Лабораверум: история, люди, медицина
2900 год до нэ - древний мед вопрос
В доисторической «коридорной» гробнице около Фальбюгдена в западной Швеции летом 2018 г. было найдено захоронение 78 человек, датируемое около 2900 года до н.э. В те времена Скандинавия была практически не заселена, лишь кое-где изредка встречались крошечные поселки людей, принадлежавших к так называемой культуре воронковидных кубков. Делать «нормальные» глиняные сосуды они не умели, а «складывали» их из двух частей – донышка и кое-как слепленного горлышка, которое у них получалось в виде воронки. Отсюда название. Количество в 78 умерших было для тех людей огромным – это население нескольких деревень! Такое количество умерших за столь короткое время говорило о какой-то катастрофе. Это не могла быть война, поскольку следов ранений на сохранившихся костях видно не было. Получалось, это была эпидемия.
Ученые провели ДНК-исследование зубов останков 20-летней женщины, и внутри зуба, в канале, обнаружили остатки чумной палочки. Если находка подтвердится, это будет первая известная в истории человека эпидемия, старше на 200-300 лет, чем «самая древняя эпидемия», известная нам до сих пор.
Провели ДНК-исследование зубов еще одного из захороненных. В каналах и его зубов нашли следы чумной палочки.
Это действительно была эпидемия чумы.
И это действительно была древнейшая известная нам эпидемия.
То, что чумная палочка находилась внутри зуба, там, где у живого человека находится пульпа зуба, говорило о чрезвычайной тяжести болезни. Чумные палочки циркулировали у этих несчастных в крови. Сейчас такое состояние назвали бы сепсисом. Чума сама по себе является одной из самых тяжелых инфекций, которыми только может заболеть человек, а чумной сепсис говорил об особой «злости» возбудителя.
Определили генетическую разновидность данной конкретной чумной палочки. Она была древней, «отделилась» от общего генетического дерева чумной палочки где-то 5,5 тысяч лет назад в предгорьях Алтая и, похоже, вскоре после эпидемии в окрестностях Фальбюгдена исчезла.
А как исчезает болезнетворная бактерия? Когда погибает последний больной, когда невозможно перекинуться на новое тело, заражать больше некого – вот тогда с последним умершим умирает и последняя бактерия.
Но чума? В Скандинавии? Как? Чума в обычных условиях живет в теле степного грызуна. Где степи, а где Швеция!
В Евразии местами естественного «обитания» чумы были территории будущих Китая, Монголии, Казахстана, Узбекистана, астраханских степей. Начиная с античных времен блох, заразившихся от больных грызунов, на купеческих судах и с торговыми караванами доставляли в Европу, так и возникали эпидемии. А 5 тысяч лет назад? Для понимания – это те времена, когда ничего из того, о чем нам рассказывали на уроках истории, еще не было!
Как вариант, распространение инфекции могло происходить за счет массовой миграции. Вспомним Аттилу, который в течение нескольких лет провел свое племя от Черного моря до Италии и Франции. Вспомним Чингисхана, войска которого в течение жизни одного человека оказались и в Китае, и в районе реки Калка.
Однако следов какой-либо массовой миграции во времена эпидемии в Фальбюгдене нет. Последняя «массовая» миграция произошла за 4 тысячи лет до этого, когда несколько семей хлеборобов переселились из нынешней Турции на греческие острова, впервые занеся земледелие в Европу. Их потомки в течение тысячи-полутора лет распространились по Балканам, дошли до Карпат, перевалили через них на нашу сторону и заселили плодородную землю лесостепей. От тех переселенцев, кстати, племена культуры воронковидных кубков и переняли в свое время земледелие.
Как же чума попала в Швецию, чтобы убить ту самую 20-летнюю женщину?
Распространение эпидемии в степях более-менее понятно. Там жили кочевники. При своих переходах они и разносили болезнь.
Распространение эпидемии в лесах Европы могло произойти из-за обычая людей культуры воронковидных кубков собираться в священных местах. Собственно, как раз появление непонятной страшной болезни и могло стать причиной очередного собрания представителей деревень определенного «союза». После всех положенных ритуалов и речей они разошлись обратно по своим селениям и разнесли крыс, мышей, блох и саму болезнь.
А что же с территорией в промежутке между кочевниками степей и жителями лесных деревень? А в промежутке находилась самая густонаселенная часть Европы, а возможно и всей планеты, цивилизация Трипо́лья. Мы называем ее «Трипо́лье», поскольку впервые ее открыли около села Триполье.
Трипольцы строили первые города Европы. Археологи называют их протогородами-гигантами. Это были не просто первые города Европы. Это были первые города в мире за пределами Плодородного Полумесяца. Их населяли тысячи людей. Некоторые из этих городов имели площадь более 200 гектаров, насчитывали по 3 тысячи домов. Каждый такой город населяло 10-20 тысяч человек (а в одном конкретном городе Тальянки могло жить все 40 тысяч!). Другими словами, даже средний протогород-гигант Триполья был больше, чем, скажем, Киев времен Ярослава Мудрого или Париж времен Людовика Святого. Трипольцы были настолько более развиты, что неизбежно должны были ощущать себя островом цивилизации среди диких земель.
Из-за соображений военной безопасности (а трипольские города, похоже, постоянно друг с другом воевали) трипольские города строились очень скученно. Дома стояли буквально стык-в-стык. Домашний скот находился в тех же домах, что и люди, – скот на первом этаже, люди на втором. Всё это означало дикую по нашим меркам антисанитарию и обилие крыс с мышами. И блохами.
Трипольские города много торговали – и друг с другом, и с соседями. По меркам современной глобальной экономики их торговля выглядит неупорядоченной, спорадической и хаотичной, но по меркам тех времен это была вполне зрелая отрасль хозяйства. Трипольские купцы ходили через степи кочевников и достигали Кавказа, по-видимому, привозя оттуда местную разновидность пшеницы и экзотические продукты питания. С другой стороны, купцы переваливали через Карпаты, привозя из горных поселений соль, самородки меди и медную руду.
Другими словами, эпидемия чумы должна была проникнуть в Триполье с трипольскими торговцами. В таком случае она очень быстро, за несколько лет, распространилась бы по городам Триполья. А потом с новыми купцами достигла тех самых племен культуры воронковидных кубков.
Чума для культуры воронковидных кубков не была катастрофой. То есть для людей определенных поселений это, конечно, была катастрофа, но не для культуры в целом. Поселения были разрозненны, расстояния между соседями исчислялись десятками, а то и сотней километров. В общем, все поселения культуры воронковидных кубков эпидемия не могла охватить. Погибла лишь их часть, включая деревню в районе Фальбюгдена, где жила та 20-летняя женщина.
Таким же было влияние эпидемии и на кочевников. Какие-то стойбища погибли, но всех кочевников эпидемия охватить просто не могла – слишком разрозненно жили степняки. Кстати, некоторые выжившие степняки стали предками индоевропейцев, т.е. нас с вами :) .
А вот для Триполья чума должна была быть катастрофой апокалиптического масштаба. При скученности трипольских городов и царившей в них антисанитарии болезнь должна была охватывать каждый город просто-таки молниеносно. А при тесных торговых связях и постоянных войнах она должна была столь же молниеносно перебрасываться из одного города на другой.
Что такое чума в тех условиях? Медицины нет как таковой. Хоть каких-то наблюдений за поведением эпидемий также еще нет. О карантине еще не слыхали. Трипольские города должны были гибнуть, один за другим.
Смертность при чуме огромна. В доантибиотиковую эру от бубонной формы умирало 96% заболевших, а от легочной - практически все 100%. Но не все в очаге заболевали. При любой эпидемии кто-то да не заражался, а значит, выживал. Общеизвестен факт, что в Европе во время Черной Смерти выжило две трети населения (но это не смертность в очаге, это смертность в целом по континенту). Что касается смертности в очаге, то в 1771 году (правда при революционных противоэпидемических мероприятиях) в Москве выжила половина жителей. Сколько людей могло выжить в трипольском городе при отсутствии не то что революционных, а вообще каких-либо протипоэпидемических мероприятий?
Выжившие к той эпидемии 2900-го года до н.э. вынуждены были как-то существовать дальше. Существовать совсем в других условиях, лишившись большинства своих соплеменников, пережив ужасное потрясение, став свидетелями "конца света". В какой степени они были способны оставаться трипольцами? Могли ли они после эпидемии как-то объединяться, чтобы из остатков нескольких городов собрать нужное количество людей для нового города? Оставались ли среди них мастера, чтобы и дальше создавать чудеса трипольской технологии? И были ли эти чудеса кому-либо теперь нужны? Оставались ли у них и теперь силы и время для трипольского искусства, трипольских ритуалов, всего того, что мы называем Трипольем?
Если все так плохо, если произошла катастрофа, то мы должны видеть, как в районе 2900 года до н.э. Триполье погибло.
И именно это мы и видим. Гибель трипольской цивилизации как раз в это время и произошла.
Гибель цивилизации Триполья, а также гибель других современных Триполью «продвинутых» археологических культур в это время известна и хорошо документирована. Это явление даже имеет собственное название – «Неолитический упадок» (Neolithic decline).
До сих пор археологи относили этот упадок к влиянию климата. Большую часть своей истории трипольцы прожили в условиях глобального потепления. Это были самые жаркие тысячелетия за все время от Ледникового периода до наших дней. Уровень моря был на три метра выше нынешнего. У берегов современной Дании водились устрицы, в степях Украины жили львы. Дожди давали невероятное (с нашей точки зрения) количество воды. Реки были в разы глубже и шире нынешних. Трипольцы, похоже, никогда не видели снега. Или, во всяком случае, видели его редко. А потом стало более похоже на современный климат. Атлантический период климатического оптимума около 5400-5200 лет назад стал меняться на суббореальное похолодание. В новых условиях люди Междуречья научились выживать за счет ирригации, люди по берегам Нила – за счет разливов реки. А вот неолитические народы Европы, в первую очередь Триполье, способов приспособиться не нашли. И погибли.
С находками около Фальбюгдена, однако, получается, что климат тут ни при чем. Триполье убила чума. Или, во всяком случае, изменениям климата серьезно помогла чума. Фактически сочетанный удар климата и чумы уничтожил на пару тысяч лет цивилизационный потенциал Европы и сфокусировал развитие человечества на небольшом пространстве от реки Тигр до реки Нил.
Такие выводы звучат для ушей археолога революционно. Такие выводы стоило бы подтвердить. Как? Самый простой способ – найти следы чумной палочки в зубах трипольцев. Но вот незадача – археологи не знают ни одного трипольского кладбища. То ли трипольцы, как нынешние индусы, сжигали своих умерших, а пепел сбрасывали в воду, то ли трипольские кладбища находятся в таких местах, о которых археологи еще не подумали. А для подтверждения этой теории нужны не просто останки трипольцев, а останки трипольцев, умерших именно около 2900 года до н.э., причем желательно, чтобы их, этих останков, было много.
В общем, на сегодняшний момент вопрос о роли чумы в гибели Триполья остается без ответа. Это самый древний вопрос медицины. Он задан 5 тысяч лет назад, а ответ на него найдут лишь в будущем.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Cell 176, 295-305, 2018; Menotti F. The Tripolye Culture, Oxford, 2012; Михаил Видейко Енциклопедія трипільської цивілізації, 2003; Википедия; Nature, Dec 2018; и конечно профессиональная литература!
2100 год до нэ - когда появились лекари?
Найден скелет неандертальца, который много лет жил без руки и глаза и у которого был тяжелый артрит. Рядом – большое количество разнообразных лечебных растений. Это самая древняя находка такого рода. Ей 60 тысяч лет. Получается, что медицинской деятельности – по крайней мере 60 тысяч лет.
Некоторые медицинские манипуляции доисторических людей поражают – трепанации черепа (14 тыс лет назад), зажившие переломы костей (10 тысяч лет назад), сверление зубов (9 тысяч лет назад).
Однако, это медицинская деятельность. Ее осуществляли жрецы, шаманы, колдуны. Они и были не по названию, а на самом деле жрецами, шаманами и колдунами, а лечение больных было лишь случайным эффектом проводимых ими религиозных обрядов.
Так, первый «врач», известный нам по имени – Асклепий – был как раз жрецом. Он жил около 2700 года до н.э. и был египтянином. Асклепий – это эллинизированное имя, сам себя он называл Имхотеп. Был этот человек верховным жрецом бога Ра, главой «правительства» фараона Джосера и возможно даже архитектором его пирамиды.
Хотя Имхотеп и считается первым известным врачом, ни один современный Имхотепу текст не упоминает его лекарских способностей. Возможно, Имхотеп после смерти постепенно стал легендарной личностью, молва наделила его мудростью, а в какой-то момент мудрость стала ассоциироваться с медицинскими знаниями. Так и возник спустя 2200 лет после его смерти (350 год до н.э.) первый текст, где говорится о способности Имхотепа исцелять больных. Вскоре у древних египтян вокруг Имхотепа сформировался отдельный культ бога медицины, и Имхотеп превратился в бога. Древние греки переняли этот культ бога медицины, но "адаптировали" имя "Имхотеп" в более произносимое для них имя "Асклепий".
А настоящие врачи? Когда появились профессиональные лекари? Когда появились лекари, которые не были шаманами, жрецами или колдунами, а зарабатывали на жизнь именно лечением других людей?
Легенд о врачах древние не слагали, письменных следов их деятельность не оставляла. Значит, нужно надеяться, что иные источники их случайно упомянут.
Старейший известный нам документ, который мог бы упомянуть лекарей, поскольку был сводом законов, называется Реформами Урукагины (2318 год до н.э.). Однако нет, лекарей в нем нет.
Но уже следующий из сохранившихся документов врачей вспоминает! Через 200 лет после Реформ Урукагины (в 2100 году до н.э.) появились Законы Ур-Намму, тоже шумерский свод законов. Там сохранились 3 строки, в которых напрямую упоминаются лекари. Говорится, что нанимать лекаря нужно по договору. Поскольку в том же документе есть отдельная теологическая часть, в которых обсуждаются дела жрецов, составитель Законов действительно различал лекарей и жрецов как две разные профессии.
Таким образом, врачи совершенно определенно уже существовали в 2100 году до н.э.
Кстати, в то же время был написан самый древний из сохранившихся рецептов (лечение при отравлении).
Спустя еще 150 лет появились Законы Лилит-Иштара (1930 г. до н.э), в которых вновь врачи отсутствуют. Возможно, строки, где они упоминались, просто не дошли до нашего времени.
Не упоминают лекарей и Законы Эшнунны (еще 150 лет спустя, 1790 г. до н.э.).
Но уже через 30 лет лекари вновь «всплывают»! И не где-нибудь, а в знаменитых Законах Хаммурапи (1759 г. до н.э.)!
В этих законах минимальная плата врачу устанавливалась в 300 литров ячменя (183 кг, $55 в сегодняшних оптовых ценах). За сращивание переломов надлежало заплатить 1500 литров, а за операцию – 3000. Смерть в результате операции, однако, каралась отрезанием врачу руки (если умерший был рабом, то лишь денежная компенсация). То же за потерю больным глаза.
Жалобы пациентов при этом рассматривал лично вавилонский царь (на картине, врач – это человек с белой повязкой на голове).
300г до нэ - пьянящий дух дерзости и преступники
В 300-м году до н.э. первый фараон новой, македонской династии Птолемей приказал доставить в едва построенный александрийский храм бога Асклепия осуждённого (определённо не грека). Собралось человек десять – кроме самого фараона, тут были другие жрецы-асклепиады и их ученики. Совершив все необходимые ритуалы и принеся надлежащие жертвы, жрец Герофил начал своеобразную казнь – вскрытие живого преступника. Конечно, с целью изучения строения человеческого тела. С того дня впервые в истории вскрытия стали проводиться регулярно. Сложилась Александрийская медицинская школа.
Приблизительно такую картину можно представить себе из описаний римлянина Цельса, составленных спустя почти 500 лет после того дня. Трудов Герофила не сохранилось, о них мы судим по упоминаниям в работах других античных авторов, так что у нас остается место для спасительных сомнений. Более того, другой римлянин Гален, современник Цельса, у которого по-видимому были все труды Герофила и который много и часто их цитирует, ни разу не упоминает о «вивисекции» живых людей.
В наше время судебные медики, изучив анатомические факты, открытые Герофилом, заключили, что многие из них невозможно было получить, вскрывая живых людей. Даже если бы Герофил несколько раз и «вскрыл» живого человека, он бы убедился, что рана у живого человека немедленно обильно заполняется венозной кровью, в ней ничего нельзя разглядеть. И это даже если забыть о реакции живых тканей и органов на рассечение и боль. И забыть о сопротивлении вскрываемого человека.
Современные историки добавляют и свою толику сомнений – судя по записям Цельса, «вскрытия» именно живого человека проводились Герофилом не столько для изучения анатомии, сколько для изучения физиологии – «процессы и западение каждой, а также вставляется ли любая часть в другую». Однако известно, что в античные времена для изучения физиологии считали «правильным» использовать вивисекцию животных, отнюдь не людей.
Историки также сообщают, что даже в античные времена люди не были напрочь лишены сострадания и вряд ли бы выдержали «вскрытие» живого человека – в частности, Гален рекомендовал использовать для «операций» свинью или козу, «чтобы не лицезреть непереносимо ужасное лицо обезьяны во время вивисекции». Если страдания обезьяны были «непереносимы», то что уж говорить о страданиях человека!
И все же, большинство историков считает, что по крайней мере несколько вскрытий живых людей все же было совершено.
В 300-м году до н.э. Александрия была едва основана, и 30-ти лет не прошло, и, скорее всего, представляла собой одну огромную стройку. Тридцать лет назад Александр Великий завоевал Египет, и Александрия была символом – символом завоевания, символом новых эллинистических времен, символом нового правления. Новый фараон – македонец Птолемей, один из военачальников Александра – сумел в борьбе со своими однокашниками заполучить тело Александра, и оно было похоронено здесь же, в Александрии. Так что город был еще и гробницей величайшего завоевателя, оплотом Птолемея и доказательством первенства Птолемея среди выдвиженцев Александра.
Все в этой новой столице Египта делалось по-гречески. Герофил не считался земляком Птолемея. Тот происходил из Македонии, а Герофил – из Халкидона (ныне один из районов в азиатской части Стамбула). Однако Герофил все же считался одним из орды завоевателей, одним из греков, новых хозяев древней страны. Уже только поэтому он был способен делать вещи, которые в прежние времена были бы немыслимы. Но главное – он находился в инновационной гавани самого инновационного города мира и, конечно, это само по себе призывало делать нечто необычное.
Герофил, скорее всего, даже не подозревал, что на самом деле он прибыл на родину Асклепия – реальный прототип бога был египтянином, звали его Имхотеп, жил он за 2200 лет до того, как Герофил сошел на берег в гавани Александрии. Имхотеп был верховным жрецом бога Ра, «канцлером» фараона Джосера, архитектором его пирамиды, первой великой пирамиды. За прошедшее время египетские корни Асклепия подзабылись, зато появились многочисленные наслоения мифов, превращавшие нового бога в равноценного жителя Олимпа, более того, приписывавшие Асклепию медицинские знания, которыми реальный Имхотеп по-видимому не обладал.
Как жрец Асклепия Герофил был тем, кого бы мы сегодня назвали лекарем. Кроме того, быть жрецом Асклепия означало еще и быть прямым потомком этого самого Асклепия. Мужчины, не являвшиеся потомками Асклепия по прямой мужской линии, его жрецами быть не могли и соответственно не могли быть лекарями. Всего за 35 лет до рождения Герофила умер другой потомок Асклепия – Гиппократ (правда, по другой линии, линии тех потомков Асклепия, которые жили на острове Кос). «Дедушка» Гиппократ несколько преобразовал клятву, которую приносили ученики, приступая к обучению на жреца Асклепия, и странным образом именно за это его в основном и помнили. Родной дед Герофила – Аристотель, тоже жрец бога Асклепия и, естественно, тоже его прямой потомок, – был учителем Александра Великого. Так что были у Герофила и столь необходимые македонские корни, и еще более необходимая близость рода к Александру. А это означало, что Герофилу было позволено сделать то, на что никто другой никогда не решился бы.
И что же сделал Герофил в Александрии? Во-первых, он стал набирать из числа своих дальних «родственников», тоже потомков бога Асклепия, не по 1-2 ученику за раз, а, как и его дед, сразу много – шесть, семь, а то и десять! Спустя тысячи лет люди другой эпохи, эпохи университетов, углядят аналогию и назовут эту группу бегающих за Герофилом юнцов Александрийской медицинской школой. Из этой «школы» новоиспеченные жрецы-асклепиады разъезжались по всему античному миру, чтобы служить в храмах Асклепия, совершая ритуалы, некоторые из которых мы бы назвали лечением больных.
Во-вторых, Герофил смог наконец наладить процесс получения медицинских знаний. От созерцательного философствования он перешел к чему-то гораздо более материальному. Герофил был дерзновенен, фараон Птолемей как македонский солдат был смел, так что один придумал невиданную идею, а второй взял да и дал на нее разрешение – и плевать, что думают туземная знать и туземные же жрецы. Так в Александрийской медицинской школе начались систематические вскрытия. Сошлись амбиции новой династии, страсть к знаниям конкретного ученого и вседозволенность нового космополитического города, не отягощённого грузом традиций!
Птолемей I вообще творил, что хотел. Недаром его назвали «Спасителем» (т.е. Сотером). Он основал музей (Музеон) и библиотеку. Говорят, фараон лично рассказывал «библиотекарям», каким способом его учитель Аристотель каталогизировал записи, и именно этот метод стал основой системы каталогов – тоже неслыханное изобретение, которое, похоже, в конечном итоге стало более важным, чем сама Александрийская библиотека! Само тогдашнее время было для науки невиданным – тогда же работали Эвклид и Архимед.
Герофил все же по-видимому вскрывал в основном мертвые тела. Обычно это были казненные преступники, причем только те, над которыми не проводились погребальные обряды (например, если религиозная принадлежность казненного была неизвестна – а Александрия в то время была столпотворением народов всех верований и религий!).
С другой стороны, с учетом того, что это было за время, исключать практику «вскрытия» живых людей тоже нельзя. Вот что, например, пишет Цельс в «De Medicina»: «Они считают, что Герофил и Эрасистрат [соратник Герофила] определенно делали это [изучали человеческое тело] наилучшим образом, когда они вскрывали людей еще живыми – преступников, которых они получали от правителей из тюрем, – и пока те еще дышали, наблюдали те части, которые природа ранее скрывала, их расположение, цвет, форму, размер, структуру, твердость, мягкость, гладкость, отношение, процессы и западение каждой, а также вставляется ли любая часть в другую».
Здесь уместно вспомнить, что сам Цельс не критиковал подобную практику, а лишь призывал избегать излишней жестокости, что Гален не был против практики пробовать яды на заключенных, что и Тертуллиан осуждал не саму «вивисекцию», а лишь неподобающее поведение «вивисекторов». Так что, вскрытие живых людей не шло в разрез с тогдашним мировоззрением.
Вскрытия были столь полезны для получения новых знаний и проводились так часто, что для них потребовалось особое название. Герофил его и придумал – «сверху рассекаю» (т.е. «ана-томе»).
Александрийская школа совершенно неожиданно для себя стала центром медицинской мысли тогдашнего мира – главной «больницей», главным медицинским «университетом», главным медицинским «исследовательским центром».
На вскрытия, «чтобы посмотреть», приходил фараон, что, пусть и непредумышленно, но придавало анатомированию статус государственного дела.
Выяснилось, что центром нервной системы является головной мозг, что у него есть оболочки и синусы, что нервы бывают двигательными и чувствительными, что глаз состоит из многих компонентов, что существует, пусть и непонятно зачем, грудной проток, что половые органы устроены гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.
Возможно, вскрытия как-то повлияли на главное открытие Герофила – пульс. «Дедушка» Гиппократ считал, что артерии гоняют воздух и заканчиваются нервами, а Герофил вдруг понял, что ощущаемый стук на запястье – это прямое отражение сокращений сердца! По ним можно судить о том, как сердце работает!
Вскрытия происходили регулярно и продолжались 30-40 лет, т.е. метод пережил самого Герофила. Разрешение Птолемея I в нужный момент подтвердил его сын фараон Птолемей II («Любящий Брат» - Филадельф).
А потом вскрытия прекратились. За дымкой времен остается непонятным почему. Говорят, что возмущение туземцев, «настоящих» египтян, стало выливаться в открытые погромы, и третий фараон династии, Птолемей III («Благодетель» - Эвергет), предпочел запретить вызывающую практику. Это наиболее драматичная версия, ее легко понять, она интересна, но у нее много недостатков. Во-первых, Александрия с самого своего основания была населена в основном греками. Были там и выходцы из других стран. «Настоящие» египтяне составляли исчезающее меньшинство. Более того, за время, пока в Александрийской школе проводились регулярные вскрытия, успело вырасти два новых поколения горожан, и для них вскрытия преступников вообще должны были стать чем-то будничным, частью повседневной жизни. Соответственно, и не вызывать особых эмоций. Ну, разве что из чисто египетских мест, вроде Мемфиса, прибыла армия бунтующих радетелей древних традиций, но сообщений о такой армии нет.
Вторая версия более скучная. Птолемей III уже должен был чувствовать себя египтянином. В отличие от эллинизированных горожан, он в силу своего положения вынужден был жить жизнью традиционного, «большого» Египта. Для него греческие корни и тем более греческая культура должны были казаться чем-то чисто умозрительным. Так что он мог принять такое решение «от греха подальше».
Ну и третья версия представляет собой наиболее будничный и наиболее реалистичный вариант. Хотя мы и говорим слова вроде «школа» и «медицинский центр», нужно помнить, что речь на самом деле идет лишь о десятке человек, да и то находившихся в Александрии временно, пока шло «обучение», а потом разъезжавшихся по своим храмам во всех концах мира. Если со смертью Герофила и его сподвижника Эрасистрата среди этого десятка человек не нашлось того, кто захотел бы продолжать вскрытия, то практика на этом заглохла бы сама по себе.
В пользу этой версии говорит и то, что уже в другую эпоху, во времена правления римлян, в 200-е годы н.э., понадобилось отдельное решение, прямо запрещающее вскрытие трупов. Значит, вскрытия трупов, когда кто-то из асклепиадов вдруг проявлял к этому интерес, все-таки эпизодически проводились. Это волновало местную элиту и соответственно требовало формального запрета.
Некоторое время считалось, что этот запрет был связан с распространением христианства, но нет, до момента, когда христианство могло бы влиять на решения власти оставалось еще 200 лет (христианство станет официальной религией Рима только в 380 году). Основную роль сыграло крючкотворство тогдашних юристов, поддержанное жрецами языческой римской (не египетской!) религии.
В следующий раз вскрытие трупа проведут спустя полторы тысячи лет. В 1238 г. в университете Салерно будет дано разрешение проводить вскрытие трупа раз в 5 лет, но нет сообщений, что такое вскрытие было там когда-либо на самом деле проведено. А вот Мондино де Люцци действительно публично аутопсировал труп в 1315 г., что и считается датой рождения метода в современной медицине.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Ganz J. "Герофил и практика вивисекций: возможна ли переоценка", 2014; Lassek A “Human Dissection: Its Drama and Struggle”, 1958; Википедия; Сорокина Т «История медицины», 2008; и конечно профессиональная литература!
1122 год - женская академия наук в действии
В 1122 году юная императрица Византии Зоя (Ирина) оказалась среди женщин, которые вели себя совсем не так, как полагалось, и уж, конечно, совсем не так, как вели себя женщины при дворе её отца Великого князя киевского Мстислава Владимировича. С кем поведёшься, от того и наберёшься — Мстиславна вынуждена была «соответствовать». Результатом этого стал первый в истории написанный женщиной труд по медицине.
Мстиславна была третьей дочерью и пятым ребёнком Великого князя, внучкой Владимира Мономаха и шведского короля Инге I Старого. Старшая сестра Мстиславны вышла замуж за норвежского короля, вторая по старшинству сестра — за датского короля, а вот самой Мстиславне повезло — её в возрасте 14-20 лет (год рождения княжны неизвестен) выдали за Алексея Комнина, старшего сына императора Византии. Алексей к тому моменту уже был коронован своим отцом и носил титул императора, так что формально в империи существовало два императора. Вся власть, конечно, оставалась в руках отца, а Алексей был не более (но и не менее) чем первый в линии престолонаследия. Забегая вперёд, стоит сказать, что Алексей так и не станет единоличным правителем Византии, поскольку умрёт раньше своего отца. Ко времени смерти Алексея не будет в живых и самой Мстиславны, так что всю свою замужнюю жизнь, все 9 лет, она проведёт в статусе императрицы и горечи вдовы несостоявшегося наследника не ощутит.
Прибыв в Константинополь, Мстиславна оказалась в тесном кругу придворных женщин. Здесь всё вращалось вокруг Анны, тётки Алексея, дочери его деда, тоже Алексея, старшей сестры императора. В своё время Анна со своей свекровью уже попыталась сместить действующего императора, уже провалилась, но была, в общем-то, прощена. Более того, попытка узурпации ею власти уже «поросла быльём», стала «древней историей» 30-летней давности. Теперь Анна была фактическим «главой» византийской науки. По оценке современного ей историка она стала «царицей всех наук, получившей образование в каждой области». И действительно, её интересы включали в себя не только традиционные для образованного мужчины того времени теологию, грамматику, риторику, логику и греческую литературу, но и астрономию (астрологию), медицину, историю, военное дело, географию, математику. Анна знала многие места из Библии и Гомера наизусть и, не сверяясь, могла записывать их по памяти — причём так, что при проверке в этих цитатах лишь изредка находили незначительные ошибки.
Главной страстью Анны была философия. Она снова и снова заказывала константинопольским учёным мужам комментарии к работам Аристотеля, и в сумме их изыскания оказались более весомым вкладом в философию, чем все трактаты, написанные за всю историю Византии, — и до Анны, и после неё. Анна завела частые, едва ли не регулярные собрания интеллектуалов того времени, на которых обсуждались философия и история.
Отец Анны и действующего императора в своё время построил для неё в Константинополе больницу и сиротский приют, и теперь Анна «курировала» их, фактически управляла ими. Более того, она считалась лучшим в империи специалистом по подагре. Но и этого мало, Анна была одним из лекарей, которые лечили её отца во время ставшего для него смертельным заболевания.
Уже после смерти Мстиславны Анна уйдёт в монастырь и там напишет «Алексиаду» (название образовано по тому же принципу, что и «Илиада»), жизнеописание её отца императора Алексея, главный труд по истории Византии XI-XII веков.
Под стать Анне были и окружавшие её женщины. Например, энтузиасткой литературы была Ирина Айнейдаса, жена младшего брата мужа Мстиславны, «мужской характер в женском теле». Всегда жадная к чтению, Ирина всю свою жизнь провела среди книг.
У Мстиславны выбор был невелик — она могла «самоизолироваться» в своём доме и общаться только с мужем и прислугой или попытаться войти в круг женщин своего ранга. Вот только «женская академия наук» Византии вряд ли бы признала её своей, если бы сама Мстиславна не увлеклась хоть чем-нибудь научным.
Наверное, у Мстиславны была какая-то предрасположенность к «бытовой» медицине. Подоспело и рождение первого (и единственного) ребёнка, что повлекло, конечно, много забот по уходу и за собой, и за дочерью. В общем, Мстиславна стала тут и там собирать сведения по медицине, пробовать различные рецепты, посещать Константинопольскую больницу. Обсуждение находок в кругу Анны систематизировало знания. В результате и родился трактат «Алимма», что по-гречески означает «Мази». Он датируется периодом 1122-1131 гг. (т.е. периодом между годом заключения брака Мстиславны с Алексеем и годом её смерти).
Считается, что это первый труд по медицине, написанный женщиной. На первенство также претендует «Trotula Major» («Женские болезни») профессора Салернской медицинской школы по имени Тротула. По одной из версий «Trotula Major» была написана вообще на 30-40 лет раньше. И всё же, большинство историков считает первой именно «Алимму».
Считается, что «Алимма» сохранилась до наших дней, пусть и не полностью. Во всяком случае, около 1900 года её в Библиотеке Лауренциана во Флоренции видел Хрисанф Лопарёв. По его описаниям «Алимма» представляет собой традиционный для того времени пересказ трудов античных авторов, в первую очередь Гиппократа. Но есть там и отсылки к работам новомодного на тот момент Авиценны. Есть там и «отсебятина»: по личной гигиене, по делению продуктов на «холодные» (миртовое масло) и «тёплые» (мёд), по диетическому питанию, по лечению сердечных и желудочных болезней лечебным массажем с применением мазей.
Когда речь идёт о чём-то, относящемся к столь древнему периоду, делать однозначные выводы, что в работе оригинально, а что переписано, очень трудно (возможно, оригинальные мысли являются пересказом несохранившихся трудов других авторов). Возникают сомнения о личности автора («Алимма» ведь не подписана). Есть сомнения и о времени создания (одна из версий относит труд к периоду на сто лет раньше). Мало того, возникают вопросы даже в том, а существовала ли Мстиславна на самом деле.
Есть и чистой воды спекуляции. Историки гораздо более поздних времён писали, что Мстиславна ещё в Киеве увлекалась лечебными травами, но свидетельств об этом времён самой Мстиславны нет. Да и в труде, который она написала, отголосков народной медицины Руси не видно.
Не знаем мы и имя Мстиславны. Имена «Евпраксия» и «Добродея» являются просто взаимным переводом друг друга и появляются лишь в XVIII веке. Даже византийская бюрократия нам не помогает — при венчании княжны императрицей ей дали то ли имя «Зоя», то ли «Ирина».
Так что нам остаются только мягкие формулировки: по мнению большинства историков первый научный медицинский труд, написанный женщиной, был, скорее всего, создан дочерью Великого князя киевского Мстислава в начале XII века.
____________________________________
Использованные источники: Commire A. Dictionary of Women Worldwide, 2006; Dabrowski D. Genealogy Mścisławowiczów, 2019; Dawes E. Alexiad, 2020; Familypedia: Evpraksiya Mstislavna of Kiev, 2020; Ierodiakonou K. Byzantine philosophy, 2008; Pushkareva N. Women in Russian History: From the Tenth to the Twentieth Century, 1997; Wills J. Eirene Aineiadissa Manasses, byzantine princess, 2019; Пушкарева Н. Женщины Древней Руси, внучки Владимира Мономаха, 1989.
1232 год - странное грызение и Святая земля
В каждом крестовом походе по пути «туда» вновь и вновь начиналась одна и та же «эпидемия»: у заболевших болело горло, живот, конечности и суставы, резко повышалась температура, шла кровь из десен и носа, шатались зубы, наблюдались сильные слабость и жажда, по всей коже появлялась обильная сыпь из мелких кровоизлияний, начинались отеки, часто случались переломы костей, появлялась кровь в стуле. Через 1-2 месяца после начала симптомов на фоне истощения и постоянных кровотечений наступала смерть.
На улице стояло Средневековье, и люди воспринимали болезнь как данность, не спрашивая, что это такое и откуда взялось. Даже выделить эту напасть в отдельную болезнь, дать ей название не испытывали потребности. Ну, случается вот такая беда в экзотических краях, ну и ладно. Кому-то не повезет, и он заболеет. Кому-то повезет, и он не заболеет. На все воля Божья.
Цирюльники в качестве лечения отрезали больным десны – по мере омертвения этих десен. А что еще можно было сделать?
«Эпидемия» начиналась посередине перехода к Святой Земле, в незнакомых странах, и оттого считалось, что это некая «зараза», вроде холеры или чумы.
Те из заболевших, кто дожил до Святой Земли, как ни странно, быстро выздоравливали.
Медик Гильбертус Англикус (Gilbertus Anglicus, тот который «Compendium Medicinae») в 1232 г. решил, что заболевшим помогают фрукты, которыми так обильны земли Востока. Саму болезнь он назвал «грызение» (т.е. «scorbutus» по-древнегермански).
Поморы Белого моря, кстати, в XVII веке неизвестно откуда принесли в русский язык другое название – «цинга».
Гильбертус для лечения скорбута советовал брать с собой в поход мешки сушеных яблок, вишен и груш. Во времена, когда никто не умел читать, а среди тех, кто все-таки умел, распространение знаний ограничивалось количеством рукописных копий, дошедших до них, совет этот пропал втуне. А с прекращением крестовых походов был совсем позабыт.
Когда спустя века началась эпоха великих географических открытий, его вновь обнаружили, но посчитали средневековым суеверием – очевидно ведь, что цинга есть следствие грязи и нездорового образа жизни!
1238 г. - как-то раз араб, еврей, латинянин и грек
Последний раз медицинскую науку в античном мире двигали около 200 года н.э. Это был Гален. А потом наступило затишье – никаких открытий, пусть даже лженаучных. До заката Римской империи оставалось еще 300 лет, III век – самое что ни на есть время расцвета, но внезапно научные изыскания прекратились. Почему? Говорят, тому было множество причин. Другими словами, мы не знаем.
Потом Римская империя пала, начались времена, когда было не до науки. Но потребность в медицинских знаниях ведь оставалась – люди болели и, заболев, искали помощи.
Возврат античных медицинских знаний именно в XI веке – скорее всего, случайность. Кто-то из европейцев, знавших арабских язык (а таких в Испании, например, должно было быть много), натолкнулся в XI веке на списки Галена, в свое время переведенные на арабский. Кто-то из тех, кто натолкнулся, захотел перевести эти труды обратно на латынь. Тут же обнаружилось, что кроме Галена, были и другие античные авторы. Тот же Гиппократ. Так в Европе появилось несколько человек, владевших частными «библиотеками» из трех, четырех или даже пяти свитков!
Эти люди иногда пересекались и – новая случайность – однажды они обнаружили, что вместе они обладают целым десятком античных книг! А может, и не десятком, а все теми же пятью, но в их списках копии дополняли друг друга. Как бы то ни было, к таким коллективным «библиотекам» должны были потянуться любопытные. Так появились «медицинские школы». Люди, изучавшие эти книги (на латыни – «студенты»), по определению уже должны были иметь определенное образование – ведь им предстояло читать на классической латыни и не просто читать, но и понимать сложные пассажи. Для этих людей такое образование было еще одним, дополнительным, как бы «сверху» к уже существующему умению читать, высшим. «Владельцы» книг обычно знали свои книги довольно хорошо и могли связно пересказывать их содержание, а подчас даже разъяснять трудные места. Такие люди автоматически становились «публичными учителями» (на латыни – «профессор»).
Впервые подобная история произошла в XI веке в итальянском городе Салерно. По легенде там собралось четыре врача – латинянин (т.е. человек из Рима), грек, араб и еврей. Первый владел древней оригинальной книгой на латыни, второй – оригинальной книгой на древнегреческом, двое последних – переводами с арабского. Эти четыре человека образовали общину, которую сами же называли civitas Hippocratica (Гиппократова община). Основатели, по-видимому, видели свою общину чем-то вроде бродячего консилиума врачей, поскольку главное, чем они занимались, - это посещение больных. Но к общине стали прибиваться те, кто жаждал послушать пересказы книг, хранившихся у основателей. Наиболее доверенным из этих прибившихся позволяли даже взять эти книги в руки и почитать самим. Очень скоро посторонние стали звать эту общину Scuola Medica Salernitana, т.е. Салернской медицинской школой.
С течением времени в этой школе должны были обнаружить, что имеющихся древних книг не хватает. Наверное, началась погоня за новыми переводами античных авторов. Наверное, кто-то иногда рисковал привнести свое собственное наблюдение в общую копилку знаний. Таким человеком, похоже, был Иоанн Миланский, который в Салернской школе написал поэму «Салернский кодекс здоровья», своеобразный учебник здорового образа жизни. «Кодекс» был написан через сто лет после основания Школы, в XII веке. По легенде этот «Кодекс» преподнесли возвращавшемуся из крестового похода Роберту III, герцогу Нормандии, сыну Вильгельма Завоевателя.
Еще через сто лет все та же тяга к новым знаниям привела к новому свершению. Император Фридрих II (тот, которого трижды отлучали от церкви) дал в 1238 году разрешение на проведение вскрытий трупов. По этому разрешению Салернской школе позволялось вскрывать 1 труп раз в 5 лет (т.е. каждое поколение студентов могло увидеть одно вскрытие).
О разрешении мы знаем, поскольку оно было выдано письменно и на него ссылались. А вот никаких данных о том, что вскрытия на самом деле проводились, нет. Может, о них не считали нужным писать, вот сведений и нет. Может, император вскоре отменил свое разрешение. А может, просто руки не дошли.
(Кстати, тот же император ранее дал Салернской школе первое в истории формализованное право выдавать диплом и присваивать звание «медика», а в 1213 году вообще преобразовал ее в университет.)
Первое вскрытие, о котором достоверно известно, что оно на самом деле состоялось, было проведено в 1315 году, спустя 1100 лет после прекращения вскрытия трупов в Александрийской школе.
Тосканский врач Мондиниус (Mundinus) воспользовался тем, что один папа римский умер, а нового еще не избрали (в 1314 г. умер Климент V, тот самый, который распустил орден тамплиеров, а следующий папа, Иоанн XXII, был избран только в 1316 г.).
Получив разрешение ватиканских клерков (точнее, в то время клерки были «авиньонскими»), Мондиниус провел новый вид богослужения – вскрытие трупа.
Почему это воспринималось как богослужение? Главной целью вскрытия было поразить публику совершенством замысла Создателя. Неудивительно, что первое вскрытие состоялось в церкви (при Болонском университете). Было использовано тело казненной преступницы.
В следующем 1316 году Мондиниус написал первую со времен Галена книгу по анатомии (и вообще первую с античных времен оригинальную научную книгу по медицине).
После разовой «акции» в Болонском университете, университеты стали один за другим получать разрешения проводить вскрытия трупов систематически. Первым в 1341 г. получил это право все тот же Болонский университет (вместе с университетом Падуи). Им можно было вскрывать один труп раз в 2 года. В Венеции в 1366 г. разрешили вскрывать 1 труп раз в год. В 1400-м году право на вскрытие трупов получил Пражский университет, а в 1478 г. – Сорбонна. К XV веку относятся и первые сообщения о похищениях трупов из могил с целью вскрытия.
1488 - ректор Болонского универа и лавка мясника
Летом 1488 года 38-летний профессор Юрий Дрогобыч неожиданно объявил студентам, что очередная резумпция пройдёт в лавке мясника. Дрогобыч начал преподавание лишь во время весеннего семестра, всего несколько месяцев назад, всё ещё казался в Краковском (Ягеллонском) университете новичком, да и просто по возрасту молод был ещё заниматься нововведениями, а тут это неожиданное приглашение к мяснику!
Даже сами резумпции (от лат. «возобновление», «повторение») были полулегальными — университетские начальники не были в восторге от идеи, что кроме «официальных» лекций, профессор может позвать желающих студентов куда-то вне стен университета и там обсуждать что-то в неформальной обстановке, без давления античных авторитетов и недремлющего ока коллег. Начальство терпело, поскольку считалось, что главной целью таких встреч была помощь студентам в подготовке к экзаменам. Кроме того, студентам полагалось за резумпции платить отдельно, напрямую профессору. Соответственно университет проявлял снисходительность, считая, что так он позволяет своим преподавателям сводить концы с концами. Но… резумпции у мясника!
Юрий Михайлович Донат-Котермак, прозванный по своему родному городу «Дрогобычем» (а также «Львовым», поскольку расположенный в 80 километрах от Дрогобыча Львов был больше на слуху), к тому моменту считался уже весьма и весьма заслуженным учёным. Его специальностью была…
Здесь начинаются сложности. Эпоха Возрождения, вроде как, вот-вот должна была начаться (или даже уже началась?), но люди того времени об этом не знали, так что по старинке всех учёных называли «философами». Научных фактов о природе было мало, обычный человек вполне мог держать в голове их все. «Природа» как предмет изучения не предполагала проведения каких-то чётких границ между дисциплинами. В общем, в те времена один и тот же «философ» мог быть и «астрологом» и «физиком» одновременно.
Слово «физика» означало совсем не то, к чему привыкли мы. «Физиками» (т.е. «природниками») называли лекарей с университетским дипломом, т.е. лекарей-теоретиков, философствующих лекарей, лекарей, начитавшихся Аристотеля, Гиппократа и Галена, лекарей, защитивших диссертацию и получивших учёное звание «доктор философии». Этим «физики» отличались от людей, которых называли «медики», то есть практиков без диплома, которые по собственному почину, ни у кого не спрашивая, вызывались лечить других людей. «Медики» основывались в своём врачевании лишь на собственном опыте (или самомнении). Одна из разновидностей «медиков» как раз в те времена из-за привычки громогласно расхваливать на рынке свои снадобья получила наименование «громкокричащие» (или на итальянский манер «шарлатаны»). Кроме «физиков» и «медиков», были ещё «цирюльники», одна из специализаций которых называлась «хирургия». И, конечно, были просто сельские знахари.
Мы до сих пор называем врачей «докторами», поскольку «физики» защищали диссертацию и получали диплом «доктора философии». В современном английском языке также существует слово physician (первоначальное значение «физик»), которое означат «врач» — отражение тех времён.
Популярное в те времена объединение в одном человеке «физика» и «астролога» понятно. Как без астрологии можно принимать важные врачебные решения? «Без астрологии врачеватель подобен слепцу».
И «физик», и «медик» были каждый по-своему опасны для больного. Физик легко мог процитировать какой-нибудь отрывок из Гиппократа или Галена, но какое это имело отношение к лечению данного конкретного заболевания у данного конкретного пациента?
Что касается «медиков», то даже самые приличные из них, те, которые на самом деле перенимали опыт у других приличных «медиков», которые много практиковали и накапливали собственный опыт, не обладали системными знаниями, все их знания были обрывочны и случайны, такие «медики» легко могли применить свой опыт «не по назначению».
Как это ни парадоксально, пациенту в те времена лучше всего было довериться человеку, который одновременно был и «физиком», и «медиком», т.е. получил системные знания античных авторов и одновременно обладал практическим опытом, не связанным с цитированием Гиппократа.
Именно таким лекарем и был Юрий Дрогобыч.
А ещё, как и положено приличному «философу», он был «астрономом» (он же «астролог», он же «звездочёт»).
Профессиональным преподавателем Юрий Дрогобыч стал за 10 лет до описываемых событий, в 1478 году. Тогда его, старшекурсника Болонского университета, рекомендовал преподавать астрономию другим студентам знаменитый звездочёт Джироламо Манфреди (Girolamo Manfredi, Hieronimus de Manfredis). При этом Дрогобыч получал ввиду своих несомненных талантов двойной оклад, 200 лир.
(Тогда же, кстати, Дрогобыч впервые услышал о том, что в центре вселенной находится Солнце, а не Земля — от знакомого Манфреди астронома Региомонтана (Regiomontanus, Johannes Müller), только что завершившего перевод на латынь «Псаммита» Архимеда и там вычитавшего идею Аристарха Самосского. Пока это была только догадка, не подкреплённая не только математическими расчётами, но даже и сколько-нибудь сформулированными постулатами. И тем не менее, это знакомство может быть важно, поскольку спустя 13 лет, в 1491-1494 гг., в Кракове студентом будет Николай Коперник, а в маленьком, тесном мирке тогдашних университетов это означало, как минимум, что профессор Дрогобыч и студент Коперник общались, а как максимум — по устоявшейся версии исследователей — что Коперник был учеником Дрогобыча.)
Окончательно репутация Дрогобыча как астронома сформировалась, когда он занял должности придворного астролога при дворе Вильгельма VIII Палеолога, маркиза Монферратского, и звездочёта при Ерколе I д’Эсте, герцоге Модены (обе должности, похоже, не требовали постоянного пребывания в Казале-Монферрато и Модене). И хотя платили Дрогобычу как астрологу, тот не упускал случая порекомендовать своим работодателям по утрам обтираться непременно холодной водой, а также давал советы, которые мы бы отнесли к гигиене быта и гигиене питания.
В те же годы Дрогобыч первым из восточных славян написал книгу, вышедшую типографским способом, — «Прогностик» (на латыни, 7 февраля 1483 года, Рим), сборник астрономических и астрологических таблиц с описаниями двух предстоящих лунных затмений. В книге, кроме того, Дрогобыч формулировал довольно простую мысль — на основе наблюдений за небесными явлениями можно прогнозировать погоду. И ещё одна простая мысль из этой же книги — противоэпидемическими мероприятиями (санитарно-гигиеническими мероприятиями) можно и нужно заниматься и вне эпидемий, как раз для того, чтобы эти эпидемии не случились.
Признание в качества «физика» Дрогобыч тоже получил, ещё будучи студентом (на этот раз студентом медицинского факультета). Его 24 марта 1481 г. на 2 года избрали ректором Болонского университета, вручив власть формировать курсы обязательных и затребованных дисциплин, утверждать расписание лекций, заполнять вакансии, определять уровень оплаты, следить за качеством преподавания, устраивать научные диспуты и симпозиумы, осуществлять гражданскую и уголовную юрисдикцию над преподавателями и студентами и т.д.
Удивительно, но дипломированным доктором медицины Юрий Дрогобыч стал лишь в следующем после избрания ректором году, в 1482-м. Кстати, Дрогобыч — первый среди восточных славян дипломированный доктор медицины.
И вот в 1488 году Дрогобыч стал профессором медицины Краковского университета. И практически сразу позвал желающих студентов на резумпции в лавку мясника.
В те времена университетское изучение медицины сводилось к прослушиванию в лекционном зале работ античных авторов. Студенты не видели больных, не обсуждали реальные болезни, не получали практические навыки. Единственным отступлением от бормотания латинских текстов было наблюдение за вскрытием трупов. Вскрытия были редкими, и далеко не каждый университет их практиковал. Так сам Дрогобыч впервые увидел вскрытие в Болонском университете лишь в конце третьего года обучения медицине. Всего же за всё время учёбы он видел два вскрытия (это регулировалось на законодательном уровне — не более двух!). В Кракове же, как выяснилось, вскрытия вообще не проводились.
И вот тут Дрогобыч и совершил революцию в обучении медицине (и в конечном итоге, и в медицинских исследованиях тоже). Он вернул в медицину позабытых за тысячу лет Средневековья животных.
Если нельзя наблюдать за вскрытием трупов людей, то ведь ничего не мешает наблюдать за «вскрытием» трупов животных! Вот Дрогобыч и позвал студентов в лавку мясника! А потом стал звать их туда с настойчивой регулярностью.
Затея, как это ни удивительно, не имела для Дрогобыча негативных последствий. Возможно в силу его репутации — как профессора-учёного и как практикующего лекаря. Наоборот. К нему валили студенты, и университет выделил ему на постоянной основе самую большую аудиторию. Ему позволяли анализировать на лекциях не только труды античных авторов, но и работы Авиценны, Аль-Бируни, Аль-Рази, Аль-Масихи, Константина Африканца. Его стали звать к постели больного короля Польши и Великого князя Литовского Казимира IV Ягеллончика (того, который «сдал» Василию II и Ивану III союзный ему Великий Новгород). В 1492 году Дрогобыча вообще назначили придворным врачом Казимира. После смерти Казимира Дрогобыч стал придворным врачом и следующего монарха Яна I Ольбрахта (того, который в борьбе с магнатами отдал невероятное количество вольностей шляхте). В том же 1492 году Дрогобыч был избран деканом медицинской кафедры университета. Став фактическим главой всех «физиков» королевства (т.е. менее десятка дипломированных докторов и около сотни студентов, специализировавшихся на медицине), Дрогобыч ещё больше расширил роль резумпций, в том числе и в лавках мясников.
Интересные факты:
• Первым восточным славянином, защитившим докторскую диссертацию в европейском университете, был львовянин Петр Кордован (Сорбонна, 1253 г.), а самым известным — Петр Могила (Сорбонна, 1620 г., хотя, конечно, Петр Могила был не совсем славянином)
• Дрогобыч был осиротевшим сыном солевара. Толчком в жизни для него стал наём его в возрасте 16 лет на работу Айнольфом Тедальди, одним из генуэзских «арендаторов» местных солеварен. Тедальди сделал Юрия счётчиком добытой соли, а потом и писарем. Кроме средств к существованию, это дало Юрию возможность ежедневно общаться с людьми, которые ценили знания. И, конечно, дало доступ к каким-никаким книгам и носителям «подлого» итальянского языка, а также возможность путешествовать с обозами (аж до Кафы-Феодосии)
• По причине очевидной нищеты Краковский университет, куда в начале 1469 года поступил 18-летний Дрогобыч, назначил ему плату в размере 1 гроша, т.е. 1/8 от обычной и 1/16 от максимальной. Главными источниками доходов Дрогобыча было репетиторство и оплачиваемое(!) участие в диспутах
• В Ягеллонском университете Дрогобыч получил свои первые дипломы — бакалавра, а спустя 2 года и магистра (свободных искусств). Из 208 студентов, поступивших вместе с Юрием, бакалаврами стали 66, а магистрами — 9 (такие были времена!)
