доверят работать с детьми. Это был для меня удар! Но к счастью завхозом в педучилище работал в ту пору Сергей Руденок из нашей Тарасовки по прозвищу Дедок. Тот пошел к директору, расхвалил меня: "хороший хлопчик", "сирота", "в селе его любят", "вечерами в клубе помогает" и т.д. И я был принят.
В Стародуб на учебу явился с большим самодельным "чемоданом" - ящиком с ручкой. Поселили в общежитии. Все бы хорошо, да на занятия оттуда ходить километра два. А обувка у меня была плохая. Ботинки старые, с постоянно новыми дырками. Достались от сестры Анюты. Пацаны в комнате подобрались компанейские, все на год старше меня. Мой односельчанин Павел (Павло) Бородавка уже учился на втором курсе. Мы с ним в Тарасовке были только два отличника на всю школу. Скверная моя сельская речь, "имидж", манера держаться дали себя знать: отличником сразу не мог стать. Ведь в деревенской школе даже учителя говорили неправильно, а были и такие, кто нас, учеников, если пытались говорить по-городскому, высмеивали. Однажды в первых классах, я, сравнивая что-то с чем-то, сказал вместо "як" "как". Учитель прикрикнул на меня: "Какать на двор!". В училище на специальном стенде, установленном в коридоре, ежедневно вывешивались все полученные нами за день "отлично" и "плохо". Переживал я, редко видя себя в левом столбце. Но пришло и мое время, когда фамилия моя твердо обосновалась в первом столбике.
Каждую субботу после занятий отправлялся пешком в Тарасовку, а в воскресенье после обеда - назад. В "хотыле" за спиной каравай домашнего хлеба, литр молока, кусок вареного мяса, домашний сыр и десятка денег. Скажу для сравнения, что в ту пору в столовой училища обед стоил 75 копеек, ужин, завтрак по 25 копеек. Хлеб лежал на столе бесплатный. Тяжело было тащить припасы за 20 километров, но для себя же. Весь путь занимал четыре часа с лишним.
В воскресенье мы (а было нас несколько человек) в своей Тарасовке ожидали студентиков из Андрейкович, потом по пути к нам присоединялись студенты из Мишковки, Хомутовки, Дохнович. Таким гуртом до Стародуба было идти и веселей и легче.
Стародуб
А город Стародуб после села казался чудом: магазины, двухэтажные дома, мощенные дороги, златоглавые церкви. Наше училище (сейчас это, кажется, завод "Реле") в Стародубе было самым красивым зданием. Рядом городской Парк имени Щорса. В училище прекрасный актовый зал. Мы - студенты - с учителем чистописания Игнатием Федоровичем Замотаевым поставили на сцене спектакль "Богдан Хмельницкий". Игнатий Федорович блестяще сыграл Богдана.
В кинотеатре "Волна революции" я посещал каждый фильм. Из общежития по льду озера, и вот оно - кино. Ранней весной лед на озере подтаял, и я однажды провалился. Промок весь. Хорошо еще, что я, когда одним из первых вселялся в общежитие, выбрал себе койку возле печки. На курсе редактировал и выпускал стенгазету. Весной 1941 года отлично сдал экзамены за первый курс.
Однажды меня вызвали с урока: заехала ко мне сестра Аня. Она ехала из Гомеля в Тарасовку в гости. Преподаватели мои ей рассказали, что я за год хорошо подрос в ученье, умею держаться при общении с собеседником, овладел правильной речью, хорошо учусь и буду хорошим учителем. Потом Аня уехала к маме в Тарасовку, а через несколько дней и я явился домой на каникулы.
Аня приготовила мне сюрприз: поездку в Гомель. Это была для меня большая радость. Я ведь еще не знал больших городов. Провинциальный Стародуб казался мне большим населенным пунктом. Только в 1940-м году я впервые увидел поезд. Помню, рассказывал о нем друзьям, оставшимся в селе: "Такой, как если все наши хаты поставить друг за дружкой на длинные, бесконечные железные полосы - рельсы. Эти домики на колесах вагонами называются. И тянет их машина с громким ревом, а из трубы дым валит". Аня немного погостила в Тарасовке, и вот в одно из воскресений июня мы с ней едем на попутной сельской подводе на станцию. Что такое? В Стародубе люди на улицах оживленно разговаривают, некоторые плачут. Заскочил в педучилище. А там все хмурые, в слезах. Это было 22 июня 1941 года. По радио сообщили, что немцы бомбят наши города. В Гомель меня Аня, конечно, не взяла. Уехала одна, а я вернулся в Тарасовку.
Глава 3
НАЧАЛО ВОЙНЫ
Жадно ловили сводки, слухи о войне. Стали уходить на фронт мужчины. Ушел и Федор, зять наш, тракторист. Но служить его оставили недалеко от дома - на военном аэродроме в Картушине, что в 12 километрах от Тарасовки. Я с сестрой Полей (его женой) ходил к нему несколько раз. Видел близко наши самолеты, взлеты и посадки, наблюдал, как загружали самолеты бомбами, листовками.
Работал в колхозе на лугах и в поле с военным воодушевлением. Пришлось мне участвовать в эвакуации колхозного скота (коров, телят) на восток. И своих собственных коров тоже угнали. Но я вернулся и... со своей коровой Дымкой. Пожалел отдавать. Прошли мы с ней туда 40 километров. В дороге ее доил. Ночевал у людей. Дымку потом все равно забрали немцы.
12 августа из села ушли в армию все военнообязанные мужчины. Проводы были волнующие.
А уже 20 августа немцы заняли Стародуб. Под Мишковкой (7 км от Тарасовки) наши заняли оборону. Начались бои. У нас хорошо были слышны взрывы, пулеметные очереди, а, как стемнеет, видны были вспышки, отблески прожекторов. Вскоре фронт пришел к нам. Мы, мальчишки, добирались до самой передовой. Ползком, согнувшись, где как...
Однажды оглянулся назад, увидел что-то белеется. Подползли друзья и сказали: "Егор, скажи своей матери, чтобы она не лезла за нами и возвращалась домой. А то ее белый платок увидят немцы с самолета и бросят бомбу". Оказывается, она все время продвигалась за нами. Боялась за меня. Ночью наши стали отходить. На шляху слышны были ночью шумы машин, повозок.
ПОД НЕМЦАМИ
И 26 августа фашистские машины въехали в Тарасовку. Долго я не мог опомниться. Патриот до мозга костей, не смог примириться с тем, что враг пришел и "взял меня в плен". Несколько дней сидел дома на чердаке. Старики предупреждали, что прятаться опасно. Немцы могли обнаружить. Они всюду по селу шарили в поисках яиц, кур...А я был на вид старше своих лет, да и одежда у меня была уже не совсем мужицкая, сельская. Ведь "студент". Подумали бы, что красноармеец, забрали бы в лагерь.
Отгрохотав, фронт ушел на восток. Стали убирать колхозный урожай. Убирали, свозили в амбары. Немцы забрали большую часть, остатки делили между людьми. Колхоз ликвидировали, но скот колхозный решили оставить на зиму в колхозных скотных дворах. Образовалась власть немецкая: бургомистр, староста. Появились из среды односельчан и немецкие слуги, холуи (те, кто был недоволен советской властью). Полгода жили непонятно: ожидали наших назад.
Стали возвращаться в село и мужчины, которых призвали в начале войны в армию. Кто-то во время отступления сам отстал от части (ведь рядом своя хата), кто-то вырвался из немецкого плена. Много в селе появилось мужчин-чужаков. Некоторые вдовы обзавелись мужьями-примаками. Сбежал из плена и наш зять Федор.
ЧАСТНЫМ УКЛАДОМ
В марте 1942 года стали делить колхозное имущество. По семьям и по душам в семье. Появились списки: "двухдушки", трехдушки", "четырехдушки" и т.д. Руководили устройством новой жизни появившиеся неизвестно откуда сельские богатеи-кулаки и немецкие холуи, прихлебатели. Коров, свиней немцы угнали, стали делить оставшихся лошадей. Себе холуи захватили лучших лошадей, лучший инвентарь. Остальным - что осталось. Нам с матерью (двухдушки мы были) дали жеребенка (кобылку). "Это семья комсомольца", - ехидно говорил дед Овсяк, оправдываясь, почему нам нет лошади. (А я и в комсомол-то вступил в армии - в 1944 году). Но по духу был советским, а, значит, не лояльным к новой власти.
Кобылка, которую нам выделили, находилась в конюшне четвертой бригады (поселок Круглое) в четырех километрах. Пошел я за ней. Забрать ее не получилось. Жеребенок оказался очень резвым. "Собственность" моя вырвалась и, не пожелав признавать своего хозяина, вернулась домой, в конюшню.
А сестре моей и Федору (они четырехдушники) выделили кобылку справную. И оказалось она из этой же конюшни. И больше того, она, оказывается, доводилась матерью моей малышке-кобылке. Поехал я верхом на зятевой лошади за своей Светланой. (Я сразу же дал ей такое имя: она была светло рыжая, грива белая, жесткая). Оттуда еду верхом, а Светлана бежит за своей мамкой. Так и стал я хозяином, не собираясь и не думая им быть.
Весной стали делить земли колхозные. Поля раскинулись вокруг села и наделы получились в разных местах. Вот очередное поле, например. Его разделяют на участки: для "двухдушек", для "трехдушек" и т.д. Вот наш клин для "двухдушек". Двухдушки делят его между собой. И так каждые "одинаководушные" семьи получают свою землю (тащат талончики, номера). Я быстро освоил этот дележ. Помогал, замерял, вычислял. "Двухдушники" не могли без меня управиться. Соседом нашим на поле был Дед КарпенОк. Баптист. Необычное явление в селе. Сын его Толик жил в городе. Грамотный был. До войны наезжал домой, когда общество баптистов собиралось у отца. Произносил проповеди. Пел со всеми. Баптистов в наших краях почему-то называли "штунды". Мы часто подбирались поближе и слушали пение. Мне нравилось. И речи хорошие. Все о доброте, душе.
В войну мы с дедом Карпенком сошлись поближе. Он меня уважал. Я размерял ему грядки, вычислял площади под посев и посадку. Замечал, что была у него цель: вовлечь меня в их "братство". Часто заговаривал со мной. Говорил о любви к ближнему, об опасности иметь "гордыню". Помню его притчу. Он рассказывал, что один сын во время ссоры поджег отцову хату. Отец вышел, смотрит на горящую свою избу и говорит сыну: "Как хорошо было нам. А сейчас еще лучше. Как тепло". И стал греть руки и обнимать сына. То есть: в человеке не должно быть зла.
По несколько раз приходилось перемерять участки. Люди боялись, что меньше положенного достанется. Ведь это земля. Вся жизнь крестьянина. К посевной разделили инвентарь: телеги, плуги, бороны. Подошел сев. Помню, как решали, когда начинать сеять. Был у нас в селе дед Голобурдо (прозвище такое). Он был специалистом срок начала пахоты определять. Его приглашали на поле, он снимал шапку, брал ком земли и прикладывал к лысине. И если говорил: "Рано. Земля не согрелась еще", пахать не начинали. Но если сказал: "Можно", - уже никто никаких других указаний не ждал.
КРЕСТЬЯНСКИЙ ТРУД
Тяжело мне было. Вкусил сполна, что такое в деревне безотцовщина. Сиротское детство. Но я изо всех сил старался не подкачать, не опростоволоситься. Ладони от ручек плуга были в кровяных мозолях. Терпел. Все вспахал, все засеял. Иногда помогал зять. Но больше я ему помогал, когда подучился.
Подошли незаметно луга. Сенокос в нескольких местах. Дед Дунич подарил мне косу. До предела изношенную. Научился готовить косу к работе, косить. Тоже через боли, мозоли. И полюбил сельскую работу, втянулся в нее. Зазеленели всходы на наших собственных участках. Мать перед всеми хвалилась мною: ровно засеял, хорошо обработал. А сеяли мы ячмень, пшеницу, овес, просо, гречиху. Нормально убрали сено. Перевезли домой. С каждой удачей укреплялась тяга к труду хлебороба. "Хозяин!" - говорила мать.
Убрали коноплю. Все обмолотили. Летом засеяли участки озимыми. Уже мне не было страшно, что не справлюсь. Начало крестьянское было положено. Потом возили на мельницу. Мололи. А кашу толкли в ступе дома. Убрали картошку. Часть зарыли на зиму в бурты прямо на своем дворе под окнами хаты.
НО ШЛА ВОЙНА
Мирная картина получается. Но шла война. Немцы в деревне бывали редко. Хозяйничали наши: полицаи, бургомистр, сельский староста Сапенок. Потом сменил его Кузьма Лозовский. И как назло все они были отцами моих друзей, которые, как и я, были патриотами и испытывали страшную ненависть к фашистам.
Начали отбирать хлеб, забрали нашу корову Дымку. Старших ребят вербовали в полицию. Дружил я по-прежнему с Гришей (Яном). Известная это была в селе пара - Ян и Кидя. Друзья закадычные. Ян год, когда я учился в Стародубском педучилище, еле выдержал без меня. А теперь в оккупационном своем селе мы наверстали упущенное время разлуки. Отец Яна участник гражданской войны, красногвардеец. Контужен был, а инвалидность в селе в то время не почиталась. Инвалидов высмеивали. Над ними издевались, глумились. И Степан Панфилыч - отец Яна - подвергался таким насмешкам.
У Яна был старший брат Николай. И вот однажды к их дому подъезжает немецкий мотоцикл, в коляске которого восседает Николай - гришин братец - в немецкой красивой форме. Значит, предатель. А сестра его Мария, когда в Ленинграде начались бомбежки, с дочерью приехала в нашу Тарасовку. И ... Закрутила тут любовь с немцами, с полицаями и с другой разной сволочью. Гриша не мог этого переносить. Он стал все больше находиться у нас. С матерю моей дружил, любил ее, неграмотную, но умную, хорошо понимавшую нас.
ПАРТИЗАНСКИЕ "ЧИЖИКИ"
Хотя я был осторожен, но в селе замечали мое отношение к событиям. У меня всегда были листовки. Заходили часто партизаны. Давали задания. Помогала и мать. Она со своей подругой Ксенией Розявко выпекала в нашей печке хлеб для партизан. В лесу "Красный Бор" я разыскал и посетил партизанский отряд. Впервые увидел там ротный миномет. И разочаровался. Я ведь уже наслышался об этом грозном оружии. А тут маленькая такая игрушка. Я об него споткнулся.
Просился взять в отряд. Не взяли: "Не дорос ты еще до оружия, - сказали, - ваша помощь в другом". Меня и ребят, помогающих партизанам, они называли "чижиками".
В мае 1943 года в день нашего сельского праздника "Вознесение" к нам в село пришел весь партизанский отряд. Партизаны разошлись по улицам, заходили в гости в хаты, угощались. Получился праздник. Вечером было весело, играла гармошка. Полицаи в лесу попрятались. Немцы после этого наше село возненавидели. Стали забирать все. Много скота угнали (оставили только лошадей, чтобы работали.)
Из отряда с нами, занимался молодой партизан Вася. У нас с мамой часто бывал. Даже ночевал иногда. И вот немцы дали приказ: с каждого двора воз сена нужно отвести в район (Понуровка). Это для немецких лошадей и для отправки в Германию. Операцию Вася с нами разработал простую. Жаль, что нельзя было в ней участвовать Яну из-за своих брата и сестры. С болью я сохранил задуманное в тайне от друга.
ОБОЗ МЫ ОБСТРЕЛЯЛИ... ИЗ ЛУКОВ
Обоз с сеном в Понуровку должен был идти через лес. А там партизаны. Значит - нет пути. Надо ехать в объезд. Это далеко. Но для немцев надежнее. При обозе два полицая. Но были и наши сообщники (крестьяне из села). Решено было готовое сено уничтожить на колесах. Изготовили луки. Концы стрел - крупные гвозди - обмотали паклей. Вася выдал пузырьки с бензином и спички (несколько штук и коробок). Рано утром мы вышли на указанное место, засели в кустах. Я оказался рядом с Володей Голышко. У меня отец дьячок, а его отец был священником. Стали ждать. И страх и волнение. Показался первый воз. Когда обоз поравнялся с нами, Миша Руденок (бывший завклубом) скомандовал "Огонь!" В возы с сухим сеном полетели огненные стрелы. А наш доверенный в обозе прокричал: "Освобождай лошадей!" Я только видел, как запылало сено. Возы обхватило огнем. Мы сбежали. Уже потом мы узнали, что лошади целы и здоровы, да и телеги почти не повредились. А сено превратилось в негодность. А потом, чтобы напомнить знающим об этой операции, кто-нибудь из нас запевал нарочно: "Распрягайте, хлопцы, коней!" Обошлось, никто не занялся расследованием этого дела. Ведь произошло все далеко от села. Списали, наверное, на партизанский отряд.