• В Болонью новоиспечённый магистр свободных искусств пришёл пешком (1500 км)
• В Болонском университете в разные годы учились Данте, Боккаччо, Петрарка, Томас Бекет, Эразм Роттердамский, Альбрехт Дюрер, Парацельс, Коперник (в Болонье Коперник оказался уже после учёбы в Кракове)
• Примером ещё одного человека, который был одновременно и "физиком", и "астрологом", является Коперник. У него было оба этих диплома. Это соединение дипломов — «физика» и «астролога» — было в те годы среди «философов» массовым, едва ли не обязательным
• Юрий Дрогобыч первым рассчитал географические координаты Вильнюса, Дрогобыча, Львова (подчеркнув, что это город Русьского воеводства, а не Польши), Москвы, Феодосии
• У Дрогобыча также учился Конрад Цельтис (Conrad Celtis, Konrad Celtes, Protucius, Konrad Pickel/Bickel), основоположник немецкой любовной лирики Возрождения, первым, кстати, провозгласивший принцип «новый город – новая девушка!», более нам известный как моряцкое «жена в каждом порту!». В своих книгах Цельтис не раз вспоминает «Роксоланоса», который был его учителем в Кракове
• Как раз во времена жизни Юрия Дрогобыча была напечатана первая книга на славянском языке («Троянская хроника», латиницей, в 1468 г., в чешском Пльзене)
• Основатель кириллического книгопечатанья краковянин Фиоль Швайпольт (Святополк Фиоль? Schweipolt Fiol, Sweipolt Fiol, Sebald Vehl, Veyl) первые четыре кириллические книги издал в 1491 г. — все церковнославянским языком — «Осьмогласник» (он же «Октоих», несёт украиноязычные признаки), «Часословец», «Триодь постная» и «Триодь цветная». Считается, что одним из корректоров и редакторов этих книг был Дрогобыч. «Часословец» стал своеобразной азбукой, по которой впоследствии учились чтению многие поколения детей
• Краковский университет вознаграждал своих профессоров в средневековых традициях — церковными бенефициями. Дрогобыч получал бенефиции от села Зимна Вода (ныне примыкает ко Львову)
• Главным соблазном в жизни Юрия стала вдова Катерина Вайсганушев(н)а, которая в 1490 г. уговаривала Дрогобыча жениться на ней, заняться разведением свиней и рыбы и зажить «нормальной» жизнью в родном Дрогобыче. Юрий через несколько месяцев сбежал от неё обратно в Краков. Этот побег вдова, похоже, просто так не оставила — о нём есть упоминания в Актах Львовского консисторского суда
• К книгам Дрогобыч относился весьма трепетно. Известно, что в условиях найма Дрогобыча в качестве «астролога» особо оговаривался его неограниченный доступ к хозяйским библиотекам. Установлен также факт, что Дрогобыч судился в Кракове с бакалавром Вацлавом Чепелем, чтобы заставить того вернуть книги, который в своё время взял у Дрогобыча дядя Чепеля
• Юрий Дрогобыч умер в возрасте 44 лет. Во время оказавшейся смертельной болезни он требовал, чтобы книги из его домашней библиотеки лежали вокруг кровати на полу так, чтобы он мог дотянуться до любой из них сам. На странице, которая была открыта в момент его смерти, магистр Бернард Краковский написал на латыни своеобразное свидетельство о смерти: «Георгиус Дрогобыч умер здесь в третий день недели около 23-х часов»
• Согласно завещанию Дрогобыча его дом со всем имуществом (и книгами) отошёл Краковскому университету и в будущем использовался в качестве общежития преподавателей-медиков
• Пожалуй самым необычным способом увековечить память о Юрии Дрогобыче стало создание «Радио Котермак» (правда сайт их сейчас не работает, а последнее сообщение датируется июлем 2020 года)
• Название города "Дрогобыч" восходит к 11 столетию, когда горожане после набега половцев отстроили город "Быч" и назвали его "Другой Быч" или "Другобыч". В Дрогобыче получил школьное образование Иван Франко. В Дрогобыче родился российский миллиардер (10 млрд долл) и глава «Сколково» Виктор Вексельберг.
____________________________________
Использованные источники: Вавричин М. Джерела до вивчення життя…, Википедия; Дрогобичина «Юрій Котермак»; Ісаєвич Я. Юрій Дрогобич, 1972; Ісаєвич Я. Юрій з Дрогобича, 1992; Лізановська Л. Юрій Дрогобич – перший доктор з України, 2015; Пласконь Є. Юрій Дрогобич, 2019 (запись лекции Л. Янкив-Витковской); Рудяченко О. Юрій Дрогобич, 2021
1497 год - сжигаем корабли
С началом эпохи великих географических открытий именно цинга стала главным ограничителем продолжительности морских путешествий – 4 недели до первых заболевших.
Христофору Колумбу повезло – от момента отчаливания от Канарских островов до открытия Америки прошло лишь 36 дней, цинга не убила экипажи.
А вот Мыс Доброй Надежды находился дальше. Потругалец Васко да Гама к тому же на пути к Мысу приказал не приставать к Канарским островам, чтобы не выдать испанцам целей экспедиции. В результате прошло почти 4 месяца после отплытия из Лиссабона, прежде чем португальцы вновь увидели землю.
После прохождения Мыса Доброй Надежды из-за смертности от цинги пришлось сжечь 1 из 4 кораблей. На обратном пути переход от Индии до Кении продлился более 3 месяцев, и вновь пришлось сжечь корабль, и вновь из-за цинги.
Всего из 168 членов эпипажей Васко да Гамы умерло 113 человек. Считается, что около десятка пали в стычках, а остальные 100 стали жертвами цинги.
Поскольку заболевали моряки в открытом море, а на берегу болезнь быстро проходила, экспедиция Васко да Гамы убедила медиков, что причиной цинги являются неизвестные морские «миазмы». На сотни лет это стало преобладающей теорией.
1537 - отмороженные носы и основание медицины
Основателем (или в более мягкой форме – одним из основателей) современной медицины стал человек без особого образования. Он не мог похвастаться знатностью – его отец мастерил сундуки. Он не мог похвастаться связями – его семья жила в глухой провинции.
Как могло случиться, что современную медицину основал такой человек? Да еще во времена, когда знатность, протекция и богатство решали все?
Шел 1537 год. Елизавете I Английской как раз исполнилось 4 года, Ивану Грозному – 7 лет, а Жану Кальвину – аж 28. Шекспиру еще только предстояло родится – через 27 лет.
В парижской больнице «Божий приют» (Hôtel-Dieu de Paris) одной зимней ночью сразу 4 пациента отморозили носы. Больница была древней, основана еще в 651 году. Кстати, она действует как больница и по сей день, таким образом являясь старейшей действующей больницей в мире. Отопление в ней по состоянию на 1537 год предусмотрено не было – ни в каком виде! Вот и заканчивались морозные ночи отморожениями – в тех палатах, где больные не могли себе позволить развести в горшке огонь и укрыться принесенным из дому теплым одеялом.
Лечение отморожений сводилось к простой манипуляции – что отморожено отрезали. Конечно, медики таким не занимались. Для этого были цирюльники (barbier), а еще лучше – подмастерья цирюльников (apprenti barbier), их услуги стоили совсем дешево.
В больнице постоянно крутилась нищенствующая молодежь, студенты и вчерашние студенты. Крутилась в надежде, что какой-нибудь больной, которому лекарь предписал кровопускание, кликнет их сделать ему это самое кровопускание. Себя эти парни называли подмастерьями цирюльника, хотя никто из них ни при каком цирюльнике на самом деле не состоял.
Именно вот таких «подмастерьев цирюльника» медики и попросили отрезать отмороженные носы. Но даже среди молодежи, перебивавшейся разовыми заработками, никто этим заниматься не захотел – больным нечем было заплатить.
Вызвался 27-летний Амбруаз Паре – бесплатно. Он уже прошел в этой больнице так называемую школу хирургов, т.е. настоящий цирюльник научил его делать кровопускания. Хирург (chirurgien) в те времена – это тот, «кто работает руками» (отсюда название). Звание хирурга было чем-то вроде дополнительной квалификации к званию «подмастерье цирюльника» и теоретически должно было повышать шансы обладателя этих званий наняться к цирюльнику. Амбруаз к этому моменту уже имел право быть цирюльником, но для этого ему нужно было заплатить 72,5 су (220 литров пшеницы в те времена, 32 доллара сейчас) и сдать экзамен на цирюльника, но у него таких денег не было.
Как бы то ни было, Паре те 4 отмороженных носа отрезал. Двое пациентов после его операции выжило. Лекарь «Божьего приюта» Жак Дюбуа (Jacques Dubois или Jacobus Sylvius, первая грамматика французского языка) оценил качество работы. Именно качество работы даже в случае, когда за нее не заплатили, и отличило Паре среди множества других.
В том году (как и в любой другой год в те времена) начиналась очередная война, было нужно много цирюльников, а денег у армии на них не было, вот Жак Дюбуа и рекомендовал главнокомандующему барону де Монжану нанять в армию Амбруаза Паре. Мол, Паре только помощник цирюльника, будет стоит до смешного дешево.
Этот 1537 год закончится тем, что нищий и никому не нужный помощник цирюльника Амбруаз Паре превратится в великого Амбруаза Паре.
В те времена любое пулевое ранение воспринимали как смертельное. Если не убило сразу, умрешь от кровотечения. Если кровотечение не убьет, умрешь от заражения. Паре впервые оказался на поле боя и впервые увидел настоящего раненого. Это был капитан по прозвищу Крыса. Пуля застряла в лодыжке Крысы, и Паре эту пулю просто выковырял, а саму лодыжку перевязал. Крыса взял и выздоровел. Качество работы вновь отличило безвестного помощника цирюльника. Случилось это при штурме французской армией замка Авильяна близ Турина.
В чан с маслом упал поваренок командующего. Паре послали за бальзамом для ожогов к аптекарю. Бальзама не было, и Паре в спешке довольствовался народным средством – пастой из лука и соли. Пасты, правда, тоже на всю обожжённую кожу не хватило. Там, где хватило, волдыри не возникли. Когда в другой раз все хирурги оказались заняты потоком раненых и некому было заняться солдатами с ожогами, Паре уже специально обработал часть поступивших бальзамом, а другую часть – луковой пастой. И получил тот же результат.
Паре неожиданно для себя стал обладателем нового научного метода – сравнения. Все делали так, как написано в книгах античных авторов. Иногда строго следовать этим предписаниям не получалось, и делали «как придется», но никто не наблюдал за результатами – априори считалось, что результаты в любом случае наилучшие, если следовать рекомендациям античных авторитетов. Паре же стал не просто наблюдать, он сделал один шаг дальше – стал сравнивать специально, осознанно.
Раны тогда лечили, помещая в них кипящее масло семян черной бузины в смеси с патокой (для нейтрализации «порохового яда»). Когда в очередной раз для части раненых не хватило этой смеси, Паре провел у их палаток всю ночь. Те, кого лечили «как положено», всю ночь кричали от боли, метались, лихорадили. Те, на кого смеси не хватило, спали спокойно, признаков воспаления у них не было. Но главное – выживаемость среди «необработанных» оказалась на порядок выше.
Ни один метод, даже самый популярный, даже тот, который всеми считается наилучшим, не должен широко применяться без оценки на личном опыте.
Следование этим двум принципам – сравнению и проверке на личном опыте – привело к большому количество радикальных улучшений в методах проведения операций и послеоперационного выхаживания. Результаты Паре сильно отличались от результатов других хирургов. И Паре повезло, что было кому это заметить – его нанял сам главнокомандующий, а значит, успехи помощника цирюльника были на виду.
Французы в той войне победили. Теперь они в Турине изнывали от безделья и много дрались на дуэлях. Главнокомандующий французов, а теперь глава оккупационной власти и маршал Франции барон де Монжан стал в качестве наказания отдавать раненых дуэлянтов Паре – «для опытов». Количество дуэлей от этого не уменьшилось, поскольку дуэлянты воспринимали возможность лечиться у Паре как привилегию, но привело к созданию большинства хирургических инструментов Паре.
Однако успехи Паре остались бы лишь личными успехами талантливого хирурга, если бы не Жак Дюбуа, тот самый, который раньше нанимал Паре делать кровопускания и который рекомендовал Паре главнокомандующему. Фактически Жак Дюбуа заставил Паре написать книгу, и личные достижения одного человека стали методом работы для целой профессии.
Когда Паре вернулся в Париж, Жак Дюбуа с трудом сумел убедить теперь уже мастера-цирюльника Паре описать его военный опыт и созданные хирургические инструменты. Паре не знал ни латыни, ни греческого, не имел диплома доктора наук (а именно этот диплом давал доктору право называться «доктор») – в общем, в авторы научной книги не годился совершенно, и сам это понимал. Но Дюбуа был настойчив. Получилась книга, которая впервые в истории не пересказывала античные труды, а описывала личный опыт хирурга, его подходы, методы, инструменты. Фактически это был первый учебник по хирургии (1545), и именно так его восприняли современники Паре.
Мало было всегда делать свою работу качественно. Мало было сравнивать разные методы лечения. Мало было не верить античным книгам. Мало было доказать эффективность своей работы сильным мира сего. Именно книга сумела донести новые принципы медицины до других медиков. С нее, с этой книги, и идет отсчет времени существования современной медицины.
Интересные факты:
Стала знаменитой фраза Паре, которая, похоже, характеризует его как личность: «Я перевязываю, лечит Бог». Паре был «первым хирургом» четырех французских королей (и Екатерины Медичи). В Варфоломеевскую ночь король Карл IX прятал гугенота Паре в одном из покоев королевского дворца – по-видимому, по согласованию с Екатериной Медичи. Персонаж Паре появляется в двух романах Дюма и у Проспера Мериме. Поскольку Паре не владел латынью, а именно латынь была языком науки, книги Паре после издания на французском языке другие люди специально переводили на латынь для «остальной Европы». Повар Паре был пойман за воровством столового серебра и приговорен к повешенью. В те времена общепринятой точкой зрения было, что безоары предотвращают действие любого яда. Паре договорился, что повешенье будет заменено отравлением приговоренного с тем, что ему сразу же дадут безоар. Если повар останется жив, приговор будет отменен. Так и сделали, но повар умер. Помимо всего прочего, Паре основал судебную медицину. Захоронение Паре с соответствующим мемориалом было разрушено во время Французской революции. Знаменитая статуя Паре на самом деле была выполнена в 1839 г.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Википедия; Вульф Х. «История развития клинического мышления», 2005; Гуманенко Е. «Военно-полевая хирургия…», 2010; Сухомлинов Кирилл «Медики, изменившие мир», 2014; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; Шойфет Михаил «Сто великих врачей», 2004; и конечно профессиональная литература!
1541 год - целибат, Кенигсберг и слуга герцога
Каноник Фромборка (городок на берегу Балтийского моря рядом с Гданьском) Nicolaus Nicolai de Thuronia, более известный по названию села, из которого происходил его род, – Коперник, в возрасте 30 лет получил в Падуе, помимо других научных степеней, степень лицензиата («пре-врач»).
Спустя 38 лет об этом вспомнил кёнигсбергский герцог Альбрехт – тот самый, который «под себя» преобразовал Тевтонский орден в Пруссию. Вспомнил и в 1541 г. пригласил Коперника лечить своего слугу фон Кунгейма. Для этого Коперник дважды провёл по месяцу в Кёнигсберге.
Трудно себе представить, чтобы к этому моменту Коперник помнил хоть что-то из своего фрагментарного пред-лекарского образования. А значит, дело было не в медицинских талантах каноника. Историки вообще уверены, что проявить свои полученные почти 40 лет назад медицинские знания Копернику так и не довелось.
За 4 года до этого новоизбранный варминский князь-епископ прервал длившуюся 9 лет любовную связь Коперника, обязанного в качестве каноника соблюдать целибат, с его экономкой Анной Шиллинг. Анну выслали в Кёнигсберг. Самому же Копернику князь-епископ не позволял покидать Фромборк ни под каким предлогом.
Для лечения слуги герцога, однако, пришлось сделать исключение.
Герцог Альбрехт был в давних приятельских отношениях с Коперником и таким способом помог 68-летнему Копернику увидеться с его 51-летней возлюбленной.
1563 г - куртизанки и проба на 1100 добровольцах
Хотя древнеегипетские фараоны еще в 1350-е гг. до нашей эры могли надеть на половой член в качестве украшения пузырь животного, в древнеримские солдаты специально в военных походах покупали такие пузыри с целью обезопаситься от заразы, современный презерватив произошел не от тех экзотических изделий, и даже не от неподтвержденного историками изобретения Чарльза Кондома, доктора Генриха XVIII, а от полотняного мешочка анатома Габриэле Фаллопио (того самого который «фаллопиевы трубы»).
В 1563 году Габриэле Фаллопио провел «пробу» на 1100 добровольцах (масштаб прям современный!). Фаллопио хотел бороться с эпидемией сифилиса, захлестнувшей Европу и заодно и его учеников.
Он придумал, что нужно сшить специальный льняной колпачок, вымочить его в «ямайском» отваре гваяковых опилок, горечавки и сиропа алоэ, сушить в течение суток, а потом обработать квасцами. Придя к куртизанке, надлежало очистить «ее саму и ее лоно», затем одеть на свой половой член колпачок, завязать его и в таком виде вступать в половой контакт.
Список всех 1100 участников пробы до сих пор хранится в архиве герцога Падуанского. Все они остались здоровы. Считается, что именно от колпачка Фаллопио берет начало презерватив.
1564 год - апельсины, когда нечего пить
Позабытое открытие Гильберта Англика 1232 года было повторено в 1550-е, спустя 60 лет после путешествия Васко да Гамы.
Один из симптомов цинги – жажда – вынудил заболевший цингой экипаж голландского корабля, возвращавшегося из Испании с грузом драгоценных в те времена апельсинов, набросился на этот груз как на источник воды. И все выздоровели. Это заметил Боудевейн Ронсcе (Boudewijn Ronsse), лекарь голландского городка Гоуда, и опубликовал в 1564 г.
Его и подобные наблюдения привели к тому, что уже через сто лет «цитрусовая» терапия цинги была на слуху, хотя и не признавалась официально. Ее воспринимали, как мы теперь воспринимаем советы бабушек под подъездом.
Тем не менее, когда в 1652 г. на Мысе Доброй Надежды основали постоянное поселение (ныне – Кейптаун), там сразу же разбили цитрусовые сады для снабжения проходящих в Индию судов (эти сады существуют до сих пор).
И в голландской, и в английской Ост-Индских компаниях запрещалось пересекать океан без 38-литровой бочки лимонного сока на борту. Но на других частных судах, а тем более на государственных флотах этого правила не было, и цинга по-прежнему была главной угрозой морских путешествий, в которых продолжительность плавания превышала 4 недели.
1628 год - о том, как студент отлежал во сне руку
Однажды осенью 1600-го года 22-летний студент Падуанского университета, уже выпускник Кембриджского университета, староста английских студентов в Падуе Гарвей (William Harvey) проснулся оттого, что отлежал во сне руку. Она вспухла, посинела, начала болеть. Конечно, ничего страшного в этом не было. Стоило изменить положение тела, и уже через несколько минут все прошло. Проблема была лишь в том, что рука вообще не должна была отекать! Ну, во всяком случае, если верить тому, чему Гарвея учили уже во втором его университете.
Гарвей учился на врача. Год был 1600-й. В феврале сожгли на костре Джордано Бруно. В Англии переживал пик творчества Шекспир. Только что в Кремле возвели колокольню Ивана Великого. В Париже правил король Генрих IV Наваррский, в Москве – царь Борис Годунов, в Лондоне – рыжая королева-дева Елизавета I, в Риме – папа Климент VIII. Уже сменилась пара поколений врачей с тех пор, как Амбруаз Паре заложил основы современной медицины, призвав медиков всегда проверять рекомендации других на личном опыте, но призыв этот оставался призывом, в медицине безраздельно царствовали античные авторы. Собственно, других и не было.
Так что же говорили античные авторы про руку, которую Гарвей отлежал во сне? Как обычно, античные авторы избегали точных фактов и четких суждений, но из их запутанного и туманного учения следовало, что отлежать руку невозможно, это нонсенс, так не бывает. А рука у студента Гарвея все равно отекла.
В самый раз было плюнуть на такую мелочь и идти на лекции (или куда там было принято ходить студентам в Падуе по утрам), но Гарвей почему-то остановился и задумался.
Античные авторы (Гиппократ, Аристотель, Гален) учили, что движение крови - это однонаправленный поток. Грубо говоря, кровь образуется из пищи в печени, откуда попадает в сердце, а уже оттуда по венам распространяется по телу, заполняя все пустоты. И поглощается органами. Это как поливка огорода, где лейка – это сердце, шланг – это вены, а земля – это органы.
Все остальное – нюансы.
Гален, например, немного усложнил эту картину, написав, что вся кровь сразу поглотиться органами не может. Соответственно, она некоторое время «хранится» в венах и «приливами» движется туда-сюда, постепенно поглощаясь. Это как если вылить на огород сразу много-много воды – некоторое время на земле будут стоять лужи.
Гален же уточнил, что кровь в печени образуется не просто из пищи, а от соединения пищи и воздуха. На этом участие легких в «потоке крови» начиналось и на этом же заканчивалось.
В картине потока крови отсутствуют артерии. Почему? Потому что, во-первых, они то же самое, что нервы, связки и сухожилия, а во-вторых, по ним движется воздух (обогащенный «теплом» от особого эфирного вещества, пневмы).
Гален и здесь баламутил воду. Он говорил, что воздух, смешанный с пневмой, а именно в такой форме воздух течет по артериям, имеет вид «алой крови». Эта «алая кровь» – это просто особая форма воздуха, это, конечно, не то же самое, что кровь, это совсем другое. Доказательством тому является тот факт, что «алая кровь» есть только у живых, а у мертвых она сразу же обращается обратно в воздух – именно воздух и находит анатом в артериях. Таким образом, даже с этим уточнением, артерии частью системы потока крови не становились.
А почему кровь движется? Изначальный толчок дает сердце, но потом поток крови поддерживается сдавлением вен мышцами тела. У животных мышц больше, поэтому и кровь движется у них быстрее, а раз быстрее, то и сердце у них вынуждено стучать чаще.
Если сердце – лишь передаточная емкость от печени к венам, то зачем сердцу такое сложное строение, аж четыре камеры? А дело в том, что нижняя половина тела получает кровь из левого желудочка, а верхняя – из правого предсердия. А из левого желудочка в правое предсердие кровь попадает через некое отверстие в перегородке сердца. То, что это отверстие никто не видел, значения не имело – у живых людей оно есть, а у мертвых сразу «затягивается», исчезает.
Важным элементом потока крови был головной мозг, главный «радиатор» тела, место, где перегретая кровь охлаждается. При этом часть крови испаряется и очищается, и то, что получается, как раз и называется пневмой.
Гален, кстати, и здесь выступил возмутителем спокойствия, заявив, что головной мозг, кроме этого, может иметь отношение к мыслительным процессам (хотя, конечно, они вообще-то происходят в печени и сердце, а где еще?).
На самом деле учение античных авторов было не в пример длинее, объемнее, запутаннее и туманнее. Оно было полно внутренних противоречий. Все это списывалось на неспособность «современного человека» понять мудрость древних.
Но как же рука, которую отлежали? Кровь течет от сердца, «заливаясь» в руку. При сдавливании поток крови должен был остановиться выше места сдавления. Над этим местом должна была скапливаться кровь, там должен был появиться отек.
А отек на самом деле появился ниже места сдавления.
Ниже!
Невозможно!
Вся культура тогдашней науки требовала поступить единственно возможным способом – углубиться в книги античных авторов и поискать ответ там. Да, ответ будет где-то на трехсотой странице семнадцатой по счету книги. И не в явном виде, а между строк, намеком. Но он там будет, его нужно только найти.
Гарвей поступил по-другому. Он перевязал собственную руку. Всего через несколько минут «жилы» вздулись, кожа посинела и потемнела, рука заметно набухла. Было ощутимо больно. И все это - ниже места перевязки!
Гарвей попытался разрезать повязку, но отек был настолько выраженным, что повязка глубоко впилась в руку и перерезать ее одной рукой оказалось трудно. Пришлось бегать по студенческому «дому», искать кого-нибудь, кто помог бы.
Едва повязка была разрезана, Гарвей завязал вторую руку. И все снова повторилось.
Тогда он поймал дворнягу и наложил повязку на лапу ей. Лапа ниже повязки опухла. Гарвей сделал разрез по этой опухоли. На пол обильно ливанула темная кровь. Значит, припухлость действительно была ничем иным как застоем крови.
Гарвей перевязал другую лапу. Когда она опухла, он нанес порез и на ней – но выше повязки. Не выделилось ни капли крови. Вообще.
Получалось, что кровь движется с периферии тела в центр. Это было совершенно необъяснимо. Такого быть не могло.
К этому моменту уже было известно несколько «новомодных» находок в этой области. Учителем Гарвея по Падуанскому университету был Фабрициус (тот, который «сумка Фабрициуса»). Он только что описал клапаны вен. Правда, дальше описания Фабрициус не пошел. Зачем нужны клапаны, призванные не пускать кровь на периферию тела, он объяснять не стал и даже не пытался. Просто констатировал сам факт – в венах есть клапаны.
Но эти клапаны категорически противоречили учению Аристотеля-Галена! Если кровь течет из центра на периферию, то зачем могут понадобиться клапаны, которые эту самую кровь на периферию не пускают? Клапаны вен устроены так, что если кровь течет с периферии в центр, поток крови прижимает их к стенке вены, просвет вены остается открытым. Если же кровь потечет по вене от центра на периферию, т.е. именно так, как она и должна течь по Аристотелю-Галену, то самим потоком крови эти клапаны «вздуются» и перекроют просвет вены. Другими словами, кровь физически не может течь по вене от центра на периферию. Тут бы Фабрициусу задуматься. Ведь его открытие на корню рушило всю античную теорию «потока крови». Но он не задумался.
На самом деле клапаны нужны, чтобы не пускать венозную кровь обратно на периферию. Это особенно важно в ногах, где кровь движется по венам снизу вверх. Клапаны не дают уже поднявшейся по вене крови «стечь» обратно вниз. Но это пока известно не было.
И тут Гарвей тоже натолкнулся на факты, совсем другие факты, но столь же ясно говорящие, что кровь должна течь по венам с периферии в центр, а не наоборот. И Гарвей не ограничился тем, чтобы факт описать. Он попытался дать ему объяснение. И это создало современное учение о кровообращении.
За пятьдесят лет до того, как Гарвей проснулся от боли в руке, нечто похожее описал Мигель Сервет – не приводя особых доказательств, он сформулировал, что кровь от сердца течет в легкие, где хорошенько перемешивается, и возвращается в сердце. В том же году, правда, Сервет был сожжен на костре – добрый народ Женевы, ведомый Кальвином, решил, что Сервет – еретик (не из-за описания малого круга кровообращения, а из-за отрицания Троицы).
Приблизительно в то же время Андреас Везалий опроверг существование отверстия в перегородке сердца, что означало, что кровь независимо движется из правой и левой половин сердца.
За семь лет до памятного утра еще один ученый, Андреа Чезальпино, описал нечто схожее с тем, что описал Сервет, но для большого круга кровообращения. Чезальпино также не подвергся никаким гонениям – отчасти потому, что его открытия оставались достоянием лишь кучки посвященных, а отчасти потому, что Чезальпино был личным врачом папы римского Климента VIII (ну, так получилось!).
Превратить все эти разрозненные догадки в единое учение о системе кровообращения предстояло, однако, именно Уильяму Гарвею. Кровь движется по большому кругу кровообращения от сердца к органам по артериям, затем в органах по «незаметной сеточке» (которую еще предстояло открыть Мальпиги) перетекает в вены, по пути превратившись в «темную кровь», и по венам возвращается к сердцу. Здесь кровь попадает в малый круг кровообращения, где по специальной артерии попадает в легкие, снова перетекает по «невидимой сеточке» в особую вену, попутно превратившись в «алую кровь», и по той самой особой вене возращается к сердцу, где попадает в большой круг кровообращения. И так без конца. Воздуха в сосудах нет.
К этому же исследованию относится первое известное применение математики в медицине. Гарвей вычислил, сколько крови проходит через сердце. Оказалось, что за 2 минуты сердце овцы перекачивает всю имеющуюся в теле кровь, а за 30 минут – количество крови, равное весу животного. Это во много раз больше, чем вес пищи, которую овца съедает за весь день, а ведь именно эта пища согласно Аристотелю-Галену и превращается в кровь.
Спустя 15 лет после того утра Гарвей, уже в Лондоне, решился изложить свою теорию перед коллегией врачей. К 1615 году Гарвей уже занимал в Англии видное положение, был личным врачом короля, коллегия состояла из его друзей, так что теория была встречена «на ура».
Гарвей, однако, вполне трезво оценивал разницу между докладом перед друзьями и публикацией теории «в мире». Он ожидал бурю возражений.
Лишь в 1628 лет (через 28 лет!!!) Гарвей наконец решился на публикацию. К этому моменту он был непререкаемым медицинским авторитетом в своей стране.
Гарвей мог бы опубликовать теорию кровообращения в Англии и, скорее всего, отделался бы легкой критикой. Однако в таком случае его теория осталась бы «местечковым» открытием. И он опубликовал свою работу во Франкфурте – некоторый компромисс между тягой к паневропейской публикации и страхом публикации в основных научных центрах, коими тогда были Италия и Франция.
И страх оказался не напрасным. Работа Гарвея вызвала шквал неприятия. Самым ярым противником оказался йоркширский (свой, английский!) врач Примроз. Он обвинил Гарвея в излишнем внимании к «мелким деталям» и отсутствии широты, обобщений. Очень странный аргумент, но его подхватили все критики теории.
«Царь анатомов» парижанин Риолан, тоже не вдаваясь в доказательства и факты, обозвал теорию Гарвея ложной и нелепой. Главный аргумент: «Разве мог ошибаться великий Гален?». Ученик Риолана Платен переформулировал эту мысль так: «Шапки долой! Так сказал сам Гален!»
Кстати, образ Платена был позже выведен Мольером в «Мнимом больном» под именем Диафуаруса, врача-невежды, твердого гранита, которого нельзя сдвинуть с места никаким аргументом, никаким фактом.
Падуанский врач Паризиани откликнулся на публикацию Гарвея так: «Тоны сердца? У нас, в Италии, их не слышно!»
Гарвея на континенте не растерзали только потому, что за него заступился Декарт.
Но «не растерзали» не означает «приняли». То поколение врачей теорию кровообращения так и не приняло. Даже лондонская практика стала разбегаться. Не помогло даже то, что при смене монарха Гарвей вновь был назначен личным врачом короля.
Пришлось ждать, пока сменилось поколение врачей. Медицинская молодежь практически вся была за теорию кровообращения.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Бобров Е. Психологические воззрения древних греческих философов, 1910; Википедия; Лучинин А. История психологии: конспект лекций, 2009; Опимах И. Сердечные тайны, 2018; Плавильщиков Н. Гомункулус, 1958; Счастливая Д. Анатомия Аристотеля, 2011; Федорова Ю. История открытия роли сердца и системы кровообращения, 2004; Яновская М. Вильям Гарвей, 1957 (по Злыгостев А. Тайна сердца и крови, 2001); и конечно профессиональная литература!
1635 год - разрез изнутри и изгнание молчунов
На Троицу 1635 г. батрак Андреас Грюнхайде (Andreas Grünheide, 22 года) с хутора близ Кёнигсберга (ныне с. Зеленица Варминско-Мазурского воеводства Польши), так объелся, что не мог уснуть. Он решил вызвать рвоту ножом (17,5 см). Нож был старый, ржавый, зазубренный, тупой. Держа его за кончик лезвия, Андреас стал совать рукоятку в глотку и невольно этот нож проглотил.
Сбежавшиеся на крики хуторяне принялись трясти Андреаса, переворачивали его вверх ногами, влили в него бочонок пива и в конце концов отправили в Кёнигсберг. Андреас проехал 38 км в телеге, а затем последние 22 км прошел пешком, поскольку уже не мог ни сидеть, ни лежать.
Коллективный разум медицинского факультета Кёнигсбергского университета во главе с деканом Даниэлем Бекером порешил ждать. Постель больного установили под наклоном. Они прождали шесть недель. Больной с одной стороны никак не помирал, а с другой – постоянно вопил от боли.
Только это и заставило врачей решиться на операцию.
Это было время кардинала Ришелье, Тридцатилетней войны, государя Михаила Романова. Амбруаз Паре, один из основоположников современной медицины, умер лишь 50 лет назад.
Хирурги не считались врачами, но дело не только в юридических тонкостях. Конечно, никто в реальности не думал, что хирург ближе к брадобрею, чем к врачу (хотя формально как раз брадобреями хирурги и считались), но хирурги образовывали настолько отдельную группу, что никакого пересечения с лекарями не происходило. Если лекарь и присутствовал на операции, то только в качестве консультанта или чтобы давать указания. В свою очередь, хирург мог попасть на консилиум врачей только в некоем исключительном случае – а зачем бы он там мог понадобиться?
Операции были довольно однообразны – в основном, ампутации и экстракции зубов. По своей инициативе ни один хирург не стал бы делать операций на органах брюшной или грудной полости. Это была даже не запретная область, это была область, которой для хирургов как бы не существовало. Считалось, что любой разрез в области живота или груди ведет к смерти – сразу или через какое-то время. Конечно, хирургам в воюющих армиях постоянно попадались раненые с ранами в этой области, но никаких сложных операций хирурги в таких случаях не делали. Могли извлечь пулю, перевязать крупный сосуд, если его было видно в ране, зашить саму рану, перевязать. Вот и все. К органам хирург не притрагивался. И при этом, даже выполняя эти манипуляции, хирург понимал, что больной все равно умрет.
Была и еще одна сложность. Ни хирурги, ни лекари элементарно не знали анатомии. То есть какие-то теоретические знания, «по картинкам», они имели, но отличить один орган от другого в ране живого человека не могли.
К моменту получения диплома студент-медик видел максимум 16 вскрытий, его практические знания и навыки не позволяли различать органы в реальной ране живого пациента. Обучение студента-медика, кроме чтения античных книг и слушания лекций профессоров, в прогрессивных университетах включало наблюдение за вскрытием трупов. Это все еще обставлялось как представление. Помещения, где вскрытие проводилось, называлось анатомическим театром, в котором для профессоров, хирургов и студентов резервировались первые 3 зрительских ряда. Праздную публику, заплатившую огромные деньги, отправляли на ряды повыше. Большинство вскрытий проводились зимой, в театрах в дни вскрытий не топили. Длилось вскрытие три полных дня подряд. На это время все иные занятия для студентов отменялись. В год таких вскрытий было 3-4. За все время обучения студент-медик видел где-то 16 вскрытий – при искусственном освещении свечами и факелами с расстояния в 2-6 метров. Более того, вскрывали как правило тела казненных разбойников, т.е. тела молодых здоровых мужчин. Неудивительно, что дипломированные медики обеих основных профессий искренне не могли в кровавом месиве настоящей хирургической раны отличить брюшину от желудка, селезенку от кишки, брыжейку от печени.
Не отличались от основной массы медиков и те смелые люди, которые решились в 1635 году провести первую операцию на органах брюшной полости в Кенигсбергской больнице.
Военный хирург Даниэль Швабе (Daniel Schwabe) под наблюдением всех наличных в городе хирургов и профессоров (т.е. 5-6 человек) привязал пациента к доске стоя (Андреас не мог ни сидеть, ни лежать), напоил больного бульоном и отдельно настойкой мускатного ореха (для укрепления сердечной деятельности).
Швабе сделал разрез кожи длиной 10 см над пупком слева (в области наиболее сильной боли). Глубже идти побоялся. Коллектив с трудом уговорил Швабе рассечь и мышцы живота. Затем лиценциат («пре-врач») Крюгер полчаса зондировал рану, но желудок не нашел.
После долгого консилиума было решено, что, наверное, еще не разрезана брюшина. Хирург Швабе решился рассечь нечто, что просматривалось в ране, и в результате таки прошел брюшину.
Под брюшиной Швабе нащупал желудок, но ухватить его не смог.
По предложению хирурга Грёбеля (рыболова-любителя) Швабе решился проткнуть желудок иглой и так зафиксировать его на месте. Швабе ножницами разрезал стенку желудка, а лиценциат Крюгер сунул в желудок правую руку, но нож не нашел. Зато Швабе по внешней стенке желудка нащупал и ухватил его. Чтобы не упустить находку, хирург этим самым ухваченным ножом прорезал изнутри стенку желудка и через это второе отверстие вынул этот инородный предмет.
Пациент выжил (он прожил еще по крайней мере 10 лет, пережил хирурга Швабе, женился, у него были дети).
Ничего подобного до сих пор в хирургии не происходило, операция сразу была названа эпохальной (и таковой она по сути и была), массовым тиражом напечатали памфлет с рисунками. Листовка разлетелась по Европе и наделала невероятно много шума.
Последствий у этой операции было много и по своей сумме они совершили революцию в медицине. В частности, именно эта операция заставила раз и навсегда изменить систему обучения студентов-медиков.
Эта операция привела проф. Хёрниуса (Otto Heurnius) из Лейденского университета к неожиданному выводу – категорически недостаточно учить студентов-медиков, показывая им лишь вскрытия трупов. Он возобновил просьбу своего отца, которую в свое время городские власти с возмущением отклонили. Заключалась она в том, чтобы по примеру падуанского проф. да Монте (Montanus, 1543) привести студентов к постели больного. У самого да Монте тот эксперимент правда очень быстро заглох.
В кампанию Хёрниуса включился и его ученик Стратен (van der Straten), который добился разрешения родного Утрехта водить студентов по больницам (1635). Это и убедило власти Лейдена. Они ни много ни мало выделили для этого постоянную базу – приют Св. Цецилии (Caeciliagasthuis), который и стал первой в истории клинической (т.е. «учебной») больницей (март 1636).
Само слово «klinikos» – «лежащий в кровати» – подчеркивало, что обучение будет теперь проходить на реальных больных. Водили студентов и на реальные операции. Одновременно там ввели еще одно новшество – стали вскрывать умерших, чтобы установить причину смерти.
В декабре 1636 г., через 8 месяцев после появления первой клинической больницы, в ней был введен еще один обязательный элемент обучения студента-медика. Проф. Хёрниус перестал только давать пояснения и начал со студентами беседовать – что с больным, как это проверить, как лечить? Он пытался превратить монолог в диалог. Студенты молчали – они боялись позора. Более того, они воспринимали эти беседы как экзамен, а ведь курс еще не закончен! Пошли массовые жалобы. Пришлось эти беседы прекратить.
Спустя 22 года (в 1658 г.) в той же клинической больнице Св. Цецилии новый профессор, ученик Хёрниуса, Франциск Сильвий (Franciscus Sylvius), тот самый, который первым полностью отказался от мистических объяснений причин болезней и первым объявил, что вскрытия делаются не во славу Господа, а чтобы потом лучше лечить живых, сделал беседу профессора со студентами над ложем больного обязательной. Тех, кто молчал, просто не брали на курс.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: History of the Leiden University Medical Center, 2020; Википедия; История медицинского института Балтийского федерального университета, 2020; Митрофанов Алексей «Калининград. Городские прогулки», 2017; Переписка Канта и Гамана «Кантовский сборник», 2010; Скобей Иван «Врачебная тайна Кенигсберга…», 2019; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; и конечно профессиональная литература!
1665 год - год чудес и чума
«Сорок дней» или по-итальянски «карантин» (quaranta – сорок) иногда оказывались весьма плодотворными. Во время чумы 1348 г. Бокаччо, например, написал «Декамерон». А Ньютон! В 1665 г. Ньютон еще не был «сэром» и не был ученым. Ему было 23 года, и он учился в Кэмбридже. Началась эпидемия чумы, и университет отослал студентов домой. Ньютон провел в деревне год, и этот год оказался «годом чудес». Ньютон приобрел несколько призм, стал с ними экспериментировать и разработал основы оптики. Там же Ньютону довелось отдыхать под яблоней, и на него упало яблоко. Ну, что было дальше, все знают… Или Пушкин! В 1830 г. Пушкин остался в Болдино из-за холеры. За три месяца карантина он завершил «Евгения Онегина», написал «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Сказку о попе» и 32 стихотворения.
1667 год - сёгун, энергия ци и Этци
В 1667 г. японский сёгун узнал, что в Европе существуют ботаники, собирающие гербарии. Это было непонятно, и он попросил голландцев, с которыми в те времена Япония торговала, прислать ему ботаника. Голландская Ост-Индская компания выбрала молодого ученого Виллема тен Рейне.
Едва тен Рейне прибыл, к нему явился местный лекарь и задал 150 вопросов. Тен Рейне не то что не мог ответить, он даже не понимал, что у него спрашивают. А откуда он мог знать про энергию ци? Уж не говоря о том, что он был все-таки ботаником, а экзаменовали его почему-то по лекарскому делу.
Голландец, однако, оказался настойчивым и потратил 2 года, чтобы разобраться в том, что именно японцы называют медициной. Когда он стал делать успехи, его тут же выслали из страны. Зачем просвещать европейцев?
Результатом его поездки стала книга о чём-то, что тен Рейне назвал «акупунктура». В медицинскую практику, однако, в основном вошло не иглоукалывание как таковое, а прижигание полынными сигарами (моксотерапия). Еще в лазаретах наполеоновской армии врачи старшего поколения практиковали моксотерапию при выхаживании раненых.
В 1991 г. история об рефлексотерапии сделала неожиданный поворот – в Альпах была обнаружена ледяная мумия возрастом 5300 лет. Этого человека назвали Этци (Ötzi). На его коже было обнаружено 15 групп татуировок, расположение части которых совпадает с современными акупунктурными точками.
1668 год - герцог, мясо и лечение инфекций
Поздней апрельской ночью 1668 года личный врач дома Медичи вернулся домой после почти недели дежурства у постели больного герцога Фердинандо II. Парадоксальным образом род, выросший из медиков (отсюда фамилия), был очень далек от медицины. Главной чертой, которую ценили в лекарях Медичи теперь, была абсолютная верность. Без этого качества было немыслимо подпускать к герцогу единственного человека, который мог подсунуть правителю что угодно. Тем не менее, врач Франческо Реди был далеко не худшим представителем профессии.
За время отсутствия в кабинете лекаря появился запашок. Реди спал эту неделю только урывками, но запах был довольно сильным, и он позвал слуг. Те быстро обнаружили источник – горшок с крышкой. Крышку подняли. Внутри лежал позабытый кусок мяса. В момент вызова к герцогу неделю назад Реди принимал у себя приятеля. А перед приходом приятеля ему как раз принесли этот горшок.
Любой другой человек, даже самый ученый-разученый, взглянув на источник вони, приказал бы горшок выбросить. Но Реди что-то смутило, и он остался в кабинете, разглядывая мясо. А потом понял – в горшке не было ни мух, ни их личинок.
И опять же, любой ученый, разобравшись, горшок бы выбросил и с чистой совестью пошел спать. Но Реди этот гнилой кусок мяса, почему-то оставшийся чистым, поразил.
К этому моменту Реди сумел составить себе имя не только как лекарь, но и как исследователь. Он уже доказал, что вопреки устоявшемуся мнению, гадюки не пьют вино, не способны при атаке разбить стекло, их яд опасен не только при укусе, но и если поглощать его внутрь. И вот теперь мухи.
На улице была середина XVII века, и всем было известно, что мухи не откладывают яиц, а зарождаются в виде червячков в навозе и гнилом мясе. На протяжении тысяч лет со времен Вавилона список животных, способных к самозарождению только расширялся. Черви сами по себе появляются в каналах. Лягушки, жабы, змеи и крокодилы зарождаются из ила. Тля сама по себе возникает на молодых побегах.
Труды Платона и Аристотеля изобиловали соответствующими фактами. Аристотель даже термин специальный придумал – абиогенез.
Сто пятьдесят лет назад веселый толстяк Парацельс опубликовал рецепт получения самозарождением маленького человечка, гомункулюса. Всего пятьдесят лет назад голландец Ян Гельмонт разработал получение мышей из зерна и грязной рубашки. А тут вдруг такое – личинки мух не появились!
Смущала крышка. Получалось, что к мясу всю неделю ни одна муха подобраться не могла. Неужели для «самозарождения» мухи все-таки нужны? Но тогда никакое это не самозарождение! Было, правда, сомнение. А вдруг дело не в доступе для мух, а в доступе воздуха? Вдруг для самозарождения нужен свежий воздух? (Потом защитники теории самозарождения назовут такой воздух «упругим».)
На следующее же утро Реди взял несколько сосудов и положил в них по куску мяса – телятину и рыбу. Некоторые сосуды он обернул кисеей, остальные так открытыми и остались. Уже через несколько часов над горшками вились мухи. А через несколько дней в мясе, которое находилось в открытых сосудах, появились личинки. Мясо в сосудах, обвязанных кисеей, протухло так же, как и в открытых, но ни одной личинки не было.
Пришлось повторять опыт, но заодно и периодически разглядывать куски мяса. На мясе в открытых сосудах вскоре появились многочисленные белые точечки. Неужели те самые яйца, которых якобы у мух нет?
Реди не остановился. Он стал ставить соответствующие опыты с жуками и бабочками. И вновь результат повторялся – никакого самозарождения. Он собирал личинки, и из них появлялись соответственно мухи, жуки и бабочки.
Тогда Реди сделал наоборот. В закрытые сосуды он специально помещал мух или их личинок – живых и мертвых. В горшках с мертвыми личинками или мухами ничего не происходило. С живыми – появлялись новые поколения мух.
Больше сомнений не было. Мухи, жуки и бабочки не способны к самозарождению. Они откладывают яйца.
Теории самозарождения Реди соглашался отдать дубовые галлы. Галлы – это что-то вроде «орехов» или «небольших яблочек», которые часто «вырастают» на листьях дуба. Галлы использовали для приготовления чернил. Они же были «замечены» за «выработкой» особых мух – орехотворок. Как Реди ни закрывал галлы в сосудах, из «орехов» все равно появлялись орехотворки.
Реди все это время делился ходом экспериментов со своим другом Мальпиги (который капилляры). Мальпиги в то время преподавал в Болонском университете. И этот Мальпиги нашел-таки в галлах личинок орехотворок. Более того, он поручил своему ученику Валлиснери во всем разобраться, и Валлиснери обнаружил, что когда галлы уже образовались, закрывать их в сосудах поздно. Оказалось, что сначала орехотворка «кусает» лист, оставляя на нем яйцо, потом лист, реагируя на «укус», «обрастает» вокруг яйца, образуя галл. Так что, если галлы есть, в них точно уже внутри есть яйца орехотворки.
Заниматься экспериментами в середине 17 века уже было не зазорно. Всего пару лет назад разложили солнечный свет на составляющие части и доказали, что жидкости не сжимаются. Но при этом история Галилея тоже была свежа. Да и достойно ли личного врача дома Медичи заниматься мухами? В общем, Реди сдобрил статью многочисленными цитатами из Библии. Среди них было и выражение, которое станет одним из основных лозунгов биологии будущего: omne vivum ex vivo, все живое из живого.
К Реди пришла слава – позитивная или негативная в зависимости от того, считал ли читатель, что Аристотеля можно критиковать.
Теория самозарождения, однако, взяла реванш уже через 8 лет. В 1676 году Левенгук открыл мир микробов. Организмы, которые сами меньше любого яйца, не могут нести яйца. Добрый десяток энтузиастов по всей Европе сидел за микроскопами, и ни один ни разу не видел, чтобы микроб «родился».
Как это ни странно звучит для нас сегодня, теория самозарождения проживет до середины 19 века. Из-за нее медицинский мир в какой-то момент упрется в самый что ни на есть настоящий тупик. Если, как это доказывает Пастер, некоторые микробы способны вызывать болезни, то возможно ли с такими болезнями в принципе бороться? Если самозарождения нет, то достижение стерильности возможно. Возможно также прерывать распространение болезни, блокируя передачу бактерий. Возможно и лечить такие болезни - нужно просто уничтожить все болезнетворные микробы в организме пациента. Однако, если самозарождение есть, то стерильность в принципе невозможна. И бесполезно от инфекционных болезней лечить - пока лечишь, внутри организма больного самозарождаются все новые поколения микробов.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Gottdenker P "Francesco Redi and the fly experiments", 1979; Википедия; Плавильщиков Н.Н. «Гомункулус», 1958; и конечно профессиональная литература!
1684 год - цепи, здравый смысл и очереди
Эдвард Тайсон (Tyson), основатель сравнительной анатомии, начинал свою карьеру в качестве врача Бедлама (1684 г.), то есть главы одного из 2 существовавших на тот момент в Европе домов для умалишённых.
Психиатрии ещё не существовало, и Тайсон вынужден был опираться на общемедицинские знания и здравый смысл. Для начала он прекратил показывать сумасшедших за деньги всем желающим. Бедлам перестал быть «зоопарком». Палаты стали отапливать. Битье пациентов прекратили, с многих сняли цепи. Тайсон также ввёл регулярное мытье и четырёхразовое полноценное питание. Конечно, для подобных изменений понадобились деньги, и Тайсон проявил недюжинный талант «фандрейзера».
Произошло нечто невиданное – пациенты массово пошли на поправку. Часть из них выздоровела (скорее всего, больные с депрессией), и впервые в истории начались выписки пациентов. «Дурдом» перестал быть конечной станцией.
Англия настолько поверила в чудодейственный «метод» Тайсона, что в Бедлам – невиданное и неожиданное событие! - выстроилась очередь. Чтобы освободить койки, часть идущих на поправку больных перевели на домашний режим с обязательством приходить в Бедлам на осмотр, т.е. появилась амбулаторная психиатрическая помощь. За 24 года службы Тайсон выписал 2/3 больных.
1685 год - сахарница и дыра в нёбе
В медицине зубы французского короля-солнца Людовика XIV столь же знамениты, как и деяния короля. И уж конечно более знамениты, чем ректальный свищ короля, гангрена его ноги и даже его решение приравнять хирургов к врачам.
Сахар, который до XVI века был крайне редок и встречался только у аптекарей, да и то по баснословной цене, после открытия Америки с ее сахарным тростником, стал все чаще попадать на столы знати. Даже изобрели специальный сосуд – сахарницу. Теперь кариес всех зубов во рту был признаком богатого человека.
Одна байка рассказывает, что лекари Людовика для престижа уговорили его выдернуть все до одного зубы, в том числе здоровые, и 40 лет он прожил без зубов. Вторая байка – что при этом зубодёр выломал нёбо королю, и 40 лет у того рот и нос образовывали одну полость. Отсюда вонь, несварения и куски непрожеванной пищи, вываливающиеся через ноздри. Все было так и одновременно не так.
В возрасте 38 лет (1676 г.) у Людовика XIV развился периостит (флюс) слева сверху. Лекари заняли наблюдательную позицию, и флюс перерос в периодонтит (воспаление кости). Только спустя 2 года королю выдернули «прогнившие» зубы и вскрыли абсцесс.
У Людовика, однако, уже начался остеомиелит (нагноение кости) верхней челюсти, и зубодёр действительно проломал нёбо. С дырой в нёбе между ртом и носом король жил 7 лет. В 1685 г. придворный лекарь 17 раз прикладывал к этому отверстию раскалённый прут, чтобы вызвать «разрастание ткани». В течение года отверстие, вроде, затянулось. (В следующем году, кстати, произошла история с удалением свища.)
Следующие 30 лет жизни короля остеомиелит распространился на обе челюсти. Абсцессы вскрывали, зубы удаляли. Последний зуб удалили 77-летнему королю в год его смерти (1715).
Король ни разу не предпринимал попытки вставить искусственные зубы (да и остеомиелитные челюсти их бы все равно не удержали).
1686 год - хирурги становятся врачами
Формально хирургию сделал частью медицины цирюльник Шарль-Франсуа Феликс (Charles-Francois Félix de Tassy). Случилось это в 1686 г.
Четвертый Латеранский собор в 1215 году запретил лицам, облаченным духовным саном, проливать кровь – в любом виде, в том числе, и в виде операций. Поскольку подавляющее большинство медиков в то время было так или иначе связано с церковью, лекари после этого решения окончательно перестали участвовать в кровопусканиях, операциях, любых видах надрезов. Это закрепило в медицине уже сложившееся «разделение труда» - лечат лекари, а режут (в те времена – ампутируют) цирюльники. Это «разделение труда» базировалось на более глубоком фундаменте, чем просто юридический запрет, оно было частью тогдашнего мировоззрения, поэтому даже во времена, когда лекари все чаще оказывались лицами без духовного сана, разделение сохранялось. Формальное же приравнивание хирургов к врачам произошло через 500 лет после Четвертого Латеранского собора.
У французского короля Людовика XIV на фоне «перелеченного» клистирами парапроктита развился свищ прямой кишки. В 3 см от ануса возникло отверстие, соединенное сквозным ходом с прямой кишкой.
В начале 1686 года король жаловался «на небольшую опухоль в области промежности, два пальца от заднего прохода, довольно глубоко, не очень чувствительную к прикосновению, без боли или покраснения, без пульсаций». Абсцесс становится все более болезненным и инвалидизирующим. Король, которому тогда было 48 лет, больше не мог ездить верхом. По парку его приходилось возить в экипаже. О фистуле, которая официально скромно называлась «опухоль в бедре», вскоре стало известно – хирурги и врачи схлестнулись по поводу лечения, вынеся свои свары на публику.
Всю первую половину 1686 года Антуан Дакуин (Antoine d'Aquin), протеже мадам де Монтеспан, лечил короля пластырями и припарками – без всякого успеха. Многие аптекари в те дни приезжали в Версаль, надеясь получить доступ к королю, предложить ему свое лечение и войти в круг его приближенных. Среди процедур, которые они рекомендовали, были промывания водой из Барежа (курортный город в Пиренеях). Одного из парижских хирургов направили туда, и он засвидетельствовал успех этих вод при фистуле. Дакуин, однако, был против поездки туда короля. Путешествие он считал слишком долгим и опасным из-за «жары этим летом».
Наконец, цирюльнику Шарлю-Франсуа Феликсу удалось убедить короля сделать операцию (хотя операция на тот момент не была даже разработана). Феликс попросил полгода на тренировки. Сначала на заключенных. Они под ножом Феликса умирали, и их хоронили тайком, ночью, не звоня в колокола. Потом заключенные умирать перестали. Тогда Феликс взялся за крестьян. И те тоже выживали. После 75 операций Феликс решился иссечь свищ у короля.
В ходе «тренировок» Феликс разработал специальный инструмент – изогнутый скальпель, вытянутый стилетом, край которого покрыт серебряным колпачком, чтобы не повредить во время введения раскрытый расширителем задний проход. Инструмент получил название «изогнутый королевский» скальпель.
Специально для операции король вернулся из Фонтенбло в Версаль. Операция держалась в секрете – даже дофин не был уведомлен. Проходила она с 4 до 7 утра (тоже для секретности) 18 ноября 1686 г. в королевской спальне.
Король лежал на кровати, под живот положили подкладку для поднятия таза. В дополнение к Феликсу присутствовали доктора Дакуин, Фагон, Бессьер и Ла Рэй, а также мадам де Ментенон, державшая руку короля. Операция без наркоза (какой тогда наркоз!) длилась три часа. Феликс объяснимо волновался, и именно король его успокаивал и подбадривал, а не наоборот. Король призывал Феликса относиться к нему не как к королю, а как к крестьянину.
Все закончилась благополучно. Феликс, однако, не дорезал свищ до конца. Пришлось сделать еще две операции. После обеих Феликс сумел настоять на неделе постельного режима. К январю 1687 года король полностью выздоровел.
Официально ничего не сообщалось, но, конечно, весь двор знал. Успех операций, триумф Феликса – все это привело к появлению моды на фистулу. Каждый придворный искал у себя фистулу и, даже не найдя, все равно хотел себе операцию «как у короля».
В честь выздоровления короля Жан-Батист Люлли (Jean-Baptiste Lully, он же Giovanni Battista Lulli, создатель французской национальной оперы) написал арию “Te Deum”. Указом Фонтебло 1685 года все литургические песни вне церковных обрядов были запрещены, поэтому арию исполняли тайно. Да и повод для ее исполнения тоже был секретным. Вся эта секретность привела к тому, что произведение осталось во Франции неизвестным, а в Великобритании превратилось в национальный гимн «God save the king/queen» (официально, у этого гимна нет автора). Во время репетиций арии Люлли поранил ногу дирижерской палочкой. Развилась гангрена. От ампутации Люлли отказался и умер.
Движимый успехом операции, Людовик XIV повелел, чтобы хирурги образовали отдельную от парикмахеров гильдию, могли набирать учеников и даже считать себя медиками. «Настоящие» лекари возражали, но король их не послушал.
1707 год - негодящие студенты и 120 рублей
Посол Петра I завербовал в лейб-медики в Амстердаме некого Николая Ламбертовича Бидлоо (Nicolaas Bidloo), выпускника лейденской медицинской школы. В 1702 г. Бидлоо прибыл в Москву и уже через год смог сформулировать свои наблюдения: 1) медицины для «людей» в царстве Российском не существует; 2) большинство лекарей находятся при Петре, хотя царь молод и здоров; и 3) в воюющем войске работают те же лекари – постольку, поскольку царь лично участвует в баталиях.
Бидлоо потратил 5 лет, чтобы доказать Петру, что стране нужна больница. Санкт-Петербург уже был основан, но в тот момент представлял собой скорее лесоповал, чем город. Поэтому больницу построили в Москве (ныне – Главный военный клинический госпиталь Бурденко). Построили больницу «с нуля», по чертежам самого Бидлоо, на 200 коек, сразу как клиническую (т.е. учебную) – по образцу любимой Бидлоо лейденской клинической больницы.
В конце 1707 г. первая и единственная в стране больница приняла первых пациентов – монахов, студентов, подъячих, школьников, богадельных, отставных солдат из Тайной канцелярии и престарелых драгун.
Бидлоо категорически отказывался принимать в этой больнице раненых (хотя шла Северная война), чтобы ее невзначай не отобрали под военный госпиталь и она не была утеряна для «подлаго народу» (но, конечно, в бесконечно воюющей стране это рано или поздно произошло).
Персонал составлял 5 человек – архиатр (главный врач) Билоо, лекарь Андрей Рёпкен (тоже голландец), подлекарь (=лицензиат в Европе), аптекарь и подаптекарь. Роль подмастерьев выполняли 50 учеников (больница-то была клинической!). Поскольку ни Бидлоо, ни Репкен русским языком не владели, рабочим языком больницы была латынь.
А где взять учащихся, говорящих на латыни? Этот язык изучали только в учрежденной всего 20 лет назад Славяно-греко-латинской академии, готовившей образованных священников. Академия передала Бидлоо тех, от кого хотела избавиться – спившихся, тупиц и кто в священники не годился.
Бидлоо хотел сразу организовать все так, как в ведущей медшколе мира – Лейденском университете. С первого же дня начались вскрытия умерших. Чтобы трупы привозили в больницу, понадобился специальный указ Петра I.
Кроме обычных для студента проблем, вроде безденежья, было и 3 особых.
Во-первых, в первой российской медшколе учебников не было, а устные «лекционы» записывать было не на чем – вся бумага в Россию импортировалась и была «дороже глаза».
Во-вторых, то, чем занимались студенты, народу казалось весьма подозрительным – мужики безжалостно гоняли студентов, которых застали за сбором лекарственных растений или ловлей пиявок.
Третья проблема касалась невозможности для выпускников работать. Врачи в России, сплошь иностранцы, русских выпускников школы Бидлоо не жаловали, жестоко били и держали при себе как слуг. Понадобился еще один указ Петра I, чтобы исправить ситуацию.
Из 50 студентов первого набора 6 умерло, 8 сбежало, 2 перевелись куда-то и одного отдали в солдаты за воровство. Срок обучения составлял 5 лет для способных и до 10 лет для тупиц.
На «истязании» (выпускном экзамене) было всего две оценки – Бидлоо подпустил бы данного выпускника лечить самого Петра I (звание «лекарь», оклад 120 рублей в год = 13 тыс долл/год сейчас по золотому эквиваленту) или не подпустил (звание «под-лекарь», оклад 12 руб). Для сравнения: жалование лекаря-иностранца составляла 250 руб в год плюс 50-75 рублей в месяц «кормовых».
1724 г - зубные черви, или лекари против хирургов
12 ноября 1724 года на пороге дома отставного флотского хирурга Пьера Фошара (Pierre Fauchard) появился только что ушедший на покой глава парижского цеха хирургов Тартансон. У него болело 6 зубов – все резцы и клыки нижней челюсти. Будучи сам хирургом, т.е. в том числе и специалистом по лечению зубов, Тартансон знал, что именно нужно делать. Если бы кариесное повреждение было поверхностным, зуб вместе с кариесной «рытвиной» нужно бы было сточить надфилем. Раз процесс зашел далеко, зуб нужно выдернуть. Поскольку определить, какой именно зуб болен невозможно, выдергивать нужно наудачу, надеясь, что больной зуб будет удален до того, как будут удалены все четыре.
Тартансон пошел не к одному из своих учеников, а в Фошару, поскольку к тому моменту у Фошара в Париже сложилась устойчивая репутация лучшего в городе специалиста по зубам. Его даже прозывали «зубником», т.е. по-французски «дантистом».
Фошар действительно стал делать все не так, как принято. Он усадил пациента в кресло с подлокотниками, и это сразу поразило Тартансона – цирюльники усаживали пациентов на пол, чтобы некуда было падать.
Фошар зашел к пациенту сзади, склонившись над ним – все всегда подходили спереди.
Фошар прошелся особым изобретенным им инструментом, который он называл «зондом», по всем зубам и уверенно указал только на один из них. То, что болели зубы рядом, его с толку не сбило.
Тартансон настолько заинтересовался, что заставил своего помощника держать зеркало, чтобы следить за манипуляциями Фошара. Фошар же приставил к зубу долото и, поворачивая его туда-сюда, проделал отверстие. Потом взял длинное шило и углубил ход. Когда шило достигло абсцесса, из отверстия хлынул гной с кровью. Боль тут же прекратилась.
Но Фошар и здесь не перестал удивлять. Он взял тоненькую золотую проволочку и «заткнул» ею проделанный им канал, закрепив проволочку в зубе амальгамой. Это Фошар назвал «пломбой».
Больной ушел домой с сохраненным зубом, впечатленный, ошеломленный, где-то даже растерянный. А потом написал хвалебный отзыв на рукопись Фошара и нашел других именитых хирургов, которые сделали то же. С такими отзывами от цеха хирургов, с поддержкой цеха лекарей рукопись получила разрешение короля на публикацию. День, когда эта книга вышла из печати (1728 г.), считается днем рождения стоматологии.
Наши зубы «прогрызают» очень мелкие, невидимые черви – такова была ведущая теория развития кариеса в XVII веке. В 1676 году Левенгук, изобретатель микроскопа, открыл одноклеточные микроорганизмы, и это, вроде, подкрепило теорию о «червях».
Кроме цирюльника, зубодером мог выступить и бродячий торговец травами. Эти торговцы имели обычай громко и с преувеличениями нахваливать свой товар, и их поэтому называли «выкрикивающими с пафосом», т.е. «шарлатанами». От этих ждать даже начальной системности хирургов не приходилось.
Свой коронный метод – пломбирование – Пьер Фошар по-видимому разработал на рубеже веков. Первая известная нам пломба была поставлена в 1710 году – и манипуляция была проделана сразу как вполне проработанный метод. К Фошару привели 14-летнюю девочку, у которой уже были сточены нижние резцы до самой пульпы. Зубы продолжали болеть, и пациентка умоляла вырвать оба резца. Фошар, однако, проделал что-то невиданное – удалил нервы, очистил каналы и запломбировал их золотыми проволочками, устранив боль и сохранив остатки зубов. Когда и при каких обстоятельствах он разработал эту операцию неизвестно, но официально продемонстрировал ее как раз на той юной пациентке.
Вскоре (в 1723 г.) Фошар совершил новую революцию. К тому моменту он потратил несколько лет, стараясь найти «зубных червей» под микроскопом в кариозных полостях. Ничего найти не удалось, зато Фошар заметил, что жертвами кариеса обычно являлись состоятельные сластены. Почему-то бедных сластен и богатых не-сластен кариес поражал меньше.
В те времена уже появилась возможность есть сладости регулярно – сахар с открытием Нового Света и основанием там плантаций сахарного тростника перестал быть редкостью, но стоил все еще дорого. Значит, заключил Фошар, сладкое делает что-то во рту, но делает это медленно, поэтому только регулярное поедание сладкого (как раз то, что могут себе позволить богатые сластены) приводит к кариесу.
Фошар стал рекомендовать после каждого приема сладостей плоскать рот теплой водой. Более того, он советовал чистить зубы каждый день, а не только тогда, когда нужно удалить застрявшие между ними частицы еды, как это было тогда принято.
Все эти новшества да еще и множество созданных им инструментов снискали для Фошара славу специалиста по зубам. Фошар вел прием как хирург (благо к тому времени хирургов уже приравняли к врачам), просто чаще всего к нему ходили люди с больными зубами. Он уже доказал, что зубы спонтанно не вырастают (а лишь молочные зубы сменяются на постоянные), придумал чистку зубов дантистом, а также изобрел брекеты и то самое стоматологическое сверло. Он же отверг практически все инструменты из арсенала хирургов и стал пользоваться инструментами ювелиров. Фошар изобрел бормашину, в одной из разновидностей которой «двигателем» была бегающая в колесе кошка. Он придумал систему маленьких зеркал, чтобы видеть весь зуб. Особый прибор с линзами, чтобы точечно направлять свет. Изобрел штифты, прототип зубных мостов.
Однако все это оставалось лишь личными достижениями самого Фошара. Чтобы зубы стали лечить по-новому повсюду, нужно было издать книгу. Для этого требовалось разрешение короля, а для этого в свою очередь требовалась поддержка отдельно цеха врачей (т.е. терапевтов) и отдельно цеха хирургов. Терапевты были «за» - Фошар ведь был против удаления и стачивания зубов. Но то, что нравилось терапевтов, не могло понравиться хирургам. Пока на пороге Фошара не появился Тартансон.
Интересные факты:
Для мадам де Помпадур Фошар сделал несколько штифтовых зубов из золота и фарфора по особой технологии и каждый такой зуб стоил французской казне 100 луидоров — это цена кольца с приличным бриллиантом.
Протезная мастерская Фошара выпускала до 1000 вставных зубов в год.
Пациентами Фошара были король Людовик XV, Руссо, Дидро.
Единственный сын Жан-Батист боялся крови и совершенно не мог «резать людей». В конце концов Жан-Батист переругался с отцом и со всем высшим обществом и стал актером в «Комеди Франсез». Под сценическим псевдонимом Гранмениль (в честь фамильного замка) он вошел в историю как гениальный комик.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: King R. The Making of the Dentiste, c. 1650-1760, 2017; Spielman A. The Birth of the Most Important…, 2007; Википедия; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; и конечно профессиональная литература!
1746 год - монахи и популяризация науки
Аббат Нолле (Jean Antoine Nollet) в 1746 г. расставил по окружности длиной в полтора километра 200 монахов. Они соединялись между собой железными прутьями, которые держали в руках. Крайние взялись за разные полюса лейденской банки, и аббат Нолле разрядил ее. Монахи дернулись – все и одновременно. Во всяком случае, на глаз казалось, что одновременно. Аббат Нолле заключил из этого, что скорость электричества «весьма высока».
При всей кажущейся анекдотичности этого события, это был вполне научный эксперимент. Аббат Нолле к этому моменту уже 7 лет состоял в Парижской академии наук. Нолле заведовал лабораторией Реомюра. Он писал учебники по физике. Преподавал экспериментальную физику. Именно Нолле придумал взять за отправную точку при измерении температуры таяние льда. Он же впервые связал между собой гром и молнию. Он же открыл явление осмоса. В середине XVIII века именно аббат Нолле был главным специалистом по электричеству по Франции.
Однако главное, чем прославился Нолле, - это популяризация знаний по физике среди неспециалистов. На открытии колледжа Наварры в 1753 году он посреди поля специально построил амфитеатр на 600 человек, в котором поражал жителей города зрелищными экспериментами по физике – с комментариями на французском. Нолле сделал во Франции физику «модным развлечением и удовольствием для любителей».
Вот и эксперимент по измерению скорости электричества Нолле обставил так, чтобы эксперимент был зрелищным и интересным для сотен собравшихся неспециалистов.
1747 год - кружка разведенной серной кислоты
Цинга перестала быть угрозой для мореплавателей лишь спустя сто лет после основания Кейптаунского лимонного сада, 200 лет после апельсинового «бунта» на голландском корабле и 250 лет после гибели почти всего экипажа Васко да Гамы.
В 1747 г. судовой врач Джеймс Линд (James Lind) провел первые в истории клинические испытания.
В его времена циркулировало много «рецептов» борьбы с цингой – от официально признаваемого поддержания чистоты и полноценного питания до полоскания рта серной кислотой. Линд решил попробовать их все – одновременно, на одинаковой выборке (т.е. в группах по 2 человека), одинаковой когорте (моряки его судна), у больных с одинаковой стадией цинги.
Добиться разрешения на такой опыт помогло несчастье – корабль Линда («Солсбери») курсировал через Ла-Манш – вроде бы, короткие переходы, еще и между цивилизованными странами – но из 350 членов экипажа за один сезон умерло от цинги 80. Капитан судна отдавал больным мясо со своего стола, закупал усиленные пайки, приказывал драить палубу до белого цвета, но ничего не помогало. Когда в следующем сезоне моряки вновь начали болеть, капитан разрешил Линду его эксперимент.
Первой паре участников опыта давали по кружке сидра, 2-я полоскала горло разведенной серной кислотой, 3-ю поили уксусом, 4-ю – морской водой по полкружки, 5-й давали 2 апельсина и 1 лимон, 6-я получала укрепляющий декокт (пряности, мускат и т.д.).
Фрукты закончились на шестой день, но 5-я группа к этому моменту выздоровела. В отличие от остальных групп.
Цинга была побеждена. Появилась возможность для колонизации Аляски, Австралии и т.д. Но дело даже не в цинге. В руках врачей появился новый инструмент – клинические испытания.
1750 год - зачем ездить к молодым высоким солдатам
Пятнадцать лет в середине XVIII века, с 1750 по 1765 год, отец кардиологии Жан-Батист Сенак (Jean-Baptiste Senac) без всякой оглядки злоупотреблял своим положением личного врача короля Людовика XV и рыскал по расположенным поблизости воинским гарнизонам и отрядам. Он искал молодых здоровых солдат ростом 183 сантиметра. Ни дюймом больше, ни дюймом меньше. И никакого насморка! Найдя, он являлся к таким солдатам утром, ещё до завтрака, и испрашивал разрешения пощупать их запястье. Начинал Сенак, когда ему было 57 лет. Закончил, когда исполнилось 72 года. Ещё через пять лет он умер, и Людовик XV оставил должность первого лекаря вакантной, отказываясь даже думать заменить Сенака хоть кем-нибудь.
А за 250 лет до этого 20-23-летний Парацельс (тогда ещё просто Теофраст из Гогенгейма) то ли в 1513, то ли в 1515, а, может, и в 1516 году в Университете Феррары сдавал экзамен на доктора медицины. Парацельс потом всем рассказывал, что сдал тот экзамен блестяще, с чем не очень соглашался сам университет.
Как бы то ни было, экзаменовали будущего Парацельса, как и любого претендента, все профессора, включая Джованни Манардо (Iohannes Manardus). Манардо потратил много лет и много сил, не раз оказывался на краю жизненного краха, и всё только ради того, чтобы исключить из курса обучения медиков астрологию, хотя бы в Ферраре. Конечно, такой человек вопросов о влиянии небесных тел на состояние больного молодому фон Гогенгейму не задавал. А спрашивал о пульсе.
Манардо был весьма прогрессивным учёным для своего времени, но, понятно, заходить настолько далеко, чтобы предложить студенту пощупать пульс у реального человека, он себе не позволил. Соответственно и его вопрос, и ответ фон Гогенгейма были чисто теоретическими, словесными.
К этому времени врачи различали (или говорили, что различали) более 200 разновидностей пульса. Эти разновидности худо-бедно можно было разбросать по 10-11 категориям — размер, сила, скорость, полнота, твёрдость, температура, ритм и т.п. — с тремя разновидностями в каждой (слишком, средне, недостаточно). Плюс ещё некоторое количество разновидностей, которые ни в одну категорию не укладывались или суммировали их (пульс, подобный червю, нити, муравью, мышиному хвосту, газели, пиле, волне и т.д.).
Если ещё как-то можно различить пульс сильный-слабый, частый-редкий, регулярный-нерегулярный, то как отличить длинный пульс от короткого? И отдельно широкий от узкого? А большой от малого? Поднятый от глубокого?
А ведь у каждого пациента надлежало ещё определять, быстрый у него пульс или медленный (не путать с частым–редким).
А как отличить сильный пульс от твёрдого и отдельно от полного? И соответственно мягкий от слабого и отдельно пустого? А плоский? А пологий? Внезапный? Холодный?
То есть, вообще-то, предполагалось, что у какого-нибудь больного пульс может быть одновременно слабый, твёрдый, пустой, длинный, узкий, малый, поднятый, регулярный, частый, медленный, внезапный и холодный. Да ещё и с признаками пульса, подобного мышиному хвосту. По этому набору характеристик надлежало поставить диагноз и назначить лечение.
Весь этот набор слов благополучно пережил Средневековье. Первая научная публикация Данила Самойловича была о постановке раннего диагноза чумы по пульсу. И даже в наше время студентам-медикам всё ещё предлагают отличить хотя бы некоторые из этих категорий пульса. И ведь студенты отличают! Или говорят, что отличают. Хорошо ещё, что по тому, что отличают в пульсе третьекурсники, реальный диагноз уже давно не ставится. Пульс, в общем-то, перестал был частью диагностики. Врачу нужны веские причины, чтобы он взялся за запястье пациента. Пульс теперь — это что-то из ЭКГ и «разумных» часов.
Что касается Парацельса, то, обсуждая на экзамене 200 разновидностей пульса во всех их бесконечных комбинациях, он ни разу не затронул одной-единственной характеристики, которая нам кажется самой очевидной и нужной, — числовой, количество ударов в минуту. О ней не вспомнили по одной простой причине — такой характеристики пульса в 1516 году не существовало.
Почему? Потому что ещё не изобрели часы с секундной стрелкой. И с минутной стрелкой, кстати, тоже.
Про пульс и его связь с деятельностью сердца знали ещё древние египтяне: «если жрец богини Сахмет возлагает свои руки… на пульс, он измеряет сердце». Впрочем, египтяне так строили фразы, что вполне уместны сомнения. В том же отрывке — собственно, в том же предложении — говорится, что кровеносные сосуды идут через тыльную часть головы и через пульс. Сосуды идут через пульс? Это как понять? Что автор называет пульсом? (Или точнее, что переводчик перевёл словом «пульс»?) И тем не менее, «сердце говорит с нами из каждой конечности» — это тот же древнеегипетский текст, папирус Эберса.
К тому же времени относятся первые сохранившиеся часы (а часы, как ни крути, важны для истории пульса) — чаша с дырочкой в дне. Внутри на стенке чаши сделаны 24 отметки, одна под другой. Наверное, вода капала через дырочку (и одновременно испарялась с поверхности), уровень жидкости в чаше понижался, и соответствие уровня воды каждой из чёрточек означало соответствующий час. В сутках было 24 чёрточки, 24 часа.
Гиппократ описывал пульс при лихорадке и летаргии, но, похоже, ограничивался только этими двумя состояниями, только при них считал прощупывания пульса осмысленным и полезным.
Родившийся на том же острове уже после его смерти Праксагор Косский первым заговорил об универсальности пульса для диагностики. Он же обнаружил, что пульсируют артерии, а не вены. Поскольку для древних греков в артериях тёк воздух, то получалось, что пульс — это движения воздуха.
Его ученик Герофил (тот, который первым провёл вскрытие и основал анатомию) заметил, что пульс может быть не только «частым-редким», но и отличаться своей «формой» — быть, например, подобным «прыжкам козла». Он же считал, что пульс — это сокращение артерий, и что артерии и сердце сокращаются каждые в своём ритме, их сокращения никак между собой не связаны.
Больше того, пульс артерий Герофил считал аналогичным ритму в музыке. Собственно, он первым разделил музыку на такты и выделил в каждом такте сильные и слабые доли, но делал-то он это не для музыки, а для описания пульса. Наша любовь к музыке по Герофилу базируется на совпадении ритма музыки с нашим пульсом. У каждого свой пульс, отсюда и разные предпочтения в музыке. Скажи мне, какая песня тебе нравится, и я скажу, какой у тебя пульс и, соответственно, чем ты болен...
Герофил же для исследования пульса сконструировал водяные часы, клепсидру, но неизвестно, какой именно показатель он с помощью клепсидры изучал. Равно как неизвестно, вело ли его обследование к подсчёту именно числового показателя. Что известно — это то, что никто из его современников клепсидрой не пользовался. Не пользовались ею и ученики Герофила. Прибор был забыт сразу же после смерти изобретателя — похоже, в виду своей бесполезности.
Друг и коллега Герофила Эрасистрат писал, что пульс — это не сокращение, сгибание, движение или какое-либо иное действие артерий, а лишь их пассивное расширение под нахлынувшим в них после сокращения сердца воздухом. Рассуждая на эту тему, Эрасистрат как-то незаметно для себя ввёл в науку понятия систолы и диастолы.
Для ясности — Праксагор, Герофил и Эрасистрат писали всё это в одно и то же время, они были современниками, хоть и отличались по возрасту. Так что их точки зрения не были последовательным развитием одной мысли, а конкурировали друг с другом. В этой конкуренции уверенно победила точка зрения Герофила.
Спустя 100 лет после основоположников грек (сирийского происхождения) Архиген уже выделял 4 категории разновидностей пульса — длину, глубину, ширину и скорость. Частоты среди них не было.
Спустя ещё 300 лет Гален выделял уже 10 категорий (а с подкатегориями 27) плюс виды, не укладывающиеся в эти категории или суммирующие их. Опять же, числового показателя среди них не было. Фактически, то, что отвечал Парацельс на экзамене через 1300 лет после Галена, как раз и была теория этого самого Галена. По пульсу Гален определял температуру тела, степень испытываемой пациентом боли, наличие и распространённость воспаления, судороги(!), желтуху(!) и даже слоновость(!). Императору Марку Аврелию Гален поставил диагноз болезни желудка тоже по пульсу(!).
Удивительно при этом, что пульс как медицинское явление был известен в Древнем Риме буквально всего нескольким людям. Может, десятку, может, двум десяткам специалистов по всей империи, причём не просто специалистов, а «продвинутых» специалистов.
Если на улице Рима произнести слово «пульс» (pulsus), то слушатель, скорее всего, воспринял бы его как слово «толчок», «удар», что, собственно, это слово и обозначало. Осознав, однако, что вы не имеете в виду какую-нибудь драку, римлянин бы решил, что вы, как иностранец (что взять с варваров!), неправильно произносите близкое слово «пульс» (puls), т.е. имеете в виду самую распространённую в Риме еду, кашу из пшеницы. Её готовили из спельты или полбы, она называлась «пульс», её ели рабы и императоры, причём ежедневно. Естественно, что это слово лежало на самой поверхности сознания любого римлянина, и именно об этой каше он бы и подумал. Эта каша пережила и Рим, и Средневековье. Теперь она готовится из муки завезённой из Америки кукурузы и называется полента, мамалыга, кулеш, банош и т.д.
Чтобы иметь шанс быть правильно в Древнем Риме понятым, лучше было сказать на греческий манер, «ритмос» или, ещё лучше, «сфигмос» («биение»), но шанс, что на улице Рима вы наткнётесь на того самого специалиста, который поймёт вас, был практически нулевым. Чтобы поговорить о пульсе как о пульсе, вам нужно было бы как-то суметь проникнуть на виллу одно из двух современников — Цельса или Галена —и ухитриться вовлечь хозяина в спокойный, благосклонный разговор.
Но средневековые медики, у которых в руках были лишь фрагменты античных знаний, то, что пережило самый тёмный период истории, уже воспринимали пульс как самый важный диагностический параметр. Ведь именно пульс и только он универсально отражал соотношение четырёх гуморальных жидкостей в организме пациента. Ничто не было так важно для постановки диагноза, как пульс.
«Как только ты приблизился к пациенту, спроси его, мучает ли его боль. Если да, спроси, сильная она или слабая, постоянная или нет. После этого прощупай пульс, чтобы определить, если у пациента лихорадка. Если больной ощущает боль, прощупай пульс, и пульс будет жидким и быстрым. И спроси его, ощущает ли он боль, когда он холоден, а также, когда он бодрствует. А также спроси, является ли его бодрствование следствием болезни или какой-то деятельности, а также в порядке ли у него стул и моча, и исследуй и то, и другое, и проверь, может ли быть какая-либо опасность для него…» Ну и так далее. Это наставление Салернского медицинского братства около 900 года.
Когда сформировались первые университеты и, соответственно, хотя бы в каких-то точках Европы формализовалось медицинское обучение, фокусировка на пульсе только усилилась. Поставить диагноз эпилепсии по случившемуся прямо при враче эпилептическому припадку было неправильно — правильно было поставить диагноз эпилепсии по пульсу. Мы же не можем ориентироваться на внешние признаки, мы должны смотреть в корень, видеть первопричину! По пульсу же прогнозировали, случится ли следующий припадок и, если случится, то когда.
Но прогресс всё-таки шёл.
Архиматей Салернский в XI веке, думая, что лишь толкует текст Галена, на самом деле предложил новшество, и пульс стали прощупывать именно так, как это делаем теперь мы, — на запястье пациента. Ладонь врача находится под запястьем, с тыльной стороны, четыре пальца врача охватывают запястье сбоку, со стороны большого пальца пациента, и заходят на верхнюю поверхность запястья, чтобы оказаться точно на линии, вдоль которой идёт лучевая артерия. Этому способу прощупывания пульса больше 1000 лет.
Авиценна описывал пульс как сложную волну, а не удар одномоментного расширения. Он считал, что каждый удар пульса — это два движения и две паузы. Авиценна реанимировал взгляды Галена, что пульс отражает не только деятельность сердца, но и состояние артерий. И ввёл некоторые новые разновидности пульса: волнистый, веретенообразный, дрожащий, сильно нервный. Сильно нервный пульс, кстати, не следовало путать с другими разновидностями пульса, вроде частого, быстрого, короткого, сильного и т.д. Ну, если нельзя путать, то я, признаюсь, не только прощупать«сильно нервный» пульс не смогу, но даже и представить.
Маймонид (Моисей Египетский) через 100 лет после Авиценны сформулировал, что чем сильнее нарушен ритм пульса, тем серьёзнее болен пациент. Он же описал способ, каким можно былопоставить по пульсу диагноз брюшной водянки, асцита (!), и анасарки, общего отёка кожи (!). Ни в коем случае не смотреть на пациента, где эти асцит и анасарка не просто видны невооружённым взглядом, а просто-таки бросаются в глаза, нет-нет! От больного отворачиваемся и прощупываем пульс! Вот только так правильный доктор и ставит диагноз асцита! Ну, или анасарки, чего уж!
Также, по пульсу, кстати, ставился диагноз беременности.
Частота пульса всё ещё никого не интересовала. Даже первый, кто попробовал её оценить, Николай Кузанец (Nicolaus Cusanus), интересовался не столько числом, сколько показательным сравнением пульса больного и здорового человека. В 1450 году, когда он провёл измерение, часов всё ещё не существовало (ну, или того, что назвали бы часами мы). Пульс был измерен по количеству воды, которая вытекает за время 100 ударов пульса из сосуда с дыркой в днище. Другими словами, пульс был измерен в фунтах (или какой там мерой веса пользовался Николай Кузанец). Ничего странного — если Ньютон измерял температуру в минутах, то почему бы за 250 лет до него Кузанцу не измерять пульс весом?
В начале XVI века произошёл качественный скачок в измерении времени. Согласно легенде огромную роль в этом скачке сыграл именно пульс. Рассказывают, что в 1538 году 19-летний студент-медик Галилей, следя за службой в Пизанском соборе, заметил, что сквозняк заставляет люстры под потолком раскачиваться. Начав качаться от порыва сквозняка, люстры постепенно останавливались и висели спокойно — до следующего порыва. Но пока они качались, всё спокойнее, останавливаясь, они, тем не менее, качались без изменения времени от одного качка до другого, время каждого «качания» из стороны в сторону не изменялось. Расстояние, которое, проходила при качаниях люстра, уменьшалось, пока не становилось нулевым, то есть люстра в какой-то момент замирала, а вот время, нужное для каждого качка — нет, не изменялось совершенно. Люстра могла отклоняться в сторону на расстояние в несколько шагов или всего лишь на ширину пальца, но время, которое ей нужно было для этого качка, оставалось одинаковым. Чтобы проверить это, Галилею было нужен предсказуемый, надёжный отсчёт времени. И он воспользовался собственным пульсом.
Изобретение маятника позволило через 100 лет создать более-менее точные механические часы. Но ещё до того, как это случилось, друг Галилея Санторио (Sanctorius, тот, который придумал слово «термометр») в 1602 году воспользовался этим самым маятником, чтобы померять пульс. Нужно было подобрать такую длину маятника, чтобы его качания туда-сюда совпадали с пульсом пациента. Если пульс убегал вперёд, нужно было подтягивать шнурок, укорачивая маятник. Если пульс отставал — отпускать шнурок. Теперь пульс измерялся длиной — длиной маятника.
К этому моменту уже существовали карманные часы, «Нюрнбергское яйцо». Их изобрёл в 1505 году Петер Хенлейн (Peter Henlein). Часы имели, понятное дело, форму яйца, помещались в кулаке, не имели часового стекла (чтобы можно было щупать в темноте) и имели единственную стрелку — часовую. Отклонение этих часов за сутки на полчаса туда-сюда считалось нормальным. Спустя 10 лет после появления Нюрнбергского яйца Парацельс как раз и сдавал свой экзамен на доктора медицины.
Когда спустя ещё 25 лет Галилей открыл маятник, множество изобретателей, включая самого Галилея, бросились приспосабливать его к часам, но получилось это лишь в 1657 году у Христиана Гюйгенса (Christiaan Huygens, того, который открыл у Сатурна спутник Титан и кольца). Пока что Гюйгенс вставил маятник только в башенные и напольные часы. Теперь отклонение часов за сутки не превышало всего несколько минут. Ещё через 20 лет, в 1675 году Гюйгенс приспособил своё изобретение и к карманным часам, и на них, наконец, появилась минутная стрелка.
Это сделало возможным измерение пульса привычным нам методом — подсчётом количества ударов, пока минутная стрелка не перескочит от определённой минуты к следующей, т.е. за одну минуту.
Такое измерение впервые провёл в 1707 году Джон Флойер (John Floyer, тот, который пропагандировал ванны с холодной водой и описал патологические изменения при эмфиземе).
Флойер даже сконструировал особую модификацию карманных часов Гюйгенса, которую назвал «пульсовыми часами». Фактически, это был секундомер — им можно было отмерять ровно одну минуту.
Теперь измерять пульс стали все подряд. Всем было интересно. Все хотели соотнести частоту пульса с заболеваниями. В медицине впервые на регулярной основе стали появляться числа.
Вслед за Флойером измерениями пульса занялся Брайан Робинсон (Bryan Robinson). Он обнаружил, что чем выше рост, тем реже пульс, а также то, что к вечеру пульс чаще, чем утром.
И вот в 1750-1765 годах Жан-Батист Сенак измерил пульс ровно у 100 здоровых молодых солдат, все 183 см ростом. Он обнаружил, что пульс составляет 60-90 ударов в минуту. Так в медицине появилась первая числовая норма — частота пульса.
Точка зрения на нормальный пульс с тех пор, кстати, так и не изменилась, мы по-прежнему принимаем цифры Сенака, 60-90 ударов в минуту. Разве что Всемирная организация здравоохранения рекомендует сдвинуть верхнюю границу нормы до 100 ударов.
В 1780 году на карманных часах появилась секундная стрелка (Томас Мьюдж), и измерение пульса врачом стало повсеместной практикой.
Наследие Средневековья, тем не менее, не давало покоя. Как же все те 200 разновидностей пульса, которые придумал Гален? Инерция заставляла мучить студентов и мучиться самим, вслушиваясь в удары пульса на запястье пациента, ставя по реально «услышанным» или, чаще, придуманным нашим воображением характеристикам немыслимо сложные диагнозы.
Исследователи считали своим долгом — нет, не прекратить пережиток Средневековья — а облегчить для рядовых медиков, объективизировать определение всех этих разновидностей. Ведь диагностика асцита и эпилепсии станет намного проще!
Стали изобретать самые разные способы графически зафиксировать пульс — на двигающейся бумажной ленте или просто за счёт подпрыгивающего при ударе пульса металлического шарика, помещённого на запястье больного. Первым этим занялся Жюль Хериссон (Jules Herisson, сфигмометр, 1835), а потом в эту гонку включились десятки других изобретателей.
Мы думаем, что XIX век — это про борьбу с болью и инфекциями, ан нет! Люди того времени бы сказали, что главная задача науки — это вывести диагностику по пульсу на качественно новый уровень!
Чем больше появлялось аппаратов, тем яснее становилось, что запись пульсовой кривой, в общем-то, не очень нужна практическому клиницисту. Всё-таки диагноз эпилепсии и асцита как-то надёжнее ставить по другим признакам.
Все эта гонка по изобретению сфигмографов в XIX веке могла бы показаться бессмысленной, если бы именно она не привела к созданию аппарата для измерения давления (Самуэль Баш, 1881) и, неожиданно, появлению отдельной науки о патологии периферических сосудов (Крайтон Бремвелл и Арчибальд Хилл, 1919).
Интересные факты:
* Спустя 5 лет после изобретения маятника 24-летний Галилей уже слыл в Герцогстве Флорентийском, куда входила его родная Пиза, лучшим в герцогстве математиком. В 1588 году Флорентийская Академия попросила Галилея вычислить размеры ада. К тому времени учёные считали «Божественную академию» Данте едва ли не научным трудом, т.е. строение ада в виде сужающегося книзу конуса, разделённого на ярусы («круги»), воспринималось как факт. Вот размеры этого конуса Галилею и предложили вычислить. Ориентируясь на приведённые Данте ориентиры (ад накрыт «крышкой», в центре которой находится Иерусалим, вход в ад находится в лабиринтах под храмом Аполлона близ поселения Кумы), Галилей получил такие данные: радиус верхнего отверстия 2700 км, глубина 5500 км, вершина «конуса» совпадает с центром Земли. Соответственно рост Сатаны получился 1180 метров. Отталкиваясь от пропорций купола Флорентийского собора, Галилей пришёл к выводу, что толщина купола ада составляет 460 км. И тут осознал, что при увеличении любых линейных размеров площадь увеличивается в квадрате, а вот объём-то (а значит, и масса) — в кубе! Так Галилей впервые сформулировал закон квадрата-куба. (Fisher L. Galileo, Dante Alighieri, and how to calculate the dimensions of hell, 2016.)
____________________________________
На картинке: пульсометр Санторио (1602 год).
____________________________________
Использованные источники: Ghasemzadeh N. A Brief Journey into the History of the Arterial Pulse, 2011; Hajar R. The Pulse from Ancient to Modern Medicine, 2018; Hajar R. The Pulse in Ancient Medicine, 2018; Hajar R. The Pulse in Medieval and Arab-Islamic Medicine, 2018; Lad V. Secrets of the Pulse, 1996; O’Roorke M. The arterial pulse, 1992.
1754 год - бочки, дерево и дружба с Сальери
В 1861 г. один 29-летний врач предлагал друзьям следующий спор. В чужом доме ему завязывали глаза, заводили в незнакомую большую комнату и там много раз проворачивали, чтобы он потерял ориентировку. После чего его подводили к стенам, и он стучал по ним пальцем. Только по отзвуку этого стука он должен был определять, есть ли в этой стене окно, есть ли дверь, если есть – то открыто ли соответственно окно и открыта ли дверь. Более того, если дверь открыта, то ведет ли она в маленькую комнату, в коридор или в большой зал. И это исключительно постукивая пальцем по стене! Как-то во время очередного спора этого врача подвели к печи, и он тем же методом сумел сказать, открыта ли в ней заслонка… Ах, да, звали этого врача Боткин!
Ровно за 100 лет до столь интеллектуальных развлечений петербургской медицинской молодежи в мире не было ни одного врача, который стал бы стучать пальцем по чем-нибудь с целью что-то там такое определить. Сам метод родился только в 1754 г. Назвали этот метод без особых мудрствований «постукивание» (перкуссия).
(Для знатоков – да! нам кажется, что перкуссия существовала всегда, но, как ни странно, это неправда.)
«Заглянуть» внутрь живого человека должно было бы быть мечтой медицины – «увидеть» органы пациента, их размер и форму (не вообще, а именно у этого конкретного живого пациента!), их взаимное расположение, их изменения (уплотнения, инородные предметы, пузыри воздуха или гноя и т.п.). На протяжении всей истории человечества лекари были «слепы». И вот в 1754 г. у них наконец появился шанс «прозреть». Теперь они могли бы открыть «глаза» и «увидеть» легкие и сердце со всеми их болезнями. Прямо как на вскрытии! Только у живого человека!
Мы привыкли к рентгену и УЗИ, и нам трудно понять то ошеломление, которое испытывали врачи, сумевшие это «увидеть». Ну, конечно, те из них, кто хотел «видеть».
Вся диагностика в современной медицине – это земля, которая зиждется на черепахе и четырех слонах. В безбрежном океане болезней плавает огромная черепаха по имени Беседа-с-Больным. Лапы этой черепахи – это жалобы пациента, ее панцирь – анамнез (т.е. «воспоминание» – воспоминания пациента о самой болезни, о своей жизни, о жизни известных ему родственников).
На черепахе стоят четыре слона – Осмотр, Пальпация («прощупывание»), Перкуссия («простукивание») и Аускультация («прослушивание»). Ну, а уже на этих слонах резвятся бегемотики со смешными именами «УЗИ», «МРТ» и разные прочие «Биохимические анализы крови».
Таково положение перкуссии в современной медицине. А уж во времена, когда не было бегемотиков со смешными именами, врачи должны были просто молиться на нее!
Но нет.
В XIX век медицина уверенно вступила без своих слонов, в том числе и без перкуссии.
Ну ладно, перкуссию еще не открыли, стетоскоп еще не изобрели. А такие простые вещи как осмотр и пальпация (ощупывание)? Их тоже не использовали?
Нет, не использовали.
В медицине тех времен царила совершенно иная культура. Врач чувствовал себя скорее высокообразованным философом-натуралистом, чем ремесленником, исполняющим протокол действий. И именно философами-натуралистами воспринимал врачей и больной. Были, конечно, хирурги с их зудом что-нибудь отрезать, и их даже уже формально приравняли к врачам, но всерьез их врачами все еще не считали. Ну а врач принимал больного за чашкой чая, выслушивал его жалобы, строил высокоинтеллектуальные гипотезы о том, что там такое с этим больным происходит, и писал на латыни несколько строк для аптекаря. Все.
А осмотр? Никакого осмотра! О сыпи у больного врач узнавал со слов больного. Идея посмотреть на эту сыпь самому у врача не возникала. Тем более эта идея не возникала у больного.
Знаете, чего больше всего боялся изобретатель перкуссии? Что первый же больной, у которого он применит этот метод, побежит жаловаться!
Врач мог, конечно, пощупать пульс и попробовать на вкус мочу – все-таки медицина требует жертв, да и больных это сильно впечатляет, но пасть так низко, чтобы осматривать пациента… Ну уж нет!
Кроме элитарной отстраненности врача, для такого поведения существовали и вполне объективные причины. Большинство симптомов ничего не говорили медикам. Они не были описаны, не были привязаны к конкретным заболеваниям и уж тем более не были привязаны к лечению. Ну и что, если врач прощупает болезненное уплотнение в животе? Ну, уплотнение. Давайте лучше поговорим о течении гуморальных жидкостей по Гиппократу, или роли миазмов, или об опасности вредных привычек, вроде конных прогулок в дождливую погоду.
В те времена достигла невероятного развития «телемедицина». Раз врач только разговаривал с больным, то стало невероятно популярным просто писать врачу письмо и получить от него письмо-ответ с диагнозом и лечением. Причем такая «телемедицина» стоила дороже, чем личный визит!
Больше того, тех болезней, к которым мы привыкли, тоже не существовало. Названия хворей того времени никак не привязаны к заболеваниям, которые мы знаем. «Пневмонит» могло означать что угодно – ангину, плеврит, рак легкого, туберкулез, перелом ребра, даже гонорею. «Аневризма сердца» могло значить кардиодилятацию, инфаркт, порок сердца, стенокардию, аритмию – в общем, все, что не ревматизм. Каждая медицинская книга, каждый профессор на университетской кафедре предлагали свою классификацию болезней. И были эти классификации так запутаны, нелогичны и ничем не обоснованны, что реальный врач на реальном приеме мог себе позволить фактически придумывать названия болезней, которыми якобы болели его пациенты. Именно так – просто придумывать слова. Все равно лечение одно – покой, бульон, клистир, кровопускание (можно заменить пиявками).
И на этом-то фоне вы предлагаете врачу подняться с кресла, отставить чашку с чаем в сторону, снять с больного рубаху и реально начать осматривать грудную клетку?! Да еще и ощупывать ее?!
Потребности в перкуссии не было. Но ее все же изобрели – в силу скромности, неэлитарности изобретателя. Это сделал в 1754 г. венский врач Ауэнбруггер (Leopold von Auenbrugger).
Фамилия, конечно, труднопроизносимая. Окончание «–ер» означает принадлежность, «Ауэн» - «пойма» и «бруг» - «мель». Полчается «Ауэн-бруг-гер», т.е. «Житель отмели в пойме».
Есть по крайней мере три легенды о том, как Ауэнбруггер изобрел перкуссию. Согласно первой всему виной было его детство. Его отец, владелец постоялого двора и таверны под странным названием «К черным маврам», много торговал вином. Каждый раз, когда очередная бочка вина должна была перейти от одного владельца к другому, они принимались по ней стучать, чтобы определить, насколько она полна, на каком уровне в ней находится жидкость, где граница между воздухом и вином. В пользу этой легенды говорит очень многое, в том числе и сам Ауэнбруггер, который в своей книге приводит этот винодельческий прием в качестве объяснения метода. Но он приводит именно как пример, как иллюстрацию, Ауэнбруггер не говорит, что напрямую перенес тот опыт на больных. Более того, к моменту изобретения перкуссии Ауэнбруггер уже три года был дипломированным врачом и работал в одной из венских больниц. Чего он ждал столько лет?
Вторая легенда рассказывает о лесорубах. Якобы Ауэнбруггер сидел в парке на лавочке, когда за его спиной трое рабочих срубили дерево. Еще до того, как приступить к работе, один из них постучал по стволу и сказал, что дерево прогнило. Когда они закончили работу, Ауэнбруггер действительно увидел, что сердцевина была вся черная.
Третья легенда более замысловатая. Семья Ауэнбруггера была весьма музыкальна. У него самого был отличный слух (а как иначе изобретать перкуссию!), и этот слух передался его дочерям. В Вене того времени это означало дружбу с Сальери и Гайдном. Чуть позже в Вену подтянулся Моцарт, и Ауэнбруггеры стали дружить и с ним. Гайдн посвятил Ауэнбруггеру одну из своих сонат (Ре-мажор №7). Ауэнбруггер написал для Сальери либретто к одной из его опер («Трубочист»). Дочери Ауэнбруггера считались лучшими ученицами Сальери. В общем, постоянно находясь среди музыкальных инструментов, Ауэнбруггер как-то догадался, что извлекать звуки можно и из груди больного.
Как бы то ни было, в 1754 г. Ауэнбруггер выбрал одного пациента из числа приехавших из деревни, того, который раньше никогда не бывал в больнице. Такой пациент не должен был знать, как обычно ведет себя врач с больными, и не должен был удивиться, что Ауэнбруггер поколачивает его пальцами по груди. Доктор был довольно молод (32 года) и сильно опасался, что больной побежит жаловаться. Больной, однако, не удивился и не побежал. Спокойно перенес всю процедуру и ушел с диагнозом «водянки сердца» (это к слову о классификациях болезней, которые тогда ходили: теперь мы можем только предполагать, что Ауэнбруггер, скорее всего, имел в виду перикардит).
Звук при постукивании по груди получается разный в зависимости от того, какой орган находится под тем местом, по которому постукивают. Грубо говоря, над сердцем звук будет глухим, над легкими – звонким.
Все люди по своему слуху делятся на два типа. У одних слух абсолютный, т.е. такой человек определяет абсолютную высоту прозвучавшего тона. Например, прозвучит нота, а человек сразу скажет: «это до диез второй октавы». Человек с таким слухом при простукивании тех же легких услышит не только то, что под пальцем легкие, но и то, существуют ли в этом месте легких какие-то изменения. Чем тоньше слух, тем более незначительные изменения такой человек слышит. У Ауэнбруггера слух был абсолютный, и, позже, освоившись с собственным методом, Ауэнбруггер улавливал малейшие нюансы в извлекаемых при постукивании звуках.
У большинства людей слух относительный. Такие люди не могут точно сказать по одному тону, что это за нота, но они могут понять, выше или ниже относительно первой будет вторая нота. Например, мы даем два звука подряд. Человек с абсолютным слухом скажет: «до диез второй октавы и ми бемоль второй октавы». Человек с относительным слухом скажет, что второй звук был относительно первого выше на тон.
Определение относительной высоты, понятно, гораздо проще. И именно с этого и начал Ауэнбруггер при первой перкуссии. Он, постукивая пальцем по грудной клетке, «шел» со стороны легкого в сторону сердца. В какой-то момент звук изменился с высокого на низкий. Это и была граница сердца. Если простукивание повторить, двигаясь с противоположной стороны, то можно определить границу сердца с другой стороны. Повторяя этот прием сверху, снизу, наискосок под разными углами, мы можем начертить прямо на груди больного силуэт его сердца.
Ауэнбруггер был поражен (и было чем!). Но в силу своего характера не побежал трезвонить о своей находке на всех углах. Он потратил следующие семь лет (семь!), перкутируя тысячи пациентов с десятками разных заболеваний. И лишь в 1761 г. издал свой метод и подтверждающие его наблюдения.
Реакция на эту книгу была… Ну, в общем, реакции не было.
Медицинский мир Вены труд Ауэнбруггера проигнорировал. Причин много, от скромности автора до политических событий (как раз шла Семилетняя война, и Австрия была одной из стран-зачинщиц), но главная – все та же культура медицины, которая не ощущала потребности в физических методах обследования больных, больше того – считала их лишними и вредными. Те немногие, кто книгу все-таки прочел, отнеслись к ней равнодушно. Да, интересно. Да, остроумно. Ну и бог с ним, тут настоящих дел невпроворот…
Нашелся лишь один врач, который дал яркую, эмоциональную реакцию. Конечно, негативную. Он над трудом Ауэнбруггера стал зубоскалить. Главной темой его издевательств было то, что Ауэнбруггер изобрел то, что применял еще Гиппократ. Гиппократ постукивал по животу больного при асците (скоплении большого количества жидкости в животе), а также слышал при постукивании чего-то (Гиппократ не удосужился уточнить, чего) звук, подобный тому, как если стукнуть по барабану (и назвал этот звук «барабанным», т.е. тимпаническим). Критик Ауэнбруггера как-то не заметил, а может, не захотел заметить, что Гиппократ описал случайное наблюдение, а Ауэнбруггер – систематический метод. Не заметил критик и того, что за две тысячи лет почему-то постукивание по животу так и не стало пусть даже экзотическим, но все же медицинским приемом. А Ауэнбруггер подвел под свой метод огромную клиническую базу. Сравнивать метод Ауэнбруггера и строчку из труда Гиппократа – это то же самое, как говорить, что постройка электростанции ничего не стоит, потому что еще древние греки умели трением заряжать эбонитовые палочки.
Как бы то ни было, после 1761 г. перкуссию время от времени применяли отдельные немецкоговорящие врачи – конечно, только эпизодически и, конечно, только в личной практике. Похоже, эпоха врачей-философов подходила к концу, и уже появлялись лекари, которым хотелось знать и действовать.
Ученик Ауэнбруггера Штоль, будучи профессором Венского университета, не решался преподавать перкуссию, но в личных беседах с коллегами и студентами ее рекомендовал. Позже он издал сборник собственных афоризмов, в которых метод Ауэнбруггера упоминался. Удивительно, но именно эти афоризмы и не дали перкуссии умереть!
Известно, что в 1782 г. перкуссию применил некий немецкий врач при диагностике абсцесса легкого, но описавший этот случай француз Тиссо сомневался, что «эти наблюдения были верны» (при этом Ауэнбруггер упомянут не был).
На протяжении всей второй половины XVIII века были публикации о методе Ауэнбруггера (напр., в английской прессе), были даже переводы на французский, но все они оставались незамеченными. (де ла Шассань, который сделал французский перевод в 1770 г. сопроводил брошюру таким комментарием: «Я не выскажусь ни в пользу, ни против этого метода. Я его сам не применял». И, насколько нам известно, он этот метод так и не применил.)
Выпускник Киево-Могилянской академии Саполович применил перкуссию в 1798 г. в Петербурге при диагностике «прободения грудной клетки» (и вновь-таки странные были диагнозы в те времена!). Та перкуссия стала одной из причин, по которой Саполович в том же году был вынужден отказаться от преподавательской деятельности и уйти на административную должность.
В общем, метод «всплывал» то тут, то там, но к 1800-му году был прочно забыт. Если в 1800-м году где угодно в мире кто-нибудь стал ловить одного врача за другим и спрашивать о перкуссии и об Ауэнбруггере, то ни одного ответа он бы не получил.
А потом случилось чудо. Великая французская революция смела многое отжившее, в том числе и элитарное отношение врача к больным. Новое поколение врачей, те медики, которые при прежнем режиме не имели ни одного шанса, вдруг стали «капитанами» медицины. Эти наполеоновские врачи были лишены пренебрежительного отношения к больным, не считали, что мудрствование у постели пациента и есть процесс лечения, были полны энергии и, главное, желания лечить. И результаты их работы были несравненно лучше! Остальные страны, отставая на 10, на 20, а то и на все 50 лет, были в конце концов вынуждены следовать примеру французских медиков. Уже к середине XIX века врачи более-менее повсюду имели мировоззрение радикально иное, чем врачи середины XVIII века. И именно с этим изменением менталитета и связан взрыв в медицине как науке – он начался в самом конце XVIII века во Франции и к середине XIX века распространился на весь мир. Подвиг ученого-одиночки сменился массовым, энергичным прогрессом.
Что это означало для перкуссии Ауэнбруггера? Ей дал в 1808 г. второе рождение личный врач Наполеона по фамилии Корвизар (Jean-Nicolas Corvisart-Desmarets, основатель медицины внутренних заболеваний и учитель Лаэннека и Дюпюитрена), типичный представитель наполеоновского поколения врачей, человек очень скромного происхождения, но невероятной любви к медицине.
Как Корвизар узнал о перкуссии? К его временам она была прочно забыта. По его собственному признанию он для развлечения читал афоризмы Штоля, и там обнаружил упоминания какого-то странного диагностического метода, который, судя по контексту, Штоль одобрял. Корвизар разыскал труд Ауэнбруггера и сделал его перевод на французский язык. Опять же, о более раннем переводе Шассаня Корвизар не слышал (впрочем, как и все).