Собрали урожай. Для немцев свозили и сдавали под конвоем зерно в церковную колокольню. Заполнили ее всю. Наши "чижики" сообщили об этом в отряд им. Чапаева (командир Кошелев), который действовал кроме нашего Стародубского, в Погарском, Трубчевском районах. За ночь партизаны зерно перевезли в лес.
И много еще подобных дел приходилось проворачивать в несдающемся нашем селе.
АКЦИЯ УСТРАШЕНИЯ
И вот пришло 9 августа 1943 года. Вечером 8-го в село приехали немцы и полицаи. Много. На площади возле церкви устроили гулянье, играли на губных гармошках. Подключили и сельских гармонистов. Музыка. Девушки собрались на площади. Даже пели на той вечеринке бестолковые наши девчата.
Утром люди ушли в поле. И... село вспыхнуло с четырех сторон. Я выскочил из хаты и бросился убегать. Но за околицей меня остановил немец. В руках автомат, направил его в мою сторону. Пришлось остановиться. Сунул он в руки мне уздечку и показал, чтобы я взял лошадь в сельском табуне, что пасся на лугу неподалеку, и привел к нему. Они грузили на подводы добро, что забрали в хатах. А лошадей в деревне не было... Вот видно его и послали за лошадью. Но как это - помогать немцам своих грабить? Что делать?
И вдруг я увидел в табуне кобылу нашего старосты "Свинку". (Когда он проезжал на ней деревней, мои односельчане говорили: "Кабан на свинье".) Сумасшедшая была скотина. Она и кусалась, и лягалась, и гонялась за людьми. Вот к ней я и направился. И начал с ней поединок. А организовал его так, чтобы мы с ней двигались по направлению к реке. Удалось: как только я подхожу к ней поближе, она бросается на меня. Я увертываюсь, она гонится за мной. Немец видит, что я стараюсь, что лошадь виновата. И когда мы приблизились к реке, я прыгнул в воду - в самые заросли возле берега. Нырнул... И под берег. Притаился, замаскировался... Только рот наружу.
Выждал некоторое время, потом голову высунул, огляделся, прислушался: тихо. Перебрался на другой берег. Оглянулся: над селом стоит дым. Рядом с рекой было поле высокой конопли. Стал пробираться сквозь нее подальше от села. Наткнулся в конопляных дебрях на своих односельчан. Сидели и смотрели как горят наши хаты. И злость и бессилие.
Двадцать два дома сгорело в селе. Немцы увезли все, что смогли. Скот угнали прямо с пастбища, свиней погрузили на телеги.
ВЕЛИКОЙ ГЕРМАНИИ В ТОТ РАЗ Я НЕ УВИДЕЛ
Некоторое время мои односельчане не могли опомниться, жизнь будто замерла. Но мы с Яном старались смягчить обстановку и, чтобы как-то отвлечь односельчан от грустных мыслей, сочинили об этом пожаре частушки-двухстрочки. Вот что я помню из этого:
"Поднял ветер большой клок,
Загорелся Карпенок"
Тот самый, что рассказывал притчу о сгоревшей хате.
"На том краю против Яна
Загорелася Ульяна"
"Не успел морду умыть,
Глядь, Сазониха горить."
И ... люди стали улыбаться, отходить от шока и сами просили: "А ну Ягор, спой-ка про Сазониху!" или "Хлопцы, сочините еще что-нибудь!" Вскоре пришел приказ: всех юношей и девушек 1926 года рождения и старше отправить в Германию. Сестра Яна, что спуталась с немцами, приветствовала это дело. Обещала похлопотать за нас с Гришей, чтобы нас отправили в лучшем вагоне. Говорила: "Германию увидите!"
Получили повестки. На другой день сбор у волостного управления с вещами. Внизу: "за неявку расстрел". Всю ночь я проговорил с мамой. Я ей рассказал о том, что мы задумали с Яном, и она отвечала: "Делай, как знаешь. Я уже старая" А ей всего пятьдесят было, но по деревенским меркам это считалось солидным возрастом.
В эту ночь мы с Яном, выполняя свой план, выпили самогона и разлеглись в моем огороде. Утром собрались все, кто был вызван повесткой, возле управления, а нас двоих нет. Нет и нет. Тогда обоз отправили в район (опять в объезд вокруг леса), а за нами послали полицая, потому что кто-то сказал, что "они пьяные в огороде валяются". Приехал он на подводе. Возчиком был наш сельский мужик по прозвищу "Сундук". Мать оказалась хорошей артисткой. Все причитала: "Господин полицейский, простите их. Обрадовались, что едут в Германию, выпили и захмелели. Развезло их". Полицай пинками нас поднял и приказал грузиться на подводу и догонять обоз. А сам, к счастью, пошел по другим своим гадким делам.
Сундуку мы сказали: "Вкруговую нам обоз уже не догнать. Давай прямо через лес. В районе к нашим и присоединимся". А он легко так с нами согласился, что мы даже удивились. Поехали. Когда заехали поглубже в лес, сказали Сундуку: "Все приехали". А он ответил: "Я знал, хлопцы, что так и будет. Егор сроду водки в рот не брал, а тут... напился! И главное, что на радостях!"
Перекусили. Переночевали в глухом лесном поселке. А утром снова в чащу. У Сундука была пила. В благодарность наготовили ему дров, себе сделали шалаш, а возчика своего отправили назад. "Совру, что отвез", - сказал, прощаясь, наш мужичок.
Глава 4
ЛЕСНОЙ ЛАГЕРЬ
Обустроились. Рядом болотце с чистой водичкой. Харчей у нас полные сумки. Через некоторое время решил сходить в разведку в Тарасовку. На краю села спрятался в огороде одной старушки. Затаился. Выглядываю, всматриваюсь. И вдруг слышу: "Ягор, ты что, гурков (огурцов) захотел?" Обнаружила-таки. Неважный из меня вышел разведчик! Она мне и рассказала, что в деревне все тихо. О тех, кого увезли, ничего неизвестно.
Вернулся в лагерь. А на другое утро рано-рано слышим в лесу: "Его-о-о-р! Напряглись. Голоса-то знакомые, но вдруг облава, а друзей наших сельских пустили, как приманку. Замерли. Замаскировались. А крики приближаются. Вокруг нас уже идут. И вижу: наши хлопцы. Из тех, кого в Германию отправили. Выскочили мы из укрытия. Перепугали их. Потом обнялись. Ребята рассказали, что они полицаев, сопровождавших обоз, послали куда подальше, вроде бы даже подрались с ними, и ушли в лес. (Тут надо сказать, что дело было в сентябре и фронтовая канонада уже хорошо была слышна в наших местах. Полицаи, понимая, что, когда придут наши, им не поздоровится, чувствовали себя неуверенно. Да и все же деревенские, знакомые, а то и родственники. Не очень-то стрелять будешь в такой ситуации. В общем, закинули конвоиры винтовки за плечи да и пошли назад). Ездовых ребята и девчата отправили в деревню и научили говорить, что, мол, доставили в лучшем виде, а сами пошли искать нас.
Сказали: "Когда подвода ваша нас не догнала, мы догадались, что ты задумал не ехать. Ты хитрый!" Я узнал, что при нападении на полицаев отличился мой двоюродный Василь Карман. Таким образом, в лесу образовался целый лагерь тех, кому не посчастливилось увидеть Великую Германию. Стали решать, что дальше делать.
14 сентября уже отчетливо стали слышны отдаленные звуки орудийной стрельбы. А в следующие дни канонада еще больше усилилась. Ясно стало: с востока идет фронт. Решили перебраться поближе к селу. 18 сентября мы были в Тарасовке. Ночью обошли всех жители и увели их в лес. Боялись, что немцы напоследок что-нибудь сделают. Но ушли не все. Остались старики, осталась в хате и моя мама. В лесу мы, а нам было по 17 лет, вдруг почувствовали себя наравне со старшими. К нашему мнению прислушивались. Мы как будто сразу повзрослели.
МОИ ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ ПО ВРАГУ... ОСВОБОЖДЕНИЕ
Помню, в лесу подошел ко мне тарасовский бургомистр (до войны он заведовал клубом), достал наган и отдал мне. Подлизывается, значит. "Мол, я с вами". Так я вооружился.
Неподалеку проходило шоссе на Стародуб. Ночами по ней шли обозы, машины фашистов. Мы делали вылазки на это шоссе. Из своего нагана я несколько раз выстрелил вслед немцам.
21 сентября (День рождения Пресвятой Богородицы) рано-рано утром дед Понас, почти глухонемой, взобрался на высокий пень и удивительно громким голосом и, главное, отчетливо прокричал: "Люди!!! Идите на "шашу" (шоссе) встречать Красную Армию!" Откуда он узнал, так я и не понял. Вся масса рванулась к дороге. Солдаты наши шли усталые, запыленные. С новым, незнакомым для меня оружием. Заметил я, что многие из них останавливали внимание на мне. Всматривались. Понял: мне же было уже 17 лет, рост приличный, годен для войны и вдруг... не на фронте.
Вернулся домой к матери. У нее все было в порядке. Даже поросенок цел. Мы его и употребили на обед в честь освобождения. И вдруг сразу после обеда раздались орудийные выстрелы. Я пулей из хаты на улицу. Почти рядом с хатой наши установили пушку и били в сторону отступающих немцев. Мы все опять в напряжении, думали фашисты возвращаются. Но артиллеристы успокоили нас: немцы уже километрах 12 отсюда. Мы с ними побеседовали, рассмотрели все их хозяйство. Они понимали, что мы соскучились по своим. И им было приятно пообщаться с нами. В эти дни заезжал в село на грузовике с охраной мой дядька Андрей. Он был офицером, служил на аэродроме каким-то начальником. Мы, пацаны, в это время решили перезахоронить казненного полицаями молодого партизана, которого они зарыли его возле реки, в грязи. На сельском кладбище состоялся митинг. Дядя Андрей сказал речь и дал салют из пулеметной "счетверенки", установленной в кузове автомобиля. А вечером разрешил и мне пустить трассированную очередь. Так закончилось мое пребывание в оккупации.
УЧЕБКА: УЧИЛСЯ НА ИСТРЕБИТЕЛЯ ТАНКОВ, А ВЫУЧИЛСЯ НА ТАНКИСТА
Недалеко от города Нытва Молотовской (теперь Пермской области) располагался наш Пятый отдельный учебно-стрелковый полк. Среди оврагов расселились мы в готовые, но пустые землянки (в землянке один батальон), и началась уже всамделишная военная жизнь. Это было в начале декабря 1943 года.
Мое детство неплохо подготовило меня к военной службе. Я был вынослив, неприхотлив и довольно смекалист. Зачислен я был в батальон бронебойщиков. Изучил противотанковые ружья - ПТРД (Дегтярева) и ПТРС (Симонова). Освоил быстро. Стрелял нормально. По разным мишеням: по макетам танков, по движущимся фанерным щитам. Кроме занятий по специальности - строевая муштра. Но мне строевая нравилась. Получалось у меня. Не прошло и нескольких недель, а я уже помощник командира взвода.
Командир взвода лейтенант Сенчуков жил с женой в Нытве. Мне часто приходилось с другими курсантами ходить к нему на квартиру и помогать по хозяйству. Другие завидовали, потому что это был отдых. Командир нашего танкоистребительного батальона капитан Пашков был хороший хозяин. Похваливал меня за успехи на занятиях, в стрельбах, за активность, за общественную деятельность. Человек он был с юмором. Однажды вечером зашел в землянку, а у нас шум, гам. Дневальный от тумбочки отошел и вместе с нами кричит. И вдруг слышим громкое (у капитана был мощный голос): "Батальон смирно! Товарищ дневальный, командир танкоистребительного батальона капитан Пашков!" Все замерли по команде "смирно", а дневальный стоит с открытым ртом. Потом уж был хохот.
Однажды его на несколько дней куда-то в штаб отозвали по делам. И в это время у нас в хлеборезке проворовался сержант-хлеборез. Под чашки весов умудрялся подкладывать огромные гвозди, стальные пластины. Его из столовой убрали, наказали. Замполит вызвал меня и направил на его место. Я выдавал поварам продукты для закладки в котел, во время обеда сержантам-командирам отделений выдавал на отделение масло, сахарный песок.
Возвращается командир батальона. Увидел меня и ахнул: "Карман! Я же из тебя хорошего командира думаю подготовить, а ты забрался в эту келью!" И вызволил меня к моей большой радости. Больше всего мне не нравилось, что приходилось лукавить: стали земляки со всех батальонов ходить, чтобы поживиться. Не дать нельзя. Не поймут. Обидятся. А это значит, что другим недодавать надо. В общем, вырвался оттуда с большой радостью. А вообще-то кормежка у нас была неплохая, но, я слышал, что наш батальон снабжали лучше других.
Командиром полка был полковник Зорин. Полк наш полностью состоял из курсантов Орловской - нашей - области. И командир полка полковник Зорин называл нас "орлята мои". В это время я вступил в комсомол. И запомнил полковник меня по выступлению во время вручения комсомольского билета.
В январе 1944 года был принят новый Гимн Советского Союза. Направили меня от батальона в городской клуб разучивать слова и мелодию. Каждый вечер ходил. Подготовился. И поставлена мне была задача разучить гимн со всем батальоном. Волновался, но и был доволен. Построили батальон буквой "П". Заранее подготовили три экземпляра написанного крупными буквами текста и поместили их на больших стендах перед каждой ротой. Для меня посредине поставили большую бочку, подсадил меня и... остался я один на один с целым батальоном. Много вечеров на разучивание затратили, но пели потом на вечерних поверках здорово.... Я был в роте запевалой. Казалось, Уральские горы поют вместе нами: "Союз нерушимый республик..." "Славься, Отечество наше свободное..." В местной газете я написал об этом заметку "Горы поют".
По утрам слушал в штабе последние известия и потом проводил политинформацию с батальоном. Оружие свое - ПТР - я освоил хорошо, стрелял метко. Знал уязвимые места танка, устройство наших танков. Изучали мы и материальную часть машины.
И вот однажды... Приехали из Свердловска "покупатели". Срочный набор радистов в танковую школу. Командир батальона порекомендовал и меня. Когда нас забирали, командир полка вдруг заплакал. "Почему Вы плачете, товарищ полковник?" - осмелился я спросить. Он сказал, что привык к нам и полюбил. "Вы же мои дети". И добавил: "Больно мне. Ведь не все вы вернетесь назад".
В Свердловске мы обосновались в Еланских лагерях. Стало намного труднее. Радиодело. Морзе... пулемет... вождение танка, стрельбы разные... Вождение у меня не пошло сразу. Силенки не хватало. Рычаги возненавидел (левая гусеница, правая...) Ведь мне еще не было и 18-ти. А я из близнецов - тонкокостный. С рацией дело двигалось лучше, а вот из пулемета стрелял отлично. Очень уставал. Помню, как однажды ночью задремал на посту. Толкнули, очнулся, а мне в грудь направлен штык. Это "подшутил" наш старшина. Но как бы ни уставал, а участвовал в общественной жизни активно. В клубе был свой человек. Оценили мою инициативность, то, что я за всякое дело брался с огоньком. Предложили мне там - при клубе - остаться, на должности офицерской. Но я отказался. Рвался на фронт.
И вот, наконец, погрузились в эшелон и ... в путь. Проезжали через разрушенный Сталинград.
Отец после окончания учебки весной 1944 года.
ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЫМА
Попал я в Отдельную Приморскую Армию (командующий генерал Еременко). Она действовала совместно с Черноморским флотом. Направили в 19-й танковый корпус, потом в 51-ю армию. Под Анапой сформировали нас, рассредоточили по частям. Шли бои на Керченском проливе. Бомбежки немецкие круглосуточные и безостановочные. Особенно по переправам, плотам. Наши уже в Крыму удерживали плацдарм, но помогать им не было возможности. Немцы уничтожали все, что появлялось на воде. А нам, молодым стрелкам-радистам, прибывшим из Свердловска, нужно немедленно попасть на полуостров. И ждал нас сюрприз. Однажды старшина построил нас и повел на полевой аэродром. Там перед строем скомандовал: "Кто прыгал с парашютом - шаг вперед!" Молчание. "Не прыгали, значит, прыгните" - сказал он язвительно. Занялся с нами подготовкой старшина авиации. Подготовили в общих чертах. И вот посадка в самолет. И страх, и гордость.
В самолете темно. Нас поставили в затылок друг другу возле левой стенки. Спину давит тяжесть парашюта. Показали, где откроется выход в бездну. Старшина-инструктор был рядом, подбадривал, проверял, как мы "привязаны" к тросу. Чувствовалось, как рвутся за стенкой самолета зенитные снаряды. Значит, немцы ведут по нам огонь. Открылась дверь. Старшина принялся ловко нас вышвыривать. Замерло мое бедно сердце.
Хорошо, что не видна была земля. Где-то во мне что-то щелкнуло, замерло все от страха, и вдруг дернуло сильно и зашелестело над головой. Глянул: купол закрыл звезды. Ночь была светлая, лунная.
Самолет наш улетел. Стрельба прекратилась. То ли нас не видели, то ли под нами немцев не было. На фоне луны, то там то здесь, ближе были видны силуэты моих друзей, болтающиеся в пространстве. Приземлился мягко, как учили, притопнул о землю сначала на носках, потом всей стопой. Сначала потянуло в сторону, потом все успокоилось кроме моего сердца. Ракета... По ее сигналу мы знали, куда, в каком направлении нам двигаться. Я освободился от всех пут и полез через кусты, заросли, воронки от разрывов. Это была своя фронтовая земля.
Распределись. И опять я попал "в верха" на флагманскую машину "Т-34" ?16. Чуть-чуть притерлись, и вскоре началось наступление. В атаках наши машины не участвовали. А когда немцев погнали другие, мы преследовали их по узкой прибрежной дороге Крыма.
Как я понимаю, мы шли параллельно с отступающими, но быстрее. Зашли вперед и снова вышли на приморскую дорогу. Ночью быстрое совещание... И нашему и нескольким другим экипажам (под нашим командованием, потому что у нас ведь командир) дано особое задние: уничтожать отступающего противника на ходу, уничтожать технику и живую силу.
Наш экипаж пристроился к последней в колонне фашистской машине. Командир кроме связи по радиостанции приказал мне следить за сигнальными огоньками немецкой машины и держать связь с командирами других машин. Я изнемогал от сильного внимания и постоянной поддержки связи.
Когда чуть рассвело, мы остановили в покое отступающую технику немцев, выскочили, свернули вправо. На небольшом участке замаскировали машины сложенной в копны гречкой. И капельку отдохнули.
И вот утром, когда вслед за техникой по дороге пошли войска, мы и выскочили из засады. Расстреливали и утюжили гусеницами все, что попадало под гусеницы и огонь моего пулемета. Фашисты стали убегать с дороги на обочины, маскироваться по кустам. Опомнившись, открыли огонь. Сначала из стрелкового оружия, потом и пушки развернули. Противотанковых средств у немцев, видно, серьезных не было. Но гранаты швыряли. И мы продолжали свое дело: я стрелял из пулемета, водитель утюжил.
И вдруг оборвалась связь. Я еле-еле упросил командира разрешить мне выйти наружу и проверить антенну. Выбрался. Кругом грохот, трескотня, дым. Это у меня был самый страшный момент за всю войну. Антенну подвернуло, согнуло аж под ствол пушки. Конечно, замыкание. Потому и треск в наушниках. Потому и связь потеряна. Наладил все сразу. Но увидел та-а-ко-е! Вся передняя часть нашей машины была заляпана окровавленными кусками мяса, внутренностями. Такое никогда не забудется. Но вообще-то пересказать, что вокруг нас происходило не могу - из танка не много увидишь. Тем более, что напряжен все время: цель высматриваешь, а если не заметил чего, командир сапогом в спину "подскажет". Не со злобы, просто так быстрее. И рация много сил забирала. Связист я был неопытный, поэтому бывали сбои. Помню, как освобождали нашу детскую "сказку" "Артек". А потом, когда через много лет назад привез сюда на соревнования своих учеников из спортивного класса, работники лагеря, узнав, что я участвовал в боях за его освобождение, попросили провести экскурсию.
Закончился наш рейд. Соединились мы со своими. Впереди - Севастополь. Мы расположились в Балаклаве. В большой впадине между вершинами. С южной стороны гора Сахарная Головка, ну а с другой, северной стороны - Сапун-Гора. Слышно, как там идут бои. Действует авиация, артиллерия. Грохот не затихает ни днем, ни ночью. Пехоте в тех боях пришлось худо. Подступы к Сапун-Горе каменистые, скалистые, крутые. Окопаться нет никакой возможности. Саперные лопатки только царапают камень, даже искры выбивают. А сверху по нашим немцы огонь ведут. Мы - танкисты - сначала без машин подобрались поближе. Осмотреться. Из танков огонь вести практически невозможно, пересеченная местность. Артиллерии тоже огонь вести трудно. Но вот нам команда "К бою"! Наша машина - первая. Подъем под углом 45 - 50 градусов. Рычит мотор. Показалась для меня цель. Пулемет мой работал исправно. Водитель лавировал между крупными камнями, скалами. А пушки били по нам с удобных позиций, из-за укрытий.
ПЕРВАЯ НАГРАДА
...И выскочили мы прямо на пушку. Помню: ствол глядит прямо на меня. Стреляю длинной очередью, но расчет за бронещитком. И чувствую всем существом, как они заряжают пушку очередным снарядом. Водитель тоже понимает это и делает рывок. И... все в моих глазах померкло! В ушах, голове звон. Во рту и в легких гарь. Тела не чувствую. Потом мне говорили, что расстреляли нас почти в упор. Не успели мы опередить выстрел этот.
Очнулся я. Стала проступать в разных местах боль.... Тишина. Вижу небо... Слева водитель уткнулся в свои рычаги. Понял я: мертв. И кто-то еще третий с нами. Сделал усилие, повернулся - командир. Кое-как стал приходить в чувство. Вижу: командир жив, но недвижим. Над нами дыра. Так и не понял: башню сдвинуло или совсем сорвало. Все как в тумане. Тогда в горячке не разобрал, и сейчас не могу вспомнить и понять... Пушкаря не видно нигде.
Что делать? Кое-как с трудом открыл нижний люк. Осмотрелся: гусеницы на твердом грунте, дно машины высоко от земли. Попробовал пролезть, получилось! Свободно! Стал шевелить полковника. Тяжеловатый. Вылез я, осмотрелся. Почти под танком развороченное немецкое орудие. Вокруг грохот боя. Воют снаряды, свистят пули, все рвется, хлопают осколки по нашей мертвой машине.
Вернулся, повернул полковника ногами к люку, выскочил сам, потянул. И... вытащил. Он подал голос. Не то захрипел, не то застонал. Лицо в крови. И потащил я командира к нашим позициям.
За горящим неподалеку танком нашего же взвода осмотрелся. Но ничего не понял. Кажется, наши пехотинцы отошли. Мы на нейтральной полосе, что ли? Потащил я командира вниз, под гору. Пули засвистали сильнее, и я больше уже ничего не слышал и не видел, тащил изо всех сил моих, и ни о чем не думал. Будь, что будет! И вытащил!
Свои. Кто-то мне помогал, но я полковника не отдал. От себя не отпустил, пока не услышал его голос. Потом он очнулся. До сих пор помню, какая благодарность была в его глазах.
Через некоторое время мы оказались в каком-то укрытии. Народу много. Большинство офицеры. Меня тоже уложили на носилки и понесли вниз, в долину. Опять какой-то блиндаж. Много старших офицеров вокруг. Полковника здесь перевязали. Меня, кажется, хотели куда-то унести, но он не отпускал меня. Взял мою руку, а свою положил в нее. Кто-то из командиров, присутствовавших там и говоривших с полковником, сказал: "Представить к ордену Красной Звезды за спасение в бою командира". Жаль, но я не помню фамилии своего командира. Выветрилась из памяти. Воевали мы с ним недолго, а во время связи мне нельзя было называть его по фамилии - только номер.
Вот такое было у меня боевое крещение. Мне тогда еще не исполнилось 18 лет. И орден. Это самая высокая награда из тех, что мне потом вручили. Были потом медали "За отвагу", "За боевые заслуги", за освобождение Варшавы...
Глава 5
Страничка из воспоминаний о войне, написанных моим отцом.
ПЕРВЫЙ ГОСПИТАЛЬ
Утром узнал: Сапун Гора взята! Открытых ран у меня не было. Были контузия и сильный ушиб, ссадины на руках, лице, голове.
Отправили в какой-то лазарет. Лежал. Приходил проведать майор из штаба. Ознакомил с письменным приказом о награждении. А вскоре получил весточку от моего полковника. Он писал из лазарета для офицеров. Пошутил в письме: оказывается, когда я его тащил к нашим, немецкая пуля попала ему в ягодицу. Вот он и написал: мол, "ай-ай-ай" не смог уберечь такое важное место на командирском теле! Мы в палате смеялись.
В Крыму тогда, видимо, не было военных госпиталей: полуостров был сплошной линией фронта. Вскоре меня погрузили в санитарный эшелон и через Джанкой - в Россию. Очутился в госпитале в Рыбново Рязанской области. Выписался скоро. Молодой организм мой восстановился. Строевых военных частей в Рязанской области поблизости не было, и меня после лечения направили в 17-й учебно-стрелковый полк.
ВТОРАЯ УЧЕБКА. ТЕПЕРЬ СТРЕЛКОВАЯ
И пошла муштра. Здесь мне присвоили звание ефрейтора. Полк наш стоял недалеко от Рыбново, на берегу Оки. Из нашего расположения видно было село Константиново - родина Сергея Есенина. Жили в плетеных из лозняка шалашах - ведь лето. Из госпиталей все прибывало пополнение. Шалашей не хватало. Лозняк же рос на противоположном берегу. И тогда приказано было доставить "стройматериал" для размещения пополнения. "Операция" разработана была такая. Взвод рубщиков из полка отправлялся на ту сторону рубить лозу и связывать ее в большие пучки. Переправа была нескольких километрах от нашего расположения и носить связки через нее было бы безумием. Поэтому еще один взвод, который мы назвали "амфибии", занимался доставкой "материала". Туда отобрали тех, кто умел хорошо плавать. И вот мы весь день как челноки: туда вплавь налегке, оттуда со связкой лозняка перед собой. Так продолжалось до тех пор, пока в одной из команд не утонул солдат. Но к тому времени материала мы уже запасли в прок. Наш симпатичный военный городок разросся.
Рядом с нами стоял полк поляков. Мы с ними общались, курили, шутили. "Пан! Почёму у тебя картуз с четырьмя углами?" Он показывает поочередно на каждую сторону света и отвечает: "Это наше, это - наше, это - наше, и это - наше." А наш взводный снял фуражку, обвел ее сверху и говорит: "А наше все кругом!".
Были мы в доме Есенина. Я добился, чтобы нас отпустили в групповое увольнение в Константиново встретиться с матерью поэта. Встреча эта была очень волнующей.
Запомнил день 5 июля 1944 года. Я проводил политбеседы в батальоне, поэтому читал все фронтовые сводки, слушал в штабе радио. И вдруг слышу: "5 июля образовалась Брянская область". Интересно, как разделили наш регион? Что отошло к Орловской, что к Калужской, а что к Брянской? Мой родной Стародубский район вошел в Брянскую область. Послал письмо в свою Тарасовку.
В это время шли бои в Белоруссии. Наши приближались к государственной границе. С нетерпением ожидали отправки на фронт. Боялись, что война закончится без нашего участия. Такой был в полку боевой настрой.
Дело в том, что мы думали, что войне уже конец. Не предполагали даже, что наши перейдут границу и вступят на территорию другой страны. Так были воспитаны. Ведь пели в строю: "Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!"
И вот в конце лета пришла наша очередь. Погрузились в эшелон и - на запад. Дорога на фронт была известная: попадали под бомбежку, перебивались сухим пайком, на остановках варили что-нибудь, если успевали, в котелке на двоих.
БОИ В ПОЛЬШЕ
Приехали. Польша. 33 армия 383 стрелковая дивизия, 694 стрелковый полк, первый батальон, первая рота, первый взвод. Расположились. Теперь это мой дом. Стали жить. Стояли в лесах. Занятия были усиленные. Мою общественную струнку сразу уловили и стали ее использовать. Сначала я приглянулся инициативой и дисциплинированностью взводному. Был он дагестанцем. Добросовестность моя часто мне выходили боком. И взял он меня ординарцем. А что делать? Хочешь не хочешь, но командиру не скажешь "нет". Надо было заниматься "личным хозяйством" командира взвода. Для себя времени никогда не оставалось. Ну, а во время занятий уж совсем приходилось худо: команда за командой: "Вырой окоп в полный рост! Вырой запасной окоп! Соедини их ходами!"
В полку его не любили. Был он растяпа, разгильдяй, растрепа. Помню, во время смотра он вел взвод, а командир полка не выдержал и выкрикнул в рупор: "Что за кикимора ведет взвод?" В полку у нас было немало дагестанцев. Неплохие ребята. Я их хорошо знал, потому что они часто приходили в гости к лейтенанту. Один из них, Бесленев, был отличным пулеметчиком. Стрелял очень метко. А еще во время стрельб выбивал очередями ритмы популярных песен. А погиб он за Вислой так: ночью мы уничтожали небольшую группировку немцев. Выбили их из укрытий и в ночной тьме гнали по улице польской деревни. Впотьмах все смешалось. Среди нас оказался немец. Он неожиданно начал стрелять. И убил Бесленева. Очень жаль было его. Хоронили его по дагестанскому обычаю. Этот обычай очень волнующий.
Шел сентябрь сорок четвертого. Форсировав Вислу, мы, несмотря на сильное сопротивление фашистов, зацепились на противоположном берегу. Соседям нашим повезло меньше, и поэтому от того, удастся ли удержать этот плацдарм, зависело очень многое для общего наступления. Там мне, танкисту, пришлось воевать уже в пехоте. Бои были страшные, ежедневные. Время от времени подразделения, удерживающие натиск фашистов, отводили с передовой на отдых. Когда бойцы немного приходили в себя, то, как это водится среди молодежи, начинались розыгрыши и шутки. Особенно доставалось одному пареньку из Сибири - Лене Прежневу. В те времена, конечно остряки не обыгрывали его имя и фамилию, что непременно бы сделали лет через двадцать. Ему доставалось за его негвардейский вид: был он очень маленького роста. Такого маленького, что меньше его в армии вообще, наверное, никого не было. Если бы пришло в голову кому-нибудь построить по ранжиру армию, он бы стоял, как самый низкорослый, на левом ее фланге. Много парень перетерпел насмешек и из-за этого очень переживал.
И вот однажды нашу роту отвели тыл и приказали охранять штаб. Отстояв свою смена на посту, Леня не пошел в землянку. Может быть, потому, что не хотелось слушать остроты товарищей, может быть, потому, что погода стояла теплая, ночь была звездная, ясная. А может быть, вспомнил Сибирь и маму: ему ведь еще не сравнялось и восемнадцать. Кто его знает. Недалеко от штаба была полянка. Там он лег на траву и стал смотреть в звездное небо. Не знаю, долго ли так он пролежал, но вдруг внимание его привлек непонятный шорох. Совсем рядом что-то шевелилось в опавшей листве. Леня машинально протянул руку и наткнулся на провод. Это была телефонная линия, которая вела к штабу. Но почему провод шевелится? В этот момент провод снова дернулся и пополз из его руки. Леня на войне был недавно, но уже кое-чему научился, к тому же сибиряки, как известно, люди хладнокровные и понятливые. Он сразу предположил, что кто-то по этому проводу идет к штабу. Может быть, наши, а может быть и немцы. Подними тревогу раньше времени, потом совсем засмеют. Леня притаился в сторонке и стал наблюдать. И действительно, вскоре он услышал, что кто-то осторожно ползет. И увидел три силуэта. Немецкая разведка. Задумано было ловко: более короткого пути к замаскированному штабу не было. Уничтожив штаб, немцы лишил бы высадившуюся группу руководства, а это могло оказаться губительным для защитников плацдарма. Да и языка из штабных офицеров здесь очень просто можно было взять.