Нужно знать Корвизара с его самомнением новоявленного нувориша, чтобы представить себе этот перевод. В первых же строках Корвизар с наивной откровенностью пишет, что мог бы легко украсть метод Ауэнбруггера, поскольку о нем никто ничего не знает, но, посмотрите, какой я герой!, я не украл! Во-вторых, труд Ауэнбруггера на 95 страниц в переводе Корвизара вдруг составил… 480 страниц! Почти 400 «лишних» страниц – это комментарии о себе, великом, попробовавшем то, что пишет этот австриец, и подтвердившем адекватность метода. В третьем, даже простое наименование автора труда и его переводчика чего стоит! Имя Ауэнбруггера со всеми титулами в переводе Корвизара заняло две строчки. Больше в 480-страничной книге Ауэнбруггер нигде не упоминается. А вот наименование переводчика, т.е. себя, любимого, со всеми сокращениями, заняло на титульной странице 8 строк. А потом имя Корвизара появлялось почти на каждой странице книги. В общем, нет, не украл…
Как бы то ни было, но написанный таким способом перевод, сделанный личным врачом императора, проигнорировать было невозможно. Вся Франция читала Ауэнбруггера.
Правда, читать и применять – это разные вещи. Перкуссию ждало второе чудо. Оно произошло спустя 8 лет – Лаэннек изобрел стетоскоп. Два революционных метода диагностики – перкуссия и аускультация – слились в сознании врачей и так и распространились по миру. Любой, применявший аускультацию, применял перкуссию. И наоборот. Теперь врачи не понимали, как можно не осматривать больного, не ощупывать его, не пытаться «рассмотреть» его внутренние органы с помощью постукивания и прослушивания.
Дальнейшая история перкуссии – это история триумфа, в котором существовали свои мессии, святые и даже мученики.
О французском враче Пьорри (Pierre Adolphe Piorry) говорили, что когда он приходит на званый ужин, то стучится в дверь не для того, чтобы ему открыли, а для того, чтобы по звуку определить, сколько гостей уже пришло и кто именно пришел. Он же известен своими «шоу», когда на основе простукивания он рисовал на коже больного расположение всех органов его грудной и брюшной полости, за что его называли «медицинским Паганини».
Чех Шкода в университете Вены «перевел» перкуторные звуки из области «поэзии» в область «физики», фактически сделав перкуссию дисциплиной физики.
Черниговский дворянин Чаруковский в 1825 г. попытался внедрить перкуссию и аускультацию в свой курс в Военно-сухопутном госпитале, но начальство и коллеги его мальчишество сильно (прям сильно!) не одобрили.
Москвич Сокольский спустя 10 лет вновь попытался внедрить перкуссию и аукскультацию в медицинскую практику, и тоже подвергся гонениям. Его коллеги считали эти два метода шарлатанством – буквально так, шарлатанством. Сокольский держался очень долго, но в конце концов все-таки был уволен. И немедленно обзавелся большой врачебной практикой в Москве, чем утер нос всем своим оппонентам. Больным как-то импонировало, что диагноз ставится на объективной основе.
Уже в 1850-е, когда учились Боткин и Сеченов, имя Сокольского перестало быть ругательным. Более того, «шоу» на основе аускультации и перкуссии в исполнении москвича Пикулина стали для будущих светил одними из самых ярких воспоминаний об учебе. Боткин говорил, что Пикулин, похоже, приходил на службу с единственной целью - учить студентов перкуссии и аускультации.
Профессор Киевского университета Мацон запомнился надуванием легких трупов воздухом, чтобы переосмыслить физические основы перкуссии, заложенные Шкодой.
Ну а Ауэнбруггер? Покровитель Моцарта, вообще искусств и наук, император Иосиф II наградил в 1783 г. Ауэнбруггера дворянским титулом и дал ему свое имя. Ауэнбруггер официально стал Иосифом фон Ауэнбруггер. Но случилось это не потому, что Ауэнбруггер изобрел перкуссию, а потому что Ауэнбруггер был отличным практическим врачом. Что самое интересное, Ауэнбруггер дожил до своего триумфа во Франции. Он умер в 1809 г., через год после перевода Корвизара, зная, что в стране-враге его читают буквально все.
1771 год - чудо выздоровления и чумной капитан
Летом 1771 года после недели болезни выздоровел от чумы 29–летний лекарь из Чернигова Данила Самойлович. В том, что он заболел, не было ничего удивительного. Самойлович находился в эпицентре эпидемии, в Москве, охваченной чумой. А вот то, что он выздоровел, было странно. Летальность бубонной чумы в то время составляла 95%. И даже те, кто все же выживал, болели долго и тяжело, неделями находясь на границе жизни и смерти. А тут всего несколько дней, без особой тяжести, и полное выздоровление! Один день у Самойловича болела голова и его мучила слабость, затем – была боль в паху, там возник один чумной бубон, но за неделю он рассосался. И все! Очень легкий ход для такой болезни! При том, что подлекари (помощники Самойловича) погибали один за другим! За несколько месяцев умерло трое! Самойлович почувствовал острое недоумение – почему все вокруг умирают, а он переболел так легко? И почему выздоровел?! Любой другой был бы счастлив этому чуду! А вот Самойлович удивился. Странная эмоция для человека, который должен был умереть. Удивление – не то чувство, которое ожидаешь в таком случае. Но именно это удивление приведет Самойловича к мировой славе, сделает его первым подданным Российской империи и, кстати, первым украинцем, вклад которого в медицинскую науку будет признан во всем мире.
Когда чумная палочка попадает в пищевод блохи, то оседает в зобе – у блох пищевод перед входом в желудок имеет утолщение, зоб. В этом утолщении движение пищи замедляется, и чумная бактерия оседает на стенках зоба. Здесь палочка быстро размножается, причем настолько интенсивно, что перекрывает проход в желудок, блокирует его. Блоха продолжает жить, ее мучает голод, она скачет от одной жертвы к другой, пытается пить кровь. Но бесполезно. Еда, которую поедает блоха, вся эта кровь, которую она сосет, пройти в желудок не может и стоит в пищеводе. Блоха продолжает есть, места в пищеводе мало, пищевод весь забит, и пища (кровь) выливается обратно. Вместе с чумными палочками. Эта отрыгнутая пища попадает, конечно, туда, где в данный момент ест блоха, то есть на место укуса, прямо туда, где кожа повреждена. И чумная палочка попадает в организм человека, сразу минуя барьер кожи.
С течением тканевой жидкости палочка попадает в лимфатические сосуды и далее – в лимфатические узлы. В лимфатических узлах ее ожидают стражники организма – специальные клетки, которые называются «великими пожирателями», макрофагами. Они никого постороннего мимо себя не пропустят, тем более, чумную палочку. Макрофаги пожирают ее, но убить не могут. Палочка настолько хорошо защищена, что внутри макрофагов, в смертельной для любого другого микроба среде, чумная палочка продолжает жить. Более того – размножаться. Очень быстро палочек становится так много, что лимфатический узел разбухает. Развивается острое воспаление, и лимфатические узлы, а они располагаются группами, сливаются между собой в один конгломерат. Этот конгломерат называется чумным бубоном.
Бубон – это такое утолщение, опухоль под кожей величиной с крупный орех или маленькое яблоко. Он заполнен гноем с большим содержанием чумных палочек. И он чрезвычайно болезненный. Бубон – главный признак бубонной чумы. Видишь бубон? Все, это чума!
Про чумную палочку и блох во времена Самойловича не знали. Вообще, ничего не было известно о способности микроорганизмов вызывать инфекционные болезни. Чумную палочку откроют только через 120 лет. О роли блох узнают еще позже. Чума представляла собой большую и страшную тайну.
Медики, ничего не зная о болезни, реагировали на единственный хорошо заметный внешний признак, на бубон! Подлекари, то есть помощники врача, обрабатывали бубоны припарками, чтобы те быстрее «созрели», отделились от окружающих тканей. Тогда лекарь вскрывал бубон и пальцами выжимал из него гной. При таком методе лечения именно врач подвергается наибольшему риску – ведь именно он буквально копался пальцами в чумном гное, в миллионах чумных палочек. Но почему погибали именно подлекари, а лекари выживали? Это было непонятно, это было странно. Самойлович увидел парадоксальность ситуации и застрял, пытаясь понять причины.
Сотни лет лекари видели чуму. Сотни лет они видели, как погибают почти все, кто заболел. И погибали сами. Иногда врачи становились свидетелями чуда, когда кто–то выживал. Но никто никогда не спрашивал себя, почему. Нужен был Самойлович, чтобы задать этот вопрос.
Возможно, выздоровление было случайностью? Самойлович не мог не задать себе и такого вопроса. Существуют ли другие случаи, которые подтвердили, что его парадоксальное выздоровление является результатом какой–то закономерности?
Самойлович работал в чумной больнице на 2000 коек, которую добровольно вызвался организовать и в которой добровольно сам поселился. Но эпидемия охватила весь город, и больных было слишком много для одной больницы. Существовала маленькая больница, которую организовал Петр Погорецкий, тоже выпускник Киево–Могилянской академии, тоже доброволец, который сам вызвался работать в чумном городе. Самойлович пошел к нему. Оказалось, что с Погорецким произошла такая же история – его подлекари погибали один за другим, а сам Погорецкий заболел, но выздоровел. Теперь было понятно, что парадоксальное выздоровление – это закономерность, здесь было о чем подумать.
Что же происходило? Может, лекарь все время контактирует с гноем, а следовательно и его компонентами, и таким образом постепенно «привыкает» к чумному «яду»? Когда такой врач сталкивается с «полноценной» чумой, его организм, «привыкший» к «яду», меньше страдает? А подлекари с гноем дела не имеют, их организм не имеет возможности «привыкнуть», и чума у них протекает так же тяжело, как и у других? Это была идея о возможности прививки против чумы. Более того, клинически обоснованная идея!
До времен Эдварда Дженнера с его первой в мире вакциной – вакциной против оспы – оставалось еще 25 лет, но существовала, хотя и не была очень распространенной процедура вариоляции, очень рискованный метод прививки против оспы. Оспа – на латыни «вариола», отсюда и название. В отличие от вакцины Дженнера, где вакцинация проводилась оспой коров и поэтому была безопасной для людей, вариоляция заключалась в том, чтобы втирать в кожу здорового оспенные струпья больных, то есть прививать настоящую человеческую оспу. Неудивительно, что после вариоляция люди часто на самом деле заболевали оспой и умирали. Тем не менее, Самойлович увидел сходство. Получалось, что он невольно прошел вариоляцию против чумы!
То, что открыл Самойлович, впервые в истории человечества давало надежду в безнадежной до того времени борьбе с чумой. Нет, до вакцины против чумы было еще очень далеко, но существование научно доказанной возможности прививки кардинально меняло взгляды на чуму. В прошлом оставались времена, когда чума убивала от трети до половины всех жителей Европы. Впереди проглядывало будущее, где чума станет редкой, даже экзотической болезнью.
Этого мало. До Самойловича идея вариоляции полностью замыкалась на оспе. Теперь оказывалось, что прививать можно и против другой болезни. А где две болезни, там и сотни! Идея, что возможно ослаблять болезни другие, чем оспа, что возможно прививать против них, была подобная революционному шквалу, который пронесся по тогдашней Европе.
Неудивительно, что эта догадка мгновенно сделала Самойловича европейской знаменитостью. Двенадцать (прописью – двенадцать) академий избрали его почетным членом.
Но эпидемия чумы набирала силу. Она убила около половины всех жителей города, начался чумной бунт. Разъяренные горожане убили архимандрита, началась охота на всех «у власти» и, прежде всего, на врачей. Самойловича тоже поймали и готовились убить, но он сумел отбрехаться. В таких условиях Екатерина II направила в мятежный город своего фаворита графа Григория Орлова. Тот впервые за время эпидемии решил спросить, как бороться с болезнью, у врачей – собрал всех, все 23 врача Москвы (на 130 тыс населения), включая Самойловича. И снова умение Самойловича мыслить не так, как другие, привело к революции и закрепило его имя как неоспоримый мировой авторитет в борьбе с чумой. Он оказался гением не на одно озарение, а на полный переворот во взглядах на чуму.
В те времена борьба с эпидемиями базировалась на четырех столпах. Каждый из них на первый взгляд показался бы разумным и современным людям. Это: 1) карантин для тех, кто контактировал с больными, 2) уничтожение зараженных вещей, 3) запрет массовых скоплений людей,4) изоляция зараженной территории от остальной страны. Однако, именно эти меры оказались совершенно неэффективными и к тому же привели к бунту. Что с ними не так?
ИЗОЛЯЦИЯ КОНТАКТНЫХ
Карантин для тех, кто контактировал с больными, означал, что на 42 дня изолировались кормильцы семей. Те, кто оказывался в карантине, не могли работать и не могли кормить своих родных. Запасы еды и денег в то время у подавляющего большинства людей были минимальны, всего на несколько дней. Фактически, карантин обрекал семьи на голодную смерть. Часто, спасая родню от такой участи, больные уходили из дома и умирали где-то в городе, еще больше распространяя заразу и делая невозможным выявление контактных. Что предложил Самойлович, в чем он смог убедить графа Орлова? Опыт Самойловича показывал, что человек, который не заболела за 16 суток, уже не заболеет. И он сумел убедить в этом других. Карантин сократили с 42 суток до 16. Но главное – людей в карантине начали кормить!
УНИЧТОЖЕНИЕ ЗАРАЖЕННЫХ ВЕЩЕЙ
Уничтожение зараженных вещей означало, что целые семьи теряли все, что накопили за всю жизнь. Сжигалось жилье, одежда, мебель, вещи. Будто этого мало, часто оказывалось, что «сжигательные» команды воровали и перепродавали такое имущество, а это ведь были вещи из домов чумных больных! Это еще больше распространяло заразу. Самойлович предложил ничего не уничтожать, а – впервые в истории (!) – дезинфицировать! Это было что–то неслыханное! Чтобы убедить власть, Самойлович целые сутки сам проходил в продезинфицированной одежде чумного больного. Орлов выделил осужденных. Их привели в дом, все жители которого умерли от чумы. Там осужденных заставили жить. Да еще и носить вещи, которые там оставались, вещи, пропитанные чумным гноем. Но перед этим и сам дом, и вещи обкурили специальным дымом. Осужденные прожили в этом доме 15 суток и на 16 были выпущены на свободу – совсем на свободу, с отменой приговора. После этой демонстрации дома и вещи больных больше не уничтожали. Метод окуривания придумал уроженец Киева, тоже выпускник Киево–Могилянской академии профессор Ягельский. Тот с этой целью предложил использовать специальную смесь, почти порох – серу с селитрой. Смесь сжигали, а дымом проводили окуривание. Самойлович принимал столь активное участие в испытании метода, что весь посинел, суставы у него были будто бы вывихнутые, а руки – все в ожогах. Самойлович же написал инструкцию по процедуре окуривания.
ЗАПРЕТ МАССОВЫХ СКОПЛЕНИЙ ЛЮДЕЙ
Запрет массовых скоплений людей означал, что ремесленные мастерские и мануфактуры были закрыты, опять же перекрывая источник доходов для жителей города. Более того, были закрыты общественные бани, а грязь способствовала распространению заразы. После вмешательства Самойловича для неконтактных работу позволили, а мыться всем приказали регулярно, но индивидуально, дома.
ИЗОЛЯЦИЯ ТЕРРИТОРИИ
Изоляция города означала, что были перекрыты пути поставок продовольствия, что сделало цены заоблачными. Теперь же власть взяла на себя привоз в город продуктов.
Все эти идеи Самолойвича привели к тому, что бунт затих, эпидемия до конца года закончилась, а чума окончательно исчезла в середине 1772 году.
Авторитет Самойловича в Европе достиг небывалых высот. Самойлович не просто преодолел большую эпидемию чумы, но сделал ее последней. Чума 1771 – последняя крупная эпидемия чумы в истории человечества. И то, что она стала последней, – заслуга Самойловича. И только его. Разработанный Самойловичем метод борьбы с этой болезнью больше никогда не позволял новым вспышкам чумы разрастаться до больших масштабов. Самойлович посеял идею искать пути прививки против других, чем оспа, болезней. Он дал надежду однажды создать вакцину против чумы.
Его научную монографию издали в Париже, затем в Лейпциге и снова в Париже. Ее во французском варианте читали по всей Европе, в том числе на родине автора. На эту книгу ссылались практически в каждой научной медицинской работе в течение следующих 50 лет.
А Самойлович не успокаивался – он первым в истории заподозрил, что чуму могут вызывать микроорганизмы, и делал попытки отыскать их с помощью микроскопа! И это в конце 18 века, когда до невероятного открытия – инфекционные болезни вызываются бактериями – оставалось еще сто лет.
Что же сделало Самойловича мировым научным авторитетом? Как среди серости тогдашней медицины Российской империи и отсутствия в державе медицинской науки могла вспыхнуть сразу такая звезда? Понятно, Самойловичу способствовали обстоятельства, которые не позволили чинопочитанию и зависти заткнуть выскочку назад в деревню. В Москве Самойлович был тогда проездом. Он направлялся с русско-турецкой войны, где заболел и был списан, в Оренбург нести гарнизонную службу. Если бы чума не была такой страшной болезнью, если бы ситуация не была катастрофической, кто бы стал слушать безродного неизвестного 29–летнего проезжего, списанного из армии? Или если бы на своем пути в Оренбург Самойлович разминулся тогда с эпидемией чумы...
Одним из факторов, который выделял Самойловича среди множества других, была неподдельная любовь к своему делу. Ну вот неинтересно ему было ничего, кроме этой самой чумы! На той же русско-турецкой войне он сам, добровольно шел в чумные очаги, когда все другие вполне разумно пытались держаться от этих очагов подальше. Полк Самойловича стоял в Бухаресте, где в это время как раз была эпидемия. Местные изолировали заболевшего вне дома (во дворе) и кормили его с длинных палок. И это действительно до какой-то степени уменьшало передачу чумы. Самойлович сделал из этого неожиданный для тогдашней медицины вывод, что чума вызывается не миазмами, а «заразой», т.е. передается к человеку от больного или его вещей – только такое предположение объясняло, почему палка эффективна. А значит, с чумой можно бороться – изоляцией, чистотой, дезинфекцией. Ценными подарками Самойлович заставил «чумного капитана» Бухареста показать ему всех известных больных чумой, и научился диагностировать чуму на ранней стадии, когда она внешне не отличается от отравления угарным газом – очень распространенным явлением в те времена. Самойлович даже описал особую неравномерность пульса как симптом ранней стадии чумы. В результате в Москве 1771 г. он оказался не просто самым опытным специалистом по чуме, фактически единственным специалистом, но и ученым уже успевшим сделать в науке о чуме несколько открытий.
Но и это, наверное, не главное. Самойлович умел мыслить не так, как другие, умел задавать себе вопросы там, где другие вообще ничего достойного вопросов не увидели бы. Наверное, это и сделало Самойловича первой звездой, вспыхнувшей на небосклоне отечественной науки.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Samoilovich Danilo Lettre a l'Acad mie de Dijon, Avec R ponse a Ce Qui a Paru Douteux Dans Le M moire Sur l'Inoculation de la Peste, reprint 2018; Блинкин С. Даниил Самойлович Самойлович, 1980; Бородий Н. Самойлович, 1985; Википедия; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; и конечно профессиональная литература!
P.P.S. Один из читателей указал мне (спасибо!) на то, что фраза о том, что после Самойловича больше не было больших эпидемий чумы, требует пояснений. И этот читатель прав – эпидемии были. По крайней мере две больших – т.н. Третья чума (вторая половина XIX века, формальная дата начала – 1896 год), унесшая 12,5 млн жизней, и Маньчжурская эпидемия 1910-1911 года (наверное, часть Третьей чумы), от которой умерло сто тысяч человек.
Но обе эти эпидемии как раз в очередной раз доказали действенность противоэпидемических мер, разработанных Самойловичем. Фактически обе они развились из-за того, что эти меры не применялись.
В ходе Третьей чумы случаи чумы регистрировались практически во всех странах, но нигде они не превратились в эпидемии. Были просто случаи заболевания, в крайнем случае – очаги, но не эпидемии. Единственная территория, где противоэпидемические меры не применялись в должной мере, – британские колонии в Азии (в первую очередь, в Индии), и именно там Третья чума превратилась в настоящую эпидемию с гибелью 12,5 млн человек.
В наши дни обе стороны винят друг друга. Индийцы винят англичан – сил, выделенных на борьбу с эпидемией, было недостаточно, дополнительных средств из метрополии не присылалось, разъяснительной работы не проводилось. Англичане винят индийцев – практически каждая из противоэпидемических мер шла вразрез с индийскими традициями и встречала дикое сопротивление. Дошло до убийства англичанина, который возглавлял борьбу с чумой в Индии (его звали Walter Charles Rand, убили его в 1897 г.). С британской стороны это вызвало репрессивные методы насаждения противоэпидемических мер, со стороны индийцев, особенно в провинции Пуна – настоящее восстание. В общем, все было очень похоже на чумной бунт в Москве, но в масштабах огромной, густонаселенной страны.
Таким образом, Третья чума не подвергает сомнению значение работ Самойловича, а наоборот подтверждает их значение. Был проведен своеобразный эксперимент, нежелательный эксперимент, страшный и ненужный – одна и та же пандемия, в ходе которой по всему миру противоэпидемические меры по Самойловичу принимаются, и эпидемии не происходит, а на одной конкретной территории – в Британской Азии – мер применить не получается, и погибает 12,5 млн человек.
Победить Третью чуму (т.е. чуму в Индии) удалось благодаря конкретному человеку – одесситу Мордехаю-Вольфу Хавкину (при рождении – Владимиру Ароновичу). Это был великий человек, гений, поразительная личность, самоотверженный ученый (надеюсь, рассказать о нем подробнее позже). Если Самойлович устранил опасность крупных эпидемий чумы (т.е. боролся с чумой на групповом уровне), то Хавкин устранил опасность чумы на индивидуальном уровне, разработав вакцину.
Что касается вспышки чумы в Маньчжурии в 1910 году, то там тоже были сложности с внедрением противоэпидемических мер, и эти сложности тоже были связаны с местной культурой. Население там было кочевым. Кроме того, люди там жили и живут в наше время на земле, которая является природным резервуаром чумы, т.е. чума циркулирует там тысячи лет подряд независимо от человека, вне всяких эпидемий, сама по себе. Там можно выйти в степь и заразиться. Ты пытаешься изолировать больных людей от здоровых, а здоровые в этот момент постоянно сталкиваются с, например, больными сурками… Еще и едят их…
И все же, Маньчжурскую эпидемию чумы удалось подавить вновь-таки благодаря мерам, разработанным Самойловичем. То, что эпидемия разрослась до значительных размеров, - следствие позднего внедрения мер и все тех же местных особенностей. Интересно также, что выпускник Кембриджа, доктор Ляньдэ в ходе этой эпидемии, помимо прочего, доказал высокую противоэпидемическую эффективность хирургических масок при их ношении населением – с помощью масок он устранил опасность легочной формы чумы.
Окончательно чуму добили антибиотики, и тут нам нужно кланяться целой когорте ученых, возглавляемых, конечно, Флемингом.
В наше время чума продолжает встречаться, но угрозы для человечества больше не представляет. Летальность составляет 5%, тот же порядок цифр, что и для летальности ковида. Последняя эпидемия была на Мадагаскаре в 2014-2017 гг.: количество заразившихся составило 292 человека.
Таким образом, чума 1771 года действительно была последней крупной эпидемией чумы – за исключением эпидемии в Азии, где меры, предложенные Самойловичем, вовремя применить не удалось.
1771 год - король, королева и лекарь с его идеями
Что случается, если врач получает всю полноту государственной власти? Впервые об этом смогли узнать жители Дании. В 1770 г. немец Струэнзе (Johann Friedrich Struensee), личный врач больного шизофренией датского короля Кристиана VII, стал правителем страны. Его указы, якобы продиктованные королем, вступали в силу немедленно. А вот указы короля должны были сначала быть утверждены врачом (шизофрения все-таки!).
Струэнзе стал любовником королевы и соответственно предком многих аристократов Европы, включая нынешних королей Испании и Швеции. Он же отменил хождение датского языка на государственном уровне и заменил его немецким (немец, как-никак!).
А полезного он что-то сделал? Сократил издержки на чиновников и армию, а деньги тратил на строительство школ и больниц по всей стране. Ввел свободу печати. Упростил (и соответственно ускорил) принятие решений. Ввел твердый госбюджет. Отменил пытки. Уравнял в правах всех граждан (в т.ч. незаконорожденных детей). Отменил прерогативы дворянства. Запретил азартные игры.
Ну и главное – вклад не в жизнь Дании, а в жизнь всего человечества – он создал первую службу санэпиднадзора. Ее решения не требовали утверждения короля или кого-либо еще. По образцу санэпидслужбы Струэнзе были построены такие же службы во всем мире.
Самое известное нам решение этой санполиции во времена Струэнзе – закрытие в 1771 г. датских портов для кораблей из Российской империи из-за чумы.
Интересно, что датчане Струэнзе вскоре свергли. Но реформы его не отменили!
1774 год - гинея и сложности рекламных кампаний
Как молодому начинающему хирургу в XVIII веке заполучить клиентуру? Да еще и в центре Лондона? Врачей там очень много – во всяком случае, гораздо больше, чем в любом другом районе Англии. Уходят они на покой крайне редко. А каждый год, к тому же, еще и появляются новые: такие же юнцы, как и ты, только что получившие диплом; зрелые «известные» в своей провинции лекари, решившие погнаться за золотой птицей счастья в столице; бравые вояки-медики, уходящие в отставку с военной службы…
Наилучший способ – это перенять часть практики у отца или дяди. Это если повезло, и в твоей семье есть уважаемые лондонские врачи. Можно на что-то надеяться, если ты происходишь из высшего света, какой-нибудь тринадцатый сын герцога Вестминстерского. Как вариант, можно не быть родственником, но иметь какие-то связи с тем же герцогом Вестминстерским (если отец, например, служил под его началом) – тогда можно надеяться, что тебе пристроят в какой-нибудь лондонский госпиталь. Не проблема это и для тех, кто богат и может себе позволить наживать практику по одному больному в год.
А как же быть, если ты… ну… самый обычный?
В 1773 г. едва получивший диплом хирурга Уильям Хоуз (William Hawes) осознал все это в полной мере. Он понял, что ему очень трудно будет выделиться среди других медиков, а значит трудно заполучить клиентуру. В районе Лондона, где жил Хоуз, – между Лондонским и Вестминстерским мостами – было слишком много врачей. Слишком!
Вообще-то, Хоузу в какой-то мере повезло. Он получил крошечную практику с небольшой аптекой на Стренде от доктора Дика, у которого служил помощником. Но эта практика вместо удачи обернулась западней – и бросить жалко, и жить с нее не получалось.
И тут Хоузу попала в руки брошюра о том, как в Голландии откачивают утопленников. Новоявленный хирург тут же придумал, как провести рекламную акцию. Идея его была настолько необычная, что даже в наше время ей остается только удивляться.
Освоив несколько приемов из этой брошюры, Хоуз дал объявление: всякий, кто между Лондонским и Вестминстерским мостами вытащит из Темзы тонущего и позовет Хоуза, получит золотую гинею (191 доллар сейчас). А если Хоуз бездыханного утопленника спасет – две гинеи.
За год аптекарь-хирург сумел вернуть к жизни несколько человек. О нем заговорил весь Лондон. Никто никогда не пытался откачивать утопленников, а теперь это вдруг стало модно! Хоуза и только Хоуза теперь обсуждали в салонах и на раутах.
В 1774 г 32 джентльмена – хирурги, врачи и аптекари, чьи заведения находились у реки, – позвали Хоуза в Чептерскую кофейню и предложили объединить усилия по спасению утопающих.
Конечно, помощь должна была стать бесплатной – ситуация, в которой врач платит за то, что спас больного, была явно ненормальной.
Образованное ими тогда «Человеколюбивое общество» (ныне – Royal Humane Society) закупило оборудование для откачивания утопленников – трубки для вдувания воздуха в легкие через ноздри, а также меха для впускания табачного дыма через задний проход (считалось, что дольше всего живет кишечник и если нагнетать в него раздражающий дым, организм встряхнется и снова заработает – по аналогии с популярным тогда табачнодымным клистиром).
Тут произошло еще одно чудо – оказалось, что нагнетать дым в кишечник бесполезно, но меха можно применить, чтобы вдувать воздух в легкие – вот так, походу, был изобретен прототип дыхательного аппарата!
За год Общество спасло 167 утопленников.
В 1776 г. членом Общества был уже каждый(!) аптекарь Англии.
В 1787 г. король Георг III решил вернуться к «традиции», но вместо гинеи стал вручать медаль – и не только за утопленников, но и за угоревших, задушенных и замерзших.
1774 год - пневмония и четвертование
Спустя 3 года после московской чумы 1771 г. история сделала свой полный виток и чума напомнила о себе главному ее победителю, а ныне организатору и фактическому первому главе санэпиднадзора империи – Даниле Самойловичу.
Во время чумного бунта возникли слухи о том, что Петр III жив. Целый год эти слухи циркулировали по стране, распространяясь все дальше, пока в ноябре 1772 г. Емельян Пугачев не заявил, что он и есть покойный государь.
Спустя еще 2 года, осенью 1774 г. Пугачева в клетке привезли в Москву. Бунтовщик был тяжело болен, и прокурор опасался, что тот не доживет до казни. Позвали Самойловича. Тому пришлось отрешиться от чумных дел (а их было много) и вспомнить, что он изначально лекарь по «обычным» болезням.
Самойлович обнаружил Пугачева в клетке, настолько тесной, что казак не мог лечь и просто висел на короткой цепи. Самойлович диагностировал тяжелое воспаление легких и повел себя, как и надлежит лекарю, – потребовал выдать ему Пугачева для лечения. Бунтовщика перевели в теплое помещение, лечили лекарствами из сенатской аптеки и 2 недели не водили на допросы.
А потом, когда прокурор решил, что Пугачев здоров, лекаря перестали к нему пускать. Зато обязали присутствовать на казни, чтобы констатировать смерть, из-за чего Самойлович должен был стоять у самого эшафота. Хотя зачем подтверждать смерть, если это было четвертование?
1775 год - сажа и трудолюбивые мальчики
Карьеру в этой профессии нужно было начинать в 4 года. Можно в 5 или даже 6, но в 7 лет начинать было точно слишком поздно. Взлет мастерства приходился на возраст 10 лет. В 12 нужно было из профессии уходить. А в 20 лет такие люди умирали.
До какого-то момента Англия, как и весь остальной мир, обходилась без трубочистов. Потом началась промышленная революция, население городов резко выросло, дома в них стали надстраивать, и дымоходы превратились в узкие искривленные кирпичные коридоры громадной длины. Такие почистить щетками на палке уже было невозможно. Понадобились трубочисты.
Удивительно, но первыми признали профессию трубочистов датчане (1778 г.), хотя, конечно, наибольшего расцвета она достигла именно в Англии.
Формально английские дымоходы чистили дяденьки в черной одежде. Но дымоходы были шириной в кирпич-два, и пролезть в них мог только ребенок. Мальчики-«ученики» и чистили дымоходы на самом деле. Начинали они свою карьеру в 4-6 лет, а заканчивали, когда плечи раздавались вширь.
Вскоре в Англии появилась новая болезнь. На коже мошонки молодых мужчин возникала болезненная язва, которая прорастала в яичко. Оно разбухало и твердело. Потом появлялись припухлости в паху и животе. Потом наступала смерть. Поскольку речь шла о весьма специфической локализации, врачи XVIII в. искренне считали, что «бородавка» - это венерическое заболевание и лечили ее ртутью, что только усугубляло мучения больных. Трубочисты и бывшие ученики трубочистов, однако, заметили, что «бородавкой» болеют только те, кто в детстве лазил по дымоходам. Болезнь они называли «сажевой бородавкой».
Хирург Персивалл Потт в 1775 г. установил, что это рак. Более того, на примере рака трубочистов он впервые показал, что рак может вызываться определенными веществами. Появилось понятие канцерогена. В случае «бородавки» таким канцерогеном являлась сажа. У учеников тех трубочистов, которые заботились о своих работниках, заставляли их ежедневно мыться, «бородавка» встречалась гораздо реже.
Что в такой ситуации делать? С одной стороны, английское общество XVIII века было уверенно в том, что жизнь бедняков – это отдельная вселенная, в ней творятся ужасные вещи, но лучше туда не лезть. С другой стороны, речь шла о детях. О детях, которых систематически убивала их профессия.
Лечить рак не умели. Значит, нужно было как-то оградить мальчиков от сажи. Заставить их мыться по нескольку раз в день? Как? Заставить их носить особо плотную одежду? Это какую? И кто за нее будет платить? По всему получалось, что истребление мальчиков из бедных семей можно было прекратить, только запретив детям работать трубочистами.
Эта идея была хороша хотя бы тем, что за нее ни правительству, ни джентльменам платить не пришлось бы. Да и контролировать такой запрет легко – полиция по одному внешнему виду сразу увидит на улицах «нарушителей». Вот только работа этих мальчиков – это доход, который позволял выживать их семьям. Как же в случае запрета кормиться беднякам? Этот запрет ударит и по богатым – кто будет чистить дымоходы в их домах?
И все же, такой запрет был единственным выходом. Авторитета Персиваля Потта хватило, чтобы парламент впервые в истории ограничил труд детей (Chimney Sweepers Act 1788). Применение детского труда не запрещалось, но оговаривалось многочисленными ограничениями и условиями. Это было «половинчатое решение» в стиле «ни вашим, ни нашим», и, естественно, оно до конца никого не устроило – ни тех, кто выступал за запрет, ни тех, кто выступал против. Сажная бородавка не исчезла, но заболеваемость ею снизилась.
Такое положение вещей просуществовало 90 лет. Новых ярых борцов с эксплуатацией детей после Потта не появилось, а существование Акта давало обществу успокаивающее ощущение, что все, что можно, оно уже сделало, нужно только заставить этих чертовых бедняков получше исполнять закон.
Потребовалась гибель мальчика, которого в трубе завалило сажей, чтобы трубочистам запретили лазить в трубы совсем (Lord Shaftesbury Chimney Sweepers Act 1875).
1775 г. - загадочный вояж и наливочный хаос Линнея
В этой истории много непонятного, но прошло уже 250 лет, мало шансов, что мы узнаем, почему всё происходило так, как происходило.
В 1770 году он уволился с работы, чтобы поехать в Европу учиться. Вот и первая загадка — ему было 30 лет, тогда самый продуктивный возраст, чтобы работать, и самый неудачный, чтобы увольняться. В те времена, времена Екатерины II, графа Орлова, чумного бунта, Пугачёвщины, люди вообще самовольно не меняли место работы и уж тем более не увольнялись по собственному капризу. Все переходы на новую должность осуществлялись только по воле или, во всяком случае, с позволения сильных мира сего. Уволиться — такое в XVIII веке мог себе позволить Моцарт, но Моцарт с детства всей Европой признавался гением. Почему же так поступил безвестный лекарь из Черниговского села?
А сама идея поехать учиться по собственному почину? Со времён Петра I ездить за границу на учёбу стало одним из способов начать карьеру — способ не массовый, но и не неслыханный. Однако, опять-таки, это делалось не самовольно. Это всегда был приказ свыше. Тот же Ломоносов поехал в Марбург не по собственному хотению, а по решению целого Президента Академии наук, согласованному, на секундочку, с Кабинетом министров.
Итак, семь лет назад он закончил Киево-Могилянскую академию, пять лет назад — медшколу при Генеральном госпитале и тогда же его взяли на должность… «ботаника» в Ботанический сад в Петербурге. При нехватке в стране лекарей, когда каждый врач на поимённом учёте, — вдруг ботаником! Загадка.
За год до странного решения уволиться ему вдруг повезло — ему «по совместительству» дали возможность практиковать в Адмиралтейском госпитале. Вроде, карьера начала налаживаться. А он уволился.
Денег у него не было. Отец — сельский поп, сам он — сначала студент, а потом ботаник. Деньги на поездку, однако, почему-то выделил благотворительный фонд княгини Екатерины Голициной. Опять же, почему ему? Фонд впервые в своей истории решил помочь трём студентам-медикам. И помог — студенту Амбодику, несовершеннолетнему ещё студенту Риндеру и, почему-то, вполне «взрослому», 30-летнему ботанику… А ведь, кроме «неудачного» возраста и неудачной карьеры, он себя ничем больше не проявил — ни как студент, ни как «ботаник».
Как бы то ни было, столь непонятная цепочка событий привела к тому, что он уехал. И стал первым отечественным учёным, первым подданным Российской империи, первым этническим украинцем, который сделал вклад в мировую микробиологию. Не просто «привёз» на родину пару книг по микробиологии и работающий микроскоп и так «основал» отечественную микробиологию, а именно совершил открытие, двинул науку вперёд, а уже после этого «привёз» и «основал».
Его имя вам ничего не скажет — Мартын Тереховский. Его не знают даже на родной Черниговщине. Это ещё одна загадка — об уехавшем вместе с Тереховским Максимовиче-Амбодике (массаж матки на кулаке) худо-бедно медики помнят, а о самом Тереховском – нет.
А вот ещё загадка — сама фамилия Тереховского. В те времена при поступлении в Киево-Могилянскую академию было принято менять фамилию. Самойлович при рождении был Сушковским. Амбодик был Максимовичем (он позже вернул себе настоящую фамилию, добавив её к своему имени через дефис). А вот фамилии Тереховского при рождении мы не знаем.
Чем же занялся Тереховский в Страсбурге?
Он туда поехал в качестве «студента»-медика изучать медицину. Логично было бы ожидать, что Тереховский станет целыми днями пропадать в больницах, а по ночам читать одну за другой книги по медицине. Такого, однако, история о нём не сообщает. И вообще о его походах на лекции, участии в операциях, спорах над ложем больного. Будто и не переступал студент-медик порога клиник вообще.
Зато известно, что он занялся микроскопированием.
В те времена микробиология как наука ещё не сформировалась. И уж, конечно, она не была частью медицины — о том, что обитатели микроскопического мира могут влиять на «большой» мир станет известно только через сто лет. Смотреть в микроскоп было занятием бесполезным, не имеющим к реальной жизни никакого отношения.
За 240 лет до описываемых событий итальянский врач Фракасторо (тот, который слова «сифилис» и «инфекция») посмотрел через увеличительное стекло на изображение от другого увеличительного стекла и тем самым изобрёл микроскоп. За 160 лет до приезда Тереховского в Страсбург Галилей построил прибор, который уже даже мы назвали бы микроскопом (не сразу, не с первого взгляда, но все же). За 106 лет (1664) помощник учёного-химика Гук обнаружил клетку — в микроскоп, дававший увеличение в 30 раз. За 96 лет (1674) торговец в галантерейной лавке Левенгук, разглядывая качество нитей в предлагавшихся ему для покупки тканях, открыл одноклеточные организмы — в микроскоп, который был уже способен давать увеличение в 300 раз.
С тех пор было известно, что существуют микроскопические существа.
Кроме того, что они существуют, больше ничего известно не было.
И дело даже не в том, что прошло слишком мало времени, чтобы накопить научные факты. Плохие, искажающие изображение линзы, недостаточное увеличение, а также то, что никто ещё не придумал применять красители и никто не придумал «накапливать» микробы размножением — всё это приводило к тому, что учёные видели под микроскопом скорее точки-пятнышки, чем то, что привыкли видеть под световым микроскопом мы.
За 35 лет до Тереховского Линней создал классификацию всего живого. Для микробов он отвёл особый класс — Хаос, что отражало то, как воспринимали учёные мир под микроскопом.
Тогда на планете было несколько сот микроскопов. Большая их часть использовалась для развлечения — молодые аристократы ими впечатляли юных аристократок. Лишь несколько десятков человек во всем мире пользовались микроскопами с научными целями — и то не ежедневно, а как на душу ляжет, до микробиологии в современном понимании этого слова оставалось ещё 100 лет (Кон, 1870). В общем, Тереховского угораздило заняться микроскопированием точно посередине временной шкалы между открытием микробов и превращением микробиологии в науку.
Наука в то время интересовалась микроскопическим миром не ради самого микроскопического мира (он считался совершенно бесполезным), а ради философского вопроса о самозарождении жизни.
Открытие Левенгука позволило воспрять старой доброй школе о самозарождении жизни. В 1668 году Реди доказал, что самозарождения живого не происходит, но уже через 8 лет после этого Левенгук открыл микроорганизмы.
Теперь, во времена Тереховского, те несколько десятков человек во всем мире, которые время от времени заглядывали в микроскопы с исследовательскими целями, были разделены на две группы.
Одну возглавлял иезуит Спалланцани. Всего за 5 лет до Тереховского он запаял колбу с бараньей подливкой (почему именно с бараньей подливкой?!!!) и кипятил эту самую подливку целый час. И подливка не помутнела ни через день, ни через два, ни через месяц. Микробов в ней не было. Они не самозародились. Это с точки зрения последователей Спалланцани доказывало, что самозарождения жизни не существует. Заодно Спалланцани, кстати, обнаружил, что большинство микробов способны пережить кипячение в течение нескольких минут; бывают микробы, которые способны пережить 15 минут кипячения; но не бывает микробов, которые переживут час кипячения.
Вторую группу возглавляли английский католический священник Нидхем и его друг французский граф де Бюффон. Они тоже кипятили баранью подливку, но колбу не запаивали, и подливка уже на следующий день кишмя кишела микробами. Это с точки зрения Нидхема и Бюффона доказывало, что самозарождение существует. И не просто существует, а что все микробы — это есть результат самозарождения. Все они и каждый из них в отдельности где-то совсем недавно самозародились. Самозарождение жизни происходит всюду и происходит оно постоянно. Более того, исходя из размеров микробов, самозарождение — самое массовое явление в живой природе, большинство существ на земле как раз самозарождается. И это, кстати, доказывает, что микробы не могут быть причиной заразных заболеваний у человека — они ведь и в человеке постоянно самозарождаются, а болеет человек далеко не постоянно. Результаты же Спалланцани Нидхем и Бюффон объясняли тем, что тот, прокаляя воздух в колбе, уничтожал «живую силу», а запаивая колбу, не давал в неё проникнуть новому воздуху с его «живой силой».
В спор даже встрял Вольтер, который ни разу не микроскопист. Просто его забавляла ситуация, когда иезуит и католический аббат спорят о самозарождении жизни, хотя об этом самозарождении в Библии не сказано ни слова. А сказано, вообще-то, нечто совсем другое.
Вот посреди всех этих споров Тереховский и оказался в Страсбурге с микроскопом в руках. Он написал диссертацию о микробах, т.е. о Линнеевском классе «Хаос». Исследование касалось жизни этих существ в настое (сколько можно кипятить баранью подливку!). «Настой» на русском языке того времени — это «наливка», а на латыни — «инфузум» (отсюда «инфузория»). Соответственно название диссертации Тереховского звучит для нашего уха несколько диковато, но красиво: «О наливочном хаосе Линнея». Или на языке оригинала: «De chao infusorio Linnaei» (1775).
Чтобы понять то, что делал Тереховский нужно вспомнить, что уровень микроскопической техники был по нашим понятиям крайне низким. В микроскоп были видны точечки или в лучшем случае крошечные пятнышки. При этом те микробы, которых было видно, — это были крупные существа, сегодня мы их называем простейшими (например, инфузория туфелька с её размером в 200 мкм). Для сравнения крупнейшая из бацилл — палочка сибирской язвы — имеет размер максимум 10 мкм. Размер же бактерии обычно около 1 мкм.
Что же открыл Тереховский?
Во-первых, то, что «наливочные тельца» двигаются самостоятельно, не внешние толчки их «сдвигают». У наливочных телец, как у настоящих животных, есть и «мышцы», чтобы двигаться, и «воля», которая их куда-то ведёт. «…Двигающиеся наливочные существа — это не неодушевлённые тельца и не органические молекулы среднего и хаотического царства, а истинные мельчайшие животные». Уже этого было бы достаточно, чтобы Тереховский считался одним из основоположников микробиологической науки.
Больше того, Тереховский открыл то, чем «руководствуются» тельца в своих движениях, — хемотаксис («тельца» пытались убежать от кристалликов яда) и реотаксис («тельца» двигались против течения жидкости).
Попутно Тереховский добавил в научную копилку доказательств того, что «наливочные тельца» — это живые организмы. Да, в те времена это было далеко не очевидно! Возможно, «тельца» — это просто пузырьки воздуха. Может, пылинки или кристаллики не растворившихся веществ. Или комки органического вещества — ведь самозарождение заключается как раз в том, что органические вещества «слепливаются» вместе, образуя «комочки», неструктурированные, неупорядоченные комочки.
Тереховский доказал, что при отсутствии воздуха «тельца» не меняли ни формы, ни количества, значит, они не являлись пузырьками воздуха. Он сравнил процессы взаимодействия кислот и щелочей, а также явление кристаллизации с «поведением» «телец» и не обнаружил ничего общего. «Осмысленность» убегания «телец» от ядовитых веществ (серной кислоты, едкой сулемы, спирта, камфары, опия) тоже говорило в пользу того, что это организмы. И, наконец, в «тельцах» Тереховскому удавалось заметить выросты и даже неравномерности внутри. Органеллы открыты ещё не были, но Тереховский утверждал, что «тельца» имеют сложную внутреннюю структуру, т.е. явно не являются «комочками», случайным образом слепившимися из органических веществ.
Тереховский обнаружил, что в разных «наливках» устойчиво живут разные «тельца». Это явное прозрение о том, что в царстве микроорганизмов существуют устойчивые биологические виды — то, что докажет Кон спустя 100 лет. Ещё одно очко в пользу Тереховского.
Тереховский, нагревая и охлаждая, сумел установить комфортный для «телец» температурный режим.
Но почему в разных наливках живут разные «анималькули» («маленькие животные», «зверюшки»)? Если в настое менять горох на миндаль, а желтофиоль на гвоздику, то разновидность «анимилькулей» не поменяется. А вот если менять воду (из разных источников), то поменяется. Получается, «наливочные тельца» живут в воде и с нею и переносятся.
А в какой воде живут «тельца»? Если поставить два стакана рядом — с сырой водой и с кипячёной, комнатной температуры, — то в сырой воде анималькули есть, а в кипячёной — нет. Если повторить опыт и добавить стакан с талой водой изо льда, анималькули вновь окажутся только в сырой воде.
А почему наливочные тельца не живут в кипячёной и талой воде? Там среда не подходит, или сам процесс их убивает? Тереховский брал сырую воду и её замораживал — тельца исчезали. Тереховский нагревал сырую воду выше 35 градусов — тельца исчезали. Однако, если в эти два стакана добавить по капле сырой воды, то и в кипячёной воде и в талой очень скоро будет множество микробов. Значит, дело не в том, что талая и кипячёная вода не пригодны для жизни анималькулей, а в том, что они погибают при кипячении и при замораживании.
Даже ошибки Тереховского кажутся свершениями гиганта. Он обнаружил, что при высыхании капель воды анималькули погибают. Из этого он сделал вывод, что анималькули живут только в воде, их нет, например, в воздухе. (Теперешние мы знаем, что простейшие образуют цисты, которые благополучно носятся в воздухе).
Всех, однако, в те времена интересовал главный вопрос — самозарождение.
Тереховский повторил свои опыты со стаканами с этой точки зрения. Если хорошенько проварить траву и залить её соответственно кипячёной водой и сырой, то анималькули будут в сырой (ожидаемо), но их не будет и они не появятся в кипячёной — ни в тот же день, ни на завтра, ни послезавтра.
Тереховский экспериментировал даже с чаем. Уже лет 50 как чай стал в среде богачей более-менее массовым напитком, хотя при этом всё ещё казался китайской экзотикой. Эксперименты с чаем как с «наливкой» казались несколько эксцентричными, но вполне правомерными. Результат был тот же — в заваренном чае анималькулей видно не было ни сразу, ни через день-два.
Правда, Тереховский делал свои опыты зимой в плохо отапливаемом помещении, под окном, на солнечном свету — кто ж знал, что это может быть важно!
Общий вывод диссертации Тереховского был таким: «наливочные тельца» (простейшие в нашей терминологии) есть животные, они способны самостоятельно двигаться, они живут исключительно в сырой воде. Никакого самозарождения нет.
Теперь мы знаем, что подержи Тереховский свою кипячёную воду дольше, и в ней появились бы анималькули, поскольку цисты есть в воздухе. Тогда, однако, ждать день-два казалось вполне достаточным.
Более того, если бы тогдашняя техника позволяла видеть бактерии, всю диссертацию пришлось бы на корню пересмотреть.
Спустя сто лет точку в спорах о самозарождении поставит Пастер — в элегантном эксперименте в Альпах.
Тем не менее, диссертация Тереховского двинула микробиологию вперёд и соответственно мгновенно приобрела мировую известность.
Профессор Леске относил диссертацию Тереховского к наиболее значительным работам XVIII века. Гмелин, перестраивая Хаос Линнея, ссылался на Тереховского. Ссылки на Тереховского считались хорошим тоном ещё в XIX веке (напр., Бючли подробно пересказывает его диссертацию даже в 1870-х — пересказывал как этап исторического развития микробиологии). Доходило до того, что для укрепления авторитета других учёных им приписывали работу Тереховского (как Погендорф приписал её своему научному руководителю Шуреру в 1863 году).
В диссертации кроется, кстати, ещё загадка. На титульном листе диссертации Тереховский назвал себя «ucrano-rusus», т.е. «украинец из Руси» — крайне необычный ход для XVIII века.
Как бы то ни было, эта работа была огромным заделом, и если бы Тереховский продолжал публиковаться, он, скорее всего, стал бы не просто одним из тех, кто сделал вклад, а оказался бы в числе отцов-основателей микробиологии. Его вклад, во всяком случае, уж точно сравним с вкладом тогдашних корифеев — падре Спалланцани и аббата Нидхема.
И тут мы приходим к главной загадке этой истории. Тереховский написал прорывную диссертацию по микробиологии и больше никогда к микроскопу не притрагивался.
Вернувшись в Петербург, он полтора года никуда не мог устроиться на работу, потом — с потерей номенклатурного ранга — стал работать младшим лекарем в Кронштадте, но в конце концов всё-таки «выкарабкался» и стал профессором анатомии (а анатомия-то тут причём?!) в Петербургской медико-хирургической школе и директором Ботанического сада, того самого, где когда-то начинал рядовым «ботаником». Казалось бы, он мог продолжать микроскопирование и в Школе, и в Саду. Он этого, однако, не делал. Более того, известно, что Тереховский оборудовал на дому исследовательскую лабораторию — после его смерти Медико-хирургическая академия выкупила у его семьи научное оборудование («Смитонов воздушный насос», две электрические машины), но микроскопа среди этого оборудования не было.
Как объяснить все эти загадки?
Самое реалистичное объяснение — Тереховский стал лекарем не по призванию. Просто в его время не было учёных-ботаников, изучать растения не было оплачиваемой профессией, и он выбрал медицину как наиболее близкую альтернативу. Отсюда и работа «ботаником», и «побег» из медицины после года работы лекарем, и максимально далёкая от медицины тема диссертации, и преподавание потом именно анатомии, и директорствование в Ботаническом саду.
Более «психологическая» версия может заключаться в том, что Тереховский был мягко говоря непоседой, а грубо говоря любителем приключений. Поэтому периоды стабильности в жизни он воспринимал как вызов и тут же старался всё в своей жизни радикально менять. Отсюда то обучение медицине, то внезапная поездка за границу, то увлечение микроскопированием, то преподавание анатомии.
Напрашивается, конечно, и конспирологическая версия. Куда без неё! Ещё в Киево-Могилянской академии или вскоре после её окончания Тереховский стал агентом спецслужб. Разведчиков в нашем понимании в те времена ещё не было, но были люди, «выполнявшие особые поручения». Эту деятельность Тереховский воспринимал как основную, на ней фокусировался. Всё остальное было прикрытием — и обучение в хирургической школе, и работа «ботаником», и поездка в Страсбург на целых 5 лет, и выбор темы диссертации (чтобы оставалось свободное время), и новый тур по Европе с целью, якобы, изучения передовых методик преподавания медицины…
Как бы то ни было, что бы ни двигало Тереховским, кем бы он на самом деле ни был, он первым среди наших соотечественников сделал научное открытие в микробиологии. Более того, это открытие было из разряда этапных, тех, которые не «обойдёшь», не «забудешь», если хочешь понять, как развивалась микробиология как наука.
Интересные факты:
В Страсбурге Тереховский изучал также влияние электрических искр — и на анималькулей, и на рыб. В 1785 году Тереховский вновь оказался за границей. На этот раз, по предписанию Сената. Он и Шумлянский (тоже выпускник Могилянки, основатель отечественной гистологии, тот самый, который капсула Шумлянского-Боумена) должны были подготовить проект реформы медицинского образования в империи. Проект принят не был и свёлся лишь к основанию Петербургской Медико-хирургической академии (название предложено Тереховским). Тереховский не дожил до её открытия, но бюрократическая инерция привела к тому, что при открытии он всё ещё значился в списке 4 первых профессоров. Тереховский — автор ботанической поэмы «Польза, которую…» Тереховский — земляк и практически ровесник Самойловича. Сам Самойлович ценил в Тереховском в первую очередь талант преподавателя, считал его в этом наилучшим среди всех, непревзойдённым. ____________________________________
Использованные источники: Википедия; Маринжа Л. Первый отечественный микробиолог…, 2015; Плавильщиков Н. Гомункулус, 1971; Резник В. Вклад первого отечественного микробиолога М.М. Тереховского…, 2005; Смородинцев А. Мир микробов, 1956.
1780 год - отрезанные лягушачьи лапки
В ноябре 1780 года 43-летний болонский медик Луиджи Гальвани внёс препарат лягушки со двора в дом. Слово «препарат» означает в данном случае, что лягушке сначала ножницами отрезали голову, потом, подобно перчатке, стянули с обезглавленного тела кожу (у лягушек кожа не крепится к подлежащим тканям), ножницами отсекли верхнюю часть туловища и, наконец, для удобства держания вставили медную спицу в спинномозговой канал. С этим препаратом Гальвани весь день провозился во дворе, но, устав, вернулся в дом и бросил препарат в железный тазик. И тут вдруг лапки мёртвой лягушки задёргались. При том, что никакого источника электричества рядом не было. Вообще никакого.
Результаты опытов Гальвани и без того не вписывались в понятия здравого смысла, а такое вот уж совсем ни в какие ворота не лезло. Гальвани к тому моменту уже обнаружил, что лапки лягушки дёргаются рядом с электричеством (но вне контакта с ним!). Теперь же лапки дёргались тогда, когда рядом электричества не было совсем…
В XVIII веке было популярным, даже модным держать дома электрическую машину — ту самую, которую мы все видели в школе, крутящийся круг, на котором в силу трения образуется электрический заряд. Машину изобрели всего 100 лет назад (Otto von Guericke, 1663). Изначально это был вращающийся шарик серы диаметром сантиметров 15, к которому прикладывали ладонь. Кожа тёрлась о серу, и образовывалось электричество — на руке и на шарике. То, что это заряды разных знаков и что вообще бывают заряды разных знаков, узнают лишь спустя 70 лет, в 1733 году, всего за 4 года до рождения Гальвани. Вариантов электрической машины сразу же появилось великое множество, и скоро стала преобладать модель, к которой мы привычны.
Это изобретение стало первым рукотворным генератором в истории человечества. Электричество внезапно оказалось доступным всем и каждому, повсеместно! Естественно, не только в университетах, но и в приличных домах только ленивый не крутил круг и не наблюдал за проскакивающими искрами.
Гальвани крутил, конечно, тоже. Он как-никак был профессором, да ещё и Болонского университета! Пусть и профессором анатомии и гинекологии…
Всё началось с того, что Гальвани в очередной раз собирался экспериментировать с электрической машиной. Пока он готовился к опыту, его жена с той машиной игралась. Так получилось, что жена, раскрутив круг, потеряла к машине интерес и переключилась на лежащий на том же столе препарат лягушки. Она возилась с мёртвой лягушкой, раздвигая мышцы бедра кончиком ножа, и тут вдруг лапка дёрнулась. Жена удивилась и окликнула Гальвани. Движение лапки заметил и помощник Гальвани (скорее всего один из его двух племянников). Помощник уверял, что в момент, когда лапка дёрнулась, между разрядниками ещё не остановившейся электрической машины как раз проскакивали искры. Гальвани повторил действия жены. И всё подтвердилось. Если ножом, никак не связанным с электрической машиной, никак с ней не соединённым, касаться лапки лягушки,то при проскакивании в машине искры лапка дёргается.
Сокращения мышц очень долго, ещё со времён древних греков, объясняли существованием особого «животного духа» (spiritus animalis). Декарт, например, за век до Гальвани говорил, что потоки некой неощутимой жидкости посылаются по нервам, как по трубкам, от головного мозга к мышцам. Эти потоки заставляют мышцы опухать, что и есть сокращение.
Подобное объяснение в просвещённом XVIII веке уже не работало — почему этот «животный дух» никак не удаётся обнаружить, почему он не оставляет никаких следов, как он столь быстро (мгновенно!) попадает из мозга в мышцу, почему под его воздействием мышца столь быстро (мгновенно!) опухает, почему она потом столь же мгновенно приходит в норму, почему по нерву не пробегает «пульсовая» волна, куда этот «дух» потом исчезает, почему при мышечном сокращении растёт потребление кислорода и выброс углекислого газа (Лавуазье) и т.д.?
За 30 лет до опытов Гальвани к «животному духу» присоединилось электричество. Оказалось, что удар током тоже может приводить к сокращению мышц. Голландский математик и немножко врач Питер Мушенброк (Petrus van Musschenbroek, 1746 г., Гальвани как раз было 9 лет) узнал на весьма болезненном личном опыте, что электричеством можно вызвать сокращение мышц.
Это открытие произошло одновременно с изобретением конденсатора (или, как говорили в те времена, «лейденской банки»). Мушенброк, держа в правой руке стеклянную банку, заполненную водой, погрузил в воду провод, идущий от одного из разрядников электрической машины, и попытался левой рукой извлечь искру. Искры не получалось, но Мушенброк попыток не оставлял. И тут вдруг его правая рука «была поражена ударом такой силы, что всё тело содрогнулось, как от удара молнии». Мушенброку в тот момент показалось, что ему «пришёл конец». Это был «ужасный опыт, который никому не посоветуешь повторять».
С появлением лейденской банки и без того повальное увлечение электричеством получило новый толчок. Все били током всё.
Член Парижской академии наук аббат Нолле, например, предлагал развлекать толпы зрителей, разряжая лейденскую банку через цепь, скажем, из 300 гвардейцев. Или можно было бы выстроить в цепь длиной километр монахов. Они все подпрыгнут от боли одновременно, и толпа убедится, что скорость распространения электричества весьма высока. Про товарища Нолле по переписке натуралиста Лемонье злые языки говорили, что он таки претворил идеи аббата в жизнь и пригласил короля Людовика XV посмотреть, как он разряжает лейденскую банку через 140 выстроившихся цепочкой в круг придворных. Правда это или нет за давностью времён уже не установишь, но доподлинно известно, что проволока длинной 1,8 км действительно существовала, через неё Лемонье действительно разрядил лейденскую банку и что именно Лемонье первым получил доказательства того, что электричество распространяется на большие расстояния «мгновенно».
Основываясь на сходстве ощущений Мушенброка с теми, что испытывает человек, подвергшийся нападению электрического ската, Джон Уолш (John Walsh, 1772 г.) доказал электрическую природу ударов электрических рыб. Раньше эти удары считали механическими. Уолш же сумел добыть из ската самую настоящую электрическую искру.
Появился термин «медицинское электричество». В те времена в каждой приличной больнице стояли и электрическая машина, и лейденская банка. Газеты пестрели объявлениями кудесников, которые обещали вылечить током то и это. Лечение электричеством практиковал, например, Марат, будущий революционер и «Друг народа». Бенджамин Франклин всерьёз рассуждал в своих статьях, можно ли верить обещаниям «электрических целителей».
Учёные тут и там прикладывали провода к разным органам животных. Довольно быстро выделился главный объект для экспериментирования — лягушка. Она дешева, повсеместно доступна, легка для препарирования. Да ещё и мышцы лягушки оказались чувствительными даже к слабым разрядам тока.
Главным специалистом по действию электричества на органы животных и одновременно главным мучеником новой науки считался Кальдани (Leopoldo Marc-Antonio Caldani). В 1755 гг. он начал изучение действие разрядов на сокращения сердца и мышц — как при прямом воздействии, так и через нервы. Вслед за Халлером (Albrecht von Haller) он утверждал, что распространение электричества в органах не похоже на движение жидкости, пусть даже и особенной. Из-за электричества Кальдани как раз и рассорился с коллегами и вынужден был в 1760 г. оставить Болонский университет и уехать в Венецию, а потом и в Падую. Вот уж кто-кто, а Кальдани насмотрелся на дёргания лапок лягушек под действием электричества больше, чем кто-либо ещё в мире, — но всегда при прикладывании к лапкам провода с электрическим зарядом!
Однажды, правда, Кальдани стал свидетелям дёргания лапки в момент проскакивания искры без непосредственного контакта с проводом. Он это где-то записал, но никакого значения не придал. Наверное, посчитал случайностью.
Гальвани об этом не знал. И хорошо, иначе явление оставалось бы неисследованным ещё очень долго.
Спустя 20 лет после Кальдани лапка лягушки дёргалась уже на столе Гальвани — без какого-либо контакта с работающей электрической машиной.
Неужели «электрическая жидкость» может течь по воздуху?
Кстати, самая первая теория электричества, сформулированная ещё в 1747 году Бенджамином Франклином, гласила, что «электричество — это нематериальная жидкость», что бы это ни значило. «Электрическая жидкость» «течёт» по проводам, как по трубкам. Её движение есть «течение», «ток» электричества.
Гальвани с Франклином не спорил, он лишь хотел понять, как вообще могло оказаться возможным то, что раз за разом происходило на его столе.
После многих опытов выяснилось, что если держать нож строго за костяную ручку, ничего не происходит. Для дёргания лапки нужно, чтобы палец исследователя касался одного из железных гвоздиков, которыми крепили ручку к лезвию.
Значит, человек в этом опыте играет важную роль? Не как экспериментатор, а как составная часть прибора? Это как?
Гальвани попытался заменить человека чем-нибудь ещё. Получилось! Вместо исследователя к ножу мог прикасаться длинный железный провод. Именно длинный, с коротким лапка не дёргалась.
Означало ли всё это, что «электрическая жидкость» не может «перетекать» по воздуху непосредственно в лапку лягушки? Ей нужен массивный проводник, вроде человека или длинного провода?
Ответа не было.
В наше время снисходительно говорят, что ведь уже целый год было описано явление возвратного удара молнии (1779 г.). Это когда навстречу молнии, бьющей с неба в землю, от земли в небо бьёт другая молния. Мол, возвратный удар молнии и дёргание лапки лягушки в момент проскакивания искры в электрической машине — это явления одного рода. Но каким, чёрт побери, чудом эти два явления могли связаться в голове Гальвани?
Как бы то ни было, Гальвани продолжал свои эксперименты.
А что, если создать «электрической жидкости» препятствия?
Гальвани унёс лапку в другую комнату.
Гальвани закрыл лапку в стеклянной банке.
Гальвани отсосал из банки весь воздух.
И всё равно лапка каждый раз дёргалась — при условии, что длинный провод какой-то своей частью находился рядом с электрической машиной и соответственно тянулся без разрывов в ту комнату, где находился препарат лягушки.
Значит, электричеству важен именно массивный проводник, но совсем не важен воздух?
Может, всё дело в том, что в опыте использовалось «рукотворное» электричество? Может, «природное», «естественное» электричество ведёт себя иначе?
Волна интереса к электричеству привела к созданию большого количества новых теорий. Одна из них, например, пыталась объяснить, почему искры, проскакивающие между разрядниками электрической машины, так похожи на молнию. Может, молния — это тоже электричество? Аналогия получалась заманчивой: ветер движет воздух с находящимся в нём водяным паром-облаками, и таким образом воздух «трётся» о землю — всё как в электрической машине. От этого трения вполне может возникать заряд. Когда этот заряд, так сказать, разряжается, мы видим молнию.
Чтобы проверить это, Бенджамин Франклин почти сразу после изобретения лейденской банки, в июне 1752 года, запустил в грозовое небо воздушный змей на смоченном в воде шнуре. Шнур был привязан к металлической ручке. Из этой ручки к тыльной части кисти Франклина стали проскакивать искры. На вид — такие же, как в электрической машине. И ощущения от этих искр были такие же, как от ударов лейденской банки. В общем, молнию стали считать электричеством.
Чтобы проверить действие «естественного» электричества, Гальвани вынес свои опыты во двор.
Во время грозы лягушачья лапка послушно дёргалась — в момент вспышки молнии, одновременно с ней, задолго до грома.
Но удивительно, она иногда дёргалась и без молний.
А это как объяснить?
Может, электричество есть в воздухе всегда? Когда его очень много, сверкают молнии. А когда меньше, молний нет, но электричество-то ведь всё равно в воздухе есть? Атмосфера с её паром-облаками трётся о землю не только тогда, когда сверкают молнии! Если так, то и гроза не так уж важна. Электричество должно быть в воздухе и при ясной погоде, только совсем мало.
Гальвани принялся развешивать препараты лягушек на железной ограде своего двора в ясную погоду. Лапки не дёргались.
Гальвани решил, что препаратам лягушек нужно дать время «накопить» электричество. Ведь даже лейденской банке нужно время, чтобы накопить электричество!
Гальвани часами сидел рядом с оградой, но ничего не происходило. Говорят, однажды он так продежурил три дня подряд.
В один прекрасный момент ему, однако, надоело. В сердцах он прижал спицу, торчащую из препарата, к ограде. И лапка немедленно задёргалась.
А это как понимать? Атмосферному электричеству нужна помощь ограды?..
Прошло несколько месяцев. И лягушачья лапка преподнесла совсем уж немыслимый сюрприз — она дёргалась в тазике, а рядом не было ничего, вообще ничего, связанного с электричеством. И на атмосферное электричество не получалось списать, ведь всё происходило в доме.
Сказать, что Гальвани был поражён — ничего не сказать. Он был ошеломлён. Как такое возможно, что лапки дёргаются при искрах в не подсоединённой электрической машине и при молниях во время грозы, дёргаются без искр и молний под грозовыми тучами, дёргаются в ясную погоду при прижимании спицы к ограде, а теперь ещё они дёргаются вообще в доме, и рядом нет ни электрической машины, ни лейденской банки, ни даже проводов?
Гальвани вынул лягушку из тазика. Дёргания прекратились. Положил обратно. Тоже ничего. Вспомнил, что когда он бросил препарат в тазик, спица коснулась стенки тазика. Прижал спицу к стенке, и лапка задёргалась. Совсем как там, во дворе, когда он прижал спицу к ограде. Значит, важно было не атмосферное электричество, а именно прижимание спицы к ограде? А здесь, дома, — к стенке тазика?
Гальвани стал повторять этот опыт снова и снова. Быстро выяснилось, что прижимать спицу нужно именно к проводящему материалу. И сама спица должна быть из проводящего материала.
Потом выяснилось, что важно, чтобы спица и тазик были сделаны из разных металлов. Ну, как было в самом начале — спица медная, а тазик железный.
И важно, чтобы препарат, включая спицу, был мокрым.
Всё это требовало объяснений, а объяснений не было. Никаких.
Гальвани ставил свои опыты 11 лет. Первый протокол экспериментов у него датируется ноябрём 1780 года, а статья с результатами изысканий была опубликована лишь в 1791 году. Как раз в этой статье Гальвани и дал объяснение, которое ему казалось единственно разумным — всё дело в том, что лягушка сама является источником электричества. Это электричество в ней есть, и когда спица прижимается к стенке тазика, оно разряжается. Ну а когда «внутреннее» электричество разряжается, происходит сокращение мышц. Что касается влияния проскакивающих в электрической машине искр и проскакивающих в грозовом небе молний, то они лишь «возбуждают» и без того существующее внутреннее электричество.
«Животный дух» был окончательно похоронен. Его место заняло «животное электричество».
Головной и спинной мозг оказались электрическими машинами, а мышцы — лейденскими банками.
Именно тогда и появилось представление, которое в какой-то степени всё ещё живёт в умах троечников и в наши дни: мозг вырабатывает разряд электрического тока, который бежит по «проводам»-нервам к мышцам, и те под ударом этого тока сокращаются.
Теория и подкрепляющие её эксперименты вызвали фурор. Сенсацию. Это был настоящий триумф Гальвани.
Но и проблемы с этой теорией обнаружились почти сразу же.
Почему спица и тазик (спица и ограда) должны быть из разных металлов? Почему они должны быть мокрыми? Зачем для «возбуждения» и так существующего «внутреннего» электричества нужен именно массивный проводник? Почему после одного разряда лягушачья лапка может дёргаться снова и снова, причём с той же силой, ведь существовавшее в теле электричество уже разрядилось, а новое выработать невозможно — лягушка-то ведь мёртвая! А как же чувствительность — там ведь заряд должен идти в обратном направлении к мозгу от обычной кожи? Или вот такой вопрос — почему молнии не ввергают эпилептиков в приступы неконтролируемых конвульсий?
Один из главных энтузиастов новой теории 46-летний профессор университета Павии Алессандро Вольта очень быстро превратился в её главного критика. Он проделал весьма дерзкий эксперимент — вообще убрал из цепи лягушку. И выяснилось, что дело не в ней! Во всех экспериментах Гальвани она играла роль не более чем электролита. Фактически, медицинская профессия Гальвани сыграла с ним злую шутку. Он пытался объяснить свои эксперименты как биолог, а должен был смотреть на них как физик (кем он не являлся ни по образованию, ни по опыту, ни по складу мышления).
Как объясняется действие на лягушку проскочившей неподалёку электрической искры? Это электрическая индукция, явление наведения собственного электрического поля при действии на тело внешнего электрического поля.
Как объясняется действие на лягушку соприкосновения двух разных металлов? В месте соприкосновения металлы продуцируют электрический ток.
А как же «животное электричество»? Если коротко, его не существует. Во всяком случае, в том виде, как его описал Гальвани.
Так что же, блестящие эксперименты завершились просто созданием псевдонаучной теории?
Гальвани открыл новый источник электричества — как раз то самое место соприкосновения двух разных металлов в присутствии электролита. Гальвани не понял этого. Вольта понял. И Вольта сложил «вольтов столб», первую электрическую батарею. А почему мы до сих пор называем химическую батарейку «гальваническим элементом»? Потому что Вольта настоял на увековечивании имении Гальвани. Все батарейки и аккумуляторы, которыми мы пользуемся, — это последствия опытов Гальвани.
Работа Гальвани дала начало новому разделу науки — электрофизиологии. И нейрофизиологии. То, что он сделал, те результаты, которые он получил, вдохновили на нескончаемые опыты с электричеством, нервами, мышцами, клетками множество учёных.
Дюбуа-Реймон (Du Bois-Reymond) в 1843 раскрыл тайну биологического электричества. Оказалось, что оно, в отличие от металлов, никакого отношения к электронам не имеет. Это разница потенциала (разница электрического заряда) между скопившимися по разные стороны от биологической мембраны «заряженными молекулами» (теперь мы их называем ионами — Ca2+, Na+, K+, Cl- и т.д.).
В 1849 г. Гельмгольц (Hermann von Helmholtz) сумел измерить скорость, с которой эта разница потенциала распространяется по нервному волокну. Выяснилось, что эта скорость весьма далека от скорости распространения электрического тока в металлах (скорости света) и составляет, согласно измерениям Гельмгольца, 25-39 м/с.
Имели опыты Гальвани и совсем уж неожиданные последствия. Один из его племянников Альдини (Giovanni Aldini) устраивал публичные «электрические пляски» с телами казнённых преступников. На самой нашумевшей презентации, 18 января 1803 г. в Лондоне, он прикладывал провода с подведённым к ним напряжением в 120 вольт ко рту и уху повешенного убийцы. Лицо мертвеца корчилось, губы шевелились, левый глаз открылся, рука приподнялась. Понятно, что об этом вечере говорил не только весь Лондон, но и вся Англия, вся Европа. Естественно, что Альдини считают прототипом доктора Франкенштейна (1818).
Интересные факты:
Уже 200 лет живёт ничем не подтверждённая легенда, что дёргание лапки лягушки Гальвани открыл не во время подготовки к очередному эксперименту, а когда варил для больной жены укрепляющий бульон из лягушиных лапок. Отсюда, мол, и возникла необходимость содрать с лягушек кожу и рассечь их поперёк. Эту легенду дополняет ещё одна, менее распространённая, — что в ходе приготовления бульона Гальвани зачем-то вывесил на перилах балкона тушки, их раскачивал ветер и, когда спицы соприкасались с перилами, лапки лягушек дёргались.
Гальвани лишился профессорской должности, а вместе с ней и большей части возможностей для экспериментирования, сравнительно рано, в возрасте 60 лет. В 1797 году он отказался присягнуть только что созданной Наполеоном Цизальпийской республике. В эту республику вошёл и родной город Гальвани Болонья, и всех профессоров Болонского университета заставили принести присягу. Гальвани отказался и был отправлен в отставку. Что касается Вольта, то у того с Наполеоном сложились самые тёплые отношения. Вольта получил от Наполеона титул графа и звание сенатора.
Вольта был лишь на 8 лет моложе Гальвани, но он продолжал научную деятельность ещё 30 лет после ранней отставки Гальвани, и потому они оказались людьми разных эпох. Гальвани, например, всегда изображают в камзоле и усыпанном пудрой парике, а Вольта — с более-менее современной стрижкой и во вполне разночинном сюртуке.
За 30 лет до Гальвани гальванический элемент имел шанс создать немец Зульцер (Johann Georg Sulzer, 1752 г.), который положил одну монету на язык, а другую, из другого металла, — под язык. Едва монеты соприкоснулись краями, во рту появился кислый вкус. Начался гидролиз слюны, а на ионы водорода Н+ сосочки языка реагируют кислым вкусом. Зульцер однако, вдаваться в детали, а тем более исследовать это явление не стал.
До опытов Гальвани человечество знало 5 источников электричества, все — непрактичные: 1) трение янтаря или той же серы, 2) электрические рыбы, 3) молнии, 4) пироэлектрический источник (нагреванием, например, турмалина, 1756 г.) и 5) электретический источник (при застывании в мощном электростатическом поле некоторых расплавленных веществ, например, воска — Вильке, 1758 г).
____________________________________
Использованные источники: Blondel C., Wolff B. Galvani and "animal electricity", 2007; Blondel C., Wolff B. L'énigme de la bouteille de Leyde, 2006; Chau Wu Electric Fish and the Discovery…, 1984; Le Monnier, L.-G. Recherches sur la Communication de…, 1746; Piccolino M. Animal electricity and the birth…, 1998; Азерников В. Неслучайные случайности, 1972; Википедия; Коржуев М.А. Формальный анализ опытов Гальвани…, 2009; Плачкова С.Г. Энергетика…, 2012; Повный А. Первая электрическая машина, 2015; Харламова Т.Е. История науки и техники…, 2006; Юлин П. Электрические процессы в…, 2015.
1792 год - Бонапарт и его новое сверхоружие
В 1797 г. командующий Итальянской армией дивизионный генерал Бонапарт получил новое оружие, которого больше ни у кого не было и которое в силу своей необычности долго, на протяжении десятков лет, оставалось исключительным преимуществом только его войск.
Это оружие магически, "из ниоткуда" увеличивало численность его армии на треть. Оно предоставляло новую полноценную армию после каждых трех крупных сражений. «Пополнение» было не деревенскими юнцами, а самыми настоящими ветеранами, с опытом реальных боевых действий и знанием условий текущей кампании.
Изобретатель этого нового оружия не делал из него тайны. Напротив, он организовал специальные курсы, куда приглашали всех, кто был готов слушать. Хирург Доминик-Жан Ларрей (Dominique-Jean Larrey) предложил оказывать медицинскую помощь раненым без отлагательств, не дожидаясь окончания сражения, прямо на поле боя.
До Ларрея медики ждали конца битвы глубоко в тылу. Собственно, даже воинский устав предписывал им находиться не ближе, чем в 4 км от линии сражения. Когда пули переставали свистеть, медики выходили на поле боя, подбирали раненых и отвозили их в лазареты. Там и оказывалась помощь. Если сражение шло весь день и заканчивалось с наступлением темноты, то раненые лежали на земле до утра.
В результате главная смертность среди воюющих была не во время сражения, а после. В те времена непосредственно в бою гибло около 5% участников сражения, а ещё 35%-40% получало ранения. Другими словами, после каждого крупного сражения в строю оставалось лишь около половины наличного состава. Раненые приравнивались к погибшим – ведь две трети раненых умирало. Медицинская помощь фактически сводилась к тому, что мог сделать хирург своими скальпелями, пилами и шинами. Ни препаратов, ни средств, ни методов выхаживания и лечения еще не существовало. Если учесть погибших на поле битвы и тех, кто был ранен и умер потом, то боевые потери в среднем составляли 30% жилой силы с обеих сторон (при Аустерлице – 36%).
Раненых рядовых при отступлении могли вообще бросить на поле боя без всякой помощи (как это сделали русские под Смоленском). Раненых, «добравшихся» до лазарета, но признанных безнадежными, могли еще живыми выбросить из окон (буквально так! - как это делали сами французы в Москве в тех лазаретах, которые не подчинялись Ларрею). Багратион умер без медицинской помощи (при наличии медицинского «наблюдения») через три недели после Бородино в условиях постоянной дорожной тряски. Командующий союзными армиями Моро, уже прооперированный, два дня лежал под проливным дождем и на третий умер. В общем, «раненый» тогда значило «убитый».
Ларрей сидеть в 4 км от передовой не желал и воинский устав нарушал. За 5 лет до встречи с Наполеоном (в 1792 г.) он, будучи убежденным сторонником революции, добровольно пошел в армию Республики. И в Рейнской армии (той самой, которая «Марсельеза») стал лично бегать под пули прямо во время сражения. За оказание медицинской помощи раненым на поле боя Ларрея посадили на гауптвахту. Может, на том бы всё и закончилось, но из 40 солдат, которым он помог, 36 в течение 7-10 дней вернулись в строй. А ведь ожидалось, что как раз эти 36 не вернутся в строй никогда! Раннее оказание помощи резко уменьшало кровопотерю и инфицирование раны, увеличивало шансы на «прямое» заживление раны без тяжелых осложнений. Такого не было нигде и никогда. То есть великие врачеватели еще со времен Амбруаза Паре добивались возвращения раненого в строй даже в течение одной кампании, но - в единичных случаях! «На поток», массово это стал делать именно Ларрей. Теперь это было не чудо, теперь это был расчётный показатель, на который полководец мог полагаться.
(Для знатоков – Ларрей был сторонником оперативного «освежения» раны, но не практиковал метод превращения «огнестрельной раны в резаную»).
Что же сделал Ларрей? Во-первых, кровотечение нужно останавливать прямо на поле боя. И там же «покрывать» рану чистой тканью, чтобы прекратить дальнейшее инфицирование. То есть делать перевязку.
Во-вторых, раненого нужно не откладывая доставить на операционный стол. А как? Изначально Ларрей запрягал в лафет лошадь, а на сам лафет ставил вместо пушки носилки, и на таком сооружении выезжал на поле боя, под пули. Потом под пару лошадей он заказал специальную карету (да-да, ту, которую потом стали звать «карета скорой помощи»). Это называлось «летучий амбуланс».
В-третьих, лазарет должен был переместиться из далекого далека к передовой, чтобы не терять времени и не трясти зря раненого.
Командование Рейнской армии отнеслось к самодеятельности Ларрея негативно. На гауптвахту его больше не сажали, но и развертывать такие «амбулансы» не стали. Где взять столько бесстрашных медиков? Где взять обслугу? Лошадей? Эти самые кареты, наконец?
Но потом случилось поражение у Лимбурга, где пришлось бросить раненых на поле боя. Тогда и решили попробовать. Первый результат неожиданный – сам факт наличия амбуланса вызвал взрыв энтузиазма у солдат. Они поверили, что могут выжить.
Второй результат еще более неожиданный. До сих пор медики, в т.ч. врачи, в воюющих армиях были гражданскими вольнонаемными работниками. Они просто отрабатывали свою плату. Если им случалось попасть в плен, они спокойно начинали брать плату у противной стороны, и никто не рассматривал это как измену. Теперь же, медик должен был стать другим. Вольнонаемный гражданский не пойдет под пули. Степень эмоциональной вовлеченности врача в происходящее должна была резко возрасти. Именно из абмуланса Ларрея появилась профессия военного врача – того самого, в форме, при оружии, знающего, что он не просто лечит раненых, а воюет, более того, знающего, за кого и почему он воюет.
Всем, вроде, нравилось то, что делал Ларрей, его хвалили в Конвенте, но лишь Бонапарт увидел самое очевидное. То, что делал Ларрей, - это новое оружие.
Во-первых, раненые массово возвращаются в строй, причем в предсказуемый срок (в основном, через 2-3 недели). Это означает, что армия не уменьшается, в каком бы количестве сражений она не участвовала.
Во-вторых, при использовании метода Ларрея армия с каждым сражением на самом деле становится более квалифицированной. Раненый, а потом выздоровевший солдат меняет свое отношение к войне, он смотрит на нее более профессионально. Он ведет себе по-другому – хорошо ориентируется в бою, знает цену храбрости. Такого солдата уважают окружающие. Его слушают, в нем признают ветерана.
Бонапарт сделал ставку на метод Ларрея. Он возвел заботу о раненых в один из приоритетов командования. При отступлении в Сирии он, например, приказал всем офицерам спешиться (и сам спешился тоже), чтобы лошади и экипажи достались раненым. В Египте раненые не оставались без помощи дольше 15 минут. Летучий амбуланс творил чудеса. Из 700 раненых в "Битве при пирамидах" умерло только 20, а 550 вернулись в строй.
Парадоксальным образом Наполеон не был щедр к Ларрею. Бонапарт высоко ценил своего главного хирурга, но деньги платил мизерные. После Аустерлица премии для маршалов исчислялись сотнями тысяч франков, Ларрей получил три тысячи (это не мало – месячная зарплата кузнеца в те времена была 5 франков – но странно для любимца Наполеона). Ларрей все-таки скопил свое состояние - в какой-то момент у него было аж 30 тысяч франков, но их все до франка у него позже выманил мошенник.
Для сравнения - уже после войны, в 1820-е скромный Лаэннек за лечение одного больного мог взять 43 тысячи франков. Дюпюитрен за свою карьеру скопил по крайней мере 3 миллиона франков (35 млн долл в наши дни).
А у Ларрея сбережения всей жизни - 30 тысяч!
Более того, скопил Ларрей это "состояние" не благодаря щедрости Наполеона, а за счет подарков союзников. Александр I в Тильзите вручил хирургу усыпанную бриллиантами табакерку за помощь русским раненым. Когда в Египте Ларрей провел успешную ампутацию пленному командиру мамелюков, османский губернатор Мурад-бей прислал в подарок целый гарем из молодых рабынь (которых пришлось спешно раздаривать товарищам, потому что сам Ларрей был женат). Кстати, по какой-то причине, гарем состоял из черкешенок и грузинок - ну, так получилось!
В феврале 1812 г. в преддверии вторжения в Россию Ларрей был назначен главным хирургом Великой армии (полмиллиона солдат). И Ларрей вновь поступил необычно – он открыл в Берлине хирургические курсы, где весь апрель читал всем желающим лекции об организации медицинской помощи на поле боя. В наше время это назвали бы раскрытием секретной информации или даже помощью врагу. Эти курсы, кстати, потом спасут Ларрею жизнь – после Ватерлоо его, окровавленного и разграбленного, примут за Наполеона и поведут на расстрел, но расстрельный доктор узнает в нем того самого лектора.
Русская кампания сильно отличалась от того, что до сих пор видел Ларрей:
- повальная дизентерия, когда маршевая колонна выглядела роем мечущихся между дорогой и кустами солдат.
- Опойная смерть от непомерного потребления водки, которую считали единственным доступным лекарством.
- В лазаретах количество раненых русских солдат было в три-четыре раза больше, чем раненых французов – впервые среди врачей Наполеона стало цениться знание языка противника.
- Главным противником врача стала «больничная лихорадка», и Ларрей заставлял перед перевязкой каждый раз стирать бинты – обязательно на глазах у раненого (так, как теперь медсестра обязана распечатать одноразовый шприц только на глазах у больного).
- Обморожения, погубившие ни много ни мало 100 тысяч человек (20% всей армии).
И так далее...
При отступлении Леррей выжил только благодаря известности среди солдат. Не один раз его подбирали лежащим в снегу и относили к костру. Кормили, хотя самим было нечего есть. Перенесли Ларрея на руках по мостику через Березину. Из 826 медиков Ларрея домой вернулось 275 (треть). В процентном соотношении это в 10 раз больше, чем в целом выжило французов в Русской кампании.
Известность Ларрея была повсеместной. Когда на поле Ватерлоо герцог Веллингтон увидел Ларрея в подзорную трубу (узнал ведь как-то!), он приказал прекратить огонь на том участке.
В 1821 г. на острове Святой Елены умер Наполеон. В его завещании нашли необычный пункт. Он завещал 100 тысяч франков Ларрею, «самому доблестному человеку из тех, кого я знал». Про "самого доблестного" - это единственный комплимент кому бы то ни было, содержащийся в завещании Наполеона.
Сумма в 100 тысяч при том, что она намного превышала все, что Наполеон заплатил Ларрею при жизни, все равно кажется скромной. Фактически еще меньше Наполеон завещал лишь трем людям - Аршамбо, Курсо и Шанделье. Для сравнения своему адъютанту, графу Монтолону, Наполеон завещал 2 миллиона франков, другому адъютанту, графу Бертрану - пятьсот тысяч, а лакею Маршану - четыреста тысяч.
Теперь многие биографы Наполеона усматривают в прижизненной и посмертной скупости императора по отношению к своему любимому хирургу особый способ выразить уважение - этот человек не нуждался в деньгах, чтобы хорошо исполнять свой долг. Хотя кто их знает, этих императоров!
Откуда же взялось в завещании Наполеона это число - 100 тысяч франков? Говорят, это сумма, которую назвал Ларрей при первом знакомстве с тогда еще генералом Бонапартом в далеком 1797 г. Наполеон тогда спросил, что Ларрей считает солидным состоянием, а тот ответил - 100 тысяч франков.
Но и здесь мытарства Ларрея не закончились. Правительство Людовика XVIII разрешило выплатить лишь половину из того, что доктору завещал Наполеон. Спустя 35 лет, уже после смерти Ларрея, остальную сумму получил от Наполеона III сын Ларрея – все эти деньги сын хирурга потратил на создание и поддержание в родной деревне отца школы.
1804 год – как ослепить жену и принести пользу
Боль - зло!
Про операции, ампутации, сверление зубов, лечения переломов без анестезии легко читать, но самому такое перенести сложно.
Со времен Хаммурапи, когда лекари уже считались отдельной профессией, до середины XIX века люди рождались, жили и умирали, зная, что средств для обезболивания не существует. Снять боль нечем! Все осознавали, что хирург, любой хирург – это в первую очередь боль, боль сильная. Если не повезет – ужасная. Если не повезет по-настоящему – невыносимая! И ничего с этим не поделаешь!
Счастливчиками считались те, кто потерял сознание до начала операции. Эту потерю сознания даже вызывали искусственно. Способов было несколько. Во-первых, скручивание удавки вокруг шеи (буквально так!). Отсюда, кстати, и происходит название артерий шеи – «сонные». Поскольку при убирании удавки, сознание почти сразу же восстанавливается, пациенту передавливали сонные артерии на протяжении всей операции – и плевать на головной мозг!
Во-вторых, удар дубиной или молотком по голове. Была даже особая «медицинская» профессия «ударяльщиков». Искусство состояло в том, чтобы вызвать сотрясение мозга с характерной для него кратковременной потерей сознания, но не довести дело до ушиба головного мозга и уж тем более перелома костей черепа. (Для знатоков – не стоит путать этот вид «наркоза» с «рауш-наркозом», т.е. «опьянением» парами хлороформа по методу Пирогова.)
В-третьих, кровопускание – если важно, чтобы пациент во время операции не дергался и не орал, а его жизнь и здоровье не столь важны, то можно выпустить литр крови. Больной объяснимо потеряет сознание, и его можно будет оперировать.
В-четвертых, можно переохладить больного. Кроме тех, кто прибегал к такому методу специально, были и те, кто был вынужден делать это. Глава хирургов наполеоновской армии Ларрей во время отступлении из Москвы практиковал операции на улице при морозе минус 20. При этом он неизменно отмечал, в том числе в научных статьях, что раненые во время операции не чувствовали боли.
От боли люди прятались за алкоголем, дурманами и ядами (в надежде, что яд «почти убьет», но не «убьет совсем»).
И все же, главным методом ограничения боли считалась быстрота работы хирурга. Ларрей и Пирогов проводили ампутацию бедра за 3-4 минуты. Некоторые операции делались буквально за одну минуту.
Как бы то ни было, согласно английской поговорке того времени, на любой операции расходовалось по две бутылки виски – одна пациентом, чтобы перенести издевательства хирурга, и еще одна хирургом, чтобы выдержать страдания больного.
Поскольку боль была неизбежной, строились теории о ее полезности. Выдающийся врач Джеймс Копланд (тот самый, который «медицинский словарь», предшественник медицинской энциклопедии) в 1830-е заявил на Лондонском медико-хирургическом обществе: «Больные, которые страдают, доказывают, что они здоровее других, и скорее поправляются». Теперь мы бы «перевели» эту фразу так: «Если у больного не наступил болевой шок, то у больного больше шансов выжить». Но это мы – мы понимаем, что имел в виду великий Копланд, а вот современники поняли его буквально, и пошел вал статей о полезности боли.
Победа над болью казалась недостижимой. Парадоксально, но всего за несколько лет до рождения современной анестезии, в 1839 году, известный французский хирург Альфред Вельпо (тот самый, который «лейкоз», прибинтовывание сломанной руки к груди и который заместитель Ларрея по Французской академии наук) заявил, что «устранение боли при операциях — химера, о которой непозволительно даже думать… Сделать операцию безболезненной — это мечта, которая никогда не осуществится». Вельпо, кстати, отличился в истории человечества еще одним и именно этим он наиболее известен – он всерьез, с научной целью попросил приговоренного к казни моргнуть после того, как гильотина отсечет бедняге голову.
И при всем при этом шансы устранить боль в истории медицины возникали множество раз, снова и снова.
От Месопотамии до Древнего Египта, от средневековой Японии до средневековой Англии то и дело начинали использовать зелья, содержащие мак, но эти зелья не становились частью медицинской практики – кого-то они убивали, кому-то не помогали, но даже такие они казались чудом и их хранили в секрете как большую ценность. Неудивительно, что рецепты опиатных снадобий регулярно «умирали» вместе со жрецами и алхимиками, чтобы спустя несколько поколений другой жрец или другой алхимик смешал в сосуде что-нибудь похожее, столь же опасное и неэффективное, но на фоне отсутствия альтернативы кажущееся чудом.
Потом случился прорыв. Казалось, появился кандидат в обезболивающие.
В 1275 г. арагонский философ, поэт и миссионер Раймунд Луллий синтезировал эфир. Более того, он честно своим эфиром надышался (о вытяжках еще не слышали) и отметил онемение тела. Казалось бы, все «нужные» вещи случились – вещество получено, его действие обнаружено, но… Последующие 600 лет боли при операциях можно объяснить только тем, что к анестезии человечество готово не было.
Спустя двести пятьдесят лет (в 1525 г.) наркотические свойства эфира были описаны снова – и теперь более подробно – добрым толстым швейцарцем Парацельсом (который придумал, что в качестве лекарств можно использовать и искусственно синтезированные химические вещества). И опять ничего.
Еще через 15 лет (в 1540 г.) эфир вновь открыл немец Валерий Кордус (который первый учебник по фармацевтике) – то есть синтезировал собственным методом какой-то газ. Что это был эфир Луллия, знаем мы, но сам Кордус о Луллии не слышал. И вновь были отмечены анестезирующие свойства полученного газа. И вновь это никак не повлияло на лекарскую практику.
В 1680 г. эфир снова синтезировали – теперь ирландец Роберт Бойль (который «закон Бойля-Мариотта»).
В 1704 г. эфир в четвертый раз открыл Ньютон – он увлекся идеей синтеза искусственного золота (что поделать, каприз гения!), ну и синтезировал эфир.
В 1729 г. немец Августус Зигмунд Фробениус открыл эфир в пятый раз – что-то синтезировал своим методом и назвал это что-то именно этим словом – «эфир». Свой метод по примеру средневековых алхимиков Фробениус хотел сохранить в секрете (и метод был опубликован лишь после его смерти в 1741 г.), но за двенадцать лет хранения тайны эфир успели открыть еще дважды – сначала немец Георг Эрнст Шталь (который «флогистон»), а потом еще один немец Фридрих Гофман (который «теория нервизма»).
Пятьдесят лет ничего не происходило. А потом в 1794 г. англичанин Томас Беддоус (не путать с его сыном, тоже Томасом, который поэт и драматург) впервые испытал эфир для уменьшения болей – целенаправленно, понимая, что и зачем он делает. И его опыт прошел успешно! Уже в следующем году он создал целый Пневматический институт для медицинского использования различных газов, но Институт сразу сосредоточился на лечебных эффектах недавно открытого кислорода при туберкулезе. Об эфире вновь позабыли.
И вот тут вперед вырвался другой кандидат в анестетики. Сотрудник того же Пневматического института Гемфри Дэви (который электрохимия и самое великое «открытие» – Майкл Фарадей) в 1798 г. синтезировал «веселящий газ», закись азота. Он описал этот газ именно как возможное средство для обезболивания при операциях. Веселящий газ заинтересовал массы, но не как лекарство. Следующие 50 лет закись азота оставалась лишь одним из аттракционов в цирках.
Итак, к 1800-му году в руках ученых уже были и медицинский эфир, и закись азота, об обоих газах было известно, что они обладают анестезирующими свойствами, нужно было лишь прорваться через психологические барьеры…
Тут история поиска обезболивающего средства сделала очередной неожиданный поворот. В далекой, изолированной от всего мира Японии Сэйсю Ханаока (Hanaoka Seishū) провел в 1804 году первую анестезию во время операции на человеке.
Ханаока был детищем двух медицин – традиционной китайской и западной (она в Японии в те годы называлась «стиль Каспара»). Три года в 1649-1651 гг. в Нагасаки выполнял операции нанятый голландской факторией немецкий врач Каспар Шамбергер. Все, что японские лекари успели подпольно записать за эти три года, и стало «стилем Каспара». Подпольно – потому что существовал вполне официальный запрет изучать западную медицину. Этот запрет действовал много веков и продолжал действовать во времена Ханаоки, но японца это не остановило. От стиля Каспара Ханаока взял врачебный метод как таковой, использование химических веществ и их смесей в качестве лекарств и способ проведения операций. Из китайской медицины он взял «мафейзан».
«Мафейзан» был неким «вином, сдобренным дурманом», которое изобрел китайский врачеватель Хуа То (второй век, если верить легендам). Главный министр умирающей империи Хань по имени Цао Цао страдал от мигрени и держал Хуа То при себе. Однажды То задержался у больной жены, и Цао настолько вознегодовал, что приказал казнить То. Перед смертью То записал рецепт «мафейзана» и хотел отдать первому министру через тюремщика, но тюремщик побоялся взять свиток. Тогда То сжег свое сочинение.
В наше время эта легенда вызвала бы лишь литературный и, может, некоторый исторический интерес, но для Ханаоки она стала руководством к действию. Что такое «дурман», упоминаемый в легенде о Хуа То? Ханаоки решил, что речь идет о конопле, ведь опиум в Китай завезли арабские купцы лишь в VIII веке. Значит, снадобье должно быть на основе конопли и не должно содержать мака.
Ханаока экспериментировал 20 лет! Смешивал что-то и давал попробовать… жене. После приема очередной экспериментальной смеси жена ослепла, но Ханаоку это не остановило и эксперименты над бедной женщиной продолжились.
Наконец, Ханаока создал «цусэнсан» - смесь конопли, женьшеня (куда без него!), дарского дудника, сычуанского любистка, пинеллии, однопокровницы и дягиля. Выпив цусэнсан, человек через 2-4 часа засыпал и пребывал в бессознательном окоченении некоторое время. Это «некоторое время» было непредсказуемо – у кого-то 6 часов, а у кого-то все 24 часа.
13 октября 1804 г. Ханаока провел в стиле Каспара под анестезией цусэнсана операцию по удалению молочной железы 60-летней больной раком по имени Кан Айя. Пациентка выжила. Теперь к Ханаоке поехали больные со всей Японии. Лекарь провел множество операций, все – с использованием цусэнсана. Одну только мастэктомию он сделал 156 раз.
Япония оставалась самоизолировавшейся страной, и об успехах Ханаоки мир не узнал. Но в самой Японии Ханаока стал легендой – не столько из-за цусэнсана, сколько из-за надежды на то, чего может достичь врач, если будет использовать западную медицину.
А в искусстве об обезболивании в очередной раз сложилась странная ситуация - кто-то уже знал "как", но все остальные об этом так ничего и не узнали...
1806 г. - медали, политика и спасенный крестьянин
Спустя 13 лет после образования общества по спасению утопающих, английский король стал вручать медали за спасенных, а еще через 19 лет такую медаль получил первый иностранец.
В 1806 г. им стал житель Санкт-Петербурга, русский немецкого происхождения, который во время прогулки по берегу реки Вилейки (ныне Литва) вытащил из воды тонувшего крестьянина. Два часа он возился с этим крестьянином, пока не убедился, что жизни того ничего больше не угрожает.
Звали этого спасителя Александр I, и он работал в Российской империи императором. После этого случая в Российской империи тоже учредили аналогичную медаль. Она сразу стала называться «За спасения утопающих» и в таком виде дожила до наших времен.
Конечно, вручение такой медали императору было политическим актом. В прошлом году потерпела поражение Третья коалиция. В Аустерлицком сражении Наполеон разгромил войска Австрии, Российской империи, Великобритании, Швеции и Неаполя, в результате чего Неаполь прекратил свое существование как независимое королевство, а Австрия вышла из войны с огромными потерями. Войну против Наполеона продолжила Четвертая коалиция (Великобритания, Российская империя и Пруссия).
Вот пока шли переговоры о создании этой коалиции, и случилось Александру I спасти из воды крестьянина…
1812 - наполеоновский хирург и русский полковник
Доминик-Жан Ларрей был главным хирургом наполеоновской армии вторжения в войне против Российской империи в 1812 г. К тому времени он уже стал отцом скорой помощи (пока только на театре военных действий), создал профессию военного врача и стал любимцем Наполеона. Здесь я описываю просто один из любопытных клинических случаев, с которыми работал Ларрей во время русской кампании.
В период наступления врачи при французской армии в основном лечили русских раненых, а не своих. Например, после Смоленска русские бросили на поле боя 4 тысячи раненых. Французских раненых было 1200. Соответственно, на попечении Ларрея оказались и те, и другие. Нечто схожее происходило снова и снова, в том числе и после Бородино.
Там к Ларрею попал, в частности, некий полковник Соковнин 32-х лет. Он командовал Новгородским кирасирским полком и при контратаке едва не взял в плен Мюрата, однако был ранен в нижнюю часть левого бедра. Пуля раздробила кость, к тому же, похоже, порвала артерию и нерв и остановилась в подколенной впадине. Когда Соковнин попал к Ларрею, кровотечение, вроде бы, уже остановили, а пулю извлекли. Стоял вопрос, нужно ли ампутировать ногу.
По мнению Ларрея, сила удара была высокой. Значит, кость раскололась вдоль и отдельно откололась в самой нижней части поперек. Должна была также разорваться суставная сумка. В те времена подобное утверждение базировалось исключительно на интуиции врача – рентгена ведь не было. Фактически, все, что видел хирург, – это кровавое месиво на месте колена да трясущийся от шока пациент.
Если предположение Ларрея верно, нужно ампутировать. Однако в данном конкретном случае Ларрей оказался в одиночестве. Все его подчиненные (они же ученики) считали, что повреждение бедра не столь критично и ногу можно сохранить (хотя танцевать пациент, конечно, больше не сможет).
Как решались подобные споры в те времена? Год шел 1812-й, век был куртуазный, поэтому Ларрей предложил решать самому Соковнину.
Полковник полгода назад, весной, еще до начала войны, стоял со своим полком в украинском городе Пирятине. На его глазах престарелый помещик Долинский сыграл свадьбу с 11-летней девочкой. И вот в эту девочку Соковнин влюбился с первого взгляда. Долинский был согласен продать жену за 5 тысяч рублей (ну, типа, развестись при выплате ему компенсации). У полковника столько денег не было, но любовь перевесила, он залез в долги и девочку выкупил. Пока оформляли документы, напал Наполеон. Кирасирам пришел приказ выступать. Бумаги на утверждение в Петербург еще даже не отправляли, но полковой священник, принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства в тот же день влюбленных обвенчал. Юридически эта девочка (ей уже к тому моменту исполнилось 12) была замужем за двумя мужчинами. Молодая жена выехала вместе с Соковниным. Их медовый месяц продолжался, пока кирасиры продвигались от Полтавы к действующей армии. Когда полк прибыл на место, Соковнин отправил жену в свое орловское имение.
Соответственно, когда Ларрей предложил полковнику решать, тот думал исключительно о своей жене. Конечно, ему хотелось сохранить ногу. Но если гангрена, то Соковнин умрет. Это в те времена для офицера не было страшно. Страшно было то, что он умрет в плену. Значит, жена не получит никакой награды. Как же она будет жить, без денег, с одними долговыми расписками, малолетняя, не развенчанная? И как только Соковнин понял, что у его жены будет только один выход – вернуться к Долинскому, он принял решение ногу отрезать.
Едва ногу ампутировали, все ученики Ларрея собрались, чтобы ее препарировать. И обнаружили именно то, что и говорил Ларрей – расщепление бедренной кости вдоль, отделение обоих мыщелков, коленный сустав заполнен черной кровью, разрыв подколенной артерии, из которой, не смотря на тугую повязку, все это время сочилась кровь. Другими словами, скорее всего, до гангрены бы не дошло – Соковнин умер бы от потери крови. А если бы каким-то чудом кровотечение остановилось, случилась бы эта самая гангрена, и Соковнин все равно бы умер.
Теперь наступал наиболее рискованный момент лечения – выхаживание. В те времена, как известно, именно на этом этапе в основном и гибли раненые. Соковнина поместили в Колоцкий монастырь (это под Москвой), который Ларрей в тот момент превратил в крупнейший госпиталь Европы. И самый что ни на есть образцовый госпиталь.
Потом началось отступление. Ларрей не мог забрать с собой всех раненых – некоторые из них были нетранспортабельными. Он предложил желающим остаться с пациентами. Добровольцы нашлись (и они, в отличие от своих собратьев, все выжили). Остальные вместе с ходячими больными (а среди них Соковнин) пошли на запад. Одноногий полковник прошел с обозом Ларрея от Москвы до Дорогобужа (это под Смоленском). Там стало понятно, что армия покидает Россию. Ларрей дал Соковнину денег и записку к командующему русским авангардом Милорадовичу (времена были куртуазные!), и Соковнин остался дожидаться русских войск.
Конец у этой истории счастливый. Одноногий полковник вернулся к жене. На протяжении следующих 24 лет у них родилось 15 детей. Дело Соковнина попало к Николаю I, но царь его простил, официально объявив брак законным. В том же указе император, однако, требовал от подданных «впредь не допускать браков с малолетними».
1816 год – тучная дама и токарный станок
Летом 1934 г. власти деревни Плоаре в регионе Бретань (Франция) решили отремонтировать могилу врача Лаэннека на местном кладбище. Гроб выкопали и перенесли в часовню. Пока с французской эффективностью и французской же быстротой ремонтники собирались с духом, чтобы зацементировать дно и стенки могилы и привезти новое мемориальное надгробие, могила более недели стояла открытой.
В нее сразу же спрыгнул кто-то из местных жителей. И полежал на дне несколько минут. Зачем? Для исцеления от хворей и прибавки здоровья. Пока он там лежал, идея показалась правильной для другого жителя деревни, и он стал торопить первого. Едва тот вылез, второй и сам нырнул туда же. К вечеру в могиле Лаэннека полежала вся деревня. На следующий день – жители близлежащего городка Дуарнене. Потом стали приезжать и приходить бретонцы отовсюду. Говорят, за девять дней в могиле полежало несколько тысяч человек. Говорят, некоторые исцелились.
Возможно, это только легенда. Во французских и английских источниках я нашел лишь подтверждение самого факта ремонта могилы Лаэннека в том году – не более. Возможно, я плохо искал. Но даже если не было тысяч французов, прыгающих в могилу, сама история отражает отношение местных жителей к этому врачу. И это более чем через 100 лет после его смерти! Это как если бы сейчас было паломничество в мавзолей Пирогова или на могилу Образцова…
Что же сделало Лаэннека особенным для жителей Дурнене-Плоаре? В науке Лаэннек весьма известен. В 14 лет он закончил школу и стал учиться медицине. В 18 лет ушел добровольцем в республиканскую армию и стал служить в качестве помощника хирурга. В 20 лет (в 1801 г.) он стал учеником личного врача Наполеона Корвизара (который семиотика, перикардит и клапанные пороки сердца). До возраста 23 лет Лаэннек открыл перитонит как отдельный синдром, цирроз – как отдельную болезнь (и дал циррозу его имя; алкогольный цирроз, кстати, до сих пор называют циррозом Лаэннека), дал меланоме ее название и открыл, что она может давать метастазы.
Конечно, главное открытие Лаэннека было в диагностике. В те времена дети часто играли, приставляя ухо к бревну, пока товарищ царапает чем-нибудь, например, булавкой, по другому концу этого бревна. Звук получался громким и отчетливым. Лаэннек вспомнил об этих играх, когда его в 1816 г. пригласили к некой тучной даме, страдавшей, судя по всему, болезнью сердца. Из-за слоя жира ощупывание и простукивание ничего не дали. Далее надлежало послушать ухом, но дама была к тому же еще и весьма молода и стыдлива. Тогда Лаэннек свернул в трубочку лист бумаги (это по его словам, но, скорее всего, это был не листок, а тетрадь) и приставил его к области сердца. Ко второму концу он приложил ухо. И был поражен тому, насколько громко и четко был слышен стук сердца – гораздо лучше, чем если прикладывать ухо непосредственно к грудной клетке.
(Теперь часто можно прочитать, что этой первой пациенткой была компаньонка матери Лаэннека и что в это компаньонку Лаэннек был влюблен. Называют даже имя. Вот только компаньонка матери Лаэннека с этим именем умерла в 1799 г., за 17 лет до описываемого события. Так что лучше придерживаться версии самого Лаэннека – «некая молодая тучная дама».)