Что делать? Бежать за подмогой? Поздно. И оружия у него как назло с собой не было. Под руки попался увесистый сук. И Леня не сплоховал. Он не отступил в кусты, где мог бы тихонько отсидеться, и никто бы потом не узнал об этом, а выскочил вперед и с размаху огрел переднего немца по голове, одновременно заорав во все горло: 'Руки вверх, хенде хох!' Оглушенный ударом, командир остался лежать на земле, двое других вскочили, ошарашенные таким неожиданным вмешательством в их столь остроумно задуманную и удачно проводимую разведку. А что же дальше? Теперь, когда немцы обнаружены, им ничего не стоит расстрелять Леню в упор из автоматов. Однако он не дал им опомниться, и, чтобы выиграть время, заорал что-то вроде: 'Иванов - справа, Петров - слева, окружай гадов!'. Орал он, конечно, первое, что пришло в голову: немцы все равно не понимали, но русские фамилии различали и подумали, что окружены. Часовой у штаба, услышав крики, дал вверх автоматную очередь. Сразу же зазвучала команда: 'В ружье!' Мы выскочили из блиндажа с оружием наизготовку. Тут уж немцам стрелять не было смысла: теперь надо было думать о том, как остаться в живых. Зенитчики охраны штаба включили прожектор, луч, пошарив по траве, высветил Леню и немцев. И я вам скажу, было на что посмотреть. Немец поздоровей нес своего бесчувственного командира, за ним шел другой с поднятыми руками, а следом Леня - с трофейными автоматами.
Через некоторое время обер-лейтенант - командир тройки разведчиков, которого Леня так кстати угостил палкой - очухался. Его подчиненные рассказали ему, как все произошло. Он злился, что так нелепо оказался в плену, и просил показать того смельчака, который в одиночку справился с ними. 'Кто это был?- спросил он во время допроса. - Опытный солдат?' Ему объяснили, что молодой солдат, комсомолец. 'Я хочу на него посмотреть', - настаивал немец. 'Покажем ему Леню? - спросил командир начальника штаба. Тот улыбнулся: 'Покажем'.
Леня вошел в землянку, доложил по форме. 'Вот он вас и взял', - сказал командир. У немца глаза чуть из орбит не вылезли: перед ним стоял маленький солдатик, а совсем не огромный Иван, как ему представлялось, что было бы утешением для его самолюбия. 'Нихт, - запротестовал немец, - нихт комсомоль! Комсомоль - ви!, - и показал рукой выше головы. Дескать, это не комсомолец, комсомольцы высокие, могучие, а не такие, как этот. После того случая над Леней Прежневым уже никто не подшучивал. Более того, он стал знаменитостью, и, бывало, приходили к нам из других подразделений и спрашивали: а где тот парень, что в одиночку немецкую разведку повязал? 'А вон, - говорили ему, - самый маленький.' К месту тут пришлась русская пословица: 'Мал золотник, да дорог'.
А через пять месяцев - 7 февраля 1945 года Леня погиб. Было это уже на другом, Одерском плацдарме. Нас с ним ранило осколками одного снаряда. Но меня легко и я остался в строю, а его до санбата не довезли...
Ну и с Ризаевым потом получилось непросто. В Польше во время наступления попалась на пути речка. Был январь. Взводу Ризаева (я тогда был уже в другом взводе) надо было захватить на том берегу укрытия, откуда вели огонь немцы. Огонь был очень сильным. Но Рязаев приказал атаковать в лоб. Гнал взвод на огонь (сам, конечно, не лез. Стоял на нашем берегу за трансформаторной будкой). Тогда ни за что погибли многие наши ребята. Лед был весь в трупах. Знаю, что сильно ему попало за эту бездарную атаку от начальства. А в одном из следующих боев он погиб. Пуля попала ему в затылок. Потом мне намекали ребята, что не случайная была эта пуля. Кто-то из тех, кто уцелел, не простили ему гибели товарищей. Много было среди убитых дагестанцев. Может быть, кто-то из их земляков и отомстил.
А в ординарцах я пробыл у него недолго. Еще до начала боев на Висле замполит батальона высвободил меня из "неволи".
В 1944-м году Польша восстановила свою государственность. Новое правительство разместилось в Люблине, недалеко от которого мы и дислоцировались. К тому времени я был уже избран в комитет комсомола батальона (вступил в комсомол я в январе 1944 года). Был активен. Комсомольские поручения выполнял с огоньком. И вот дали мне почетнейшее поручение: от солдат части выступить на митинге в Люблине в честь образования новой Польши. Волновался страшно. Тысячи людей слушали. Выступали поляки, представители новой власти, солдаты и командиры польской армии.
Однако, я немного забежал вперед... В декабре дивизия наша двинулась на передовую. На фронт. Шли по ночам. Чем ближе подходили к передовой, тем сильнее ощущали дыхание настоящей войны. Впереди полыхали зарницы, слышался гул боев. Переправились под обстрелом по понтонному мосту через Вислу.
ОТ ВИСЛЫ ДО ОДЕРА
Первый Белорусский фронт. Пулавский плацдарм. Еще он назывался Радомский. Впереди город Радом. Неподалеку от нас расположилось Войско польское. Началась фронтовая жизнь. Чувствовалось, что скоро наступление. Через наши позиции шныряли туда-сюда разведчики. Под Новый 1945-й год наши устроили в полночь канонаду. Немцы ответили салютом по своему времени.
12 января утром мы услышали звуки канонады слева. Это 1-ый Украинский фронт начал наступление. Мы еще два дня находились в строгом подготовительном режиме. Вот наступила ночь на 14 января (старый Новый год). Не спалось. Предчувствие подсказывало нам: что-то будет. Много курили (в пайке выдавались папиросы). Видели, как через траншеи прошли штрафники.
И вот началось! Немецкий передний край был весь в огне. Разрывы наших снарядов, мин, бомб даже нас оглушили. Каково же было фашистам!
Длился этот кошмар часа два. А потом мы пошли вперед... В первый день мы шли во втором эшелоне. Со второго дня все время впереди. Особенно тяжело было очищать от немцев окопы и траншеи. Прорвали оборону, (немецкие позиции позади) и пошли вперед по пересеченной местности. Стало жарко, хотя был морозец.
Меня послали с донесением от батальона в штаб полка. Найди, попробуй штаб этот во время такого движения войск. И попал я под артиллерийский обстрел. Разрывы крупных снарядов зрелище захватывающее. Страшно, но красиво!
17 января удалось заскочить, выполняя задание, в почти освобожденную Варшаву. Там еще шли бои: немцы удерживали отдельные дома. Мое участие было незначительным - пострелял немного уже под самый конец, когда оставалось всего несколько очагов сопротивления. За эту операцию, как участник боев, награжден медалью "За освобождение Варшавы", но сам считаю ее не совсем заслуженной. В самых тяжелых боях в польской столице я не участвовал.
Но в освобождении других населенных пунктов участие принимал. Мы шли вперед с тяжелыми боями, освобождали польские города. Запомнились бои за крупные - Лодзь, Познань... Когда шли бои, я был в окопах, но во время движения и затишья состоял в помощниках старшины Марусова, как наиболее грамотный. По тем временам семилетка и один курс училища было хорошим образованием! В вещмешке у меня была вся ротная документация. Иной раз, пользуясь положением, ухитрялся на марше подъехать на ротной подводе. Я не жалел, что не попал в танковые части. Воевать в пехоте мне нравилось больше: от тебя больше зависит. В танке же ты к месту прикован. Да и Мать-землица, как говорили старые солдаты, надежней брони прикроет.
Мы продвигались вперед довольно быстро. Враг откатывался, но во многих местах оставались отсеченные от основных сил группировки и мелкие группы. Однажды я, возвращаясь из штаба полка, услышал выстрелы. Группа наших солдат никак не могла справиться с немецким снайпером. Видно это был какой-то фанатик или власовец, потому что, хотя и был обречен, однако сдаваться не хотел и продолжал вести огонь и положил уже несколько наших бойцов. Били по всем возможным местам, где он мог оборудовать свое гнездо и залпами и из пулемета - бесполезно. Поползал я вокруг, присмотрелся и понял: немец сидит на одной из сосен с очень густой хвоей. А сосна растет в низине. А так как там было много более удобных мест для укрытия, то и подумать не могли, что он скрывается меж ветвей. Я понаблюдал за ней и заметил на сосне движение веток. Я попросил карабин, не из ППШ же его бить! Прикинул, где фриц мог устроить свое убежище. Целился тщательно. А руки дрожали: хотелось не осрамиться. Потому что стрельба, особенно из винтовки, у меня всегда получалась хорошо. И снял я немца с первого выстрела. То-то было радости. Ну и мне приятно. Я сразу отдал оружие и пошел по своим делам. Мол, помог товарищам, но есть задание и поважней. Солидным, обстрелянным бойцом хотелось выглядеть. Что ж, это естественно для такого возраста - мне ведь еще и 19 лет не было. Хотя солдаты хотели со мной поближе познакомиться, и фляги уже стали доставать. Но мне нужно было срочно доставить донесение.
29 января мы вышли на границу с Германией. В это время в часть пришел запрос на молодых солдат, хорошо проявивших себя в боях и подходящих для дальнейшей службы в армии в качестве офицеров. Набирались курсанты в военные училища. Направить фронтовика в училище можно было только с его согласия. И вот замполит батальона вызвал меня и сказал, что у начальства есть решение направить на учебу меня. Согласовано оно и с командиром нашей роты старшим лейтенантом Горбом.
Старший лейтенант Горб очень хорошо ко мне относился. Ценил за добросовестность и дисциплинированность. И вообще присматривал за мной. Часто одергивал меня, если я горячился в бою. И помню однажды, когда выкликивали добровольцев на какое-то дело, и я попытался сделать шаг вперед, он ухватил меня сзади за ремень. Звал он меня "Гошка". Одна из причин его ко мне такого отношения заключалась в том, что его сын, молодой совсем парень, погиб незадолго до этого.
После этого разговора с замполитом я взволновался не на шутку. В полку я считал, нахожусь на своем месте, все у меня получается. В бою, кажется, не последний. И вот теперь, когда вступили в Германию, оставить действующую армию? Честно сознаться, очень хотелось стать офицером, но стыдно было часть оставить. В общем, отказался я. Стали вызывать в штаб ежедневно. А я стою на своем упорно. Подходили со всех сторон. Упрекнули даже, мол, не по-комсомольски это. Я это опроверг. Сказал, что комсомолец должен быть там, где трудно, а офицером успею стать после войны. Однажды вызывает замоплит прямо из траншеи: "В последний раз спрашиваю, сержант Карман, даете согласие на направление вас в военное училище?" Сержантом назвал, видно, с намеком. Мол, согласишься, и звание повысим. Но я на это не поддался: "Никак нет, товарищ капитан". "Ну, тогда принимай роту. Старшина Марусов ранен".
Глава 6
НЕ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ОФИЦЕРОМ - БУДЕШЬ СТАРШИНОЙ!
Так я, младший сержант, стал называться не по званию, а по должности, старшиной. Забот сразу прибавилось. Я, конечно, был в курсе старшинских забот, но решения все-таки принимал не я, а умудренный опытом Марусов. Теперь вся ответственность легла на меня. Первым делом решил найти возможность помыть роту. Натянули огромную палатку, поставили в ней водогрейный котел, нагрели воду и ... повзводно! В нашу фронтовую баню. Раздал мыло, волновался, чтобы воды всем хватило. Получилось. Многие благодарили, о некоторые и ворчали: зима ведь! Санинструктор Лена посыпала шмотки солдат, пока они мылись, порошком от насекомых. Рота сразу преобразилась. Батальонный старшина Гельбейн, мой начальник, похвалил. Он очень любил порядок и меня это дисциплинировало. Отчитываться мне приходилось за каждую вещь (быт и вооружение), положенную солдату.
В деревне моя фамилия была привычной и никаких казусов не вызывала. Что странного в ней могло быть, когда рядом со мной были и Горох, и Потеряй, и Петух, и Бородавка, и Куча, и Колбаса? Когда попал в армию, ребята, конечно, посмеивались. В моей фамилии ударение на первом слоге, но, если кто не знал, всегда на второй слог произношение акцентировал. На перекличках, на поверках, когда называли меня, всегда стоял хохот. Был однажды вот какой интересный случай. Помню, прибыло пополнение из освобожденных районов Западной Украины. Надо было их обмундировывать и вооружать. Тяжело мне приходилось. Суета страшная. Они русский понимают плохо, я их не понимаю. Пока разберешься... Я бегаю туда-сюда. Понадобился я зачем-то командиру роты. И вот он крикнул дневальному - одному из новобранцев: "Старшину Кармана к командиру роты!" У солдата в голове команда эта перевернулась с русского на украинский, а потом опять на русский, да не полностью. Вот он бегает и кричит: "Старшину Кишеню к командиру роты!" Пробегал мимо меня, а я даже и не догадался, что он меня ищет.
Нелегко было накормить роту. Варили на полевой кухне. Вокруг обычно не было хорошей воды. И вот однажды возвращаются с задания наши разведчики и разыскивают меня. Принесли хорошую новость: на нейтральной полосе, говорят, есть полуразрушенный домик. А возле него кран, из которого идет хорошая питьевая вода. Как стемнело пошли мы с двумя солдатами, набрали термоса. Потом еще несколько ночей делали туда ходки. Так и выручались.
И вдруг выпал снежок. Отправились мы за водой и... видим: на снегу свежие следы. И ведут они в сторону немецких позиций. Значит, немцы тоже пользовались этим "родничком". Но успевали это делать до нашего визита. Походы мы эти прекратили. А потом пленные рассказывали, что знали о наших визитах. И несколько раз пережидали, пока мы воду наберем, а уж потом сами к воде подступались.
С боями мы приблизились к Одеру. В ходе наступления у нас в тылу оставались многочисленные группировки фашистов. То и дело приходилось участвовать в их ликвидации. С одной из них пришлось провозиться долго. Бои были в основном ночные. Сильно изматывали. Но все же мы, доконав последнюю группировку, изможденные до предела, поздним утром вышли к берегу Одера.
ПЛАЦДАРМ НА ОДЕРЕ
Нашли подходящее место для расположения. Покормил роту и расположил ее на отдых. И вдруг приказ: "К бою!" Задача: форсировать водную преграду - Одер. Это было недалеко от Франкфурта-на-Одере. Здесь уже несколько дней шли тяжелые бои, потери были большие и командование бросало в бой все новые и новые войска. Вечером 3 февраля, нисколько не отдохнув, мы вышли на самый берег. Старшина батальона Гельбейн снабдил меня фляжками со спиртным. Я раздал солдатам сухари, консервы, пополнились боеприпасами.
Выше по течению немцы открыли шлюз. Возле своего берега разбили лед. Хотя, может быть, это и наши снаряды сделали. Получилось: с нашей стороны лед, а с их - водная преграда метров 15-20. Тем, кто не умеет плавать, приказано запастись плавстредствами. Пришлось организовать и это: сорвали двери в опустевших домах, части изгороди. На льду сотни трупов наших солдат. Это после нескольких попыток форсировать реку. Но на том берегу слышны выстрелы, автоматные очереди. Идет бой. Что такое?
Оказывается, ночью туда переправились наши штрафники и упорно там держались. И вот пошли мы. Я вел группу солдат, которые умеют плавать. Нам поставлена задача - перебраться на тот берег и помочь другим: то есть сновать в воде туда-сюда и вытаскивать неумех на берег. Не успел я вбежать на лед, как меня хлопнула пуля чуть выше левого колена. Громко хлопнула. Но, видно, она была уже ослабевшая. Кровь пошла в сапог. Лена, санинструктор, заставила меня залечь, освободить рану. Перевязала. Командир приказал идти в тыл, но я и мысли такой не мог допустить. Стали под сильным огнем ползком пробираться по льду. Залегли и вели огонь, прикрываясь трупами.
И вот вода. Течение очень быстрое почему-то. Бросились в воду и поплыли кто как. Выскочили на песок противоположного берега. Одер позади! Берег высокий. Мои ребята заняли позиции, вели огонь. Мне же надо было встречать остальных приплывших. Потчевал их спиртным. Лена помогала выбраться солдату, не умеющему плавать. Но у нее не получалось. Он тяжелый, а лед скользкий, ломается. Солдат намертво вцепился в автомат, который ему подала Лена. Она не удержалась, соскользнула. Утащил он ее за собой. Течение очень быстрое, а ремень автомата на руку намотан. Жаль очень было сестру Леночку. Мы с ней дружили. Она делилась со мной своими переживаниями. Часто по ночам скрывалась у меня в землянке-каптерке. Донимали ее офицеры. Я уступал ей свое место, сам ложился на полу.
И вот мы, кто уцелел, собрались под обрывом. Попробовали, насколько можно, привести свое подразделение в порядок. Потом выскочили на берег и вступили в бой. Немцы открыли шквальный огонь. Мы бежали, стреляя на ходу. С криками, гиканьем. И они попятились. Впереди, в километрах четырех, вырисовывалась деревня. Фокельзан, как после узнал. Здесь нас догнало подкрепление: переправились вслед за нами. Был с нами еще один офицер. Мы направились в сторону деревни. Помню, как пробираясь через какой-то бурелом увидел раненного немца, надо было выстрелить - куда нам пленные? - но я пожалел: он был еще моложе меня и смотрел так жалостливо. Сделал вид, что не заметил. Прошел вперед слышу сзади выстрел. Оглянулся: наш солдат догоняет: "Дурак ты сержант, - говорит, - он тебе уже в спину целился! Хорош бы ты сейчас был со своей добротой". Такой вот случай.
ДЕРЕВНЯ ФОКЕЛЬЗАН
Когда мы подошли к деревне, немцы открыли огонь из подвалов, чердаков. Деревня эта, по моим понятиям, была и не деревня даже, а городок западного типа. В ней были и двухэтажные дома, улица покрыты асфальтом. Начались уличные бои. Мы спешили, чтобы к наступлению темноты выбить немцев прочь. Удалось. Окопались на окраине, очистили дома и подвалы. Устроили на всякий случай засады, расставили посты. Слева и справа тоже стреляют. От этого на душе спокойней - значит не одни. А у меня же еще и другая, основная забота. Война войной, а обед... Ну хотя бы не по расписанию. Мне по должности война так, второстепенное. Главное, чтоб солдат был накормлен и устроен. Я тогда заволновался, как же накормить роту? Медсестра из соседней роты Лида сказала, что видела при наступлении какую-то ферму. Там были коровы. Я чувствую, что она деревенская. Спрашиваю: "Ты доить умеешь?" "Приходилось", - отвечает. Быстро нашли ведра, взяли двух солдат и в путь. Не все коровы имели молоко, но надоили аж 4 ведра. Прямо в квартире разожгли костер, нашли посуду и вскипятили молоко. Сухой паёк, консервы, сухари - все пошло в ход. Солдатам понравилось. Похваливали обед. Мне это было очень приятно.
А вокруг гремело. Старший лейтенант Горб собрался сделать вылазку, позвал и меня. Помню вышли мы к шоссе. Затаились. Темно. Вдруг со стороны немцев послышался цокот копыт. Лошадь по шоссе бежит! Присмотрелись: без всадника. Я попробовал ее подманить и поймать. Наша ротная лошадь ведь за Одером осталась, да и была она к тому же изможденная. Но немецкая лошадь нам не далась.
Ускакала к своим. Потом опять возвратилась, но мы оставили ее в покое. Вдалеке послышался шум паровоза. Горб подсветил фонариком карту - впереди в нескольких километрах была железнодорожная станция. Поняли - немцы подбрасывают подкрепление.
Вернулись к своим. Стали готовиться к бою. И точно: ближе к утру завязались ночные бои. Немцы открыли сильный огонь. Правда, главный удар достался нашим соседям справа. Когда огонь чуть утих, я взял солдата и отправился назад к Одеру. Саперы уже наладили настилы, и я нашел своих хозяйственников и поваров перебравшимися на наш теперь уже берег. Привел я их в деревню, выбрал хороший двухэтажный дом с придворными постройками. Разместились: кухня в доме, повозка, лошадь, походная кухня в сараях, в подвалах продукты свои и, что остались от хозяев.
Когда я вернулся в роту, то на старом месте ее не застал. Немцы в это время снова открыли по деревне сильный огонь. Я присел переждать налет и... задремал под эту "музыку". Очень устал. Своих нашел утром. Они сместились вправо. Оказывается, немцы полезли ночью в атаку, и роту бросили на помощь соседям. Бой был тяжелый. Наши оборонялись на кладбище. Немцы обстреливали их из тяжелых орудий. Снарядами разворотило могилы, выбросило наружу гробы, скелеты и мертвецов. Немцы наступали с собаками. Собаки были натасканы специально для таких атак. Я видел убитых собак, вцепившихся в горло нашим солдатам. В руках наших убитых бойцов были саперные лопатки, ножи.
Следующие два дня и две ночи (4 и 5 февраля) немцы упорно атаковали. Но мы оборонялись стойко. Рота держала дом огромный, двухэтажный. С большим двором, сараями, подвалами, благоустроенным чердаком. Война обкатывала меня все больше и больше. К тому времени я уже почувствовал себя воином. По звуку определял, какой снаряд мимо, а когда залечь надо. Во время боя умел быстро выбрать удобную позицию. Знал, где надо переползти, где перебежать. Вот стою у крайнего дома, за углом немцы. Выглянуть опасно. Но осмотреться надо. Только решаюсь на то, чтобы выглянуть, перед моим носом из-за этого угла высовывается ствол немецкого автомата, вот-вот немец покажется. Опережаю его, ударом сбиваю ствол в сторону и даю очередь по фашисту. Счет личный открыт! Конечно, и раньше кого-то настигали мои пули. Стрелял я метко. Но точно сказать, что убил кого-то --не могу. Не видел. Даже снайпера, которого "ссадил" перед Одером. Может я его только ранил. Этого же наповал. Обошли дом. Тут подбежал солдат и сообщил, что за следующим домом сосредоточилась группа немцев. Лезть на рожон? На пули? Тогда я скомандовал: "Гранатами через крышу". Сам бросать не стал, сила не та. Ребята штук пять туда бросили, и мы сразу вокруг дома побежали, чтобы тех, кто уцелел, застать врасплох. Ударили разом из нескольких автоматов. Кого положили, кого отогнали.
Между нами и немцами, они окопались за деревней, образовалась нейтральная полоса. Они еще несколько раз атаковали - видно пришло подкрепление, но мы удержались. Потом мои ребята из хозвзвода принесли с кухни термоса и я накормил бойцов.
6 февраля на деревню пошли бронированные немецкие машины. Хорошо еще что не танки. Слева оказались наши бронебойщики. Атаку остановили, но одна машина все-таки прорвалась и пошла в наш тыл. Я забеспокоился за хозвзвод и, взяв двух бойцов, пошел в тыл. Чудеса! Эту немецкую машину подбили мои ребята хозяйственники! Они забросали ее со второго этажа гранатами. Вечером мы пошли в атаку. Захватили в плен троих немцев. Все они были мои ровесники. Только я уже повоевал, а они совсем необстрелянные: накануне эшелоном подбросили молодняк. Плачут. Мы занялись ими - интересно же было. Я с ними по-немецки пытался говорить, только, какое там. Хоть и имел пятерку в училище, а ничего почти не понял. В общем, заговорились и прозевали начало немецкой атаки. Когда ударили пули по стенам, выскочили во двор. На ходу увидел, что в воротах внизу во всю их ширину лежит бетонная плита. Лучшего места для позиции не придумаешь. Залегли. А они уже рядом. Скомандовал "Огонь"! Немцы залегли. Не знаю, где другие командиры тогда были, но я в этом коротком бою командовал. Указывал как перемещаться, кому какие позиции занять. Немцы не выдержали огня и стали отходить. Тогда я вскочил, кричу "Вперед!" Еще какие-то слова. Возбуждение боевое меня охватило. Вскакиваю, чтобы бойцов в контратаку вести, и вдруг меня кто-то сзади за ремень хвать и повалил. Оглянулся, а это командир роты старший лейтенант Горб. "Хватит, - говорит, - Гошка. Что-то ты развоевался! Не по чину действуешь. У них есть командир взвода". Так и не пустил в контратаку. Как мальчишку. Да и сказать, я был в роте самый молодой, наверное. Наш призыв - 1926 года рождения - был последний военный призыв. Моложе нас на фронте были только "сыны полков".
7 февраля с утра стало тихо. Побывал в подвале дома, там было много фотографий и всяких бумаг. Видимо, жители там отсиживались во время бомбежек и обстрелов, пока не подошел фронт. Забрался и на чердак. Там огромный шкаф с книгами. Порылся и там. После того как покормил роту завтраком, с солдатом-земляком прошлись по деревне. И в сарае одного из домов обнаружили кроликов. Мирным повеяло, домашним. Протянул я к одному ушастику руку, чтобы погладить, как вдруг неподалеку шарахнул снаряд. Осколком меня зацепило: в правую руку выше локтя. Быстро вернулись к своим. Сестра перевязала. Горб скомандовал идти за Одер в санчасть. Уже два осколка тебя зацепило. Не жди третьего! (Это он перепутал - первая была пуля во время форсирования Одера). Я не подчинился.
И опять началась заваруха. Мы дом оставили, отошли в центр деревни, окопались. Впереди место обширное: пустырь.
Налетели немецкие самолеты. Стали бомбить. Лежал на спине и смотрел в небо. Наблюдал как бомбы отделяются от самолета и летят, кажется, прямо на меня. Дух захватывало. А в нашей роте к тому времени из 87 человек осталось 17. Когда немного стихло, отошли на новую позицию. Начался обстрел. Вдруг в стену дома, за которым мы укрывались, попал снаряд. Не помню боли. Помню, что рука моя сразу выпустила автомат. Оглянулся. Медсестра склонилась над старшим лейтенантом Горбом. Отвернула шинель: у него все ребра сзади видны, внутри все разворочено. Погиб старший лейтенант Горб, мой командир, мой наставник, защитник, старший друг. Погиб его ординарец. Ранило меня и еще кого-то. Осколок прошил мне кисть, пройдя от указательного до безымянного пальца правой руки. Перевязали мне руку, отвели в группу раненных. Тех, кто мог идти, своим ходом отправили на переправу. В это время вели с передовой пленных власовцев. Наши раненные налетели на них и начали избивать. Страшно били, как в рукопашной. Конвой еле их отогнал. Это был второй случай нападения на пленных, который мне пришлось наблюдать. Однажды я видел, как в колонну военнопленных свернул танк, шедший во встречном ряду. Потом механика-водителя судили. Говорят, у него фашисты всю семью расстреляли.
РОТА ПЕРЕСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ
Видно кто-то из роты позвонил в хозвзвод и сообщил о моем ранении. (Я там и не был в последнее время: все время был на передовой с ротой). Приехал из-за Одера ездовой на повозке. Погрузили меня и еще несколько раненных и повезли к переправе. Пока ехали по колдобинам и прямиком через поле, нас порядком растрясло. И рука моя сильно разболелась. То ли поэтому, то ли потому, что освободился от боевого напряжения. Теперь я больной. Новое звание.
Разместили в медсанбате. Там были устроены двухэтажные нары. Мне определили место на нижней полке. На другой день пришли солдаты из роты. Передали приветы от друзей, принесли гостинцы из трофеев. Рота по сути дела прекратила свое существование. Сказали, что ждут пополнение, перегруппировку. В медсанбате была у меня такая встреча. Подошел ко мне солдат-санитар, улыбается. Узнал я его. Это был рядовой Глушеня. Он пришел с пополнением из закарпатской Украины. Я их принимал в роту. С ним мы тогда намучались! Он был человеком робким, забитым. При звуках разрывов пугался и крестился. Ночами плакал. И тут пришла нам разнарядка выделить одного человека для службы санитаром в медсанбат. Решили его направить. Я ему это тогда и объявил. Он был очень рад. И вот когда я попал с ранениями на больничные нары, он меня увидел. Как он за мной ухаживал! Так наверное только за генералами присматривают. Приносил все вкусненькое. Он мне где-то достал даже батарейный радиоприемник. Стало веселей лежать.
Но вот вскоре нас отправили в тыл для настоящего лечения. Опять вагоны, стук колес, стоны, разговоры о войне, доме. Ехали по территории Польши, оживающей после оккупации.
Дядя мого отца Андрей Карман
Дядя моего отца Иван Карман
(Снимки военных лет)
Глава 7
ВТОРОЙ ГОСПИТАЛЬ
23 февраля - в День Красной Армии - прибыли в город Калиш. От вокзала пешком до госпиталя. Госпиталь разместился в здании школы. Врач - женщина. Капитан медслужбы. Осмотрела мои раны. Те что на ногах, уже заживали, а вот с кистью руки провозилась долго. Рука моя распухла, посинела. Пальцы, кроме большого, не двигались. Стали черными. Пожимает плечами, видно не знает, что с рукой делать.
Через несколько дней в палату ввалилась целая группа врачей: она собрала их для совета. Консилиум этот предложил... ампутацию кисти. Но был среди них врач-немец. Из пленных, как говорили. И вот он из-за спин врачей мне незаметно кивает "нет"! И я не дал согласия. Уговаривали: мол, мест в госпитале мало, места нужны тем, кого еще можно будет вернуть в строй, на фронт. Ведь идет решающий момент войны. Что зря время тянуть, рука ваша все равно безнадежная. Действовать не будет.
Но я твердо стоял на своем. С тем они и примирились. Стали лечить. Постепенно опухоль спала и чернота исчезла. Труднее всего было руку разрабатывать после, когда зажила. Сестры старались мне помочь. И чем лучше они свои обязанности выполняли, тем больнее мне было. Правда одна была более снисходительной и жалела меня, вторая же четко исполняла назначение врача и безжалостно ломала мою ладонь. Сознаюсь, иногда я даже прятался от нее под койкой.
В госпитале я превратился из воина в обыкновенного юношу.
ПРЕКРАСНЫЙ НАРОД - ПОЛЯКИ
Санитарки, паненки местные. Молодые девчонки. Симпатичные. Целя и Бася. Наши жеребцы, делая вид, что язык осваивают, над ними иной раз посмеивались. Спрашивали первую: "Ты Целя?" (иногда добавляли и суффикс "ка"). "Да, панове!" "А Бася?" "Нет, панове, не Целя!" Хохот в палате. Но таких было немного. А потом кто-то из более пожилых раненных эти подковырки запретил.
С Басей я подружился. Когда мне разрешили прогуливаться, она пригласила меня к себе домой. Родители ее хорошо помнили времена, когда Польша входила в состав России. В доме у них был огромный шкаф книг российских писателей 19 века. Я иногда надолго задерживался у полок этой замечательной библиотеки.
В госпитале, как и всюду, был активным. Помогал персоналу. Измерял температуру, заполнял документацию. Организовал художественную самодеятельность. В палате было немало раненых из Западных Украины и Белоруссии. Они хорошо знали польский язык. В клубе показывали польские фильмы с русскими субтитрами и наши с польскими. Ну и общение с Басей помогли мне освоить этот красивый и не очень трудный для русского человека язык.
И вот через некоторое время я стал для нашей драматической группы сочинять небольшие пьески на польском языке. Играли мы свои спектакли на берегу реки, собирались на эти представления местные жители и, помню, очень хохотали над нашими нехитрыми сценками. Они так хорошо смеялись. Были очень дружелюбны. Чувствовалось, что они были очень благодарны советскому солдату за освобождение, ведь это была первая весна свободы после шести лет оккупации. Особенно много было на таких выступлениях молодежи. Парни и девушки приходили и в госпиталь, приносили подарки: кисеты, носовые платки. Мы устраивали танцы, вечера.
Ну и сами развлекались, как могли. Наша палата раненных в руки называлась "боксерской", тех, кто лежал в соседней, называли костыльниками - у них ранения были в ноги. Их старшина проводил потешные костыльные строевые смотры. При этом во время маршировки они шли не только "в ногу" но и "в костыль". А наши "боксеры" тоже чудили: у нас были два раненых у каждого из которых ампутировали руку, так вот они на потеху другим устраивали бои, хлестая друг друга по бокам пустыми рукавами. Мы были тогда очень молоды. И война заканчивалась... И
была весна.