Открытие так поразило Лаэннека, что в тот же день он подобным способом прослушал более 100 пациентов в больнице, которой заведовал.
Трубочка из тетради оказалась недолговечной. Особенно, если слушать сотню больных. Лаэннек решил соорудить такую же трубочку, но из чего-нибудь более стойкого. Он перепробовал множество материалов – от камыша до каштана (о, Франция!), от стекла до стали, благо сам не был белоручкой. Конечным результатом его изысканий стал ровный полый цилиндр 12 дюймов в длину и 1,5 дюйма в ширину из орехового дерева. Просто цилиндр – никаких ухищрений и усовершенствований!
(Иронично, что Лаэннек отверг сталь как материал для своего устройства, потому что сталь «холодная при прикосновении к коже, особенно после мороза», но потомков его изобретения до сих пор часто делают именно из стали.)
Свой прибор Лаэннек назвал «цилиндр». Всю свою жизнь, уже официально употребляя совсем другое название, Лаэннек время от времени все равно скатывался на название «цилиндр». Другие названия, которые он перепробовал, были:
• сониметр (измеритель звука),
• пекторилок (говоритель груди),
• медицинский рожок,
• торацилок (опять «говоритель груди», но с другим латинским корнем),
• торацископ (осматриватель груди).
Дяде Лаэннека Гийому (который был учёному как отец) название «осматриватель груди» понравилось, и он «поиграл» с разными корнями, в конце концов заменив латинский корень на греческий. Так вместо «торацископа» появился «стетоскоп». На том и остановились.
Новый диагностический прибор дал взрыв новым открытиям. Лаэннек описал везикулярное, бронхиальное и амфорическое дыхание, «металлический звон», шум в сердце, «кошачье мурлыканье», шум трения перикарда, звуки аневризмы аорты. Лаэннек вдруг с удивлением обнаружил, что может связать анатомию сердца с тем, что слышит. Например, первый тон несомненно связан с закрытием клапанов сердца. У живого человека можно «услышать» эмфизему, пневмоторакс, отек легких, бронхоэктазы, туберкулез легких. Кстати, именно стетоскоп впервые в истории позволил ставить прижизненный диагноз туберкулеза, отличая это заболевание от всех остальных «пневмоний».
(Из истории болезни тех времен. К Лаэннеку обратилась 27-летняя пациентка с лихорадкой и кашлем. И все бы ничего, но дама никак не могла замолчать. Рот не закрывался. Она не могла не говорить. А как слушать, если пациентка беспрерывно болтает? Лаэннек делал замечания, пытался ловить паузы между фразами, но ничего не помогало. И тут обнаружилось, что голос в определенной точке груди звучит в разы громче и четче. Как такое может быть? Это было похоже на то, как кричать в большую посудину, – звук возвращается громким. Лаэннек предположил, что в этом месте в легких находится туберкулезная каверна. Через год на вскрытии этой пациентки именно там каверну и обнаружили.)
Мир звуков человеческого тела, который открылся перед Лаэннеком, был столь огромен, безграничен, что казалось, теперь врач может «смотреть» внутрь больного и «видеть» его органы и его болезни. За 3 года Лаэннек услышал столько, что это не смогло поместиться в одной книге и пришлось издавать его труд в двух томах (1819). К каждому экземпляру первого издания прилагался стетоскоп. А кто их делал? Один-единственный человек – сам Лаэннек. Так что пока типография печатала его монографию, Лаэннек стоял за токарным станком.
Реакция медицинского сообщества была странной. Официально – холодной (к тому времени Лаэннек уже порвал с миром наполеоновских медиков, а они были основой французской медицинской науки и в посленаполеоновские времена). А неофициально – каждый счел необходимым сходить к Лаэннеку и попросить у него стетоскоп. Париж большой, и Лаэннек несколько лет каждый вечер становился к токарному станку – иначе с наплывом желающих было не справиться. (Кстати, Лаэннек точил стетоскопы до самой своей смерти. Когда он умер, в его мастерской нашли несколько десятков стетоскопов на разных стадиях готовности.) Дошло до того, что в стетоскопоманию включились даже пациенты – они осознанно выбирали врачей со стетоскопом и избегали врачей без оного.
Стандартный набор парижского врача на выпуск из медшколы в 1820-е: руководство Лаэннека за 15 франков и стетоскоп. Если сделанный самим Лаэннеком – бесценный, если «подделка» – то 3 франка. Такой набор (18 франков) – это 200 долларов в наше время.
Теперь врача оценивали как музыканта – по слуху, и это вновь подтверждало старую истину: медицина – это не наука и не ремесло, это искусство.
Составитель медицинской энциклопедии Мера писал, что аускультация (т.е. выслушивание) при помощи стетоскопа восхитительна, только жаль, что теперь врачи могут утратить виртуозные навыки диагностики по пульсу, цвету мочи и запаху кала. В наши времена, спустя двести лет, профессора в медуниверситетах вот так же жалуются, что молодая поросль в современных больницах сразу кидается к УЗИ и МРТ, так и не взглянув на пациента. Ответ Лаэннека на слова Мера был таков: «Это все равно что отказываться ездить по Парижу в кабриолете из опасения утратить навык перепрыгивания через лужи на тротуаре».
За границей первыми стали пользоваться новым изобретением врачи английского военно-морского флота. Съездить в Париж и вернуться оттуда с цилиндром Лаэннека стало для них не просто модой, а признаком шика.
А у Лаэннека прорыв следовал за прорывом. Главная болезнь того времени – туберкулез, и его оказалось довольно просто диагностировать с помощью стетоскопа. Собственно именно Лаэннек и назвал чахотку «туберкулезом». Интересно, что на вскрытиях туберкулезных больных Лаэннек сам заразился этой болезнью, но долго не хотел признавать этого, пока его брат, воспользовавшись его же изобретением, не прослушал все описанные им же самим признаки запущенного процесса. От туберкулеза Лаэннек и умрет в 1826 г., через 10 лет после своего изобретения.
Было ли изобретение стетоскопа причиной, из-за которого бретонцы спустя и сто лет после смерти помнили и любили Лаэннека, а также, возможно, прыгали в его могилу? Мог ли средний житель бретонской глубинки оценить эпохальность открытия земляка?
Наиболее вероятно, дело было в другом. Лаэннек был для бретонцев олицетворением бретонскости. Он свободно говорил на кельтском языке (и даже написал в юности поэму на этом языке). Но этого мало. В молодости Лаэннек стал центром скандала, из-за которого ему пришлось «поляризоваться», занять четкую позицию, которая совпала с тем, как бретонцы представляли себе идеального бретонца.
В Париже наполеоновских времен врачи делились на три круга по возрасту: старики, «застрявшие» в дореволюционных, королевских временах; среднее поколение сподвижников Наполеона и, наконец, молодежь, тоже, вроде бы, поддерживающая императора и его окружение, но поддерживающая критически.
Все обострилось, когда Лаэннек, представитель медицинской «молодежи», и Дюпюитрен (который контрактура Дюпюитрена), представитель наполеоновских «зрелых» врачей, поссорились из-за меланомы и вообще опухолей.
(Дюпюитрен, кстати, вошёл в историю, как самый богатый врач всех времён и народов. В те времена у него было несколько миллионов(!) – по крайней мере 3 миллиона, поскольку когда свергнутому Карлу X понадобились деньги, Дюпюитрен предложил королю миллион франков, заявив, что у него есть еще миллион для дочери и еще один – на старость. Три миллиона тогдашних франков – это, между прочим, 600 кг золота (35 млн долл). А скорее всего, этих миллионов-то было больше, чем три! И это только на лечении больных! Никаких немедицинских доходов!)
В самом начале XIX века Лаэннек был учеником и сотрудником Дюпюитрена. Лаэннек считал, что Дюпюитрен украл у него идею разделения опухолей на доброкачественные и злокачественные и описание маланомы. Дюпюитрен считал, что украл как раз Лаэннек. Как бы то ни было, случился публичный скандал, и Лаэннек был вынужден противопоставить себя «зрелым» наполеоновским врачам. И оказался среди таких же, как он, бунтующих молодых медиков. Многие из медицинской молодежи тогда открыто выражали разочарование в «солдатах империи».
Молодые бунтовщики все делали наоборот: бесплатно лечили бедных, публично критиковали императора, учили мертвые языки и читали Гиппократа в оригинале, бравировали своей крепкой католической верой, испытывали все новое не на бедняках, а на ком придется – без выбора по признаку платежеспособности.
Когда папа Пий VII приезжал в Париж венчать Наполеона на императорский трон, ему представили главу студентов-католиков, и это, конечно, оказался Лаэннек. Папа назвал Лаэннека «чудом».
Неожиданно вот эта позиция «делать все наоборот» снискала бунтующей медицинской молодежи немалую поддержку не только в религиозной французской глубинке, но и в самом Париже, где, как выяснилось, было полно затаившихся противников режима. Именно среди этих противников Лаэннек и оказался нарасхват – получить его услуги хотел каждый. «Лаэннек – мой лечащий врач» стало одним из признаков приверженности католицизму и пассивной оппозиции императору.
В 1809 г. парижский кардинал сделал Лаэннека своим личным врачом, и Лаэннек впервые почувствовал себя состоятельным человеком. Когда Париж наводнили раненые из отступающей армии Наполеона, Лаэннек собрал в одной больнице всех бретонцев (их язык все равно никто, кроме него, не понимал) и лично лечил их всех – не забывая, конечно, при этом ежедневно приглашать в палаты бесчисленных католических священников.
Когда Париж пал, Лаэннек вдруг оказался главным среди медиков, угодных новому режиму (и получил в управление лучшую парижскую больницу). Если в 1805 г. Лаэннек получал гонорар 4 франка за лечение больного-астматика, то в 1808 его гонорар вырос до 3400, а в 1822 кто-то заплатил ему 43 тысячи. (Для понимания – это не за осмотр или один прием, это за лечение «до победы».) У Лаэннека лечились умирающая мадам де Сталь, Шатобриан (тот самый), будущая королева (супруга Карла X). И при этом Лаэннек даже в эти годы продолжал точить на своем токарном станке стетоскопы и вести бесплатный прием бедняков (и так уж получалось, что это часто были бретонцы).
Похоже, это любовь к Бретани и бретонцам, это жизнь «по-бретонски» в сочетании со славой и богатством и сделали Лаэннека легендой, пережившей самого Лаэннека и сохранявшейся по крайней мере и через сто лет после его смерти. Ну а прыгание в могилу – это символ, пусть даже этого на самом деле и не было.
1824 год - полуасфиксия и Ланцет
(Эта миниатюра контекстно связана с новеллой "1804 год - как ослепить жену и принести пользу".)
К 1800-му все было готово для того, чтобы появилась анестезия и больные наконец перестали корчиться от боли на операционном столе и в кресле стоматолога. Были синтезированы медицинский эфир и закись азота, для обоих газов было описано обезболивающее действие, но… Еще полвека прорыва не происходило.
Обычно это объясняют тем, что использование этих газов сопряжено с опасными осложнениями. На самом деле, медики в те времена толком о побочных эффектах ничего еще не знали. Просто никому даже в голову не приходило, что всерьез, в реальной практике, на реальном пациенте можно применять газы. Это как? Прям как настоящее лекарство? Вот так войти в операционную, а там эфир булькает и… и что? Нет, такое в голове не укладывалось. Наверное так же, как сейчас мы не воспринимаем всерьез возможность генетической модификации людей для, скажем, освоения дна океана.
Большую часть XIX века «веселящий газ» и эфир использовались только в цирковых представлениях. Добровольцам предлагали подышать газом (это, кстати, к вопросу о том, боялись ли в те времена побочных эффектов!), а потом публика смеялась над странным поведением, походкой и бессвязными речами надышавшихся.
Первым, у кого в голове «сложилось», оказался английский врач Генри Хикмен (Henry Hill Hickman). В 1823 г. он провел несколько экспериментов на животных, весьма жестоких экспериментов. Он «душил» подопытных собак углекислым газом «до беспамятства», потом отрезал часть тела животного и следил, есть ли реакция на боль. К 1824 г. он перешел с углекислого газа на эфир и закись азота, и последняя ему понравилась больше всего. Свой метод Хикмен без особого лукавства назвал «полуасфиксия».
Хирурги, однако, над его работами только смеялись. Хикмен написал письмо президенту Лондонского королевского общества, которым в это время был… как раз Дэви, первооткрыватель «веселящего газа»! Но секретарь письмо своему шефу не передал. В 1826 г. в «Ланцете» (да, да, том самом!) появилась большая статья под названием «Хирургический вздор». Статья была посвящена Хикмену и откровенно над ним издевалась (какие были времена! в «Ланцете» печатали сатиру!). Отсутствие ответа от Дэви и публичный позор вынудили Хикмена в 1828 г. поехать во Францию.
В те времена вся мировая наука была сосредоточена в «научном треугольнике» Англия-Франция-Германия. При этом Франция считалась среди них наиболее передовой. Первые шаги в Париже дались Хикмену на удивление просто. Руководитель медицинского направления во Французской академии наук барон Ларрей еще помнил, как в наполеоновские времена оперировал в России раненых на лютом морозе, и те не чувствовали никакой боли. Так что Ларрею сама идея анестезии не казалась странной. Была создана комиссия из 5 светил, и на этом удача от Хикмена отвернулась. Комиссия сочла идею «иллюзией».
Разуверившийся, разочаровавшийся Хикмен вернулся в Англию, забился в глушь, в деревню, и попытался там начать новую жизнь – стать обычным скромным сельским врачом. В следующем году, однако, он умер от сифилиса.
После столь громкого фиаско идея наркоза покинула «научный треугольник». Даже если у кого-то из медиков в Англии, Франции или Германии и возникала мысль, что, возможно, Хикмен был не столь уж неправ, идти по его стопам не хотелось никому.
1842 год - а тем временем в глухомани...
(Эта новелла контекстно связана с:
• новеллой "1804 год - как ослепить жену и принести пользу" и
• миниатюрой «1824 год - полуасфиксия и Ланцет»)
Неудача Хикмена отбросила идею обезболивания назад. Его пример стал в 1830-е серьезным предостережениям для любого исследователя в «научном треугольнике мира» (Франция-Англия-Германия). Нужно было либо ждать, пока сменится поколение ученых, либо надеяться, что прорыв произойдет в какой-нибудь второстепенной с точки зрения науки стране.
Случилось последнее. В то время в научном мире Северо-Американские Соединенные Штаты выглядели как, ну, скажем, нынешняя Индия – есть деньги, есть экономическое развитие, есть большие ожидания, есть шальные миллионеры, есть какие-то пока скромные амбиции в науке, есть даже парочка наукоподобных открытий, но… серьезная наука? После Хикмена, однако, только в подобной стране и можно было сделать следующий шаг.
Для начала в Джорджии, глухой глубинке страны, которая в те времена сама являлась глухой глубинкой, медицинский эфир применил при операции на человеке Кроуфорд Лонг (Crawford Williamson Long). Это было первое в истории применение наркоза на человеке.
Тридцатого марта 1842 г. Лонг пропитал эфиром полотенце, положил его на лицо пациента и провел операцию по удалению опухоли шеи. Эффект обезболивания он увидел, оценил и продолжил использовать своё полотенце – при других операциях и даже при родах, всего у 7 пациентов.
Хикмен "споткнулся" на том, что после многочисленных опытов на животных хотел заручиться поддержкой официальной науки (в лице соответствующих академий Англии и Франции) на проведение наркоза человеку. Лонг же "не заморачивался". Зачем ему одобрение официальной науки? Он просто взял и применил.
Все эти операции Лонг проводил как просто обычные, рутинные операции, он ничего не исследовал, не изучал и не отслеживал. При этом, однако, он все же подозревал, что делает что-то не совсем правильное, потому ничего не публиковал до 1849 г., т.е. до момента, когда наркоз усилиями других врачей не стал официально признанной процедурой. Да и тогда статья вышла в забитом и никому не известном «Южном медицинском и хирургическом журнале» (известность этот листок приобрел уже пост-фактум, в XX веке, как раз благодаря статье Лонга).
Более того, после того, как анестезия стала признанной процедурой, Лонг попытался вырвать свою долю в возможной стотысячной награде Конгресса, потребовав от сенатора от Джорджии провести в Конгрессе слушания по своему приоритету. Лонг много сутяжничал и наплодил тонны юридических документов, но прижизненно никакого признания не получил.
Сегодня в США есть такой праздник, День врачей (Doctors Day), и он празднуется 30 марта, т.е. в день первой анестезии, проведенной Лонгом. В Джорджии в 1920 г. «нарезали» кусочками из смежных округов (каунти) еще один округ и назвали его именем Лонга (Long County). Лонг есть на американских марках, его статуя стоит в Капитолии, а экземпляр той самой статьи хранится в Национальной библиотеке.
Такое отношение к Лонгу становится понятным, если вспомнить, что он стал первым американцем, совершившим открытие в медицине.
1844 год - цирк, лекция и зубы
С точки зрения контекста эта миниатюра связана с:
новеллой "1804 год - как ослепить жену и принести пользу",миниатюрой «1824 год - полуасфиксия и Ланцет» иминиатюрой «1842 год - а тем временем в глухомани...»
Пока Лонг втихомолку что-то там делал в своей глуши, эфир и закись азота оставались аттракционами. Незамысловатые увеселения устраивались в цирках. Для более взыскательной публики проводились научно-популярные лекции.
Одну из таких лекций в декабре 1844 г. посетил 29-летний стоматолог из Коннектикута Хорас Уэллс (Horace Wells). На ней добровольцам давали подышать веселящим газом, а потом наблюдали за их поведением. Уэллс заметил, как один из добровольцев, местный аптекарь, так распрыгался по всей аудитории, что разбил колено, стукнувшись о скамейку, но никакой боли не почувствовал. На следующий день Уэллс провел опыт над собой, причем пригласил на него коллег. Уэллс попросил своего друга-стоматолога удалить ему под закисью азота зуб. Боли при этом он не почувствовал.
Вот это как раз и было первым публичным применением наркоза на человеке. Никто ничего от медицинского сообщества не утаивал. Именно в тот день наука узнала, что наркоз можно успешно применять на человеке. Сообщались наименование газа, дозировка, продолжительность, контрольные показатели и т.д. Конечно, Уэллс тоже "не заморачивался" по поводу получения одобрения от официальной науки, но он хотя бы поставил опыт на себе!
Именно 11 декабря 1844 г. (а не 1842 г.) является днем рождения анестезиологии.
Уэллс не жалел сил, чтобы пропагандировать свой метод обезболивания. После опыта над собой он провел удаление зубов еще 12 пациентам, все успешно. В Хартфорде, Коннектикут, где жил Уэллс, в то время еще не было своего госпиталя. Центром медицинской науки США считался Бостон, и именно туда и отправился Уэллс.
Двадцатого января 1845 г. он с помощью своего давнего друга, студента Гарвардской медицинской школы Уильяма Мортона провел демонстрацию в Массачусетской больнице общего профиля (Massachusetts General Hospital). Эта демонстрация стала катастрофой – газ подавался неправильно, пациент, которому удаляли зуб, кричал от боли, хотя после операции о боли вспомнить не мог. Уэллс немедленно вернулся в Хартфорд.
Через три месяца он, будучи тяжело больным, объявил в газете, что распускает свою медицинскую практику.
1846 год - кислота, Гражданская война и наркоз
С точки зрения контекста эта миниатюра связана с:
новеллой "1804 год - как ослепить жену и принести пользу",миниатюрой «1824 год - полуасфиксия и Ланцет», миниатюрой «1842 год - а тем временем в глухомани...» иминиатюрой «1844 год - цирк, лекция и зубы»
Уэллс после неудачи демонстрации наркоза в начале 1845 года в Бостоне сдался. Закрыл практику. Ушел из медицины.
А вот ассистировавший ему студент Уильям Мортон (William T. G. Morton) – нет. Спустя полтора года, в октябре 1846 г., Уильям Мортон провел успешную публичную анестезию медицинским эфиром хирургическому больному (удаление опухоли шеи).
Мортон, конечно, присвоил себе идею наркоза как такового. И основные подходы – как подавать газ и за чем следить. К чести Мортона, однако, стоит сказать, что прямого воровства он не совершил. Уэллс применял закись азота, а Мортон – эфир, Мортон разработал что-то вроде первой маски для наркоза, много экспериментировал на себе. Кроме того, Мортон не ограничился обезболиванием удаления зуба – это он тоже проделал – но применил наркоз на самой настоящей хирургической операции.
Уэллс попытался вернуть себе приоритет в открытии наркоза, но безуспешно. Его письмо было опубликовано в газетах, но никаких последствий не имело, а сам Уэллс был слишком болен, чтобы продолжать борьбу. (Наверное, уместно упомянуть, что спустя тридцать лет подобная история произошла в Европе, где Нейссер попытался украсть честь открытия возбудителя проказы у Хансена. Хансен тоже пошел по пути публикации письма. Но та история благодаря вмешательству великого и ужасного Вирхова повернулась другим образом – к полной сатисфакции Хансена).
В ноябре 1846 г., через месяц после триумфа Мортона, Уэллс запатентовал «ванны с душем» и стал ими торговать. Потом съездил в Париж, планируя начать бизнес перепродажи французских картин в США. Будучи во Франции он вновь попытался вернуть себе приоритет на изобретение наркоза. Вновь безуспешно. Вернувшись, поселился в Нью-Йорке, где экспериментировал с хлороформом и стал хлороформным токсикоманом. В январе 1848 г. в свой 33-й день рождения он выбежал из дома в невменяемом состоянии и плеснул серную кислоту на одежду двух проституток. Когда хлороформная дурь развеялась, он попросил тюремных стражников сопроводить его домой, чтобы забрать набор для бритья. Они согласились. Скрывшись в ванной комнате, Уэллс несколько раз вдохнул хлороформ и перерезал себе левую бедренную артерию. Умер через несколько минут.
Тем временем Уильям Мортон вел тяжелую борьбу за то, чтобы его признали первооткрывателем наркоза. Научный мир, однако, соглашался лишь на определение «первый, кто продемонстрировал» (так это формулируется и сегодня). Мортон попытался скрыть, что свою анестезию он делал эфиром, назвав газ летеоном, что было глупо, поскольку все отлично знали, что это был эфир. Тем не менее, Мортон получил-таки американский патент на летеон (США в те времена были третьестепенной страной в научном мире). Одна из бостонских газет назвала этот патент «несправедливым и попирающим свободу». Мортон попытался получить патенты на летеон в странах «научного треугольника» (Франция-Англия-Германия), и, естественно, получил категорический отказ.
Мортон не унывал и попытался получить то ли 100, то ли 200 тыс. долл. от Конгресса в качестве компенсации за труды по разработке наркоза. Формально ему не отказали, но денег не выдали – началось то, что известно в истории как «война эфиров» (множество людей, Лонг в их числе, пытались доказать, что это они открыли анестезию). В конце концов, Конгресс пошел по очень бюрократическому пути – потребовал сопроводить заявку на компенсацию таким количеством подтверждающих документов, что даже Мортон отступился (Лонг еще некоторое время плодил бумаги, но потом и он сдался).
Один из друзей Мортона начал кампанию в Бостоне, чтобы собрать добровольные пожертвования в сумме 100 тыс долл и «компенсировать скупость Конгресса», но к этому моменту репутация Мортона была настолько разрушена, что из этой затеи ничего не вышло. Более того, на суде над одним убийцей, где Мортон выступал на стороне защиты, убийцу осудили – по всеобщему мнению именно потому, что Мортон ратовал за оправдание.
В ходе гражданской войны Мортон пошел полевым хирургом в армию Севера, там широко применял эфирный наркоз, и это помогло ему хоть как-то восстановить репутацию.
Уже после окончания войны, в 1868 г., он как-то ехал с женой в карете по Нью-Йорку, но неожиданно выскочил из экипажа и бросился в озеро в Центральном парке. Его вытащили и отвезли в больницу. Он утверждал, что бросился в воду, чтобы «охладиться». В тот же день Мортон умер. На вскрытии у него обнаружили инсульт.
Как бы то ни было, наркоз был выпущен в жизнь и, начиная с конца 1840-х, облегчал страдания тех, кто попал в руки хирургов и стоматологов, – независимо от не утихавших споров о приоритете. В США до сих пор не принято отдавать приоритет кому-либо из участников этой истории. Обычно называют всех, а датой открытия наркоза расплывчато указывают 1842-1846 гг.
Первый профессиональный анестезиолог появился в 1847 г. Это случилось в Англии, а таким первым анестезиологом стал Джон Сноу (John Snow) - тот самый, который открыл пути распространения холеры. Уже в 1853 г. он провел хлороформный наркоз королеве Виктории во время родов принца Леопольда, а потом в 1857 г. при рождении принцессы Беатрис.
Первый профессиональный анестезиолог в СССР появился в... 1952 г. До 1952 г. такой специальности ни в Российской империи, ни в СССР не существовало. Анестезией занимались хирурги.
1847 год - наследственное проклятье божье
Проказу, она же лепра, во времена Сердневековья считали не болезнью, а проклятием божьим. Поэтому решение о том, болен человек или нет, выносил не лекарь, а священник. Неудивительно, что в разряд проказы попадали вполне невинные кожные заболевания. Еще Гиппократ, похоже, под названием «проказа» описал псориаз. Больных принуждали к самоизоляции – над ними, живыми, производили погребальный обряд, им не разрешаливходить во многие города, нельзя было посещать церкви и рынки, нельзя было подходить к проточной воде, нельзя прикасаться к чужим вещам, нельзя разговаривать со здоровыми, больных заставляли носить бубенчики на одежде, чтобы здоровые могли вовремя убежать и т.п. Продолжением идеи об изоляции были лепрозории, своеобразные карантины. Первый лепрозорий появился в XI веке, а в XIII их в Европе было уже более 19 тысяч. При отсутствии четких критериев диагностики количество прокаженных в Европе подчас достигало уровня 1 больной на 12 здоровых, т.е. в каждом городке, в каждой деревне был свой прокаженный.
При этом уже тогда заметили, что контакты, даже частые и близкие, отнюдь не обязательно приводят к болезни. Во всяком случае, чумой или оспой заболевают на раз, а лепрой – нет. Ну, оно и не удивительно, это ведь проклятие божье, а не болезнь, а проклятием господь наказывает за грехи, а не за прикосновения. Например, монахи, ухаживавшие за прокаженными в лепрозориях, заболевали крайне редко.
Потом Европа внезапно и быстро от проказы очистилась – в XVI веке количество больных резко упало. Почему? Неизвестно. Наиболее вероятна теория о том, что мутировал возбудитель. Однако, при исследовании средневековых захоронений было установлено, что ДНК возбудителя не менялось. Есть теория, что эпидемия чумы XVI века выкосила больных лепрой, и это прервало цепочку передачи болезни, однако эпидемии чумы бывали и раньше, но к такому эффекту не приводили. Упоминают также окончательное «замирение» викингов, которые, скорее всего, перевозили проказу на своих мехах, а также успешную борьбу с серой мясной мухой (она крупнее и злее домашней мухи), которая, скорее всего, способна переносить бациллы. В общем, неизвестно.
Проблема перестала быть животрепещущей, в большинстве стран проказа исчезла, а тут как раз подоспела эпоха Просвещения, подвергавшая все и вся сомнению. Заразность проказы была подвергнута сомнению, и на протяжении трех веков считалось, что это не инфекция и даже не болезнь (как бы порадовались средневековые священники!), а деградация организма, вызванная невыносимыми условиями жизни.
К середине XIX века проказа в Европе оставалась только у устьев больших рек на юге континента и в Норвегии – но в Норвегии особенно. Это была последняя страна, где прокаженных можно было запросто встретить на улице. Считалось, что больных лепрой в Норвегии было около трех тысяч. Возможно, «норвежский феномен» был наследием викингов, которые на протяжении тысячи лет упорно привозили из своих набегов меха. Одна из теорий, кстати, считает, что проказа в античные времена была «локальным» заболеванием Ближнего Востока. Римские легионы, минуя сам Рим, завезли ее из Египта в Британию, а оттуда уже викинги распространили по всему континенту.
Клиническое и патоморфологическое (т.е. по результатам вскрытий) описание лепры, навсегда «переселившее» проказу из разряда «проклятий» и «дегенераций» в разряд болезни, было дано, как это ни удивительно, лишь в середине XIX века. В 1847 г. это сделал главный лепролог Норвегии Даниель Даниельсен (Daniel Cornelius Danielssen). Фактически он описал две болезни – ту, которая протекает с буграми, язвами и «львиным ликом» (как раз ее чаще всего имеют в виду, когда говорят о проказе), и ту, которая «лишает чувствительности» (симптом Даниельсена) и протекает с пятнами и отмиранием нервов. При том, что природа болезни была все еще неизвестна, Даниельсен сумел доказать, что это два варианта одного и того же заболевания.
Но Даниельсен был также уверен, что проказа – это инфекционное заболевание. Чтобы это доказать, он втирал гной из язв прокаженных себе в царапины на коже. Но это еще ладно. Он втирал этот гной также своим сотрудникам и добровольцам-пациентам с другими диагнозами. Проказой никто не заболел. Отсюда был сделан вывод, что лепра – это не инфекция, а наследственное заболевание. Такой взгляд на проказу продержался 25 лет, пока зять Даниельсена доктор Хансен не обнаружил возбудителя.
У исследований Даниельсена было еще одно последствие. Больные лепрой, у которых он брал материал, болели также и туберкулезом, и в результате втирания гноя себе в кожу Даниельсен заболел костным туберкулезом. От него туберкулезом заразились его жена и четверо детей (одна из дочерей как раз была женой Хансена). У них болезнь приняла легочную форму, и они все от этого туберкулеза умерли.
1847 год - болезнь любит отделение получше
В марте 1847 года 29-летний акушер Земмельвейс (Ignaz Philipp Semmelweis) получил в Венеции, где он был на отдыхе, письмо из Вены. Его друг и коллега по Венской больнице общей практики Яков Колечка погиб из-за того, что во время вскрытия роженицы, умершей от родовой горячки, студент случайно порезал ему скальпелем палец. Уже назавтра у Колечки воспалились лимфатические узлы и вены на руке. Процесс стремительно разлился по всему телу, вызвав плеврит, перикардит, перитонит, менингит и даже гнойное воспаление глаза. К вечеру следующего дня Колечка умер. Диагноз, как ни парадоксально, был тот же – «родильная горячка». Друг Земмельвейса умер от той же загадочной болезни, которая только за один прошлый год убила в клинике Земмельвейса 459 женщин. Именно от этой болезни Земмельвейс «прятался» в Венеции – ему совершенно необходимо было хоть немного отвлечься от тяжелых раздумий, непонимания ситуации и ощущения бессилия. И вот эта болезнь настигла Земмельвейса здесь, в Венеции. И настигла наиболее болезненным, трагическим способом – смертью друга. Земмельвейс прекратил свой отпуск и 20 марта вернулся в Вену.
Так началась одна из самых известных и самых печальных историй на пути развития медицины. Через 18 лет она закончится смертью самого Земмельвейса – от побоев санитаров психбольницы, в которую его поместят друзья, у него разовьется та самая «родильная горячка».
А пока шел 1847 год. Великая тайна медицины будет раскрыта лишь через 25 лет. О роли микробов как причины «заразы» еще ничего не известно. Врачи объясняют инфекционные болезни тысячью разных способов – миазмы, наследственность, тяжелые условия жизни, «несчастливая судьба», дисбаланс организма (отголосок теории четырех соков по Галену). Соответственно и лечат – разводят руками. Ну, могут порекомендовать усиленное питание. И, конечно, прописать постельный режим.
Руководство Венской больницы нашло еще более экзотическое объяснение родильной горячке – влияние атмосферы, земли и космоса. Буквально так. Это была официальная позиция больницы. На немецком языке эта длинная фраза превращалась в длинное и замысловатое слово, выглядевшее в печатном виде вполне научным термином.
Смущало иное – в другом родильном отделении той же больницы смертность рожениц из года в год была в разы меньше. Не на проценты меньше – в 3-4 раза. За прошлый 1846 год в отделении, где работал Земмельвейс, – оно называлось Первая клиника – рожало 4010 женщин, 11,4% умерло. В другом отделении (Вторая клиника) рожало 3754 женщин, умерло 2,8%.
Была ли между этими отделениями какая-либо разница? Была. Первая клиника была образцово-показательной, устроенной наилучшим образом, с лучшими дипломированными врачами. Она получала больше денег. Заведовал ею известный (в те времена) профессор Иоганн Кляйн. Вторая клиника задумывалась как «вариант попроще», в ней работало много переученных повивальных бабок, она была тесной, скученной. Именно от Второй клиники можно бы было ожидать плохих результатов. Но реальная ситуация многие годы оставалась обратной.
Земмельвейс был ассистентом Кляйна. Кляйн как «высоко летающий» ученый в дела клиники не лез, повседневные решения принимал Земмельвейс. Понятно, что он сильно переживал из-за печальных результатов работы его «образцового» отделения. Не будь Второй клиники, все было бы, наверное, не так ужасно. В конце концов, родительная горячка считалась неизбежным злом. От нее погибало множество женщин по всему миру. Но соседство Второй клиники, отделения той же больницы, не позволяло спрятаться за это спасительное объяснение. Хуже того, даже среди женщин, родивших на улице, смертность была ниже, чем в Первой клинике. Похоже, влияние «атмосферы, земли и космоса» концентрировалось исключительно на Первой клинике.
О ситуации было отлично известно в городе. Женщины «подгадывали» свою госпитализацию в родильное отделение под дни дежурства Второй клиники. Женщины, которым не повезло, и их привозили в больницу в дни дежурства Первой клиники, на коленях умоляли положить их во Вторую. Часто женщины специально затягивали свой приезд, чтобы родить на улице, а уже потом быть госпитализированными.
Первая и Вторая клиники были отделениями одной больницы и работали, в общем-то, одинаково. Но какое-то объяснение же должно было быть! Земмельвейс решительно устранял одно за другим все отличия. Он даже приказал проводить религиозные обряды так же, как во Второй клинике. Ситуация не улучшалась. Земмельвейс был на грани душевного срыва, и 2 марта 1847 году уехал в Венецию, чтобы отвлечься. Родильная горячка напомнила о себе даже там.
Обстоятельства смерти Колечки заставляли думать о чем-то, связанном с трупами. В конце концов, Колечка умер от мелкого ранения именно во время вскрытия.
И тут Земмельвейс увидел наконец отличие между двумя клиниками, которое раньше не замечал и которое было перед его глазами все это время!
В Первой клинике учились студенты-медики Венского университета. Они постоянно участвовали во вскрытии трупов. Во Второй учились женщины, осваивавшие профессию повивальных бабок. Их на вскрытия трупов не водили.
Получалось, что студенты, возвращаясь из морга, разносили по клинике «трупные частицы». Как разносили? На одежде? На руках?
Наиболее сильный трупный запах имела как раз не одежда. Запах оставался в основном на руках. Наверняка этот запах был запахом тех самых «трупных частиц». Соответственно, если отмыть руки так, чтобы не было запаха, то и частиц не останется.
Мыло помогало не слишком хорошо. Земмельвейс перепробовал несколько веществ и остановился на хлорированной извести. Она смывала запах быстро и полностью.
15 мая 1847 года Земмельвейс перед входом в Первую клинику поставил таз с хлорной водой и обязал всех, кто хотел войти внутрь, мыть в этой воде руки.
Смертность в Первой клинике составляла в апреле 18,3%, в июне она упала до 2,2%, в июле – до 1,2%, т.е. стала меньше, чем во Второй клинике! А потом случилось неслыханное! В течение двух месяцев подряд смертность была… нулевая!
Родильная горячка (послеродовой сепсис) – это не одно заболевание, а сборное название для инфекций, вызываемых стрептококком, стафилококком, гонококком, кишечной палочкой, пневмококком, дифтерийной палочкой и т.д. Родовые пути роженицы представляют собой раневую поверхность (напр., шейка матки в подавляющем числе случаев имеет несколько надрывов). Прикосновение рук, загрязненных каким-либо из этих микроорганизмов, инфицируют эти раны. Далее зараза распространяется по лимфатическим сосудам, вызывая генерализованный процесс, тот же сепсис. Поскольку и бактерия может быть разной, и пути ее распространения по организму могут быть разные, родильная горячка клинически выглядит у разных пациенток совершенно по-разному, оставаясь при этом по сути одной патологией. Мытье рук хлорными растворами, пусть даже эпизодическое (после посещения морга), значительно уменьшало бактериальное загрязнение рук и соответственно уменьшало риск заражения рожениц.
В наше время то, что придумал Земмельвейс, называется асептикой. Раствор хлорированной извести, таким образом, стал первым в истории антисептиком. Чуть позже, после явного случая заражения всех женщин одной палаты через акушерский инструмент, Земмельвейс придумал «замачивать» в хлорированной извести и медицинские инструменты, сделав ее заодно и первым дезинфектантом.
Кстати, в этом же исследовании Земмельвейс впервые применил отслеживание во времени уровня смертности как статистический показатель.
На этом счастливая часть истории заканчивается и начинается несчастливая. Метод Земмельвейса был осмеян. Как-то никого не взволновал результат, но всех задел процесс достижения результата и объяснения, почему этот метод работает.
Так что, все дело в чистоте и только в ней? А как же условия жизни, наследственность, дисбаланс внутренней среды пациента? А как же индивидуальный подход к каждому больному? Земмельвейс сам на вскрытиях был? Он видел, что одна родовая горячка на другую не похожа? Что ж он всех гребет под одну гребенку?
Что, Земмельвейс посмел назвать руки всех подряд врачей грязными? Он вообще понимает, что он говорит о руках не сброда какого-нибудь, а высокообразованных, уважаемых членов общества? Обозвать руки культурных людей грязными!
Что за трупные частицы такие?
В Англии Симпсон (тот, который внедрил хлороформный наркоз) просто не понял статьи Земмельвейса, решил, что они призваны доказать, что родильная горячка заразна, а ведь это писал еще Оливер Холмс! Работающего метода он «не заметил».
Даже «великий и ужасный» Вирхов (который «все клетки из клетки») с его строгим подходом к доказательной базе выступил на стороне противников Земмельвейса.
Контракт Земмельвейса с Венской больницей не был продлен. Земмельвейс вернулся в Венгрию, но только что было подавлено венгерское восстание 1848 года, и венгры воспринимали Земмельвейса как коллаборациониста, предателя, который в момент патриотической войны работал на завоевателя. Все, что смог получить Земмельвейс, была неоплачиваемая работа в одной из мелких больниц. При первом посещении этой больницы он в первой же палате обнаружил свежий труп роженицы, а другая женщина была в агонии. Под руководством Земмельвейса смертность рожениц в той больнице быстро упала до 0,85%. Кстати, в той же больнице Земмельвейс впервые сделал смену постельного белья после одного больного перед поступлением другого обязательной.
В 1855 году из-за австро-венгерских трений Земмельвейс, однако, неожиданно выиграл конкурс и возглавил роддом Пештского университета. Спустя 2 года он женился. Жизнь, казалось, налаживалась, и, когда Земмельвейса пригласили в Цюрихский университет, он не поехал.
Любая попытка публиковать метод и его результаты, однако, продолжали каждый раз вызывать бурю осмеяния. Один венский научный журнал вернул статью Земмельвейса с комментарием: «Хватит уже морочить людям голову!». В 1859 году вышла книга, критикующая предложения Земмельвейса, и эта книга была немедленно награждена медалью как выдающееся научное достижение. Некто Браун, получивший место Земмельвейса в Венской больнице, тоже критиковал мытье рук известью в своих работах, но саму практику мытья рук хлоркой в клинике не отменил, там по-прежнему дезинфицировали и руки, и инструментарий. Один чешский профессор называл работы Земмельвейса наивными, а его книгу – «Кораном религии о родильных горячках». Другой профессор – из Дании – осмеял саму идею о том, что нечто неспецифическое, чрезвычайно маленькое может вызывать заболевание (этот аргумент позже слово в слово использовал Кох, защищая теорию о бактериях как причине инфекций).
Продолжающаяся травля угнетала Земмельвейса. Он откликался на нее гневными, оскорбительными письмами, часто переходя на личности и называя адресатов безответственными убийцами. У него развилась депрессия. Земмельвейс постоянно сводил все разговоры, даже бытовые, к проблеме родильных горячек. Он стал алкоголиком. Семье и друзьям было стыдно за его поведение на людях, его жизнь «превратилась в беспрерывный позор».
В конце концов, 30 июля 1865 года Земмельвейса обманом заманили в провинциальный сумасшедший дом. Когда Земмельвейс понял, что происходит, он оказал санитарам сопротивление. Те его избили, нанеся множество ран и по-видимому занеся в них инфекцию. Развилась гангрена правой руки. Затем – септический шок. Симптомы были такие же, как у Колечки. Земмельвейс умер через 14 дней после того, как его привезли в психбольницу.
Пройдет всего несколько лет, и метод Земмельвейса получит объяснение. Великая тайна медицины будет раскрыта – Пастер и Кох докажут, что инфекции вызываются бактериями. Листер внедрит асептику в хирургическую практику в целом.
Уже в 20 веке в психологии появится термин «Рефлекс Земмельвейса». Термин обозначает рефлекторное, часто неосознанное, автоматическое отторжение всего нового, что противоречит устоявшимся воззрениям.
_______________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Hanninen O. Ignaz Philipp Semmelweis, the prophet of bacteriology, 1983; Ван Де Лаар Разрез, 2014; Венгловский А. Занимательная медицина, 2016; Википедия; Сухомлинов К. Медики, изменившие мир, 2014; Шифрин М. Сто рассказов, 2019; и конечно профессиональная литература
1847 г. - хлороформный ужин и королева Виктория
Поздно ночью с 4-го на 5-е ноября 1847 г. профессор Миллер зашёл проведать своего друга 36-летнего акушера-гинеколога Джеймса Симпсона. Дело происходило в Эдинбурге. Он застал Симпсона лежащим на полу без сознания. Рядом, у кресла неподвижно лежал доктор Дункан – в странном положении, с головой, загнутой под туловище, рот открыт, глаза, не моргая, смотрят вперед. В другом кресле сидел доктор Кит, явно не в себе, тело обмякло, ноги дергались, будто пытались перевернуть стол. В комнате стоял сильный неестественный запах. Миллер, конечно, поднял на ноги слуг и домочадцев. Кое-как ему удалось растормошить мужчин. Оказалось, в тот вечер друзья пробовали на себе разные газы.
Прошел год с тех пор, как в далеком Бостоне доктор Мортон продемонстрировал на человеке эфирный наркоз. Возможности анестезии молниеносно захватили умы врачей по всему миру. Уже через 3 месяца после демонстрации Мортона (т.е. в январе 1847 г.) эфир был применен в Риге Беренсоном, еще через месяц – в Москве Иноземцевым, спустя еще 5 месяцев – Пироговым на поле боя в условиях войны на Кавказе. В это же время, к лету 1847 г., в Лондоне появился первый врач, называвший себя анестезиологом, – Джон Сноу.
При этом, однако, столь же всеобщей была неудовлетворенность эфиром как агентом для наркоза. Никак не удавалось разобраться с его дозированием, было множество побочных эффектов. Не за горами были и первые смерти от наркоза. Эта неудовлетворенность приведет в 1853 г. к созданию медицинского шприца и первой инъекции опиума человеку. Но пока множество ученых подумывали о том, чем бы можно было заменить эфир.
Симпсон, например, попробовал на рожающих женщинах растертые в пыль колосья ржи, зараженные спорыньей – галлюцинации были, анестезии – нет. Попробовал пропускать пар через настойку опиума, но это не имело вообще никакого анестетического эффекта, хотя остановило у беременной рвоту и даже облегчило у нее тошноту. Накануне памятного вечера 4 ноября 1847 г. Симпсон зашел в химическую компанию, синтезировавшую разнообразные вещества для всего города – от университета до аптек, от мастерских до домохозяйств. Знакомый сотрудник компании позволил Симпсону обшарить весь склад и взять все, что он захочет. Симпсон отбирал только легкоиспаряющиеся жидкости с запахом, «менее неприятным, чем у эфира».
На следующий день после тяжелого рабочего дня Симпсон пригласил к себе домой двух друзей, чтобы за ужином попробовать все вещества. Перед каждым стояла водяная баня, на которой они испаряли несколько столовых ложек каждого из образцов. Вдыхали они пары без особых мер предосторожности, едва не тыкая носом в жидкость.
Первым попробовали этилен. Потом ацетон, закись азота, бензин, йодоформ. Когда бутылочки кончились, друзья решили, что на этом вечер экспериментов закончился тоже. Симпсон захотел убрать ящик, в котором он принес образцы. В ящике среди оберточной бумаги что-то зашуршало. Все трое весело и энергично принялись шарить среди бумаги и нашли-таки затерявшийся пузырек.
В нем был трихлорметан, формулу которого 13 годами раньше разгадал французский химик Дюма. Он же назвал вещество «хлорированной муравьиной кислотой», что на химическом языке звучит как «хлороформ». Это вещество неоднократно синтезировали, начиная с 1831 года, но все «первооткрыватели» считали, что получили эфир. Пока не вмешался Дюма.
(Дюма, кстати, кроме научных достижений, известен также тем, что у него в качестве студента учился Пастер.)
Хлороформ уже некоторое время применяло на коровах несколько ветеринаров – и именно в качестве средства для наркоза. Француз Гийо дал больному астмой выпить раствор хлороформа (1 капля на стакан воды) и наблюдал спазмолитический эффект. Но вдыхать пары хлороформа никто не пытался.
Когда усилиями Миллера удалось всех троих привести в чувство, Симпсон заявил: «Это гораздо сильнее и гораздо приятнее, чем эфир». Навели порядок и сеанс вдыхания паров хлороформа повторили – в расширенном составе. К мужчинам присоединилась племянница Симпсона мисс Петри. Она успела пропеть «I’m an angel! Oh, I’m an angel!» и лишилась сознания. Уснули и все остальные. Теперь экспериментаторов пришлось приводить в чувство слугам.
Эксперимент повторили. А потом снова. И снова. Пока поздней ночью (или ранним утром - зависит от взгляда) хлороформ не кончился.
Сразу после завтрака на следующий день Симпсон сбегал в приятелю в химическую лабораторию и разместил огромный заказ на хлороформ. Компании пришлось работать весь день и всю ночь, чтобы этот заказ выполнить.
Начиная с 6-го ноября Симпсон стал широко пробовать хлороформ в своей акушерской практике. Уже 10-го ноября (какие были времена!) Симпсон выступил на Эдинбургском медико-хирургическом обществе, описывая и опыт на себе, и результаты применения хлороформа на роженицах. «Я никогда не имел удовольствия наблюдать целую серию улучшенных и более быстрых выходов из наркоза, чем теперь. Я не наблюдал ничего неприемлемого в состоянии матери и ребенка. Я не был свидетелем боли у рожающей женщины или ее мучений». Пятнадцатого ноября (тем временам невозможно не удивляться!) Симпсон уже отослал готовую статью, в которой утверждал, что применил хлороформ на пятидесяти(!) роженицах – и все без единого побочного эффекта. На роды у Симпсона сбегался смотреть весь медицинский Эдинбург. В городе в те дни случился и первооткрыватель хлороформа Дюма – пришел и он. Статью Симпсона продавали как какой-нибудь беллетристический рассказ, и за несколько дней разошелся тираж в 4 тысячи копий. Пришлось печатать новый тираж.
Впечатленный «главный свидетель» Миллер попытался применить наркоз хлороформом при «большой» хирургической операции. Он послал за Симпсоном. Того что-то задерживало, и решили начать без него. При первом же разрезе скальпелем (рассечь успели только кожу) пациент потерял сознание и умер. Если бы Симпсон успел вовремя и дал хлороформ, эта смерть нанесла бы серьезный удар по идее наркоза хлороформом в целом.
Все противники наркоза в Англии сплотились против именно хлороформа (наверное, потому что это был «отечественный» наркоз). Выдвигались не медицинские аргументы – моральные, этические, религиозные. Точку в спорах поставила королева Виктория, которая в 1853 г. разрешила дать себе наркоз хлороформом во время родов.
Интересные факты:
• Первый ребенок, рожденный под наркозом хлороформом, был назван Анестезия. Ну, такова легенда. На самом деле ее назвали Вильгельмина. Анестезией ее называл Симпсон, а вслед за ним и многие другие, включая ее собственную мать
• Один из первооткрывателей наркоза американец Уэллс уже в следующем году стал хлороформным токсикоманом. Он же использовал хлороформ как анестетик во время самоубийства.
• Наплыв рожениц принес Симпсону невиданное для врача состояние в 200 тысяч фунтов (26 млн долл сегодня)
• На королевском приеме в Дании среди прочих была делегация из Эдинбурга. Король спросил, где находится Эдинбург. Ему ответили, что Эдинбург – это откуда Симпсон, и король сразу улыбнулся и закивал.
• Симпсон изобрел точечный массаж (как замену акупунктуре)
• Первая научная статья со статистическим анализом об опасности хлороформного наркоза появилась уже в 1849 г. в Лионе (эту статью отличает от множества других, публиковавшихся раньше, то, что вместо голословных нападок, она была основана на фактах)
• Согласно современной реконструкции «хлороформного ужина» Симпсон тогда приблизился к смертельной дозе хлороформа. Если бы пузырек, в котором он принес хлороформ, был хотя бы на 1 мл больше, Симпсон, скорее всего, погиб бы
1849 год - парадоксы кастратов и страна Ганновер
Трудно заметить парадокс в том, что всем давно известно. Доклад Бертольда (Arnold Adolph Berthold) 8 февраля 1849 года в Королевском научном обществе Гёттингена был встречен без понимания. Вопрос показался присутствующим надуманным. Бертольда обвинили в механистичности, что в середине XIX века называлось красивым словом «редукционизм», т.е. в попытке представить человека как сумму его составных частей, хотя «всем известно», что человек — это нечто большее, чем совокупность частей.
Вопрос, который задал Бертольд, был таким: почему кастрация оказывает столь значительное влияние на организм?
А действительно, почему у певцов-кастратов и евнухов пропадает тяга к женщинам? Ведь когда человек лишается зрения, он не теряет желания видеть. Когда человек лишается ног, он все равно хочет перемещаться с места на место. А вот человек, лишившийся тестикул, почему-то теряет интерес к половой близости. Почему?
Этого мало! У лишившихся тестикул изменяется даже то, что к половой сфере вообще никакого отношения не имеет. У кастрированных в детстве на всю жизнь остаются высокие, «мальчиковые» голоса, у них высокий рост, ожирение, тонкие ноги, отсутствие бороды и усов, горизонтальная линия волос надо лбом, спокойный характер и большая продолжительность жизни (на 15 лет больше).
Это всё равно, как если бы у ослепшего менялся цвет волос или удлинялся нос. Или как если бы у лишившегося ног отрастал хвост. Ничего подобного ни у ослепшего, ни у лишившегося ног не происходит, и это понятно — причём тут цвет волос к глазам! Но тогда логичен и вопрос — а причём тут гортань к тестикулам? Странно, что подобный вопрос был задан лишь в середине XIX века.
Мальчиков кастрировали ещё в Ассирии четыре с половиной тысячи лет назад — и во славу богам, и для административной карьеры. В Древнем Риме IV века евнухи составляли сплочённое высшее административное сословие. Столетие позже в Византии появились «специализированные» певцы-кастраты. В IX веке хор собора Св. Софии в Константинополе уже состоял только из кастратов. Столетие спустя пение именно такого хора в императорском дворце, скорее всего, слышала княгиня Ольга. На изломе тысячелетий католическая церковь боролась с массовым само-кастрированием духовенства, поскольку оскопление казалось самым простым способом выдерживать целибат. Евнухи (особенно евнухи из Африки) были распространены в гаремах Османской империи на протяжении всего Средневековья. Возрождение снова делает кастратов массовым явлением в Италии — для участия в хоре. В 1601 году первый кастрат появляется в папском хоре (в папский дворец и дворцы других князей церкви не могли входить женщины, в том числе и женщины-певицы). В 1642 году кастраты уже вовсю поют во вполне светских операх. Около 1770 года папа римский запрещает кастрацию, но спрос на кастратов никуда не девается, и уже другому папе римскому приходится снова запрещать кастрацию в 1878 году (это через 30 лет после вопроса, который задал Бертольд). Кастраты ещё поют на разных сценах в начале XX века, и их успевают записать на граммофонные пластинки. Записи столетней давности вполне благополучно сохранились, они есть в ютьюбе.
Почему-то изменения, происходящие с организмом кастрированного, на протяжении тысяч лет всем кажутся естественными, даже ожидаемыми. Пока в 1849 году 46-летний Бертольд вдруг не замечает, насколько эти изменения на самом деле странны и необъяснимы.
Коллеги Бертольда не понимают. Мало ли странного происходит в человеческом организме! Почему всё происходит так, как происходит? А потому. На то это и человек, творение божье, наделённое душой и сознанием, нечто сложное и, честно говоря, непостижимое!
Похожие изменения, однако, происходят и с животными. Шесть-семь тысяч лет назад жители Триполья уже кастрировали быков, и те превращались в спокойных и покладистых волов. Почему голодный вол позволяет увести себя от кормушки с сеном — то, чего бык не позволил бы? Как отношение к кормушке может быть связано с наличием тестикул?
Три тысяч лет назад люди кастрировали жеребцов и получали меринов. Почему у меринов мышцы передней части тела выражены заметно меньше, чем у жеребцов? Какое это имеет отношение к отсутствию влечения к кобылам?