Но вскоре она вновь дала о себе знать. Установились теплые дни и, гуляя, мы стали заходить далеко от госпиталя. И вот однажды одного из наших раненных застрелили на берегу реки. А через некоторое время на вокзале повесили
лейтенанта, уезжавшего после лечения в часть.
ПРИШЛОСЬ И НА ГУБЕ ПОСИДЕТЬ
В госпитале я встретил День Победы. Лечение мое завершалось, и я решил получше познакомиться с городом. В госпитальной каптерке мы находили что-то, что раньше было военной формой, а теперь использовалась как "подменка" для хозработ, приводили это в порядок и так ходили в самоволки. В центре Калиша есть большая площадь. Теперь она называлась "имени маршала Сталина", а при немцах была "Гитлерплац". В центре ее был хороший кинотеатр. Встречали нас в нем приветливо, проводили на лучшие места. Но наши госпитальные зрители вскоре начали наглеть. Придут гурьбой, займут лучшие места, а поляки не смеют возразить и смотрят фильмы, откуда придется. Видно, кто-то из поляков пожаловался в комендатуру, и стали патрули наведываться в кинотеатр чаще и вылавливать самовольщиков. В общем, бескультурье наших бойцов никому на пользу не пошло...
Отец (в центре) во время лечения в госпитале.
Но мы с друзьями все равно в кинотеатр ходили, тем более, что нас там знали и относились к нам хорошо, потому что мы вели себя вежливо и с поляками разговаривали на польском языке, как умели, конечно. Это им очень нравилось. Но вот однажды получилось так, что в каптерке ничего, кроме немецких френчей не оказалось. Обрядились мы в них и направились в кино. Там нас патруль и сцапал. Построили и под конвоем молоденького, не видавшего фронта солдатика, повели к госпиталю. При этом офицер приказал ему оружие держать наизготовку. Повели нас не по тротуару, а по мостовой, чтобы поляки видели. А на многих из нас немецкая форма, хоть и без погон, но все-таки... Стыдно.
Начальник госпиталя (полковник медицинской службы) дал нам по пять суток гауптвахты. Не скажу, что плохо сидел: ребята приносили мне вкусненького и даже выпить. Но с моим характером на одном месте усидеть тяжело. Впрочем, я свой срок и не отсидел полностью. Без меня "горела" программа очередного концерта. Я должен был ее вести, читать стихи и разыгрывать комедийный скетч. Начальник госпиталя дал распоряжение отпускать меня на репетиции, а потом возвращать под арест. В первый день я вернулся на нары, но во второй вроде как забыл и пошел в палату. Думаю, авось сойдет. Вдруг является выводной из гауптвахты, находит меня и слезно просит вернуться на "губу". Я сделал удивленное лицо, мол, ничего не знаю, какая губа, что ты привязался к честному человеку?.. "Ты меня, - говорю, - с кем-то спутал!" А он отвечает: "Я тебе давно по палатам ищу, у тебя нос длинный, по нему и узнал".
И СНОВА В ТАНКИСТЫ
21 июля 1945 года меня выписали и направили в 6-ой отдельный танковый полк, дислоцированный в немецком городе Хаммерштейн. Путь мой лежал через Берлин. Расписался на Рейхстаге. Там были тысячи росписей. И краской, и глубоко выцарапанные: ножом, видно. Я куском известняка расписался. Ярко, но недолговечно. Ну и правильно: я ведь Берлин не брал.
Почему я вновь попал в танковые части, а не в пехоту, где воевал в последнее время, не знаю. Танкистом я был в течение трех месяцев до ранения в Крыму. Честно сказать, в пехоте мне нравилось больше - маневр свободней. Когда надо залег, когда надо поднялся. Стреляешь в любую сторону. Здесь же сидишь в железной коробке, ничего не видишь кроме узкого сектора стрельбы перед собой. Здоровье мое к тому времени было подорвано. Сердце стало беспокоить. Но тянул, справлялся. Опять был среди активистов. Потому был отобран в группу, которую направили на встречу с союзниками-американцами. Встреча была интересной. Нормальные парни, общались с ними по-доброму, выпили. А потом попала к нам американская газета, в которой об этой встрече рассказывалось. И перевели нам, что там было написано. Высмеивали нас за то, что не имели мы полных комплектов для бритья и настоящего гигиенических наборов. О чем речь шла и сейчас не пойму.
Я уже говорил, что послевоенное время было для наших солдат, служивших на территории других стран, опасным. Ненависть к нам я испытал на себе. 8 сентября 1945 года наш Т-34 шел на занятия флагманом колонны. На развилке дорог мы подорвались на мине.
КОНТУЗИЯ, ТРЕТИЙ ГОСПИТАЛЬ
Очнулся я в госпитале. На этот раз на ремонт я попал уже в другой район Польши - в город Гливице. И началось все сначала. Меня сильно контузило, и я почти полностью потерял слух, а еще отбило внутренности. Стал потихоньку поправляться. Ребята, пользуясь тем, что я плохо слышу, надо мной иной раз подшучивали. Запомнился такой случай. Однажды в наш госпиталь прибыла важная делегация. С подарками. Но не каждому. По особому списку. Стали называть фамилии. Ребята толкнули меня в бок, я вскочил и пошел на сцену за подарком. В президиуме растерянность возникла, я тогда и не понял почему, однако подарок мне выдали. Там был набор продуктов. Потом поделился с ребятами. Над этим случаем долго смеялись потом.
В палате была дверь на балкон. Я стал выходить туда. Сидел в одиночестве - мечтал, размышлял о жизни. Подружился с солдатом, который был старше меня по возрасту. Чем-то я ему приглянулся. К тому времени слух уже стал восстанавливаться и мы подолгу задушевно с ним беседовали. Любил он песню. Я тоже петь любил и мы составляли неплохой дуэт. Пели чаще всего на балконе.
Помню однажды он запел "Летят утки..." Там есть строка: "Кого люблю, э-э-эх! не дождуся!" И вдруг упал на пол балкона вниз лицом и горько зарыдал. Он накануне письмо от невесты получил, она написала, что полюбила другого и замуж за него собирается.
Когда слух немного восстановился и стал я меньше заикаться, начал перекликаться с балкона с молоденькими польками, проходящими по улице. Сейчас уже подзабыл, конечно, а тогда говорил неплохо. Начинал всегда с одной и той же фразы:
- Докуда, пани, йдешь?
- До купно, пан, до купно! (На рынок, значит)
Иная пробежит побыстрей, а иная и задержится. Тогда разговор длинней получается. Помогал медсестрам. Да еще как! Однажды медсестра никак не могла сделать одному пожилому раненому внутривенную инъекцию. Он нервничал, и она не попадала в вену. Я же держал жгут, перетягивающий его руку. Сначала она и слышать не хотела мою просьбу: попробовать. Но, как говорится, нужда заставила. Попробовал я и попал - удачно. И пошло. Солдат этот все время звал, когда время укола подходило: "Сержант, на боевую операцию!" И я тут как тут! Сестра боялась, что узнает врач, но выхода у нее не было. И врач узнал. Но ругаться не стала, а одобрила мое старание и разрешила мне делать уколы. Более того, назначила кем-то вроде внештатного медбрата. В мои обязанности, например, входило выводить температурную кривую на листах, которые были прикреплены на койках раненых.
Однажды среди ночи меня подняли, как по тревоге. С вокзала возили в госпиталь демобилизованных солдат, возвращающихся в Союз. Пока ехали по Польше на какой-то станции то ли купили у местных спирт, то ли угостили их, только оказался он метиловым. Я работал наравне с сестрами: вводил внутривенное, брал из вены кровь на анализ, проверял документы и химическим карандашом на руках писал фамилии. Многие были без сознания. За ночь умерло 22 человека. Выживших распределили по палатам. Помню, как один из них, очнувшись утром, сел на койку, хлопает веками, и говорит: "А что вы разговариваете, почему не спите? Ночь же!" А в окно уже солнце светит. Оказывается, он от спирта этого ослеп. И не только он.
Здоровье же мое не улучшалось. Ежедневно к вечеру температура 37 с небольшим, сердце болит, бьется, пугая своими неожиданными замираниями. Еще привязалась малярия.
ДОМОЙ
8 апреля 1946 года комиссия признала меня негодным к строевой службе по инвалидности (сердце мое совсем плохо работало) и исключила с воинского учета. В конце апреля из Кракова поездом домой. Во Львове пересадка. Там меня обокрали. Подарки немногочисленные, что вез родным, утащили. Даже некоторые документы пропали. И вот родная Брянщина. После польских городов Стародуб показался мрачноватым. Здание моего родного педучилища в руинах. Зашел на рынок, нашел своих, из Тарасовки. Подождал пока кто-то из них, уже не помню кто, справился со своими торговыми делами. Взобрался на телегу и домой, в деревню родную. К матери.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ТАРАСОВКУ
Весть о моем прибытии опередила меня. На околице села меня встретила мама. Постарела. На руках у нее была маленькая девочка. Это очередная моя племянница - Шурочка. Родилась в 1944 году. Федор - зять - погиб на фронте. Его оставили было по брони как тракториста, специалиста-механизатора. Но он нашкодил: с товарищами по тракторному отряду сделал налет на соседний погарский тракторный отряд. "Конфисковали" там дефицитные запчасти для тракторов. И Федора отправили на фронт. Осталось трое детей. Хату их во время оккупации сожгли немцы. Жила сестра Поля с детьми в нашей с матерью хате. Похлопотал в колхозе (фронтовик же), и сестре построили хату. Председатель Тарасовского сельского совета Рак (фамилия такая) сразу вцепился в меня, как клещами: клуб уцелел, надо разворачивать работу. Говорил: «Тебе, как инвалиду, на тяжёлой работе надрываться нельзя, а здесь надо головой работать. Для твоего сердца общественная работа даже полезна». И ведь прав оказался. Кое-как собрали мебель. Собрали книги для библиотеки. Подремонтировали здание. Комсомольцев в селе оказалось трое. Оформили организацию ВЛКСМ. Я стал ее секретарем. В поселке Жваки (сейчас поселок Мирный) - это бригада нашего колхоза, - жил хороший гармонист. Договорился я с председателем колхоза начислять ему за работу в клубе трудодни. Нашли техничку - бабку Левчиху. До войны она, помню, страшно ненавидела, когда молодежь собиралась в сельском клубе и там веселилась. Особенно не любила, когда клуб работал с молодежью в дни религиозных праздников. Помнится, перед войной в каком-то году Пасха приходилась на воскресенье 2 мая. Первого мая в церкви всенощная служба (Великая суббота). А рядом, в клубе празднуют во всю Первомай: спектакль, танцы, доклад, выступления коммунистов, комсомольцев. И вот баба Лёвчиха с ухватом занимала пост возле церкви и, увидев молодёжь, идущую в клуб, набрасывалась на нее с проклятиями. Особенно доставалось от нее девушкам. А после войны стала в клубе техничкой. Работала старательно А девчат всё равно гоняла: они на вечер в клуб всегда приходили с семечками. Ну вот им и доставалось. Заставляла убирать за собой. Организовали самодеятельность. Секретарь сельсовета, фельдшер (женщина), учительницы. Это сельская интеллигенция. Организовали приличный хор. Мы с Жоржем Сапенком (мы и потом с ним много лет дружили) - старшим братом моего друга - организовали драмкружок. Сами сочиняли сценки. Это все привлекало и молодежь, и колхозников постарше. Клуб по вечерам наполнялся. На Воронокской районной конференции ВЛКСМ меня избрали членом Воронокского райкома. За три месяца клуб развернул свою работу и в районе стал лучшим. Часто приходилось выезжать на совещания в Воронок - за 30 километров. Иногда и верхом. Клуб поощряли: наградили за комсомольскую работу в июле - радиоприемником, в августе - баяном. Мои активисты с газетами выходили в поле, в бригады. Я выезжал верхом, чтобы успеть побывать в нескольких местах.
Отец с односельчанкой
Глава 8
НАЧАЛО УЧИТЕЛЬСКОЙ СТЕЗИ
Жизнь налаживалась. Но важнейшей задачей для меня теперь стало продолжить прерванную войной учёбу. Явился в августе в своё родное педучилище. Волнение сильное. Директор незнакомый. Обратился к нему с просьбой восстановиться. Но, он пояснил, что архивы педучилища не сохранились. Училище не успело эвакуироваться. Надо было подтвердить, что я закончил в 1941 году первый курс, свидетельскими показаниями. Обратился к преподавателям. Никто не согласился мне помочь, хотя, знаю, хорошо меня помнили. Потом объясняли, что время такое: были случаи, когда по свидетельским показаниям просачивались в училище и те, кто сотрудничал с немцами в годы оккупации. Преподаватели были запуганы. И пришлось мне идти на первый курс снова. Но учиться - моё любимое дело. Да еще после пережитого. Всё пошло отлично. И тут приехал в Стародуб наш довоенный директор Пётр Осипович Рыженков. Офицерские погоны, выправка военного. Явился в педучилище. Увидел меня: "Здорово, Карман! Пережил, значит, войну?" Обнялись. И вдруг узнаёт, что я, как и до войны, на первом курсе ... Пообещал: "Ничего, Егор, я скоро демобилизуюсь. Разберемся". И точно. Приехал весною. К тому времени я уже был избран секретарём комсомольской организации педучилища. А на районной Стародубской конференции комсомола - членом Стародубского райкома комсомола. А в Воронке подняли бунт: обвинили меня в том, что я оставил работу в клубе. Но завотделом культуры Воронокского райисполкома заступился, и мне не вынесли никакого наказания. Вскоре Рыженков вступил в должность директора педучилища. Он с пониманием относился к работе комсомольской организации. Даже свой кабинет уступал нам для заседаний, для хранения комсомольской документации, для индивидуальных бесед с комсомольцами. В Стародубе наша организация была самой деятельной. Организовали мы работу в районном доме культуры, выходили в колхозы восстанавливать и организовывать комсомольские организации.
В конце учебного года приглашает директор меня к себе и говорит: "Вот тебе путевка в санаторий в Кисловодск (а болезнь от меня никак не отставала) в самый удачный сезон - июль. И вот тебе программа учебного материала по предметам за второй курс педучилища. Отдыхай там и готовься сдать в августе экзамены за второй курс. Ты фронтовик, всё одолеешь".
Отдыхал и лечился в санатории "Минутка". Врачи увидели, что у меня в палате целая библиотека учебников и доложили главврачу. Тот рассердился. Приказал изъять все учебники и заниматься только лечением. Со здоровьем, дескать, не шутят.
Стал выполнять режим, как предписано. И соображал, что можно сделать, чтобы подготовиться к сдаче экзаменов. И нашел выход. Записался в читальню городской библиотеки. Там и занимался, не пропуская лечебных процедур. Материала хватало: библиотека в Кисловодске была прекрасная. Спасибо ей!
Вернулся, поправив здоровье. В августе стал сдавать экзамены за второй курс. Особенно обрадовал знаниями преподавателя литературы. По математике (курс вёл завуч педучилища Кистенёв) всё решил, всё ответил. По анатомии и физиологии человека (преподаватель была на первом курсе у меня классной руководительницей) - нормально.Пришёл сдавать историю самому Рыженкову. Думал: раз он сам затеял это дело, то будет просто беседовать. Ошибся. Он вымотал меня. Докапывался до самых мелочей. Правильный был человек Пётр Осипович.
И вот осталась педагогика. А курс педагогики изучается на втором-третьем курсах училища. А я же окончил только первый. Преподаватель Стекольщиков даже удивился такому моему нахальству. "Как это вы будете сдавать экзамен по предмету, о котором знаете только понаслышке? Вы не были ни на одной моей лекции. Не вмешивайте меня в это беззаконное дело". Я махнул рукой и вернулся в Тарасовку, где стал ожидать начала учебного года, чтобы пойти учиться на второй курс. И вот прибегает однажды из сельского совета посыльный и передает: "Звонил директор педучилища и приказал тебе срочно явиться". Явился. Стал Рыженков меня пробирать за малодушие. Я ему пытался объяснить, как дело было. Характер преподавателя педагогики, психологии и руководителя педагогической практикой Стекольщикова знали все. Это был буквоед, упрямец. Директор меня успокоил, посоветовал не обращать внимания на случившееся. И сказал: "С первого сентября зачисляешься в третий класс педучилища". Как я волновался! Третьекурсники приняли меня в коллектив с восторгом. Там были все мои комитетчики. Начались занятия. Я - на третьем курсе, на последнем, значит, на выпускном! На уроках педагогики преподаватель Стекольщиков вёл себя особо: сам делал проверку по списку. Так из преподавателей никто не поступал. В классе на это имелся дежурный. Но при проверке он каждый раз пропускал мою фамилию. Во время урока я активничал, отвечать старался как можно лучше. Но что-то неприятное висело надо мною.
На третьем курсе началась педагогическая практика. Мы, третьекурсники, посещали уроки в начальных классах в базовой школе. Учителя этой школы были опытные. Нам надо было несколько недель посещать уроки во всех первых-четвертых классах, после чего проводилась итоговая конференция, где мы обязаны были выступать с докладами. Конференция одобрила мой доклад.
Стекольщиков (руководитель педагогической практики) не сказал почти ничего обо мне лично, но всё время отмечал, что тема моего доклада раскрыта удачно. Началась педпрактика. Стали мы вести пробные уроки.
Однажды в четвёртом классе у меня был урок русского языка. Трудная тема, нелёгкий класс. Вот на этот урок и пожаловал мой строгий преподаватель. И надо же... В классе в это время работал печник. Наступали холода, а печка плохо грела. Срочно надо было ремонтировать. Я веду свой урок, а печник занимается ремонтом. Ведет кладку, шлёпает во всю раствором. Ну, настоящее звуковое сопровождение ходу моего урока. Трудно было очень, это сильно мешало, но я упорно веду урок, не обращая внимания. Прозвенел звонок. Пошёл я в учительскую. Там - учителя школы, наши преподаватели и наши практиканты-учащиеся. Был там и завуч педучилища Кистенёв. Он очень доброжелательно ко мне относился и был в курсе наших отношений со Стекольщиковым. Вижу, он подходит к нему и спрашивает (а я уши навострил: нужная и важная для меня должна быть беседа).
- Ну как урок у Кармана?
А тот отвечает:
-А вот, знаете, в классной комнате печник перекладывал печь, но дети его не видели, не слышали и даже не заметили.
И поставил мне за урок "отлично".
Педучилище окончено. Впереди учительская деятельность.
***
В 1948 году закончил я Стародубское педагогическое училище. С отличием. Выпускной вечер для меня получился пышным. Пришли поздравить меня члены Стародубского райкома комсомола во главе с первым секретарем Иваном Джемом - потом он преподавал в Брянской сельхозакадемии. Завуч Кистенёв посоветовал мне ехать работать в прекрасный, зелёный город Бежицу - теперь это Бежицкий район города Брянска. Этому совету я и последовал. Предлагали направить и в родную Тарасовскую школу или остаться в Стародубе. Мать была бы рада этому. Она жила в селе, там же и сестра Поля с тремя детьми. Я колебался. Но они настояли, чтобы я ехал работать в областной центр.
Приехали мы в Бежицу вдвоем с другом. Он тоже фронтовик - Кравченко Михаил Корнеевич из соседнего села Мишковка. (Потом он стал директором школы номер 12).
С деревянными чемоданами-сундуками, в старом армейском обмундировании августовским утром с Бежицкого вокзала зашли в городской парк и стали ожидать, когда откроется ГОРОНО. Зав. ГОРОНО Евгения Александровна Сахарова встретила нас уважительно, спросила, в какой школе мы хотели бы работать. Я с комсомольским энтузиазмом (так мы были воспитаны комсомолом) попросил, чтобы нас послали туда, где потруднее. Меня направили в школу ?6 (поселок Городище), его в школу ?7 (поселок Чайковичи).
Во время нашей беседы к зданию подъехал грузовик, и в ГОРОНО зашел мужик, который оказался завхозом шестой школы. "Вот и транспорт вам до школы",- сказала мне зав. ГОРОНО. Залез в кузов. Там дрова для школы. Примостился к поленьям, и поехали.
Это было 15 августа 1948 года. Встретил меня директор школы Навроцкий Владимир Вячеславович. (Потом оказалось - бывший партизан, любитель журналистики, заводила, активист)... Сразу сгреб мои документы и... в сейф. Видно, боялся, что передумаю у него работать. Познакомились, побеседовали. Понравились друг другу.
Надо было решить вопрос об устройстве. Секретарь парторганизации, учитель истории, местный житель Сорокин Иван Федорович взял к себе на ночлег. А сам, хорошо зная поселок, занялся поиском для меня квартиры: учительский домик уже был занят. От постели я отказался, а переночевал у него на сеновале. На другой день определился на квартиру к бабушке Анохиной Акулине Михайловне, которая жила недалеко от школы.
И началась моя учительская стезя. Мужчина в школе в то время для педагогического коллектива везение огромное. Получил я четвертый класс. Особый. Его мне из трех четвертых классов скомплектовали. Состоял он в основном из мальчишек-переростков, в основном "трудновоспитуемых". Ноя не расстроился, мне это даже льстило - значит, доверяют.
Но еще до начала учебного года случился казус, который мог закончиться для нашего директора большой неприятностью - времена были суровые. Однако неприятности удалось избежать благодаря моей "политической грамотности". 31 августа 1948 года умер Жданов. Сообщили по радио. Утром иду в школу и вижу: над входом в траурной рамке вывешен портрет... Шверника. Я к директору. Он вышел, долго вглядывался, наконец, согласился, что я прав. Портреты Жданова, Шверника, Андреева очень трудно различить. У всех этих деятелей партии были одинаковые усы - усики даже. Поменяли портреты. Обошлось.
Класс мой, первый в педагогической службе, принял меня с любопытством и настороженностью. Но скоры мы стали все больше и больше понимать друг друга.
Я сразу же включился в бурную школьную жизнь. Стал помогать нашей старшей пионервожатой Тамаре Ивкиной, с которой через два года поженились, подключился к общественной работе учитель физической культуры Дмитрий Никотин, а потом и инвалид войны Марк Моисеевич Лев. Директор школы всячески поддерживал наши инициативы.
В поселке Городище был клуб имени Пятилетки. Местный житель Николай Иванович Пчелин создал при клубе замечательный хор, умело работал с солистами, из Бежицы пригласили опытного руководителя драматического коллектива. Создали мы хор и в школе, организовали школьный драмкружок, стали выпускать с ребятами стенгазету "За учебу". Нас очень поддержал директор школы, который был активным автором областной газеты "Брянский рабочий" и городской газеты "Орджоникидзеградский рабочий". (В довоенные и военные годы город Бежица назывался Орджоникидзеград.) Тогда же начал печататься в этих газетах и я. Бежицкий радиоузел (руководил им Подберезский) стал включать в свои программы нашу школьную самодеятельность. Перед выступлением школьников я зачитывал информационное сообщение о жизни поселка и школы. Для участия в радиопередачах мы с юными артистами ходили пешком - это около пяти километров в одну сторону.
Завуч школы Валентина Васильевна Сальникова - хороший педагог, учитель русского языка и литературы - часто посещала мои уроки. Я был молодым специалистом, и она хотела убедиться, что я справляюсь со своими обязанностями. Уже во втором полугодии она сказала, что не рационально использовать меня в начальных классах. Она предложила в следующем учебном году перевести меня учителем русского языка и литературы старших классов, а мой класс, который к тому времени станет пятым, передать мне для классного руководства.
В 1949 году я стал преподавателем русского языка и литературы 5-7 классов и классным руководителем 5 "д" класса. Но образования-то соответствующего у меня не было. Однако ГОРОНО одобрил мое назначение - в городе меня уже заметили. Посоветовали продолжить педагогическое образование. Через некоторое время я поступил на заочное отделение Новозыбковского Учительского института и окончил его с отличием.
В институтской жизни тоже не давала мне покоя моя натура общественника. Был старостой курса и в Учительском, и в Педагогическом. Преподаватели относились ко мне с уважением и как к фронтовику, и как к добросовестно работающему студенту. Запомнил моих наставников на всю жизнь. Особенно я выделял преподавателей литературы и языка Непомнящую, Надёнова, Сергееву, Семёнову, Неберо, слепую совсем Самочатову, преподаваателя психологии и логики Кахно.
Самочатова Олимпиада Яковлевна, инвалид по зрению, была к нам доброжелательна и очень ласкова. Помню, как, читая лекции, время от времени перебирала пальцами свои особые записи-наколки. Всегда интересовалась нашими делами, очень за нас переживала. По основам Марксизма-Ленинизма один наш заочник никак не мог сдать экзамен. Пришла она к нам на лекцию, мы ей об этом поведали. И неожиданно в глазницах появились у нее обильные слезы. Меня, старосту, она звала "симпатичный юноша". - "А где этот симпатичный юноша?" - спросит. И я несу ей классный журнал, заполняю ее страницу и пришлепываю ее личную печать.
Однажды в конце летней сессии, когда уже стали заочники разъезжаться по домам, наш курс не помню уже по какой причине не сдал ей вовремя экзамен по русской литературе XIX века. Что делать? Она ежедневно занята лекциями на других курсах. А когда она свободна - аудитории все заняты. Нашли выход. Она предложила договориться с директором одной из школ, чтобы вечером после занятия нам выделили классную комнату для сдачи экзамена. Лекции Самочатова закончила поздно, я собрал курс в школе No3. Ее привели. Она мне и говорит: "А вы, симпатичный юноша, после экзамена будете провожать меня домой". Экзамены закончились в двенадцатом часу ночи. Повел я ее. Один. Идем. Тротуары в Новозыбкове деревянные, очень узкие. Я зрячий и то иной раз ступаю мимо досок, а тут. Да еще рабочие местного завода шли на смену. Толкают.
Но ничего. Я примерно знал, что она: недалеко от института.
"У нас крылечко голубое", - говорит она мне. Да темнота-то, сплошная. Какое там голубое крылечко! Вдруг впереди показалась фигура: женская.
"Липа! Ты сдурела, уже полночь, я места себе не нахожу! - послышалось в ночи. "Мама, не волнуйся. Я вот с молодым человеком прогуливаюсь".
Уже когда я оканчивал институт, бывало, встречу ее в коридоре. "Здравствуйте, Олимпиада Яковлевна!" - "А-а-а, товарищ Карман? Вы все еще в старостах ходите? "
Мне очень нравилась логика. И преподаватель Кохно это видел. Ценил. Случилась опять какая-то накладка с аудиториями и мы договорились с ним, что он примет экзамен у себя дома. Повел я курс (правда, не полный: многие ему еще не сдали зачеты - он очень строго принимал). Толкаемся перед дверью квартиры, ждем своей очереди. Я всегда ходил последним. Захожу. Он сам открывает мне дверь и сразу в лоб вопрос. Я так же сходу отвечаю. Он меня почти сразу останавливает: "давайте вашу зачетку, я уверен в ваших знаниях". Преподаватель современного русского языка и языкознания Сергеева тоже была очень строгая. Может быть, поэтому мне нравилось сдавать ей экзамены. Эти экзамены превращались у нас в беседы. Русский язык у меня был всегда среди любимых предметов. И преподаватель старославянского языка относился ко мне уважительно. В Городище между сессиями он присылал мне письмом задания повышенной трудности. Иной раз мне приходилось обращаться к местному священнику за помощью в переводе.
Очень много внимания уделяла нам руководитель курса - преподаватель исторической грамматики Семенова. Всегда старалась поддержать своих. Помню, выскакивает она из аудитории, где идет выпускной экзамен (она была председателем экзаменационной комиссии) и кричит такаю смешную фразу: "Карман! Тоня тонет! Где твоя скорая помощь?" Это значит, что Тоне-заочнице нужны шпаргалки. Тоня была студентка своеобразная. Экзамены, зачеты сдавал еле-еле. Говорила преподавателям: "Я жена секретаря райкома партии. Вот пожалуюсь мужу!" За такое мы ее между собой так и называли - "чокнутая". Пришлось Семенову выручать, доставать для Тони шпаргалки. Хотя по мне, было бы справедливо, если бы она не сдала экзамен.
Найденов читал нам литературы: древнерусскую, восемнадцатого века, фольклор и другие. Помню он тогда писал повесть о Новозыбкове. Давал мне ее читать. Мое мнение выслушивал внимательно. Человек он был остроумный. Один заочник, не блещущий успехами, чтобы расположить его к себе, сказал: "Я в армии лейтенантом был". Найденов ответил: "Я в свое время был только прапорщиком, но козырять перед вами не намерен".
Однако не все у меня было так уж хорошо. Когда я сдавал немецкий язык, преподаватель снисходительно выслушал мой лепет, посмотрел мою зачетку с "пятерками", и сказал "Коряво, отличник, коряво!" Плохо у студентов в то время было с иностранным языком. В школе у меня по немецкому была пятерка. И вот на фронте командир во время допроса пленного попробовал использовать мои знания. Куда там!
На вручении дипломов ректор Куклин (а проректору была фамилия Пуклин - такое забавное совпадение) отметил меня в своей речи, мол, и руководитель школы, и депутат Горсовета, а закончил оба Новозыбковских института успешно. Не скрою, мне это было приятно. Однако и ответственность после этих слов я ощутил высокую.
В Городище я стал своим человеком, хотя по городищенским меркам и требованиям это было не так легко. Здесь в цене и почете только свои, доморощенные. В Доме культуры выступал с лекциями на разные темы. Тщательно готовился. Ну а в драмколлективе вышел в "признанные артисты". Руководитель наш любил готовить с нами объемные пьесы, классику. Играл я в пьесе Тренева "Любовь Яровая" главную роль - поручика Ярового. Роль Любы сыграла наша учительница Лидия Филипповна Шатковская.
Спектакль этот - лирический и героический - очень волновал зрителей. В школе же вслед мне на переменах раздавалось: "Поручике Яровой!!!" Школьники ведь тоже смотрели спектакли. Поставили пьесы Корнейчука "Платон Кречет", "Макар Дубрава". В первой я играл самого Платона, врача-хирурга. Шатковская играла роль матери Платона. В "Макаре Дубраве" играл роль шахтера-стахановца. Роли хорошо получались. Театральное воодушевление мое я перенес и в школу. Организовал школьный драмкружок. Подготовили и поставили детские повести: "Красный галстук" С. Михалкова, "Снежок" Любимовой. Позже втянул в это дело и свою будущую жену Тамару. Она сыграла роль в пьесе Горького "Васса Железнова" на клубной сцене в Городище.
Глава 9
В школе поменялось руководство. К нам назначили нового директора Марка Никифоровича Ладыжинского. Приехал он со своей дочерью - учительницей Тамарой Марковной. Работа пошла по-другому. Новый директор нам доверял. Правда, в руководстве был слабее прежнего. Не было в нем нашенского огонька. Вскоре он умер. Но успел побывать у нас с Тамарой на бракосочетании, которое случилось в ноябре 1950 года.
Отец и мама на снимке одного из начальных классов Городищенской школы.
Место директорское заняла его дочка. Для меня работа по руководству школой усилилась намного. Набросила она на меня работу с шефами, работу родительского комитета, связь с заводом. Правда, это доверие меня вдохновляло. Школа наша, хотя и поселковая, стала на виду у города. Моя профессиональная деятельность и многочисленные общественные поручения сделали меня в городском педагогическом сообществе известным.
И вот однажды зав. ГОРОНО приглашает явиться к ней. И сказала примерно так: "Хватит тебе, Георгий Михайлович, быть на вторых ролях у Ладыжинской, назначаем тебя директором школы ?5". Отказываться у меня не было даже мысли: работу руководителя школы я знал уже не понаслышке. При Ладыженской прошел хорошую практику, немножко завидовал тем, кто был во главе школы, хотел попробовать потянуть эту лямку, трудную, но почетную.
В декабре 1959 года я принял школу номер 5. Работа запущена. Школа - восьмилетка. Учителя незнакомые. Но самое страшное - это хозяйство школы. Здание одноэтажное. Печное отопление. (Помню, пришел в первый раз познакомиться со школой и угорел.) Дрова, уголь, на зиму полностью не завезены. Топят торфом. Вонь. Удушье. Буфетик ютится под лестницей на чердак. Даже водогрейной колонки нет. В классах холодно.