Почему мясо борова (кастрированного хряка) не имеет характерного запаха? Почему валух (кастрированный баран) даёт меньше шерсти? Почему у каплунов (кастрированных петухов) нет гребешка и «серёжек», свисающих с клюва? Ну правда, где гребешок, а где тестикулы!
Похоже, здесь шла речь о чём-то более фундаментальном, чем просто «а потому что так!», чём-то, затрагивающем не только человека, но и, как минимум, высших животных!
К середине XIX века анатомия была уже практически «вчерашней» наукой — к этому моменту известно было уже всё. Или там казалось. (Для знатоков — здесь речь идёт о макроанатомии; микроанатомия, наоборот, переживала бум.) Соответственно, «зная всё» об анатомии человеческого тела, как должен был учёный объяснять воздействие тестикул на строение организма и на поведение кастрированного?
С поведением было «проще». «Осознание» телом, что в нём есть сперма и эта сперма периодически выбрасывается вовне, похоже, влияло на поведение в целом. А как? Как такое «осознание» могло на что-то влиять? За поведение в середине XIX века «отвечала» единственная система органов — нервная. Естественным было предположить, что тестикулы являются частью этой самой нервной системы. Более того, частью не просто нервной системы, а центральной нервной системы! Ну, раз речь идёт не просто о каком-нибудь рефлексе, а о поведении такого сложного существа, как человек! Такое предположение звучало «дико» даже для XIX века — органами центральной нервной системы нужно было назвать головной мозг, спинной мозг и… яички?! Яички?! Бред какой-то… А как, кстати, быть с той половиной людей, у которых яичек в принципе нет, с женщинами? У них, значит, есть какой-то другой, доселе неизвестный орган центральной нервной системы?
Если касательно поведения ещё можно было придумать какое-то объяснение, то с влиянием на строение тела было сложнее. Почему одни органы, ткани и клетки в теле человека могут размножаться и постоянно что-то образовывать (кожа, например), а другие — нет (глаза)? Объяснение было то же — это регуляция нервной системой. Нервы заставляют одни клетки делать одно, а другие — другое. Ну а какое ещё может быть объяснение?
Бертольд вознамерился подтвердить или опровергнуть эти теории. Он попытался получить разрешение на эксперимент в университете, но пробиться через бюрократию не смог. А может, терпения не хватило — за год-два, глядишь, все бумаги можно было бы и подписать. Эксперимент Бертольд провёл в качестве директора зоологического музея — в музее он сам был главным начальником.
Бертольд сделал следующее — он взял шесть молодых петушков. У четырёх из них он удалил тестикулы. Потом двум из этих четырёх подсадил по одному яичку обратно — но на другое место, в брюшную полость, без присоединения к нервам или сосудам, фактически просто положил удалённое яичко в живот и зашил.
Двое петушков, у которых была проведена «пустая» операция (без удаления тестикул) ожидаемо продолжали жить как все петухи. В частности, у них развились гребешки и «серёжки». И они весьма интересовались курами.
Двое петушков, которым удалили тестикулы, ожидаемо превратились в каплунов. Например, у них не было гребешков и «серёжек». И они не интересовались курами.
У двоих петушков, которым удалили тестикулы, а потом «засунули» их в брюшную полость, развились нормальные гребешки и «серёжки». И эти петушки обращали вполне активное внимание на кур, хотя, конечно, производить потомство не могли — куры от них не «беременели», ведь сперма не находила выхода из тела таких петушков.
Значит, чтобы тело сохраняло нормальное строение, не нужно было, чтобы петух имел возможность именно оплодотворять куриц, более того, не нужно было двух тестикул, а нужно было, чтобы в теле в принципе где-то было хотя бы одно яичко. Нервная система «находила» его, обрастала, «включала» в свою функцию, и яичко продолжало работать как ни в чём не бывало.
Тогда Бертольд прооперировал двух петушков, удалил им тестикулы и подсадил каждому по одному яичку крест-накрест, то есть каждый петушок получил по «чужому» яичку, лишившись при этом своих. Эффект был тот же — гребешки, «серёжки», активный интерес к курочкам.
На этом можно бы было успокоиться. Если бы Бертольд так и поступил, некоторое время в медицине творился бы сущий ад, потому что нужно было бы срочно включать тестикулы в органы центральной нервной системы. Со всеми вытекающими.
Но Бертольд захотел убедиться в своих выводах. Он вскрыл петушков с пересаженными тестикулами в животе и увидел нечто парадоксальное. Тестикулы были вполне благополучны, в них образовывалась сперма, но к ним не подросло ни единого нерва. Не то что нервы не оплетали тестикулы сетью, а то и целым коконом, как ожидалось, — к тестикулам вообще не подходило ни одного нервного волокна. Зато яички оплетала сосудистая сеть. Как раз сосуды «обнаружили» яички, обросли их коконом и «включили» в кровообращение. Неужели именно через кровь яички оказывали своё влияние — на поведение, рост гребешков и «серёжек», вкус мяса, общую мышечную массу?
Бертольду не оставалось ничего другого, как предположить, что существует некое вещество, которое вырабатывается в тестикулах и выбрасывается в кровь. Это вещество с кровью разносится по всему организму и оказывает влияние на всё, чего «коснётся», — на головной мозг, на гребешки, на «серёжки», на мышцы ног и груди. Возможно даже, в крови таких веществ находится множество, ведь с организмом и помимо чудес кастрации происходит столько всего необъяснимого!
Спустя 50 лет Старлинг (который секретин) на одном официозном ужине в Лондонском университете спросит у проходящего мимо профессора филологии, как можно было бы назвать такие вещества, и профессор предложит использовать древнегреческий корень «привожу в движение», то есть «гормон».
Хантер (John Hunter) провёл практически тот же эксперимент в 1771 году, на 80 лет раньше Бертольда. Он пересаживали тестикулы курицам. Хантер, однако, никогда ничего об этом эксперименте не публиковал — скорее всего, считал его лишь просто игрой естествоиспытателя, не придавал этим опытам ровно никакого значения. Об операциях Хантера известно лишь по отзывам людей, видевшим «кур с гребешками» во дворе его дома, а также по сохранившимся препаратам пересаженных тестикул — удивительно, что эти препараты сохранились, в то время как препараты Бертольда — нет. Известно, что Бертольд в том же 1849 году опубликовал другую статью (не про петушков), где упоминал «хантеровских кур», то есть Бертольд знал об опытах Хантера. Отношение Бертольда и Хантера в этом вопросе, похоже, такое же, как у Сергея Королёва и профессора Ардана из книг Жюль Верна. Один воплотил идею в жизнь, другой же что-то почти такое же «выпустил погулять у себя во дворе».
Доклад Бертольда, однако, произвёл нулевой эффект. Коллеги назвали Бертольда редукционистом, что в те времена было заумной формой ругательства. Кстати, по меркам середины XIX века коллеги Бертольда назвали бы всех наших современных физиологов ультра-редукционистами, ведь современным учёным так нравится изучать изолированные органы и даже части органов, а то и вообще отдельную клетку или её части! Противоположный редукционизму принцип, кстати, называется «холистическим», и провозглашает, что самое важное — это целое, а не его части. Холистом был, например, Аристотель. Ну, и конечно детектив Дирк Джентли!
«Революция» Карла Людвига, редукциониста и отца современной физиологии, происходила, как это ни удивительно, в те же годы, но до Ганновера при жизни Бертольда так и не докатилась. Ещё более удивительно, что в том году для Ганновера вообще главным потрясением стал именно доклад профессора Бертольда. Ведь он начал свои эксперименты с петушками в 1848 году, весьма революционном году для всей Европы, когда свергались правительства, войска тут и там давали залпы по толпам людей, появились «национализм» и «рабочий класс», провозглашались неслыханные доселе лозунги — всюду, кроме тихого Ганновера.
В любом случае, вожаком научно-медицинской стаи в Гёттингене был тогда Вагнер (Rudolf Friedrich Johann Heinrich Wagner, тот который яйцеклетка). Он повторил опыт Бертольда, но по неизвестным причинам не получил результатов. На этом вопрос и закрыли.
Провал проверочного опыта Вагнера поднимает, кстати, ещё один так до сих пор и не решённый вопрос — достаточно ли одного провалившегося в «чужих руках» эксперимента, чтобы начисто отвергнуть результаты оригинального исследования или науке нужно установить какой-то стандарт по количеству таких провалов?
В любом случае, гипотеза о существовании гормонов на некоторое время умерла. Сам Бертольд по-видимому считал эксперименты над петушками лишь частью своей работы по изучению гермафродитизма и видел целью этих опытов создание именно «гармоничной», «организменной», «холистической» картины. Более того, во времена Бертольда кровь считалась самостоятельным функционирующим органом, так что теорию гормонов в её современной формулировке Бертольд, скорее всего, «не узнал» бы.
После холодного приёма своего доклада коллегами Бертольд никогда к этим своим исследованиям не возвращался. Эксперимент Бертольда (в изменённом виде) был повторен лишь спустя 40 лет, в 1889 году Браун-Секаром — причём совсем с другой целью, с целью «омоложения».
Из Бертольда не получилось основателя эндокринологии, он, скорее, стал её «предтечей», причём «предтечей» без явных прямых «наследников».
История, очень похожая на историю Земмельвейса, хотя и гораздо менее трагичная. Ещё одно доказательство того, что в науке недостаточно провести «чистый», корректный эксперимент и методически правильно описать полученные данные, нужно ещё пользоваться благосклонностью удачи.
P.S. Для специалистов. А как яички от другого петушка могли прижиться? Тестикулы, как и некоторые другие образования в нашем теле, в силу своего эмбриогенеза и функции стоят несколько обособленно от системы отторжения, являются одним из «забарьерных» органов. При пересадке яичко распознаётся организмом хозяина как чужое, лимфоциты хозяина активируются, но происходящая в яичках продукция специфического лиганда к активированному лимфоцитарному CD95 убивает активированные лимфоциты. Так что в некоторых случаях чужое пересаженное яичко может на некоторое время выжить.
Интересные факты:
· Семья, в которой родился Бертольд, была настолько бедна, что у них не бывало подарков на Рождество.
· Бертольду не удалось вовремя получить образования, поскольку его детство было «испорчено» наполеоновскими войнами. Ему пришлось навёрстывать упущенное уже в подростковом возрасте (то есть за ту же единицу времени зубрить втрое больше латыни и древнегреческого).
· Во времена молодости Бертольда последовательными королями Ганновера (то есть страны, в которой он родился и жил) были два Георга и один Вильгельм. Они одновременно были королями Англии (соответственно Георг III, Георг IV и Вильгельм IV). Поскольку женщины не могли править Ганновером, племянница Вильгельма IV Виктория не стала королевой Ганновера и пути этих двух стран разошлись. До самой смерти Бертольда Ганновер оставался независимым королевством, так что Бертольд должен был чувствовать себя «ганноверцем», а не «германцем».
· Бертольд не служил в ганноверской армии, поскольку был почти слеп — у него была сильная близорукость.
· В 22 года Бертольд отказался от идеи продолжать частную медицинскую практику и полностью посвятил себя нарождающейся науке физиологии. Он стал приват-доцентом Геттингенского университета. В 33 он уже был полноправным профессором. Фактически к 33-м годам Бертольд воплотил «европейскую» мечту того времени — поселился с любящей женой и детишками в маленьком, окружённом садом домике и вёл тихую, очень стабильную жизнь университетского профессора.
· Во времена Бертольда профессорами того же университета были братья Гримм. На его глазах их изгнали из университета, а позже и из страны из-за протестов против отмены конституционного государственного устройства Ганновера.
· Бертольд является соавтором антидота к отравлению мышьяком.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Sawin Clark T. Arnold Adolph Berthold and the Transplantation of Testes, 1996; Wass J. The Fantastical World of Hormones, 2014; Википедия; и конечно профессиональная литература!
1853 год - опиум туда, где болит!
Если наркоз появился в 1846 г., то когда появился первый шприц? Интуитивно мы скажем, что шприц появился много раньше. Уколы ведь - что-то базисное, основа основ, простое и дешевое, а наркоз - сложное, требующее много оборудования и продуманной организации. Да и вообще, причем тут наркоз к шприцу?
На самом же деле шприц был изобретен именно потому, что был открыт наркоз. И, конечно, после наркоза.
С изобретением газового наркоза в 1842-1846 гг. проблема обезболивания считаться решенной никак не могла – этот метод требовал громоздкого оборудования, условий больницы, но, главное, дозировать такой наркоз было крайне сложно, он был по-настоящему опасен. Поиск метода обезболивания продолжался, и его результатом стало изобретение в 1853 г. шприца.
В наше время медицина прочно ассоциируется с иглами, шприцами и всякими инфузионными системами. Трудно представить, что еще совсем недавно ничего этого не было. А ведь не было! Великие хирурги даже Нового времени, вроде наполеоновского Ларрея, оперировали без шприцев, игл и инъекций! Нет ни одного свидетельства, что Пирогов во время Крымской войны (1853-1856 гг.) пользовался шприцем.
Удивительно, но наркоз родился раньше, чем был сделан первый укол. Семь долгих лет существовал мир, в котором уже можно было без боли рвать зубы и ампутировать ноги, где были операционные маски для вдыхания эфира, но не было ни одного шприца!
А ведь все компоненты изобретения были известны давно. Просто потребности в инъекциях не существовало.
А откуда взяться потребности? Вещества, которые можно было бы вводить, еще не появились. Что вводить? Не настойки же с отварами! А ничего другого не было!
А чем введение через инъекцию лучше, чем глотание через рот? Нужно было сначала узнать, что пищеварительная система какие-то вещества «не пропускает», какие-то «пускает» в очень незначительных количествах, а какие-то «изменяет». А эти знания откуда взять?
А еще нужно было заподозрить, что время действия, концентрация и метаболизм веществ, введенных инъекционно, отличаются.
Даже элементарная вещь – что проглоченное лекарство попадает в конце концов именно в кровь – все-таки должна была стать известна!
В общем, пока всего этого не было, никакой потребности в шприцах медицина не ощущала. А тут такой прорыв! Мортон только что (1846 г.) продемонстрировал, что даже самую сильную боль можно устранить отнюдь не настойками, а вдыханием синтетического вещества – эфира! А ведь еще с античных времен было известно другое обезболивающие вещество – опиум! Вот только при проглатывании оно плохо всасывается…
Именно теперь и возникла идея ввести опиум минуя рот, прямо в место, где болит (в данном конкретном случае – в болевую точку при невралгии). И для этого нужно было специальное устройство. Шотландец Александр Вуд (Alexander Wood) и изобрел такое устройство - шприц. Случилось это в 1853 г.
Интересно, что в то же самое время, буквально в том же 1853 г. году, в другой стране, во Франции, у другого врача, Шарля-Габриэля Праваза (Charles-Gabriel Pravaz), возникла потребность в другом – ему понадобилось «сжечь» аневризму и схожее с ней варикозное расширение вен. Как у Вуда уже было в руках нужное вещество – опиум, так и у Праваза уже было нужное вещество – перхлорид железа. Правазу лишь нужно было как-то ввести этот перхлорид железа в эту самую аневризму. Он решал свою задачу, но его-то задача была очень схожа с задачей Вуда, и решением стало очень похожее устройство.
Так история медицины и считает – шприц изобретен Вудом и Правазом независимо друг от друга.
Устройства этих двух изобретателей были очень схожи. Сделаны из металла (из стали у Вуда и из золота у Праваза), градуировка не на теле шприца (оно ведь из металла, не прозрачное), а на штоке поршня; игла самая что ни на есть инновационная – полая игла, которую в 1844 г. изобрел ирландец Франсис Ринд (Francis Rynd). Только у Праваза поршень не толкали, а завинчивали.
Название изобретению дала та самая полая игла. Англичанам и всяким прочим французам она показалась похожей на тростинку («сиринкс» на древнегреческом), отсюда syringe. Немцам (а через них и русским) показалось занятным, как эта полая игла разбрызгивает жидкость, и устройство назвали «брызгатель», т.е. «шприц».
Как и идея наркоза, идея шприца носилась в воздухе не просто долго, а очень долго. Говорят, еще Гиппократ рассекал ножом кожу, вставлял тростинку одним концом в рану, а другим – в отверстие мочевого пузыря свиньи, наполненное каким-нибудь отваром. Этим устройством Гиппократ и «поливал» рану «изнутри».
Нечто очень похожее проделал в 1665 г. архитектор Кристофер Рен (который собор Св. Павла в Лондоне). В том году Рен совершил «архитектурную» командировку в Париж, где по-видимому в подробностях узнал об открытии, только что (в 1661 г.) совершенном Мальпиги – между артериями и венами существует связь в виде особой сеточки, капилляров. Из открытия Мальпиги следовало, что кровообращение у человека действительно замкнутое, кровь не «выливается» в тело. Там же, во Франции, тоже недавно (в 1648 г.) Паскаль изобрел пресс для изучения давления жидкостей. Вернувшись из Парижа, Рен, впечатленный всеми этими открытиями, стал рассекать животным кожу, отыскивать в ране вену и вставлять в нее полое птичье перо. С помощью пузыря рыб и животных он вводил через это перо в кровь эль и пиво (Англия ведь!), молоко, вино и т.п. Считается, что вводил он и настойку опия. Ничего особо хорошего Рен, естественно, при этом не наблюдал и сам же эти свои опыты считал лишь удовлетворением сиеминутного любопытства. В следующем 1666 г. случился Великий пожар Лондона, и архитектор Рен полностью переключился на дела строительные.
Прочитав статью Рена, потсдамец Эльсгольц (Johann Sigismund Elsholtz) с помощью полого птичьего пера и чего-то, что он называл «клизмой», влил в 1667 г. внутривенно трем солдатам чужую кровь. Эльсгольцу повезло, солдаты не погибли. Воодушевившись, Эльсгольц рекомендовал такие вливания крови всем подряд и по всякому поводу – от бодрого человека уставшему, от молодого старому, от веселой жены меланхоличному мужу и т.д. Правда, дальше статей он в этом деле не пошел, чем спас не одну жизнь.
На протяжении последовавших 200 лет было довольно много экспериментирования на основе опытов Рена, но потребности в медицинском устройстве не возникало, и дальше «игр» дело до 1853 г. не шло.
Ну и несколько интересных фактов напоследок:
• Говорят, жена Вуда стала с помощью устройства мужа первой в истории внутривенной опиумной наркоманкой. Говорят также, что она умерла от передозировки. На это возражают, что жена Вуда ведь умерла после смерти своего мужа. Но разве это доказывает, что она не умерла от передозировки? В общем, легенда жива и циркулирует не только в научно-популярной печати, но и как городская легенда в Эдинбурге.
• Вуд, а вслед за ним и весь научный мир были уверены, что при инъекции (подкожной, внутримышечной, в место концентрации боли и т.д.- о внутривенных инъекциях тогда еще речь не шла) лекарство остается в месте введения и только в том месте и действует. Первая статья, которая говорила, что лекарство после инъекции распространяется во всему организму, появилась лишь в 1865 г.
• Праваз был ветеринаром, и свой шприц он изначально изобретал для животных, в частности, для лечения аневризмы у конкретной коровы. Потом понял, что шприц позволяет животным дать то лекарство, которое они есть/пить не хотят. И лишь еще позже - что такое же устройство можно применять и у людей.
• О том, что можно убивать микробов кипячением, было впервые заявлено только в 1890 г. На протяжении 40 лет шприцы не кипятили!
1854 год - ручка уличной водяной колонки
По-летнему жарким вечером 7 сентября 1854 года лондонский район Сохо казался вымершим. Три четверти (еще раз – 75%) жителей уехали, причем в последние 2-3 дня их отъезд больше напоминал массовое бегство. В полицейских записях сохранились сообщения о дверях домов, которые бегущие в панике жильцы забывали запереть, и о вещах, которые упали с экипажей на дорогу и которые возницы не подбирали, чтобы не терять времени. Те немногие, кому некуда было уезжать, сидели по домам, не высовывая наружу носа. На улицах не было ни одного кэба.
Всего восемь дней назад вспышки холеры, которые то и дело регистрировали по всему Лондону, добрались, наконец, до Сохо и почему-то сразу приняли здесь характер повальной эпидемии. Именно в Сохо! За несколько дней здесь заболело более 5 тысяч человек, умерло 616.
В тот вечер 7 сентября в Сохо собрался приходской совет, но обсуждать особенно было нечего – ситуация сложилась катастрофическая, а мер борьбы с холерой, кроме общих противоэпидемических, не существовало. Изолировать больных? Так они сами изолировались – не могли двигаться из-за слабости. Изолировать тех, кто контактировал с больными? В общем-то, это делать было уже поздно – большинство жителей района уже кто куда уехали из Лондона, их не отыскать. Да и с точки зрения доминирующих медицинских теорий такая изоляция контактировавших лиц считалась бесполезной. А что еще?
Флоренс Найтингейл, которой через месяц предстояло отправиться на Крымскую войну и там обессмертить свое имя, сейчас специально перевелась в Миддлсекский госпиталь, чтобы ухаживать за холерными больными из Сохо, но, кроме мыслей по улучшению ухода, ничего предложить не могла.
Это были времена английской демократии, как ее понимали в середине 19 века, - все состоятельные домовладельцы мужского пола считались равноправными членами общества, и двери приходского совета для них были открыты. Так что в зале, кроме самих членов совета, находилось еще несколько зрителей, прилично одетых джентльменов. Один из них, Джон Сноу (John Snow), взял слово и предложил снять ручку с одной конкретной уличной водяной колонки.
Тогдашняя медицина давала множество противоречивых объяснений заразе. До открытия великой тайны о роли микроорганизмов в инфекциях оставалось 18 лет, и пока официальная наука называла причинами заразы плохую наследственность, несбалансированность внутренней среды организма, ужасные условия жизни, голод и т.п. Над всеми этими предположениями царила основная теория – теория миазмов (по-древнегречески, «загрязнения»). При гниении почвы, болотной воды, отходов выделяется что-то плохое, болезнетворное, наверное, какой-то не известный пока науке газ. Этот «плохой воздух» и вызывает тиф, холеру, чуму, малярию. Как уберечься от миазмов? Как предотвратить их появление? Так же, как борются с плохим запахом. Собственно, миазмы и есть плохой запах, а плохой запах – миазмы. Соответственно, нужно проветривать помещение свежим воздухом, нужно побольше дышать свежим воздухом, нужно стирать одежду, нужно мыться, нужно убирать отходы.
Именно теория миазмов привела к появлению городских служб по уборке улиц и вывозу мусора. Она стала одним из аргументов, которые использовал Жорж Эжен Осман, защищая свой план перестройки Парижа. На нее опиралась Флоренс Найтингейл, заставляя в госпиталях Крымской войны регулярно мыть раненых и стирать их белье.
Но как эта теория могла помочь в борьбе со вспышкой холеры в Сохо?
Мусора на улицах Сохо было не больше, чем в других районах Лондона. Другими словами, вряд ли холерные миазмы появлялись из-за гниения уличного мусора.
До Темзы, которая в то время представляла собой канализационную канаву, Сохо отделяли районы Чайна-тауна, Сент-Джеймса с его Трафальгарской площадью, Чаринг-Кросса – и ни в одном из этих районов не было такого катастрофического положения, как в Сохо. Другими словами, миазмы приходили не с Темзы.
В общем, непонятно.
Слово на совете взял человек, который вообще на теорию миазмов не ссылался. Он с ней, правда, и не спорил. И других теорий не предлагал. Он просто говорил, что нужно снять ручку с водяной колонки.
Джон Сноу не был случайным человеком. И его выступление не было случайным. Есть даже предположения, что приходской совет, собственно, и собрался, чтобы его послушать. Просто британская преданность правилам и традициям заставила совет заседать «как обычно», а «главного оратора» – сидеть в задних рядах среди зрителей.
Джон Сноу был первым в мире врачом, который называл себя анестезиологом. В прошлом 1853 году он дал хлороформный наркоз королеве Виктории во время родов принца Леопольда. Королева была так довольна, что снова позвала Сноу три года спустя во время следующих родов. Авторитет Сноу в медицинском мире Англии был очень высок.
Соответственно, когда Сноу заинтересовался вспышкой холеры в Сохо и стал лично обходить дома в этом районе улица за улицей, его сопровождал приходской священник. Тот самый, который теперь председательствовал на приходском совете.
Что же сделал Сноу?
Еще пять лет назад, в 1849 году, Сноу начал исследование водоснабжения Лондона. Тогда выяснилось, что некоторые компании брали воду из чрезвычайно на тот момент загрязненной Темзы, а другая часть - из более чистых источников. Он заметил, что в районах, снабжаемых последними, заболеваемость всякими заразными болезнями была ниже. Тогда же он заметил, что холера всегда сразу начинается с желудочно-кишечных симптомов. В результате всех этих исследований, в том же 1849 году Сноу опубликовал гипотезу, что холера разносится с водой.
Теперь, в сентябре 1854 года, Сноу вновь убедился, что ни в одном случае холеры не было каких-либо респираторных симптомов. Если болезнь вызывает «плохой запах», то сначала этот «запах» должен ударить по дыхательной системе. Но признаков этого не было ни у одного больного. Холера сразу же начиналась с симптомов, связанных с пищеварительной системой.
Сейчас мы знаем, что холеру вызывает бактерия, называемая «холерный вибрион». Буквально только что, в том же 1854 году эту бактерию открыл в извержениях холерного больного Филиппо Пачини (Filippo Pacini, тот самый, который «тельца Пачини»). Спустя 30 лет, в 1883 году, Роберт Кох (Heinrich Hermann Robert Koh, первооткрыватель великой тайны медицины) докажет, что именно этот вибрион вызывает холеру.
Холерный вибрион попадает в организм через рот – по типичному фекально-оральному пути заражения. Те бактерии, которые выживут в кислоте желудка, проникают в тонкий кишечник, где и начинают размножаться, выделяя особый белок – холерный токсин. С этого момента возникают симптомы болезни, и они сразу являются симптомами поражения пищеварительного тракта – обильный водянистый понос и обильная рвота. Понос и рвота уносят из организма много воды, у больного быстро развивается обезвоживание. Это обезвоживание часто заканчивается шоком и смертью.
Именно о таких симптомах раз за разом и слышал Сноу. И ни разу – о каком-либо кашле, чихании или затруднении дыхания. И, кстати, о плохих запахах перед началом болезни тоже как-то никто не говорил. Значит, зараза все-таки проникает в организм через рот?
Еще одна вещь, которую сделал Сноу, – он нанес на карту все случаи холеры. Он начал это делать, похоже, лишь для того, чтобы зафиксировать, где он уже был, а где нет. Ну, чтобы не ходить в одни и те же дома по два раза. Вскоре, однако, он заметил, что все случаи заболевания концентрируются вокруг определенного места – перекрестка Брод-стрит и Кембридж-стрит (Broad Street, ныне Broadwick Street, и Cambridge Street, ныне Lexington Street).
На этом перекрестке находилось лишь одно нечто, что хоть как-то было связано со ртом, – уличная водяная колонка. Там не было магазинчиков или забегаловок с едой, не стояли лотки уличных торговцев, там была только эта колонка.
Значит, источником заразы является вода из этой колонки?
Этому предположению противоречило два факта - рядом с колонкой было "белое пятно", где не заболел буквально ни один человек, и наоборот, было много случаев заболевания рядом с другими колонками.
Сноу начал с белого пятня с нулевой заболеваемостью – с пивоварни. Он узнал, что рабочим этой пивоварни в качестве части платы ежедневно выдавали сваренное ими же пиво. (Один из этапов производства пива – кипячение неферментированного пива перед добавлением хмеля). Свое пиво эти рабочие и пили. Если они и пили воду, то уже дома, пользуясь другими колонками или водопроводом. Колонкой с Брод-стрит они не пользовались.
Случаи заболевания ближе к другим уличным колонкам Сноу тоже расследовал. Выяснилось, что в половине этих случаев жильцы считали воду из колонки на Брод-стрит вкуснее и специально ходили по воду туда. В остальных случаях дети по дороге в школу или из школы проходили мимо колонки на Брод-стрит и пили из нее воду.
Сноу также исследовал саму воду из этой колонки - химическими методами и под микроскопом. И ничего не обнаружил, что не удивительно для того уровня развития науки.
Та карта, которую Сноу к тому времени сложил, была, однако, настолько убедительной, что он таки решился представить ее приходскому совету.
Его вывод был однозначен: холера находится в воде из этой колонки. Нужно сделать так, чтобы этой колонкой жители района перестали пользоваться. Самое простое – снять с колонки ручку. Тогда воду качать будет нечем.
Особых споров на том совете не последовало. В ситуации, которая на тот момент сложилась, сделаешь что угодно. Тем более, что это было единственное прозвучавшее на совете предложение. Денег и особых усилий его выполнение не требовало, и на следующее утро 8 сентября члены приходского совета сняли ручку с колонки на Брод-стрит.
И эпидемию будто срезали. Ни одного нового случая!
Для Сохо это означало прекращение смертей. Для медицины – доказательство, что холера действительно распространяется с водой. И доказательство, что фекально-оральный механизм передачи инфекции действительно существует. Теория миазмов дала зияющую трещину. По крайней мере, для холеры.
Сноу на этом не успокоился. Он сам же стал преуменьшать значение своей работы, говоря, что прекращение эпидемии может быть связано не с тем, что убрали ручку с колонки, а с тем, что большинство жителей района уехали. Т.е. он был уверен, что источником холеры была та колонка, но считал, что ручку сняли слишком поздно, на том этапе, когда в силу отъезда еще здоровых жителей, эпидемия уже шла на убыль сама. Может, заболеваемость и не прекратилась бы так резко, как это случилось при снятии ручки, но она бы уменьшалась в любом случае.
Выводы Сноу сильно не понравились обывателям. А вместе с ними, и медицинской общественности. Сноу ведь говорил, что вода в колонке несла в себе зараженные холерой частички кала – крохотные, незаметные, сильно разбавленные, но… Такое было даже противно читать, не то что себе такое представить!
В то время практически под каждым домом в Лондоне была своя выгребная яма. Канализация строилась не как альтернатива выгребным ямам, а для сброса из них «избытков». Сброс, естественно, происходил в Темзу, но это, как говорится, совсем другая история...
Была выгребная яма и под ближайшим к той водяной колонке домом. Края этой ямы находились от колонки в 90 см (еще раз – 90 сантиметров!). В эту яму 31 августа сбросили подгузники заболевшего холерой ребенка.
Сноу этот факт выявил, проверил и опубликовал. И этот факт был настолько неприятен публике, что была отвергнута и вся теория в целом. Специальная комиссия по здравоохранению после множества заседаний постановила, что вспышка холеры в Сохо была вызвана миазмами. Время для теории о фекально-оральном пути заражения еще не пришло.
Спустя несколько месяцев ручка вернулась на ту водяную колонку. К счастью, новой вспышки холеры не последовало.
А Сноу не успокаивался. Он говорил, что дело не в одной конкретной колонке, дело в снабжении чистой водой всего города. Вспышки кишечных заболеваний, в т.ч. и холеры, не будут прекращаться, пока не будет налажено снабжение чистой водой.
В 1866 году, уже после смерти Сноу, в Лондоне началась очередная вспышка холеры. Главный оппонент Сноу, оппонент водяного пути заражения, сторонник теории миазмов Фарр теперь лично был ответственным за эпидемиологическое состояние города. И деваться некуда, он признал, что холера передается с водой. Он призвал всех жителей города кипятить воду перед употреблением - всегда кипятить! С его стороны это был довольно неуклюжий маневр – фекально-орального пути заражения не существует, но холера, да, передается с водой.
Примеру Лондона с его повсеместным кипячением воды последовали сначала другие города Англии, а потом и основные мегаполисы на континенте, те же Париж. Вена и Берлин. С конца 1860-х воду кипятил уже весь цивилизованный мир.
Интересный факт. На том же месте в Сохо установлена точная бронзовая реплика водяной колонки. Сейчас там проводятся строительные работы, и водяная колонка временно перекочевала в здание приходского совета. Каждый год в сентябре приходской совет в Сохо в торжественной обстановке снимает с колонки ручку, а затем слушает «Доклад ручки водяной колонки», научно-медицинский доклад в области инфекционных заболеваний. В 2020 году это был доклад об организации противоэпидемической службы в Африке.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Tulchinsky TH John Snow, Cholera, the Broad Street Pump, 2018; Ван Де Лаар А. Разрез, 2018; Википедия; Сухомлинов К. Медики, изменившие мир, 2017; и конечно профессиональная литература!
1860 год - Альпы, колбы, дрожжи
20 сентября 1860 года скандально известный 38-летний химик из Парижа поднялся на гору Монтенвер в Альпах на высоту 2 километров, где прошёл немного вглубь ледника Мер де Глас. Железную дорогу построят только через 50 лет, так что весь путь пришлось проделать пешком. Носильщики принесли в специальном сундучке 20 больших запаянных стеклянных колб. В этих колбах плескался прозрачный бульон – дрожжевой отвар, который залили в момент кипения в раскалённые колбы ещё в Париже. Тогда носики колб сразу после заливки отвара запаяли. С тех пор бульон сохранял прозрачность. Расположившись на стоянку, химик достал кусачки и разжёг горелку – тоже специально с собой привезённые из Парижа. И принялся последовательно «откусывать» у каждой колбы носики. Раздавался свист – в колбу засасывался воздух. Затем колба вновь запаивалась. И химик переходил к следующей колбе. Когда эта манипуляция была проделана со всеми 20 колбами, устроили небольшой походный обед. А потом начали спуск с горы.
Через несколько дней в одной из колб бульон помутнел. Это было похоже на облачко, образовавшееся в прозрачной жидкости. Так членам Парижской академии наук эти колбы и были представлены – 19 с прозрачным бульоном и одна с мутным.
На основании этого результата химик заявил, что самозарождения жизни не существует.
В это трудно поверить, но в середине XIX века теория о самозарождении жизни была в науке доминирующей. За 200 лет до того похода в Альпы флорентиец Реди доказал, что самозарождения многоклеточных организмов не существует (ну вот не самозарождаются всякие там мухи, лягушки и всякие прочие гомункулусы). Однако самозарождение микроорганизмов считалось аксиомой. Оно было настолько очевидно! Вот чистое стёклышко – проходит час-два, и по нему уже ползают всякие микробы! Вот прокипячённая подлива (почему-то учёным сильно нравилась именно подлива), а к вечеру, глядишь она уже кишит микроорганизмами! Периодически на аксиому покушались, но доказать ничего не могли.
А это был вопрос невероятной важности. Философская и религиозная сторона дела понятна. Но были у этой теории и множество весьма практических последствий. Если самозарождение есть, микроорганизмы точно не имеют отношения к инфекциям. Ведь все эти бактерии зарождаются сами – всюду и постоянно. Значит, будь бактерии причиной заразы, каждый бы из нас был постоянно болен – чумой, холерой и прочими другими столбняками. Постоянно и одновременно. Просто идешь себе по улице, а в тебе вдруг самозарождается микроб, вызывающий чуму, и готово – ты уже лежишь на мостовой при смерти.
Очевидно, что так не происходит. Для чумы нужна причина, нужен источник, на голом месте, вне эпидемии, чума не возникает. Отсюда логический вывод – микроорганизмы к заразам не имеют никакого отношения.
Еще одно практическое последствие – если бы зараза вызывалась микроорганизмами, с ней было бы бесполезно бороться. Какой смысл в карантине, если чума самозарождается внутри всех, и контактировавших, и не контактировавших? Какой смысл в откручивании ручки на водяной колонке во время эпидемии холеры, если холера самозарождается в каждом из нас каждую секунду? Какой смысл в мытье рук хлорной водой, если родильная горячка постоянно возникает в нас сама?
Вновь-таки, очевидно, что и карантин помогает, и отвинчивание ручки с водяной колонки, и даже осмеиваемое всеми мытье рук хлорной водой. Более того, обмывание раненых и стирка их белья помогает! А значит, микробы точно ни при чем!
И, кстати, раз микробы самозарождаются, пытаться создавать против них лекарства бесполезно. Ты убил миллион микробов, а они тут же возникли вновь! Но это так, на будущее – лекарств, которые бы убивали микробов ещё не существовало.
Помимо медицинских последствий было у этой теории и множество иных. Как можно объяснять брожение вина микробами? Будь это микробы, самозарождающиеся микробы, вино бы постоянно бродило!
Как раз это и возмутило того химика по фамилии Пастер (Louis Pasteur). Он ведь три года назад доказал, именно доказал, «с исключительной убедительностью», что брожение вина вызывается именно микробами! Исследование не было закончено – впереди было открытие рацематов, анаэробов, методов предотвращения брожения, включая пастеризацию – но сам факт, брожение вина вызывается микроорганизмами, был доказан. Однако, это открытие противоречило фундаментальному положению науки, теории самозарождения жизни. Это открытие могло быть правдой только при одном условии – если самозарождения не существует!
Пришлось карабкаться на гору в Альпах.
Несмотря на многочисленные догадки, озарения и парадоксальные наблюдения в середине XIX века мир микроорганизмов все ещё представлялся учёным диковинным, совершенно оторванным от жизни курьёзом. Навроде квантов, о которых мы знаем, что они существуют, но которые большинство из нас никак с обычной жизнью не связывает. Или черных дыр, которые, да, есть, ну и что? Мир существовал отдельно, жил по своим законам, а микробы существовали отдельно. В мире микробов происходило множество удивительных вещей, вроде самозарождения, но к нашему, «большому» миру это не имело никакого отношения. Вообще никакого. Это было время, когда вино бродило из-за химических реакций, молоко прокисало из-за разложения, а заразные болезни возникали от «дурного запаха» (миазмов). Микроорганизмы к миру людей не имели никакого, вообще никакого отношения.
Теория самозарождения была весьма хитроумной. Она заявляла, что для самозарождения нужно некое «начало», «жизненная сила», неизвестное науке нечто, что заставляет молекулы собираться в бактерии. И это нечто находится в воздухе.
Что происходит при кипячении питательного бульона (или столь любимой учёными бараньей подливки)? Убиваются все уже находящиеся там бактерии и «изгоняется», «выпаривается» или даже «разрушается» жизненная сила. Затем она возвращается в бульон из воздуха и «создаёт» новые микроорганизмы.
Те немногие учёные, которые в теории самозарождения сомневались, кипятили бульоны и подливки и так, и сяк. Но даже если заткнуть колбу с бульоном пробкой, микроорганизмы в жидкости всё равно появлялись. Для сторонников теории самозарождения это было очевидно – в том воздухе, который был в колбе, оставалось достаточно жизненной силы. Для противников теории всё тоже было очевидно – микробы настолько малы, что пробка не является для них препятствием. Не говоря уж о том, что сама пробка может быть «грязной».
Тогда горлышко колбы стали запаивать (Спалланцани, середина XVIII века). И ничего не менялось – бульон всё равно мутнел. Почему? Для одних – всё по той же причине, потому что в воздухе внутри колбы оставалась жизненная сила. Для других (после нескольких лет мучений, опытов и озарений) – потому что микроорганизмы (или хотя бы некоторые из них) могут выдержать непродолжительное кипячение (потом обнаружат такое явление, как споры бактерий).
Стали кипятить бульон не минуту, а десятки минут. А потом запаивать горлышко колбы. Бульон оставался чистым. И снова это никому ничего не доказывало. Для противников теории самозарождения это объяснялось тем, что все бактерии были уничтожены, а новые внутрь проникнуть не могли. Для сторонников – что столь продолжительное прокаливание уничтожало жизненную силу в том небольшом объёме воздуха, который находился в колбе. Больше того, при нагревании ведь воздух расширяется. Соответственно, после запаивания нагретой колбы в ней находится разреженный воздух, т.е. жизненной силы еще меньше!
Носики колб вытягивали и их отверстия запаивали после остывания. И тут результаты получались разные – у кого как руки стоят и кто что хотел доказать. Но в большинстве случаев бульон мутнел.
А если для настоя брать разную воду (Тереховский, 1775) – сырую, ледяную и кипячёную? Почему в сырой воде микробы есть, а в кипячёной и ледяной – нет? Противники теории самозарождения говорили об условиях, непригодных для жизни микроорганизмов. Сторонники теории предлагали подержать сосуды Тереховского на воздухе подольше и убедиться, что в каждом из них, независимо от взятой воды, появляются микроорганизмы.
И тут у противников теории самозарождения появился неожиданный аргумент – консервы (Аппер, 1809). Не вникая в суть споров ученых, кондитер просто услышал, что если «ещё раскалённый носик запаять», то микробы не появляются, и поступил соответствующе – стал закрывать продукты питания в жестяные банки, наглухо их запаивать, а потом долго (4 часа) кипятить. К моменту восхождения на гору Пастера эти консервы уже десятки лет вкладывали в свои вещмешки солдаты и моряки. Сторонники теории самозарождения всерьёз этот аргумент не рассматривали – ведь очевидно, что вся жизненная сила (к тому моменту уже сменившаяся концепцией «жизненного вещества») была при кипячении уничтожена и в самих продуктах, и в том небольшом количестве воздуха, который оставался в банке. Сам Гей-Люссак проанализировал состав воздуха, находившегося внутри банок Аппера, и доказал, что кислорода там нет. А без кислорода, какое ж жизненное вещество!
Гей-Люссак даже провёл опыт (1810-е), который, казалось, поставил точку в спорах. Он заполнил стеклянную пробирку ртутью. Открытый конец закрыл пальцем. Перевернул пробирку открытым концом вниз и поместил его в чашу с ртутью. Под поверхностью ртути палец убрал. Под своим весом ртуть в пробирке опустилась, её избыток вылился в ртуть в чаше. На запаянном конце пробирки образовалось пустое пространство, вакуум. Гей-Люссак погрузил в ртуть в чаше виноградинку и раздавил её под открытым концом пробирки. Содержимое виноградины всплыло в ртути и заполнило пустое пространство наверху пробирки. Этот виноградный «сок» в том пространстве оставался чистым – и назавтра, и на послезавтра, и спустя многие недели. Понятно, ведь жизненная сила содержится в воздухе, а его как раз на том конце пробирки не было. Тогда Гей-Люссак впустил в пробирку маленький пузырёк прокалённого (!) воздуха. И на следующий же день виноградный «сок» помутнел. Всё, теория самозарождения была доказана.
Более того, теперь она стала стремительно развиваться. В ней появлялись свои школы и течения, часто непримиримые. Выглядело именно так, как выглядит, когда научный мир окончательно принимает какую-то теорию, больше в ней не сомневается и «идёт дальше». Пуше (Félix Archimède Pouchet), например, создал учение о «строительных материалах» самозарождения. Ведь жизненная сила лишь собирает микроб из компонентов, эти компоненты должны быть в наличии, чтобы жизнеспособный микроорганизм появился. Откуда берутся нужные строительные материалы? Из погибшего живого. Это как развалившийся дом – можно собрать новый дом из брёвен и камней старого. Соответственно, для самозарождения важно, чтобы предварительно произошли процессы гниения или брожения. Вот и еще одно объяснение «чуда» Апперовых консервов – мясо ведь в них не гниёт, а значит, для самозарождения микроорганизмов просто нет необходимых компонентов.
Для будущей теории о роли микроорганизмов это создавало замкнутый круг – ведь гниение и брожение как раз и есть процесс жизнедеятельности микробов! С возникновением учения Пуше становилось намного сложнее доказать, что является причиной, а что следствием.
Более того, Пуше как-то безотрывно смотрел в микроскоп более суток. И увидел-таки, как на пустом месте появляется инфузория! Какие ещё доказательства нужны!
И тут вдруг Пастер доказал («с исключительной убедительностью»), что брожение вина – это результат жизнедеятельности бактерий. Химик, занятый далеко не фундаментальным, частным вопросом, вдруг оказался в мире биологов и сразу же со всего маху врезался в чугунную махину теории самозарождения.
Для начала Пастер проделал опыт с 20 колбами в Париже. Бульон в каждой колбе помутнел. Он повторил этот опыт в полях, в болотах, на берегу моря, в лесу, на помойках. Бульон каждый раз мутнел. Теперь Пастер поднялся в Альпы на высоту 2 км, и бульон помутнел лишь в одной колбе.
Что это доказывало?
В Альпах, так же, как и всюду, молоко прокисает, а продукты портятся. В Альпах, как и всюду, прокипячённый бульон, оставленный в открытой посуде, мутнеет. Сторонники теории самозарождения подтверждали, что в альпийском воздухе, как и всюду, воздух содержит жизненную силу. Тогда как объяснить, что этот воздух сумел дать начало жизни в одной колбе и не сумел в 19 остальных? Бульон одинаковый, воздух одинаковый, условия одинаковые. Тогда в чем, собственно, разница?
С точки зрения противников теории самозарождения все выглядело вполне объяснимо. В Париже и вообще повсюду во Франции в воздухе носится множество бактерий, поэтому они попадают во все колбы и бульон мутнеет в каждой из них. А в Альпах воздух чище, бактерий меньше, и они попали только в одну колбу.
Значит, никакого самозарождения нет. Есть простая лотерея – попадёт или не попадёт в бульон первый микроорганизм, который потом там размножится и создаст муть.
А как же опыт Гея-Люссака? Оказалось, всё просто. Никто не догадывался посмотреть на поверхность ртути в микроскоп. Пастер посмотрел. Выяснилось, что поверхность ртути для микробов – как липкая лента для мух. Микробы в буквальном смысле этого слова прилипают к поверхности ртути. Пузырёк воздуха просто «подхватывал» микроорганизмы с поверхности ртути и уносил их к виноградному соку. Пастер ещё раз повторил опыт Гея-Люссака, но на этот раз прокалил и ртуть, и виноградный сок не помутнел.
Сторонники теории самозарождения жизни набросились на Пастера. По-другому интерпретировать результаты его опытов они не могли, они лишь могли попытаться доказать, что эти результаты – фальшивые. Пуше принялся повторять опыты Пастера так и этак. Но он «улучшал» их методику, и получаемые им результаты не были доказательными. Более того, было подозрение, что он, пусть неосознанно, подстраивает опыт под ожидаемый результат.
Пастер создал знаменитую «пастеровскую» колбу – с очень длинным, больше метра носиком, который направлен горизонтально, даже немного вниз. Более того, этот носик ещё и волнообразно изогнут. Этот носик не запаивали. Воздух мог свободно проходить через трубку в колбу. Но оказалось, что жизненная сила почему-то не способна проникнуть в колбу, если ей надо преодолеть пару плавных изгибов. Бульон в пастеровских колбах неизменно оставался прозрачным. С точки зрения противников теории самозарождения всё было объяснимо – микробы оседали на стенках длинного носика, особенно на изгибах, и в колбу не попадали.
И тогда произошло удивительное событие. Обычно в таких научных столкновениях события развивались самотёком, и побеждал тот, кто продержался дольше и сумел привлечь на свою сторону больше молодых учёных (ведь старые, сегодня именитые учёные в конце концов уйдут, а сегодняшняя безвестная, неименитая молодёжь и составит из себя через пару десятков лет науку). В этот раз Парижская академия наук решила взять на себя роль арбитра. И она заставила обоих спорщиков – Пастера и Пуше – повторить их опыты «в стандартных условиях в присутствии сторонних наблюдателей». Пуше с треском провалился. Пастер однозначно победил. Случилось это 20 февраля 1865 года. Этот день и можно считать днём разгрома теории самозарождения.
Удивительно, как поздно это произошло. Гюго уже написал "Отверженных" и "Собор Парижской богоматери". Тарас Шевченко умер несколько лет назад. Жюль Верн уже выпустил пару-тройку книг. Достоевский как раз издаёт «Преступление и наказание». Толстой напечатал первый отрывок «Войны и мира». А учёный мир все ещё возится с теорией самозарождения жизни!
Кроме субъективизма, с которым Пуше подходил к этим опытам, была в его методике и одна объективная ошибка. Вместо дрожжевого отвара (как у Пастера) он брал сенной отвар. Спустя десяток лет, на новом витке развития науки, оказалось, что в сене, помимо зиллиона других микроорганизмов, живёт и особая «сенная палочка», которая в неблагоприятных условиях образует споры. Эти споры способны выдержать довольно долгое кипячение. Без доступа кислорода эти споры находятся в состоянии покоя, но когда кислород появляется, они начинают бурно развиваться.
Было бы наивным полагать, что решение Парижской академии наук от 1865 года на самом деле «убило» теорию самозарождения. Ещё перед Первой мировой войной эта теория нет-нет да и всплывала на научных конгрессах. Окончательное её исчезновение, как обычно, было связано с уходом из активной научной деятельности старого поколения учёных.
Так что, плацдарм для раскрытия величайшей тайны медицины был расчищен? Теперь больше ничего не мешало доказать, что именно микроорганизмы вызывают инфекционные заболевания?
Увы. Была ещё одна теория. И она, как водится, была доминирующей. Эта теория гласила, что все бактерии во всём своём многообразии – это суть меняющий свою форму один и тот же микроорганизм. А как микроб может вызывать чуму, если сегодня он чума, а завтра – холера, послезавтра – коклюш, а там – вообще безвредная молочнокислая бактерия? Очевидно, что это абсурд. Чума – это чума, и никогда она не превращается в коклюш. Чтобы вырваться на плацдарм для Великого открытия, нужно было разрушить ещё и этот бастион, доказать, что в микроскопическом мире тоже есть свои устойчивые виды.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Feinstein S Louis Pasteur, 2008; Википедия; Плавильщиков Н.Н. Гомункулус, 1958; Сухомлинов К. Медики, изменившие мир, 2017; и конечно профессиональная литература!
1864 год - колбаса, дуэль и спиральный волосок
В 1864 г. канцлер Германии Отто фон Бисмарк на заседании парламента вызвал на дуэль патолога Рудольфа Вирхова (который «мы есть клетки», «все болезни – это болезни наших клеток!» и «клетка происходит только от клетки»). Вирхов выбрал оружие – колбасу, старую добрую немецкую колбасу. Кто останется жив-здоров, тот и будет считаться победителем дуэли.
История этой дуэли началась за тридцать лет до этого в Лондоне.
В 1835 г. в одной из лондонских больниц проводили вскрытие умершего от туберкулеза каменщика. Диафрагма у умершего была вся усеяна «песком», об которого тупились, а то и ломались скальпели. Из-за поломок скальпелей анатомы не успели до обеда завершить вскрытие и решили прерваться посреди процесса. Сторожить тело оставили некого Джима Педжета. Это потом он станет великим сэром Джимом Педжетом (который «болезь Педжета» и «синдром Педжета»), а тогда он был просто Джимми, студент-медик на подхвате. Джим зачем-то носил с собой лупу, и тут он решил в эту лупу рассмотреть пресловутый «песок». Ему показалось, что он в «песчинках» видит свернувшихся спиралью червячков. Недолго думая, Джимми отрезал кусочек диафрагмы и подался искать микроскоп. В 1835 г. найти микроскоп было делом непростым. Его не было в больнице, его не было во всех секциях Британского музея, который оббегал Джим. В конце концов, зоологи послали Педжета к ботаникам. И действительно, у ботаника Роберта Броуна (который «броуновское движение») микроскоп был. Броун оказал нешуточное сопротивление, но энтузиазм Джима победил, и кусочек диафрагмы каменщика был помещен под микроскоп. Внутри «песчинок» действительно оказались червячки. Позвали зоолога Ричарда Оуэна (который слово «динозавр»). Оуэн сказал, что самое главное – это дать червячку хорошее, правильное название, а уж там его можно будет исследовать. Оуэн тут же и назвал червячка «скрученным спиралью волоском», т.е. «трихина» (Trichina spiralis).
История удивительная – в уважаемое научное заведение, режимный охраняемый объект, с улицы прибегает какой-то юноша с куском человеческого мяса, и с этим юношей потом возятся два великих ученых.
Двадцать пять лет открытие трихин особого влияния на развитие медицины не оказывало. Их считали безобидным зоологическим курьезом. В 1860 г. на хуторе близ Дрездена забили к Рождеству свинью. Колбасу и ветчину из нее готовили хозяйка и 20-летняя работница. Эта работница заболела – понос, слабость, головокружение, жажда, лихорадка. Профессор Ценкер (Friedrich Albert von Zenker) диагностировал брюшной тиф. Правда, больная испытывали сильнейшие мышечные боли, от которых кричала и билась несколько дней, пока не впала в апатию и умерла. Ценкер немедленно, не дожидаясь официального вскрытия, посмотрел ее мышцы под микроскопом (за 25 лет микроскопы таки появились в больницах!). Там он увидел множество ползающих червячков, похожих на волоски. Вспомнили про трихин. Но трихины же, вроде, мирно лежат в известковых капсулах! А тут они активно ползали, причем в толще мыщц, что и должно было вызывать мучительную боль. Никакой другой патологии у умершей служанки не было. Получалось, что совершенного здорового человека убили именно трихины – те, которые еще не покрылись капсулами. Эту болезнь Ценкер назвал «трихинеллез». Оказалось, что на том хуторе, где забили свинью, больны все, некоторые тяжело. В только что изготовленной колбасе радостно ползали толпы невидимых глазом трихин.
Теперь, когда новое заболевание было описано, сообщение о нем посыпались, как горох. Оказалось, оно распространено, в некоторых случаях охватывает целые города! В одном кведлинбургском городке заболело сразу 438 человек. Теперь можно было посчитать статистику, и эта статистика переполошила Германию – смертность от трихинеллеза составляла 25-30%!
Далее вся история как раз и перемещается к Рудольфу Вирхову. На дворе был расцвет новой науки – микроскопической анатомии (она же гистология), и Вирхов с энтузиазмом нырял во все ее направления и ответвлечения, с невероятной легкостью делая потрясающие открытия. Трихинеллез – это не гистология, это паразитология, но Вирхов был настолько поражен полученным от Ценкера письмом, что немедленно впрягся в борьбу с трихинеллезом.