Первым делом наладил еженедельные, тематические и плановые линейки. Привились сразу. Готовили мы их тщательно, маленький актовых зальчик оформили, оборудовали. Все, как надо: занавес, сцена-эстрада, портрет посередине, легко убирающийся во время концерта. Празднование Дня Победы и Дня освобождения Брянска проводились торжественно. Нести знамя и венки поручалось лучшим ученикам. Это было почётно, но заслужить такое право было непросто.
Пошел к учителям на уроки. Учителя разные, но работать с ними можно. За подсказки, советы хватаются сразу. Очень помогал мне завхоз Изотов Алексей Лаврентьевич - фронтовик-сталинградец. После тяжелого ранения ему ампутировали руку, но и с одной рукой он ухитрялся делать мелкие ремонты.
Собрали родителей. Переизбрали родительский комитет. Стал он сильным, работоспособным. Провели с родителями несколько воскресников. Прочинили кровлю, к весне привели в порядок школьный двор, расширили буфет, поставили в нем перегородки, перебрали многие оконные рамы, благоустроили территорию. Появились кружки, привлекались к их руководству опытные учителя, знающие родители. Стали выпускать стенную газету "Луч". Юных корреспондентов готовил сам. Газеты потом стала победителем всесоюзного конкурса школьных стенгазет.
Но сверлила постоянно мысль подвести центральное отопление. Ведь в каждой классной комнате стояли страшные кирпичные печи. Трудно отапливать школу. Делать это надо ночью. Много золы, сажи, пыли. А топливом... забивали весь сарайчик.
Шефами школы было УНР-156. Строители-сантехники. Управляющий - Герой Социалистического труда Миловидов, известный в области строитель. Потолковали, понравились друг другу. Одобрил мои планы, мою затею, обещал помогать. И действительно стал помогать. Председатель Горисполкома Евгений Яковлевич Евдокимов сразу же оценил мои потуги, одобрил мое желание преобразить школу. Поехал я в Москву. Там подготовили техническую документацию по переоборудованию печного отопления под газовое. В Навлю с завхозом ездили за водогрейными отопительными котлами, радиаторами.
Организовали воскресник по подготовке места для монтажа отопительного оборудования. Это был грандиозный труд. Пришли родители, ученики-семиклассники, учителя. Разобрали в классных комнатах печки. Кирпич переносили из классов в коридор, а потом уже его передавали через окна во двор, потому что под классными окнами был маленький пришкольный участок, на котором бывшая партизанка, учитель биологии Елена Васильевна Ильюхина, творила чудеса с урожаями, с цветами.
После воскресника поехал к шефу Миловидову в Новый Городок. Попросил, чтобы после воскресника и после других ремонтных работ со двора вывезли мусор, битый кирпич, щебень. Герой Труда, всегда такой доброжелательный уж не знаю почему принял меня холодно, недовольно. Отказал. Наследующий день - Исполком Горсовета. Перед заседанием я побывал у председателя Евдокимова и рассказал ему о своем горе.
Рассматривался вопрос о подготовке школ к новому учебному году. Евдокимов всегда ставил этот вопрос перед окончанием учебного года, весной. И вот Евдокимов выступает. Упер свой взгляд в Миловидова и говорит: "Карташова, закрой уши". (Кроме зав. ГОРОНО Карташовой женщин на заседании не было). И к Миловидову: "Какой ... тебе присвоил Героя? Ты с маленькой школой не можешь справиться, шеф хреновый!" потом к заму: "Дай ему двенадцатую школу в подшефные. Пусть он там в четырех этажах повозится". В перерыве подошел ко мне обиженный Миловидов и только сказал: "Ну и хохол ты!".
Настроение мое совсем упало. Ну, думаю, все. Теперь не договоримся. Ночью не спал. Утром потащился в школу. Без настроения. Подхожу и еще издали слышу какой-то шум. Рычание моторов. Поднял глаза и... над моей школой пыль столбом. Прибежал и вижу картину: работает в школьном дворе шефская техника, грузят щебень, мусор на грузовики, увозят. Рабочие-шефы убирают, чистят двор и роют траншеи для труб. Через какое-то время оборудовали котельную, завезли котлы. И дальше помогали.
Запомнился день начала отопительного сезона. Все в школе радовались, ребята ладони к батареям прикладывали - проверяли, как греет.
Но родилась новая идея: построить настоящую среднюю школу, десятилетку. Опять заботы. Хождения по инстанциям. Добился решения. Отвели место на Ново-Советской улице. Надо было сносить жилые дома. Особенно обиделись на меня хозяева одного дома: четыре комнаты, огромный подвал. И мне было жаль, но что сделаешь? Иначе не получалось. Строительство, слава Богу, не затянулось. К следующему учебному году школа была построена. Средняя школа ?19. Сразу же в нее пришли ученики из других школ. Это школы ?? 17, 42, 13. Новый совершенно коллектив, новые учителя. Надо было перестраивать весь комплекс воспитательной работы, менять учебный режим. В штаты утвердили двух заместителей, организатора внеклассной и внешкольной работы. Приходилось осваивать и обустраивать новое хозяйственное оборудование, новые помещения: спортивный зал, актовый зал, столовую, пионерскую комнату.
В коридорах установили питьевые краны. С этими кранами произошла вот какая история: они вдруг стали взрываться. Попросил комсомольцев провести расследование. Оказалось: в конце переменки шалуны-изобретатели промокательной спрессованной бумагой забивали трубки для питья. Только начинается урок и вдруг переполох: технички поднимают тревогу. Из кранов струя бьет с огромной силой в потолок. Выявили баловников, приструнили Постепенно школа поднялась, расправила плечи. И уже через небольшое время были у нас прекрасные выпуски.
Такой отец принял школу. (Современный снимок. Там сейчас размещается
какое-то учреждение.)
А такой он оставил её своим приемникам.
В 1976 году мне исполнилось 50 лет. Положено мне было, как инвалиду Отечественной войны пройти перекомиссию. (В 1946 году я был уволен из армии по инвалидности после контузии, полученной при подрыве польскими националистами танка, в котором я был стрелком-пулеметчиком). В заключении врачи написали слова, которые стали для меня через тридцать лет приговором: 'нетрудоспособен'. Может быть, и обошлось бы, но тут комиссия приехала в Брянскую область из министерства образование. Обнаружили. Приняли меры. И с большим сожалением зав. ГОРОНО Вера Яковлевна Карташова сообщила мне о том, что вынуждена перевести меня на преподавательскую работу - учителем. Да и то, как она сказала, 'по возможности'. То есть, чтобы не перетруждался. Предложили мне выбору несколько школ. Мой друг по работе Михаил Соломонович Либеров пригласил к себе в школу номер 11. Он хорошо знал мой стиль работы, мы с ним всегда как директора школ были в творческом соревновании.
В 1976 году я стал учителем в школе номер 11. М.С. Либеров хорошо знал меня, знал, где и как надо меня использовать. Понимал, что помогать мне найти дело не надо, мне не надо мешать. Мы с ним хорошо сработались. Кроме преподавания русского языка и литературы мне была доверена должность воспитателя спортивного класса. Класс этот занимался по особому распорядку, который назывался в просторечье "продленкой". То есть с моими спортсменами я был с утра до вечера. В школе класс был постоянно под моим присмотром, ну и самоподготовку они тоже проводили под моим руководством.
Ежедневно я водил своих ребят на тренировки в спортивный манеж. Даже сами эти перемещения по городу были полны эмоций и радости. Помню, как каждый старался оказаться ко мне поближе. Так и идем плотной компанией, а прохожие уступают место, но не ворчат, а улыбаются. Я хоть и к спорту отношения не имел никогда, но здесь старался разобраться со всеми тонкостями тренировочного процесса. Узнал все о режиме, о питании, о принципах тренировок. Подружился с тренерами "Спортивной школы олимпийского резерва". Работал в тесном контакте с Залуженными мастерами спорта супругами Самотесовыми (на Брянщине это люди известные, сами замечательные спортсмены в молодости, и как тренеры подготовили много прекрасных легкоатлетов). Общался и с другими тренерами Спортшколы. И вот благодаря нашим общим усилиям, в первую очередь, конечно, самих ребят, класс вскоре вышел победителем во Всесоюзном соревновании "Старты надежды", стал первым в областных соревнованиях по легкой атлетике.
И направили моих юных спортсменов от Брянской области на Всесоюзные соревнования в "Артек". По сути дела, это была награда - посоревноваться и отдохнуть в знаменитом пионерском лагере. Собрались на берегу Черного моря спортивные классы со всей страны. Мои не подкачали - соревновались на равных с сильнейшими юными спортсменами СССР. Результаты показали хорошие. Было это в сентябре-октябре. В "Артеке" была школа, и ребята мои ходили на занятия. Учителя а "Артеке" были очень опытные. Методика преподавания была выстроена так, что детей не перегружали, а домашних заданий не было вообще. Кроме меня на класс назначили артековского воспитателя и артековскую пионервожатую. Мне же начальство лагерное "приказало" отдыхать. Но ребята у меня подвижные, не в меру инициативные. Так что третья пара глаз была не лишней.
Девочки жили в корпусе на первом этаже, мальчики - на втором. (Корпус именовался кораблем, этажи - палубами, комнаты - каютами). Записки на ниточках шныряли сверху вниз и обратно. В общем, обычные для такого возраста отношения. В те дни шла подготовка к Артековскому спортивному празднику, к параду, смотру. Нужно было привести в порядок костюмы, спортивную форму, пришить эмблемы, номера нагрудные. Девочки в этих делах ловчее. И мальчики оказались в затруднении. А вокруг "Артека" раскинулись виноградные плантации. И девочки поставили пацанам условие-ультиматум: "Добудете винограда, все пришьем и подгоним". Мальчики принялись за выполнение условия. Я разобрался потом в подробностях их операции. Они (группа переодевалась из формы в обыкновенные шмотки - чтобы не "светить" лагерь, как они говорили), брали рюкзаки и уходили на добычу. Я их застал в момент расплаты за "пошив и подгон обмундирования". Стал разбираться, и обратил внимание, что очень уж быстро они расплатились за работу. Провел расследование. Оказалось, этот промысел они освоили еще накануне. В заброшенном хозяйственном домишке, расположенный на территории лагеря, устроили склад, куда помещали натасканный с плантации винограда. Ну что тут сделаешь? Не нести же его обратно? Набеги я пресек, но от винограда не отказывался. Ребята угощали не только меня, но и всех наших соседей.
Как я уже говорил, мои воспитатель и вожатая, да и начальство лагеря, очень хотели, чтобы я хорошенько отдохнул. Однажды прямо сказали: "Уходите дальше по пляжу и можете весь день загорать и купаться". С неохотой, но и с благодарностью, согласился. Ушел километров за несколько. Отдыхаю, загораю. Вдруг слышу за утесом очень уж знакомые голоса. Глянул! Четверо моих сорванцов тут-как-тут. Увидели меня, сделали от удивления ошалелые глаза... и галопом в лагерь. Скрыл я это дело, не стал разбираться. Пожалел их. А потом мне родители говорили, что дети их никак не могли понять: как это получается, что если они хотят куда-нибудь отправиться втихаря, Георгий Михайлович уже их там ждет.
Интересной была экскурсия в музей освобождения "Артека". Там рассказывалось и о нашей танковой армии. Дети уверяли потом, что видели мою фотографию и в музее. Не знаю. Я не видел. Накануне посещения музея я рассказал ребятам, как мы воевали в этих местах в 1944. Провел с ними экскурсию на Сапун-Гору, где меня контузило. Может быть, поэтому они и нашли портретное сходство с кем-то из бойцов, изображенных на снимке. Артековский праздник, к которому так своеобразно готовились мои ребята, нам очень запомнился. Подошли близко военные корабли и устроили с моря чудесный фейерверк. Какой-то осколок залетел на трибуну к моим ребятам. Но обошлось. "Наших ничего не берет!"- шутил вожатый нашего отряда.
В одиннадцатой школе удалось развернуть и юнкоровскую работу. Школьная газета выходила на трех ватманах два раза в месяц. Каждый класс, начиная с пятого, выпускал свою газету. Кружок уже нас не устраивал, и я предложил организовать в школе факультатив журналистики. Стал его вести. Наших юных корреспондентов очень быстро узнали в городе, а вскоре добрались мы и до Москвы. Ребят стали печатать в "Пионерской правде", журнале "Рабоче-крестьянский корреспондент". И вот итог - нас пригласили на Всесоюзный слет юных корреспондентов. Для нас был устроен прием в газете "Правда". Разрешили моим юнкорам посидеть в кресле Константина Симонова. Состоялся теплый прием и в "Пионерской правде". А потом нам предоставили возможность посмотреть военный парад на Красной площади.
Кажется, забот у меня было достаточно, но не сиделось мне спокойно. Познакомился как-то на встрече ветеранов с Дважды Героем Советского Союза Павлом Михайловичем Камозиным, летчиком-истребителем. Несколько встреч с ним, с членами его семьи, его друзьями навели на мысль организовать в школе отряд юных следопытов. Собрали материал, оформили уголок. И... уголок этот постепенно перерос в музей Камозина. По всей стране разыскивали мои активисты друзей и соратников отважного летчика, связывались с ними, заводили переписку. Установили контакты и с Германской Демократической республикой. Со временем признали наш наш музей одним из лучших школьных музеев города. А раз так, то мы с ребятами решили, что имеем право выйти с ходатайством о присвоении школе номер 11 имени П.М. Камозина. Это имя она носит и сейчас.
А в то время неподалеку от моего дома открылась новая школа. Школа номер 67. Часть учителей нашей одиннадцатой школы вошли в ее педагогический коллектив. Директор новой школы добился согласия ГОРОНО и на мой переход - "для налаживания и организации воспитательной работы, воспитательного процесса".
С энтузиазмом взялся за работу на новом месте. Многое из того, что было задумано, удалось внедрить в жизнь. Но вышел небольшой казус. В конце первого года работы, учителя оставленной мной школы номер 11 создала группу, которая поставила своей целью вернуть меня назад. Возглавила группу новый директор школы Комарова Светлана Павловна. Меня совестили, попрекали изменой и я вернулся. Проработал со Светланой Павловной до августа 1998 года. С большой торжественностью и теплотой отметили в этой школе пятидесятилетие моей педагогической деятельности и семидесятилетие со дня моего рождения. Ушел я на отдых в 72 года.
Но продолжал работать на общественном фронте. Еще во время работы в школе меня избрали членом районного совета ветеранов. И вот теперь, когда появилось свободное время, я решил организовать при школе первичную организацию ветеранов микрорайона школы. До этого уже делались попытки создать в Бежице ветеранские советы при домоуправлениях. Но не получилась. Не нашлось энтузиастов. А у нас при школе получилось. Собрали дедушек и бабушек школьников, те с собой привели друзей, соседей. Собрание вышло многолюдным. Избрали Совет ветеранов войны, труда, правоохранительных органов микрорайона школы номер 11 имени Дважды Героя Советского Союза Павла Михайловича Камозина. (Звучит!) Развернули работу. Помогали педколлективу, помогали пенсионерам, устраивали вечера с самодеятельностью. А моим поручением стала работа с учащейся молодежью. Стал проводить встречи с детьми в школах, с учащимися колледжей, техникумов, ПТУ.
На этом записки моего отца обрываются. Он, пока годы не стали брать свое, был всегда в деле, среди людей. Много внимания уделял внукам и правнукам. Постоянно хлопотал за кого-то, что-то организовывал. И обязательно присутствовал на торжествах, посвященных Дню Победы и Дня Советской армии. Умер он 22 февраля 2015 года. Один день не дожив до Дня Защитника Отечества и чуть более двух месяцев до Семидесятилетия Великой Победы. Эти записи - моя особая гордость. Потому что это я настоял на том, чтобы он записал свои воспоминания о прожитом. Помнится, что он долго отнекивался, говоря, что ничего выдающегося в жизни не совершил, что есть люди более достойные. На что я отвечал, что у них есть свои дети, пусть они и озаботятся тем, чтобы об их отцах стало известно другим. Мне кажется, что людям, прожившим долгую жизнь, всегда есть что рассказать пришедшим им на смену. Вот эта бытовая, семейная история – часть истории нашей страны. Истории России. И этим она тоже ценна.
У меня есть планы опубликовать и воспоминания моей мамы. Правда, они вместились в одну тоненькую тетрадку, но где-то в аудиорежиме сохранились её рассказы о войне. Она была замечательная рассказчица.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