Для начала он поднял вопрос о том, чтобы в Германии на законодательном уровне ввести обязательную кошерную диету. Раз уж свинина оказалась настолько опасна! Но где-где, а в Германии, «колбасной стране», эта идея не вызвала понимания. Тогда Вирхов начал кампанию за бдительность. Этому воспротивились ветеринары – по не понятным уже для нас причинам они были против санитарной проверки животных и мяса. Тем не менее, спустя 3 года после смерти той служанки, в 1864 г., вся поступающая в Берлин свинина уже в обязательном порядке проверялась под микроскопом. Это сделало Вирхова депутатом германского парламента.
Вот как раз там, выступая с трибуны, канцлер Бисмарк и вызвал Вирхова на дуэль. Узнав о выборе оружия, Бисмарк от дуэли отказался. «Герои не обжираются перед смертью!» Они, кстати, потом подружились – Бисмарк и Вирхов. Трихиноскопию ввели во всей Германской империи. В 1883 г. ее даже использовали в торговой войне с США – Германия запретила ввоз дешевой свинины из Америки, поскольку там триххиноскпопии не делали.
Теперь, покупая мясо, каждый из нас на самом деле выражает два вотума доверия. Первый – животноводам. Забирая пакет с мясом, мы выражаем свою увереность в том, что животноводы подумали, где пасти эту конкретную свинью, и туда, где можно заразиться трихинами, ее не выпускали. Второй вотум доверия – санитарному врачу, проверявшему это мясо. Что он был трезв во время проверки, что он в свое время хорошо учился своему делу, что у него хорошее зрение, что мясо этой конкретной свиньи он просмотрел под микроскопом с надлежащей тщательностью. Наша доверчивость продиктована тем, что мы живем в благополучные времена. А вот старшее поколение склонно мясо хорошо прожаривать или проваривать, как их и учили в свое время напуганные Вирховым бабушки.
1868 год - дракончики да хаузы
«Дракон» на латыни – «Draconis». «Дракончик» – «Dracunculus». «Дракончик из Медины» – «Dracunculus medinensis». Это нормативное название ри́шты («нить» по-таджикски), круглого червя длиной до метра, который живет между волокнами мышц человека и иногда выползает под кожу, чтобы пробить дырку и выбросить в окружающую среду яйца. Ришты с человеком с незапамятных времен. Во всяком случае, их находят еще в древнеегипетских мумиях. А на шумерских картинках есть изображение наматывания ришты. Червя невозможно вытащить – кончик легко отрывается, а весь паразит остается внутри. Поэтому высунувшегося наружу червя наматывают на палочку – очень медленно, сантиметр в день. На Востоке нищие с риштой лежали под навесами, над ними вились тучи насекомых, поэтому лекарей-самоучек, которые пытались помочь несчастным, прозывали «повелители мух».
Когда в 1868 г. Российская империя аннексировала Ташкент, Самарканд и Бухару, выяснилось, что там не было ни одного человека, который бы в какой-то момент своей жизни не болел риштой. Русские привезли в Среднюю Азию клопа (которого там раньше не было), а увезли малярию, теперь уже, вроде как, свою, домашнюю. Но это были беды известные. А вот ришта была для русских сюрпризом. Откуда она берется было совершенно неизвестно.
Алексей Федченко (тот котрый «Ледник Федченко» и Заалайский хребет) начинал свою карьеру как раз в этот момент. Он попросил русских докторов, прибывших с армией, собирать личинки ришты. Главный врач временного госпиталя нашел где-то аквариум и запускал личинок туда. Но воду в аквариуме как-то никто не удосужился менять. За несколько дней она стала такой, как в бухарских искусственных ямах с водой – «хаузах», - затхлой, теплой, «тухлой». Федченко поменял воду, и личинки сразу погибли. Ну, хоть какая-то информация – значит, личинки ришты могут жить только в стоячей теплой воде. Но совсем не менять воду в аквариуме тоже ведь нельзя, поэтому Федченко стал разбавлять ее свежей водой постепенно. И тут выяснилось, что личинки вдруг приобрели устойчивость к «нормальной» воде. Тут пригодился микроскоп. Оказалось, что со свежей водой в аквариум попали микроскопические рачки-циклопы. Личинки попрятались внутри этих рачков. Тут же сообщили свеженазначенному генерал-губернатору Туркестана – риштой заражаются при питье, глотая циклопов с находящимися в них личинками. Чтобы не заболеть, нужно либо пить профильтрованную проточную воду. Ну, или кипять воду. Местному населению сообщили, что пить воду из «хауз» не стоит.
С русскими проблем не было. Во-первых, солдаты и сами не очень доверяли экзотической еде и питью. Во-вторых, кипячение воды было им привычным. А местные воду не кипятили и кипятить не собирались. И прекращать пить воду из священных «хауз» тоже не собирались. Не хватало еще пренебречь древними обычаями только из-за того, что какой-то заезжий завоеватель так сказал.
Нам трудно представить себе мир, в котором воду не кипятят. Еще труднее – мир, где кипячение воды считается святотатством. Но так было в те годы в Средней Азии, так до сих пор остается во многих странах мира, в тех же Чаде и Судане. Бухарские хаузы считались священными, в них происходили ритуальные омовения.
Следующий рывок в борьбе с риштой сделали через 50 лет. Красноармеец Сухов… Ой, конечно, не Сухов. Исаев. Только не Штирлиц, а красвоенврач Леонид Исаев. В 1922 г. он прибыл в Бухару бороться с малярией. С революционной прямотой и решимостью он потребовал засыпать нафиг пруды, где кроме ришт, плодились малярийные комары. Понимания это требование ни у местных жителей, ни у красных властей не вызвало. Тогда Исаев устроил в Бухаре парад 40 истощенных детей-малярийников. И сам лично стал ходить по улицам и играть пантомимы (местного языка он не знал), как комар его кусает, и он падает в припадке малярии. Сначала бухарцы воспринимали это как развлечение, но со временем до них дошло. Устроили хашар – работу «всем миром», пруды засыпали, и в 1923 г. малярии в Бухаре не стало. Не заметить того, что малярии больше нет, было невозможно. Это достижение оценили и власти, и местные жители. Теперь требование Исаева засыпать и хаузы на смех не поднимали. И их засыпали. А посколько хаузов было много, все сразу не засыпешь, то для начала их все в один день залили нефтью, чтобы оттуда «несознательные» перестали брать воду.
Заболеваемость риштой упала, но все же в 1927 году риштой в Бухаре все еще болел каждый пятый. Почему за отсчет взят именно 1927 год? Именно в этом году прошел первый выпуск первых местных медиков. Теперь «почти врачи» говорили с узбеками на их собственном языке, с пониманием местных обычаев. Исаев к тому же как раз в этом году снял кинофильм «Ришта», который стали показывать по всей Средней Азии. В 1931 г. ришты в Туркестане не стало. И соответственно в СССР. То был первый опыт девастации – полного уничтожения – паразитического вида в масштабах целой страны.
Но ришта оставалось проблемой в других странах мира. И тут в борьбу с ней включился бывший президент США Джимми Картер. Не самый удачный президент, но, как выяснилось, удачный борец с риштой. В 1986 г., когда Фонд Картера вышел на тропу войны с риштой, больных дракункулезом было свыше трех миллионов, по большей части африканцы. У Картера на вооружении уже состоял новый немецкий препарат для прудов, убивающий личинки ришты. И гранты. Самый крупный, на 15 миллионов долларов, – от Билла Гейтса. Распространили 23 миллиона особых трубочек для питья (кипять воду невозможно или не хочется, но пить-то ее через трубочки можно?). В 2016 г. только 25 человек на всем земном шаре болели риштой. За первый квартал 2018-го во всем мире было всего три новых случая (все – в Чаде).
1872 год - мир микробов приобретает четкость
Это был особый мир. Его населяло множество существ, перетекавших друг в друга. Здесь были шары, которые могли вытягиваться и становиться палками, чтобы тут же скрутиться спиралью, а там и вытянуться в длиннющие нити. Здесь можно было запросто отрастить хвост и тут же его сбросить, чтобы еще через некоторое время «обрасти» «волосками», они же реснички. Все существа были прозрачными, но могли «под настроение» проглотить какой-нибудь краситель. Оставленные без внешних угроз обитатели этого мира плодились в таких количествах, что могли заполнить собой весь свой мир. А при появлении угроз они, наоборот, вполне могли бесследно исчезнуть. А могли и из ничего возникнуть на голом месте. При желании можно было сказать, что эти существа были способны пожирать друг друга, но то же самое явление можно было назвать и слиянием – обитатели этого мира были способны делиться пополам, почему бы тогда двум таким существам не сливаться в одно?
Мир бактерий никак не пересекался с миром людей, поэтому люди заглядывали сюда лишь случайно. Или для развлечения. Догадки о том, что микробы способны вызывать вполне ощутимые изменения в «большом» мире, от скисания молока до чумы, оставались догадками. Причем догадками сродни той, что Луна состоит из сыра. Если бы однажды кто-то доказал, что Луна действительно состоит из сыра, этих людей назвали бы пророками, озарившими своим гением тьму науки. Если бы кто-то доказал, что Луна не состоит из сыра, об этих догадках перестали бы вспоминать.
Никто не пытался доказать или опровергнуть «догадки» ученых о роли, которую микроорганизмы, возможно, играют в мире людей. Исследователи довольствовались констатацией факта – в гное абсцесса я наблюдал множество микроскопических шариков. И что? А ничего. Наблюдал, и все тут. Может, эти шарики были причиной образования гноя. Может, микроорганизмам в условиях гноя «захотелось» принять форму шариков. Может, то, что я наблюдал, вообще было случайностью – отдельно существовали гной и шарики, а то, что я увидел их вместе, было лишь совпадением.
До середины 19 века никто не изучал мир микроорганизмов систематически. Микробиологов не существовало. Ученые, занимавшиеся чем-то другим, могли сделать какое-то открытие в микроскопическом мире, но они неизменно тут же возвращались к своим «основным» занятиям в «серьезной» науке.
О том, что микроскопический мир – мир зыбкий, обманчивый, не имеющий четких границ, писали многие. Каждая бактерия виделась своеобразным трансформером, способным непредсказуемым способом прекратиться в любую другую бактерию. В микроскопическом мире не существовало понятия биологического вида – все микроорганизмы составляли один биологический вид. Линней поместил все микробы в особый раздел – «хаос».
Были ученые, которые «для удобства» называли определенные формы микробов «видами», но эти ученые не смогли бы, да и не стали бы вступать в споры о том, насколько «отдельны» наблюдаемые ими формы от других возможных форм. «Инфузориями» называли всех бактерий, которые видели в «инфузиях», т.е. в настойках. Те же бактерии, если их видели не в настойках, получали другие названия, например «анималькули» (т.е. «зверушки»). Но их же могли назвать и какими-нибудь «микробациллами». Пастер в одной из статей назвал микроорганизм, вызывающий брожение вина, шестью разными названиями – в одной статье!
Бильрот (Christian Albert Theodor Billroth, тот который ввел белые халаты для врачей, придумал мыть операционный стол после каждой операции и провел первые удаления разных пищеварительных органов) пропагандировал мысль, что все микроскопические «сферы» и «палочки» принадлежат к одному-единственному биологическому виду и имеют «только одну форму жизни» – но со способностью адаптироваться к различным условиям и соответственно менять свою форму.
Листер (Joseph Lister, тот, который создал хирургическую антисептику на дымящихся развалинах идей Земмельвейса) защищал мысль, что все бактерии едины с микроскопическими грибами и могут менять свое строение во время роста в разных условиях. Из описания его экспериментов современные ученые делают вывод, что Листер не смог добиться чистой культуры бактерий и каждый раз выращивал их смесь.
Менее известные ученые – Карстен, Виганд, Эстор, Винтерниц и др. – считали, что микроорганизмы – это вообще не отдельное биологическое явление, а суть отделившиеся при гниении растений или мяса жизнеспособные клетки.
Хеллиер и Ланкастер доказывали, что все разнообразие микроорганизмов – это последовательные стадии развития одного микроба.
Практически все, кто высказывался на эту тему, говорили о том простом факте, что в макромире определение биологического вида базируется на способности особей одного вида спариваться друг с другом и давать плодовитое потомство. Очевидно, что такого явления в микромире просто не существовало. А значит, не существовало и видов.
Этот вопрос – существуют ли устойчивые биологические виды в микроскопическом мире – мог бы показаться чисто теоретическим, если бы… Если бы он не стоял на пути распознавания той роли, которую микробы играют в нашем мире.
Если все микробы – это по сути один микроорганизм, то они не могут вызывать инфекционные болезни. Не может же один и тот же возбудитель стать причиной и холеры, и прыщей! И тогда нужно искать причину заразы где-то еще, хотя бы в старой, доброй, проверенной веками теории «дурных запахов», миазмов.
Количество догадок о роли микробов в инфекциях, однако, к середине XIX века выросло экспотенциально и стало одной из самых популярных из недоказанных научных гипотез.
Полторы сотни лет признавалось, что баранья подливка портится из-за того, что в ней появляются микроорганизмы. Потом случился прорыв – в 1857 году Пастер продемонстрировал, что брожение вина вызывает конкретный микроорганизм. Впервые микроскопический мир «пересекся» с миром людей.
Потом, почти сразу же, уже в 1860-м году, Пастер доказал, что самозарождения микроорганизмов не существует, они все являются потомками своих предков. С мифом о том, что микроб может появиться из ниоткуда, было покончено. Каждый микроб оказался потомком какого-то другого микроба.
Подозрения, что микромир на самом деле разделен на виды, усилились. А если виды существуют, то вполне можно подозревать, что определенные виды могут вызывать инфекционные заболевания. Вопрос о том, являются ли все микроорганизмы одним видом или существует множество отдельных их видов, стал принципиальным.
Удивительно, что этими вопросами наука задалась так поздно. Микробиологии ко временам Парижской коммуны, объединения Италии, отмене крепостного права в Российской империи и рабства в США, Суэцкого канала, «Алисы в стране чудес» и «Преступления и наказания» с «Войной и миром» все еще не существовало.
А потом нашелся человек, который все привел в порядок. И снова удивительный факт – большинство из нас никогда об этом человеке не слышало. Звали его Фердинанд Кон (Ferdinand Julius Cohn) и работал он в Бреслау (Вроцлаве).
Возможно, причиной его безвестности является то, что никакими драматическими событиями ни само создание микробиологии, ни вообще жизнь Кона не сопровождались. Он ничем себя не заражал, не вводил себе «на пробу» яды, не тратил все свое состояние на проверку какой-нибудь малопопулярной гипотезы, никого из своих идейных противников не вызывал на дуэль, а власти не пытались сжечь его на костре или вообще как-либо преследовать. Кон совершил подвиг совсем другого рода – он двадцать лет провел за микроскопом во времена, когда это еще не было профессией или сколько-нибудь «стоящим» занятием. Кон не просто создал микробиологию, он стал первым микробиологом, т.е. человеком, для которого изучение микроорганизмов было единственным профессиональным занятием.
Двадцать лет Кон изучал строение микробов, их движения, реакцию на различные условия среды, способность поглощать красители. И пришел к выводу, что навести порядок в «хаосе» можно, только начав с нуля.
И Кон начал с нуля – с классификации. Потом «примерил» Дарвиновскую эволюционную теорию к микроорганизмам и увидел родственные связи в микроскопическом мире.
Оказалось, что «палочки» - это «палочки», они никогда не превращаются в «шарики», а «ниточки» никогда не превращаются в «спиральки». Как бы ни менялась форма «шарика», в нем все равно угадывается именно «шарик».
Кон сумел из уже известных разрозненных фактов собрать доказательную базу для главной мысли – микробы делятся на устойчивые биологические виды.
Впервые в истории медицинской науки произошел прорыв принципиально нового рода – не когда ученый наблюдает новое явление и не когда ученый объясняет известное явление неожиданным способом, а когда ученый собирает множество уже известных фактов и через их систематизацию доказывает совершенно новую вещь. Это будет происходить в медицине еще множество раз, это станет основным способом делать в ней открытия, но впервые это случилось именно с Коном в 1872 году.
Мир микроорганизмов стал устойчивым, в нем появились четкие границы, в нем стало возможным отличить один биологический вид от другого.
Все происходило стремительно. В 1857 году химик Пастер впервые доказал, что микроб может вызвать определенное событие в макромире (брожение вина). В 1860 году тот же Пастер доказал, что самозарождения микроорганизмов не существует. В 1872 году Кон доказал, что микробы разделяются на устойчивые биологические виды. И вот теперь действительно было все готово для раскрытия Великой медицинской тайны – инфекционные болезни человека вызываются микробами. Это произошло в 1876 году.
Еще один удивительный факт в этой истории – то, что Кон на самом деле ошибался. Нет, он бы прав, заявляя, что микромир разделен на биологические виды. Однако, он не был прав, считая, что эти границы столь же четки и очевидны, как и в большом мире, что по внешним признакам на самом деле можно понять, кто здесь кто.
Уже через десять лет стали размываться, казалось бы, четкие границы между видами микробов по Кону. Все меньше микробиологи могли полагаться на внешние признаки. Сегодня такие признаки практически не принимаются во внимание. Размыты даже генетические границы.
Главное достижение Кона не в том, каким способом он провел границы между видами, а в том, что он доказал раз и навсегда, что мир микробов разделен на устойчивые биологические виды. Это и обрушило последний барьер на пути к открытию роли микробов в инфекциях.
Границы между видами, однако, в наши дни проводятся гораздо более «расплывчато», чем это делал Кон. Определение биологического вида в мире микробов звучит сейчас так: «видом является то, что имеет общность нуклеотидных последовательностей на 70% и разницу не более 5 градусов Цельсия в температуре плавления ДНК/ДНК дуплексов». Если бы так были проведены границы в макромире, то практически все приматы, включая людей, оказались бы в одном биологическом виде.
Если бы изменчивость микромира была присуща макромиру, то люди могли то увеличивать, то уменьшать свой головной мозг, то приобретать, то сбрасывать хвост, то обрастать шерстью, то лишаться ее, то уменьшаться до полуметровых существ весом в пять килограммов, то увеличиваться до гигантов весом в триста килограммов – и это в любом направлении, в любых комбинациях, в любой период своей жизни!
Тем не менее, десяти лет ясного, четкого разделения биологических видов в мире микроорганизмов по легко узнаваемым, очевидным признакам оказалось достаточно для прорыва 1876-го года. А новые и новые факты, подтверждающие существования устойчивых видов в микромире, не позволили в этом прорыве усомниться.
На фото: единственное помещение в лаборатории Кона, в котором были окна.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Drews G. The roots of microbiology and the influence of Ferdinand Cohn…, 2000; Википедия; и конечно профессиональная литература!
1873 год - на вес золота и гигантские клетки
В октябре 1873 года на Всемирной выставке в Вене 39-летнему профессору Бецу предложили продать выставляемую им коллекцию препаратов головного мозга.
Официальное предложение от имени Венской академии наук сделал Мориц Бенедикт (тот, который синдром Бенедикта). Бенедикт и Бец были в каком-то смысле коллегами, работали над одной темой, теорией о «преступном мозге». Отказывать было неудобно.
Видя колебания Беца, вмешался ещё один член Венской академии наук Карл Людвиг (тот, который эффект Людвига-Соре). За коллекцию, которая только что получила главную медаль Выставки — «Медаль прогресса» (Fortschritts Medaille), он предложил заплатить столько золота, сколько весит сама коллекция.
При стечении публики взвесили. Коллекция потянула на 5,8 килограммов, т.е. цена составила 5,8 килограммов золота (340 тыс. сегодняшних долларов). Пересчитали на австрийские гульдены, получилось 7 тысяч. Людвиг принялся выписывать банковский чек.
Бец, осознав, что разговор зашёл слишком далеко, предпочёл превратить всё в шутку. Бенедикт и Людвиг настаивали. Если Бенедикт был просто коллегой, то Людвиг был учителем Беца (11 лет назад Бец прослушал курс лекций Людвига в Венской военно-хирургической академии). Отказывать было крайне сложно.
Это был поворотный момент в жизни Беца. Нужно было принять решение, от которого будет зависеть, оставит ли он след в мировой истории.
Бец отказал. Коллекция уехала обратно в Киев.
Такая история могла бы быть венцом биографии любого исследователя. В те годы большего признания и представить сложно. Что учёному после такого делать? Писать мемуары? Читать лекции коллегам? Гастролировать с коллекцией по городам и весям?
Владимир Алексеевич просто продолжил работать.
И вот тут-то и обнаружилось, что он принял верное решение. Бец сделал открытие, в тени которого была забыта уникальная коллекция, сделал открытие, обессмертившее само его имя.
Коллекция была результатом сравнительно небольших усовершенствований методов анатомической работы с головным мозгом. Усовершенствования эти позволяли делать тонкие срезы мозговой ткани и их контрастно окрашивать…
Головной мозг очень долго оставался в анатомии «белым пятном». Во-первых, потому что это головной мозг, дверь, ведущая к душе. Во времена Средневековья анатомы проводили вскрытия, демонстрируя публике самые разные органы, даже те, которые считались крайне неприличными или отвратительными, но от вскрытия головы воздерживались. (С тех пор, кстати, сохранилась традиция не называть головной мозг «органом». Головной мозг — не орган, он стоит особняком.) До конца девятнадцатого века, ещё во времена Беца, публикация фотографий головного мозга вызывала шок, воспринималась как вызов обществу.
Во-вторых, в головном мозге всё казалось слишком простецким. Что разглядывать? Мягкий «грецкий орех», состоящий из однородного вещества. Выглядит одинаково, у какого трупа ни посмотри. Ничего не движется, не сокращается, не пульсирует, даже шумов не издаёт. Этакий балласт для поддержания равновесия головы. Да, в мозге есть какие-то полости, но и в тех полостях нечего разглядывать. Прямой связи головного мозга с органами тела не прослеживается. В общем, изучать головной мозг учёному — лишь время терять.
С течением времени анатомы всё-таки дошли до того, чтобы начать исследовать мозг, но тут всплыла третья проблема. Ткань была слишком мягкой, её было невозможно, не сминая и не разрывая, тонко порезать. А то, что срезали, под микроскопом выглядело всё так же — однородное вещество без структуры. Позже изобрели красители для микроскопии. Они делали клетки и ткани органов тела контрастными, что дало толчок для множества открытий, — но не в головном мозге. Красители его ткань не прокрашивали, она под микроскопом выглядела всё так же однородно — только теперь с пятнами «грязи», пятнами невымывшейся краски.
Всё это привело к тому, что ко временам Беца было накоплено на удивление мало знаний о головном мозге. (А мы говорим аж о 1873 годе! Это уже после Парижской коммуны, объединения Италии, гражданской войны в США, «Преступления и наказания» и «Войны и мира», первых выставки импрессионистов, линии метрополитена и чемпионата Англии по футболу!)
Аристотель считал, что мозг — это радиатор, охладитель для крови. Что касается мышления, то его как такового не существует, есть только «чувства». Разные «чувства» смешиваются, давая разные проявления умственной активности. Если смешиваются все чувства, то образуется некое «общее чувство» (sensus communis), «мысль». (Отзвук вот таких вот «чувств», смешанных в одно «общее чувство», проник из латыни во множество языков. В английском есть, например, понятие «common sense», т.е. буквально «общее чувство», что мы обычно переводим как «здравый смысл».)
А вот строением мозга Аристотель при всей масштабности его идей не озабочивался. Не удивительно, что лишь спустя 500 лет, в I веке, александрийские учёные Руфус и Эфес описали полушария!
Не какую-то там мелкую загогулинку! Полушария!
Римский врач Гален во II веке предположил, что мыслительные процессы происходят не в сердце, а в головном мозге, что там располагается одна из трёх душ человека, «животная» (остальные души или части единой души — как посмотреть — располагались в печени и всё том же сердце).
Гален всё-таки задумывался над строением головного мозга и, в частности, писал, что это холодный влажный орган, состоящий из спермы.
В раннем Средневековье в мозг «поместили» уже все мыслительные процессы, т.е. уже можно было встретить учёных, которые считали, что печень и сердце не думают, только головной мозг. Для таких учёных в двух мозговых желудочках, расположенных спереди, находилось воображение, в заднем, четвёртом желудочке — память, а в среднем, третьем желудочке, между двумя передними и одним задним — рациональное мышление. Почему? Никаких объяснений. Так казалось логичнее. Авиценна (11 век) в передних желудочках, кроме того, смешивал «чувства», получая всё то же «общее чувство» по Аристотелю.
Возобновившиеся в XI веке вскрытия трупов на знаниях о головном мозге никак не отразились — внутрь черепа не заглядывали. Голова была впервые распилена анатомом лишь в XV веке — и тот анатом сравнил голову с луковицей. Тогда же у коров и овец открыли паутинную оболочку, но к человеку это наблюдение никак не отнесли — и век спустя (1543) Везалий продолжал решительно отрицать существование паутинной оболочки у головного мозга человека.
В целом же, средневековых учёных гораздо больше занимали споры, считать ли мозг горячим, холодным или влажным, чем то, как мозг устроен и как он работает.
Возрождение принесло первые попытки анатомически точно зарисовать разрез головного мозга. Это сделал, конечно, Леонардо (1510-е). Он даже изготовил восковые слепки желудочков. Леонардо искал место смешивания «общего чувства», а также, конечно, искал вместилище души, соответственно специально рассматривал места, где из мозга выходят те немногие нервы, которые из него выходят.
Тем не менее, главное произошло — исследователи взяли, наконец, головной мозг в руки и начали описывать хотя бы то, что бросается в глаза. Беренгарио де Карпи открыл мягкую оболочку на стенках мозговых желудочков (1520), Никколо Масса — спинномозговую жидкость (1536), Везалий — эпифиз (1543), Джулио Аранци — гиппокамп (1564), Констанцо Варолий — мост (1573).
Больше того, после первого прорыва — взять в руки и осмотреть — произошёл и второй, взять в руки, разрезать и осмотреть. Везалий так открыл корпус стриатум (1543), а личный врач трёх пап Пикколомини (Archangelo Piccolomini) — кору головного мозга и белое вещество (1586).
Ещё раз — то, что полушария головного мозга разделяются на кору и белое вещество заметили только в 1586 году!
И всё так же, никому и в голову не приходило задаться вопросом, а зачем все эти образования нужны.
В этом отношении не столь уж смешной выглядит работа Алессандро Ахилини, который не только описал крохотные отверстия в швах черепа (из-за проходящих там сосудов), но таки попытался дать объяснение этим отверстиям — мол, швы черепа периодически выпускают из мозга пар.
Ну, хоть попробовал…
В следующем, XVII веке, появились описания мозжечка и продолговатого мозга, была, наконец, раскритикована теория Галена о «животной» душе и подвергнуто сомнению «смешение чувств».
Декарт заявил, что душа находится в эпифизе, но Велизий (Thomas Willis) в ответ написал, что ни желудочки мозга, ни эпифиз содержать душу не могут, они являются просто «осложнениями» мозга (т.е. образованиями).
В 1663 году была совершена следующая революция — Велизий провёл первый опыт с мозгом. Велизий заполнил чернилами сонные артерии и обнаружил, что кровь циркулирует по головному мозгу так же, как Гарвей описывал циркуляцию крови для остального тела. Более того, Велизий открыл расположенное в основании мозга артериального кольцо (Велизиев круг).
Уже в следующем году Сваммердам (Jan Swammerdam, 1664) решил последовать его примеру и тоже провёл опыт — стал механически раздражать нерв в лапке лягушки. Лапка лягушки при этом дёргалась.
В те же годы было выдвинуто первое предположение о связи головного мозга с заболеваниями. Вепфер (Johann Jakob Wepfer) заявил в 1658 году, что причиной апоплексии является разорвавшийся в головном мозге сосуд. Спустя 3 года всё тот же Велизий описал менингит как заболевание (1661), а потом вообще придумал термин «неврология» (1681).
Анатомические открытия (т.е. открытия видимых невооружённым взглядом структур) следовали одно за другим, но что-либо более детальное изучать не удавалось — головной мозг был для этого слишком мягким. Тем более, абсолютным белым пятном оставалось, а зачем все эти структуры нужны, что они делают.
В 1684 году французский врач Вьессен (Raymond Vieussens), чтобы уплотнить мозг, буквально сварил его в кипящем масле. И это дало свой результат — нарезать головной мозг слоями стало намного легче, многие структуры проявились, стали видны гораздо отчётливее.
В 1755 году на волне энтузиазма, вызванного изобретением лейденской банки, Лерой (Jean-Baptiste Le Roy) попытался лечить электричеством «невидимые» заболевания головного мозга (т.е. психические). Результаты были нулевые, но мода на электричество диктовала свои законы, и эксперименты продолжались.
В 1760 году Лорри (Anne-Charles Lorry) впервые сумел объяснить, зачем нужно определённое структурное образование головного мозга. Лорри повреждал мозжечок у животных, и те утрачивали возможность ходить из-за нарушившейся координации движений.
В 1784 году анатомы начинают разглядывать мозг более изощрёнными способами — например, с помощью лупы (микроскоп всё ещё оставался бесполезным). Последний врач королевы Марии-Антуанетты Вик-д’Азир (Félix Vicq d'Azyr) так открыл чёрную субстанцию.
В 1809 году Рейль (Johann Christian Reil) предложил более цивилизованный, чем варка, способ уплотнить головной мозг — пропитывать его спиртом. И немедленно открыл 9 новых структур.
В 1811 году, за 60 лет до Беца, Легаллуа (César Julien Jean Legallois) повторил подвиг Лорри — экспериментально установил, зачем нужно конкретное образование мозга. Сначала он просто отрезал головы лабораторным животным, но в какой-то момент додумался наносить точечные уколы их продолговатому мозгу. И с удивлением обнаружил, что дыхание останавливается не просто при отрыве головного мозга от спинного, а при маленьких и, казалось бы, неглубоких ранениях одной крошечной области. В зависимости от того, как глубоко и под каким углом наносился укол, дыхание могло нарушаться в большей или меньшей степени или останавливаться вообще. Так был открыт дыхательный центр.
Открытие это было, однако, гораздо глобальнее, чем просто открытие дыхательного центра. Впервые было доказано, что не только отдельное образование головного мозга (вроде мозжечка), но и определённые области внутри мозга могут отвечать за конкретные функции.
Буйо (Jean-Baptiste Bouillaud) обнаружил, что при повреждении лобной доли нарушается речь (1825). Дакс (Marc Dax, 1836) — что нарушения речи зависят от того, какое полушарие повреждено (у правшей — левое). Брока (Paul Pierre Broca) сузил место до конкретных участков конкретных извилин, открыв таким образом центр речи (1865). Но! Что именно в этих извилинах занимается речью оставалось непонятным. Эти места в полушариях по строению ничем не отличались от соседних. Что же в таком случае есть этот самый центр речи?
Тем временем продолжала развиваться микроскопия. По-настоящему тонких срезов на уплотнённом в спирте мозге получать всё ещё не получалось, но крупные структуры уже удавалось под микроскопом разглядеть. Пуркинье (Jan Evangelista Purkyně) открыл нейрон (1837) — пока ещё особую его разновидность, огромные по размеру клетки в коре мозжечка высотой тела 40 микрометров (размер обычной клетки человеческого тела 10 мкм).
Ремак (Robert Remak) сделал предположение, что нервные клетки и нервные волокна могут быть связаны друг с другом (1838). Беларжер (Jules Gabriel François Baillarger) зашёл так далеко, что предположил, что кора головного мозга имеет контакты с белым веществом (1840). Ремак открыл, что кора состоит из нескольких слоёв (1844).
Заодно Ганновер (Adolph Hannover) начал уплотнять мозг в хромовой кислоте (1840), а Герлах (Joseph von Gerlach) — окрашивать его кармином (1858), что позволило Дайтерсу (Otto Friedrich Karl Deiters) перед преждевременной смертью в 29 лет успеть отличить аксон от дендрита (1863).
(Аксон — это исполнительный отросток нейрона, тот, по которому нейрон отдаёт команды. Аксон в нейроне всегда один. Он может быть очень длинным, более метра. Дендриты — это информационные отростки, по ним нейрон получает сигналы. Дендриты сравнительно короткие — от 100 мкм до 2000 мкм, т.е. 2 мм. Дендритов у каждого нейрона очень много, сотни, и они ещё и ветвятся. В результате дендриты образуют множество контактов данного нейрона с другими нейронами — до 150 тысяч контактов на одну клетку. В результате 97% поверхности нейрона — это поверхность его дендритов. Затем следует поверхность его длиннющего аксона. И уж совсем незаметной на этом фоне является поверхность самого тела нейрона — при таких масштабах он со своими десятком-других микрометров совсем теряется. Неудивительно, что белое вещество мозга, т.е. все эти отростки нейронов, настолько больше по объёму серого вещества, т.е. скопления тел нейронов.)
В 1848 году при прокладке железной дороги в Вермонте произошёл взрыв. Лом диаметром 3,2 см, которым работал рабочий Финеас Гейдж, воткнулся в его череп ниже левой глазницы, прошёл снизу вверх и несколько наискосок через мозг и насквозь пробил кость в месте соединения лобной и теменной костей. В результате Гейдж лишился практически всей лобной доли левого полушария. И остался жив. И физически остался достаточно здоровым, чтобы 12 лет после этого проработать кучером. И даже речь сохранил. Но Гейдж стал «совершенно другим человеком», «это больше не был Гейдж». Теперь считалось доказанным, что личность структурно находятся где-то в лобных долях, хотя и оставалось непонятным (и остаётся до сих пор), какие именно структуры там отвечают за личность. Ведь по своему устройству лобные доли ничем не отличаются от остальных долей!
В 1863 году находящийся в годичном отпуске Сеченов провёл в Париже блестящий опыт — он вызывал у лягушки давно известный рефлекс одёргивания лапки при погружении её в кислоту. Одновременно он раздражал кристалликом соли разные участки головного мозга. Обычно эти кристаллики не оказывали никакого влияния на рефлекс. Однако, если раздражать конкретно зрительные бугры (таламус), одёргивание почему-то резко замедлялось. Это было удивительно, поскольку рефлекс прекрасно работал, даже когда у лягушки полностью отрезали голову. Получалось, что для рефлекса головной мозг не нужен, рефлекс замыкается в спинном мозге, но конкретная структура головного мозга (таламус) могла этот в остальном вполне независимый рефлекс контролировать.
Заодно мир узнал, что головной мозг может не только что-то вызывать, но и тормозить.
Наконец, в 1867 году, за 6 лет до Беца, Мейнерт (тот самый, который наставник Фрейда и Сербского) провёл «полный гистологический [т.е. микроскопический] анализ коры головного мозга». Кора оказалась устроена приблизительно одинаково на всей своей протяжённости — слой в 1,3-4,5 мм толщиной на поверхности полушарий, столь плотный, что весит 80% от массы всего мозга. Эта тонюсенькая плёнка и была предположительно единственным вместилищем сознания, личности и мышления, а также, хотя бы частично, вместилищем памяти. Состояла эта плёнка из 5 слоёв нейронов (предстоящее открытие Беца увеличит их количество до 6): посредине — слой пирамидальных клеток размером до 40 микрометров, он обложен снаружи и изнутри звёздчатыми клетками, а всё это вместе ещё раз обложено снаружи и изнутри веретеновидными клетками. Все слои обильно пронизаны нервными волокнами.
Самым поразительным в результатах этого исследования было то, что кора повсюду была устроена одинаково. А как же зиллион функций, которые она предположительно выполняет? Кто осуществляет осознанные движения? Кто получает осознанные ощущения? Кто руководит функциями внутренних органов? Кто занимается мышлением?
Если бы разные участки коры были устроены по-разному, то можно бы было предположить, что каждый участок специализируется на своей функции — что и отражено в его строении. Но различий в строении не было. Была одинаковость. Глядя на конкретный срез коры никто бы не смог предположить, из какого участка мозга этот срез взят.
Неужели вся кора — все клетки коллективно, все вместе взятые — осуществляют все функции одновременно? Все и каждую?
Или наоборот, кора никакого отношения к функциям головного мозга не имеет? Потому и выглядит просто как равномерное и однородное тонкое покрытие полушарий? Может, это просто «подсохшая» корка? Или уплотнение от давления черепа?
В который раз всплывала теория, что строение мозга — это одно, а функции мозга — это совсем другое. Одно с другим никак не связано. Человек вновь оказывался смешением материального, структурного с одной стороны и нематериального, неуловимого, не имеющего анатомической основы с другой.
А как же координация движений мозжечком, открытая Лорри? Так ведь мозжечок — отдельное образование мозга, привет от наших предков эволюционной стадии «миног». Мозжечок к полушариям никакого отношения не имеет и соответственно ничего не добавляет к пониманию того, что именно в полушариях делает то, что полушария делают.
А дыхательный центр Легаллуа? Тоже никакого отношения к полушариям не имеет. Это структура продолговатого мозга.
А тормозной центр в таламусе по Сеченову? Таламус — образование промежуточного мозга.
А вот то, что можно бы было отнести к доказанным функциям так называемого конечного мозга, в частности, к функциям полушарий, никакой структурной основы не имело — ни центр речи по Броку, ни центр личности Гейджа. Там, где они должны были находиться, никаких особых структур не выявлялось. И никаких особенностей в структуре традиционных образований полушарий — тоже.
А тут ещё Гитциг на обезьяне (Eduard Hitzig) и Фритч на собаке (Gustav Theodor Fritsch) обнаружили, что стимуляция током участков коры определённой извилины вызывала непроизвольные движения в конкретных частях тела животного (1870).
Каждое полушарие разделено почти пополам идущей поперёк центральной бороздой. Глядя на полушарие сбоку (или его фотографию или рисунок), нужно найти самую высокую точку полушария. Как раз от этой точки или откуда-то совсем рядом с ней вниз идёт глубокая борозда. Это и есть та самая центральная борозда. Её стенки образованы сзади постцентральной извилиной, а спереди — прецентральной извилиной. Стимуляция прецентральной извилины и вызывала движения.
И вновь внутренне устройство прецентральной извилины ничем не отличалось от устройства других извилин. Как это возможно? Неужили с точки зрения функции кора головного мозга имеет специализированные участки (та же прецентральная извилина для движений), но с точки зрения структуры — нет?..
А что же Бец? Он в это самое время едва успел стать заведующим кафедрой анатомии Киевского университета (1869) и получить звание ординарного профессора (1870). Занимала его совсем другая проблема — он проверял теорию (как выяснилось, лже-теорию) о том, что якобы бывает «преступный мозг», т.е. такой с виду нормальный головной мозг, который предопределяет преступное поведение человека (или иные отклонения — например, сниженный интеллект). Бец делал слепки множества экземпляров головного мозга и сравнивал их между собой. Так началась его коллекция — мозги клинических идиотов, повешенных сугубых преступников и т.п. и для контраста слепок мозга профессора Покровского. Слепки дополнялись одними из самых-самых первых в науке фотографиями, а потом — и микроскопическими препаратами.
Тут обнаружилось, что изготовить качественный микроскопический препарат головного мозга существовавшими методиками было практически невозможно. При «уплотнении» спиртом мозг оставался слишком мягким, хромовой кислотой — неравномерно уплотнённым (на поверхности образовывалась плёнка, препятствовавшая дальнейшему проникновению раствора). При окраске кармином в ткани оставалось слишком много красителя, он «закрашивал» всё поле зрения, делая серое и белое вещество неотличимыми одно от другого, а более тонкие структуры — «спрятанными» за наслоениями красителя или вообще не прокрашенными.
В 1873 году Гольджи (Camillo Golgi) изобретёт знаменитый метод «серебрения», а Ниссль (Franz Nissl) в 1884 предложит свой метод, но пока, в конце 1860-х, Бец вынужденно занимался усовершенствованием того, что было. Уплотнение головного мозга спиртом Бец дополнил йодом — 70% спирт двое суток, потом йод до приобретения лёгкого жёлтого оттенка, потом 96% спирт с йодом, потом 2-4% подкисленный дихромат калия и в конце заливка воском. Получившийся кусочек был по-настоящему плотным, и его уже можно было резать без сминания и разрывов. Бец, однако, усовершенствовал и станок, которым делают срезы (микротом). В результате удавалось получать препараты, уникальные сразу по двум параметрам — невиданно тонкие (50 мкм, т.е. в одну-две-три клетки) и невиданно большие, просто громадные (вплоть до среза через всё полушарие от одного края до другого!). Осветление карминовой окраски скипидаром и драммаровым лаком (а также, возможно, эфиром) позволяло получать потрясающе чёткие, контрастные препараты.
Всё это дополнялось редкостным трудолюбием Беца. В результате получилась громадная коллекция (5 тысяч единиц), в которой каждая единица была уникальна. Конечно, такая коллекция была на вес золота!
Как мы помним, Бец, однако, отказался её в 1873 году продавать. Он привёз её обратно из Вены в Киев и… продолжил расширять. Методически готовя срез за срезом, препарат за препаратом, он добрался до прецентральной извилины и… Увидел ответ.
Без методов Беца, помноженных на его скрупулёзность, увидеть это было бы невозможно — немыслимо огромные, гигантские (100 мкм) клетки пирамидальной формы.
Эти клетки на всех языках мира и во всех учебниках с тех пор называются «клетками Беца», это самый крупный нейрон, известный науке.
Но дело не в том, что была открыта ещё одна клетка, пусть и столь экзотическая. Мало ли клеток было открыто до Беца! Дело в том, что клетки Беца группировались в «островок», находившихся как раз там, где Гитциг и Фритч раздражением электричеством вызывали движения животных.
Ускользавшая структурная основа функции коры была найдена. Пока только для очень конкретной функции — произвольных движений, но открытие Беца дало наконец ответ на фундаментальнейший вопрос науки, доказало раз и навсегда, что кора головного мозга работает через вполне конкретные структуры. Функции коры материальны.
Гигантские пирамидные клетки Беца отправляют свои аксоны прямиком в спинной мозг. Это тот самый случай, когда отросток нейрона имеет в длину 1 метр и более. Перед входом в спинной мозг большинство волокон перекрещивается — те, что идут от правого полушария, оказываются слева, те, что от левого, — справа. Далее они спускаются по передним и боковым «столбам» спинного мозга. В каждом сегменте спинного мозга определённая часть аксонов «переключается», т.е. заканчивается контактами (синапсами) на теле нейрона, который находится в спинном мозге. Аксон уже этого, второго нейрона идёт к конкретной мышце и заставляет её сокращаться. Если отросток клетки Беца заканчивается в шейном отделе спинного мозга, двигается рука, в грудном — мышцы туловища, в поясничном — ноги.
Путь от клетки Беца до мышцы называется «пирамидным». Клетки Беца отдают команды на все наши произвольные движения, а пирамидный путь обеспечивает доставку этих команд к мышцам. Нарушения пирамидного пути могут проявиться параличом. Например, инсульт где-нибудь во внутренней капсуле мозга справа может вызвать паралич левой половины тела.
Публикация открытия в 1874 году вызывала бурю восторга. Это тот случай, когда все ждали последнее, недостающее звено, ждали давно и уже без особых надежд, и тут вдруг оно наконец появилось! С открытием клеток Беца всё встало на свои места.
Кстати, Бец в той же работе описал не только предсказанный Гитцигом и Фритчем «моторный центр» в прецентральной извилине, но «чувствительный центр» в постцентральной извилине. Бец же установил, что пирамидные клетки в гиппокампе (конкретно в Аммоновом роге) располагаются одна против другой, образуя «клубок», — это особенность строения делает Аммонов рог наиболее частой причиной эпилептических припадков.
То, что основал своей работой Бец, теперь называется красивым, но непонятным для непосвящённого словом «цитоархитектоника».
Ну а коллекция, с которой всё началось? Бец её подарил кафедре. Согласно описи им были переданы 8941 препарат поперечных срезов головного и спинного мозга, 108 гипсовых слепков полушарий головного мозга, 120 фотоснимков «на желатиновой пластинке», 149 черепов и уникальная библиотека из 292 книг. Сейчас коллекция находится на кафедре анатомии медуниверситета в Киеве. Первокурсникам в мои годы её показывали, не знаю, как сейчас.
Интересные факты:
• Фамилия «Бец» происходит от распространённого в среде казаков диалектного слова «бець», т.е. названия разновидности большого хлеба. Возможный предок Беца — сотник миргородского полка Гаврило Бец (ум. 1713). Родные Беца тоже были военными — отец майором, а младший брат капитаном. Род был утверждён в дворянстве в 1845 г. Гораздо лучше известны предки Беца по матери. По этой линии Бец был потомком казацкого старшины Дмитра Солонина, сподвижника гетмана Виговского (получил шляхетство в 1659 г.).
• В 1883 г. Бец вместе с Антоновичем стал соавтором книги «Исторические деятели Юго-Западной России», т.е. сборника авторских биографий гетманов Украины. Клише для иллюстраций книги изготавливались тоже лично Бецем (фактически Бец был одним из самых первых фотографов Киева). Считается, что участие в этой книге стало главной причиной опалы Беца в университете, когда университет отказывался финансировать его исследования и издание атласа коллекции. В конце концов, эта книга стала причиной ранней отставки Беца в 1890 году в возрасте 56 лет.
• Бец пытался издать на основе своей коллекции атлас, он даже устроил в Анатомическом театре первую в Киеве фотопечатную мастерскую, но оплачивать это издание пришлось ему самому (субсидия от университета составила 1000 руб., сумма огромная, но недостаточная — в 1870-х каждая страница подобного атласа должна была изготавливаться литографически и издательство оценило стоимость издания в 18000 рублей). В свет вышло только несколько пробных экземпляров первого тома. При этом ещё в 1872 году тот же Людвиг предлагал издание всего атласа в Германии за счёт Дрезденской академии наук. Но Бец вновь отказался.
• Бец был клиническим консультантом психиатрической Кирилловской больницы (ныне Павловка) — на протяжении всей свой службы на кафедре анатомии и даже после. Он также был главврачом Юго-Западной железной дороги (и даже боролся с эпидемией холеры, вспыхнувшей на линии).
• Бец умер в возрасте 60 лет и был похоронен на кладбище Выдубицкого монастыря. В годы Советской власти и монастырь, и кладбище при нём пришли в запустение, и в 1950 г. было решено зачистить территорию — кроме, конечно, могил особо выдающихся людей. В мединститут был направлен запрос, кто такой Бец. Ректорат ответил: «особых заслуг перед наукой Владимир Алексеевич Бец не имел» (привет наркому Калиниченко, который как раз в это время был ректором). Пока разворачивалось то, что сегодня бы назвали общественным протестом, возглавленное проф. Белоконем, могильную плиту успели выбросить. Пришлось изготавливать новый памятник, на котором, кстати, забыли написать имя жены Беца (а на могильной плите её имя было).
• На вики-странице Национального медицинского университета им. А.А.Богомольца Бец не упоминается — ни в одной из языковых версий, кроме английской. Не попал он также в список известных выпускников и в список известных преподавателей университета. Sic transit gloria mundi. (Кстати, из личного опыта. Те иностранцы, которые слышали о Беце, обычно уверены, что это какой-то немец. Даже те, кто в силу медико-биологического образования отлично знают, что такое клетки Беца. Обидно, да?)
____________________________________
Использованные источники: Chudler E. Milestones in Neuroscience Research, 2021; Findlen P. A history of the brain, 2001; Inший Kyiv: ученый широкого профиля, 2016; Kovalchuk A. Prominent Ukrainian scientist…, 2015; Kushchayev S. The discovery of the pyramidal neurons…, 2012; Nature: Some Milestones in History of Science, 2002; Бец В. Новый метод…, 1870; Википедия; Головацький А. Анатомія, 2011; Маринжа Л. Бец, 2012; Москаленко В. Світова слава…, 2010; Музиченко Я. Видатні співвітчизники: Володимир Бец, 2009; Назаренко Д. Володимир Бец: у медицині й поза нею, 2017; Цимбалюк В. Професор Бец Волидимир…, 2009.
1876 год - кролик умер
В октябре 1876 года 8-летняя дочь сельского врача Коха вбежала в дом и сообщила отцу, что один из кроликов, которые жили в клетках во дворе, умер. Доктор поспешил за ней и действительно увидел мёртвое животное со всеми признаками сибирской язвы.
Произошло это в немецком тогда селе Вольштайн близ Позена (ныне Вольштын в Польше, а Позен соответственно – Познань). Село было крупным, именовалось «городком», в нем проживало несколько тысяч человек, потому оно могло себе позволить собственного врача. Этим врачом как раз и был ничем не выдающийся 32-летний доктор Роберт Кох (Heinrich Hermann Robert Koch).
Сколь невыдающейся ни была жизнь Коха до этой секунды, сейчас она изменилась раз и навсегда. И медицина изменилась раз и навсегда. Произошло самое великое потрясение в медицинской науке за все тысячелетия её развития, событие, которое разделило её историю на «до» и «после». Теория, что инфекционные болезни вызываются микроорганизмами, была в тот момент наконец доказана.
Вплоть до 1876 года медики объясняли инфекции множеством разных причин – и теорией «миазмов» (т.е. плохого воздуха, испорченного гниением), и тяжёлыми условиями жизни, и несбалансированностью процессов в организме, и наследственностью, и плохим питанием, и ещё множеством других вещей. Венская клиника, в которой работал Земмельвейс, например, в середине XIX века совершенно официально называла причиной инфекций некое сочетанное влияние космоса, земли и атмосферы.
К 1870-м годам, однако, всё больше исследователей начинали поддерживать совсем другую гипотезу – о том, что инфекции вызываются микроорганизмами. Догадок было много, много было и случайных наблюдений, но доказательств – никаких.
Главным локомотивом зарождающейся бактериологии был химик Пастер. В 1857 году он доказал, что брожение вина вызывается бактериями. Впервые мир микроорганизмов «пересёкся» с большим миром людей.
В 1860-м Пастер же доказал, что самозарождения микроорганизмов не существует.
В 1865 году он продемонстрировал, что гниение – это тоже вызываемый бактериями процесс.
В 1870 году, случился ещё более решительный прорыв. Не революция, но уже гигантский скачок. Пастер впервые доказал, что болезнь животного вызывается микробом. Правда, это были всего лишь шелковичные черви, но бактериальная природа инфекции перешла из разряда философских размышлений в научную плоскость. Теперь Пастер смог сформулировать микробную теорию – почти так, как мы её знаем сегодня.
В 1872 году Кон доказал, что микроорганизмы разделены на устойчивые биологические виды.
Всё было готово для революции. И все же, всего этого было мало. Гипотеза о роли микроорганизмов в инфекционных заболеваниях оставалась в лучшем случае правдоподобным умопостроением.
А в чем проблема-то? Вот больной холерой (чумой, сибирской язвой). Вот в его выделениях (тканях, жидкостях) под микроскопом видны спиральки (палочки, шарики). Вот и всё, правда? Какие ещё доказательства нужны?
Кстати, большинство неспециалистов рассуждает подобным образом и в наши дни. Когда им говорят, что в 1899 году Лащенков доказал, что стафилококки могут вызывать у человека болезнь, они недоуменно указывают на статью в Википедии, где написано, что стафилококки открыл совсем другой человек. То же касается и возбудителя сибирской язвы. В 1876 году Кох доказал, что некая бацилла вызывает сибирскую язву (а заодно и то, что микроорганизмы вообще могут вызывать инфекционные заболевания у человека), а любители Википедии находят информацию, что эту бациллу открыли другие люди, да ещё и на 25 лет раньше…
Дело не в том, чтобы открыть какой-то микроорганизм, – мало ли их ползает под микроскопом! Дело в том, чтобы доказать, что именно он вызывает инфекционное заболевание. А вот это и есть самая большая проблема. Настолько большая, что медицина не могла этого сделать на протяжении тысяч лет своего развития.
Это сродни лампам под потолком. Мы не замечаем их днём. Мы видим их вечером, когда становится темно. Значит ли это, что днём за плафонами ламп нет? Значит ли это, что лампы влезают в плафоны в определённое время? А может, они внутри плафонов самозарождаются? Может, на самом деле лампы там, внутри, живут постоянно? Даже днём? А может, взаимоотношения ламп и темноты другие? Оттого ли зажигаются лампы, что наступает ночь, или наоборот, ночь наступает потому, что зажигаются лампы? А ведь может быть и третий вариант – ночь и включение ламп никак между собой не связаны, то, что мы однажды видели, как ночью горят лампы, - это лишь совпадение? И, чтобы добить любителей конспирологии, возможен ведь и вариант, что связь между темнотой и светом в лампах вообще не прямая, в эту связь вовлечены какие-то электростанции, провода, выключатели на стенах, люди…
Так и в микробной теории. То, что мы видим какие-то микроскопические закорючки в выделениях больного, означает ли это, что у здорового человека этих закорючек нет? Означает ли, что появление закорючек хоть как-то связано с заболеванием? Означает ли, что это закорючки вызвали болезнь, а не наоборот, болезнь создала условия, при которых закорючки размножились? А может, это параллельные процессы? Какая-то причина одновременно создаёт условия и для развития болезни, и для размножения закорючек? Или закорючки и болезнь появились вместе случайно, так совпало? Или все ещё сложнее, и в связь закорючек и болезни каким-то непостижимым конспирологическим способом вовлечены миазмы, наследственность, недостаток питания, разбалансированность процессов в организме, сочетанное влияние космоса, земли и атмосферы?
Коху повезло с сибирской язвой. Её появление вокруг Вольштайна заставило его приглядеться именно к этому заболеванию, и это был идеальный выбор для того, чтобы совершить революцию. С одной стороны, сибирская язва – это болезнь людей. От неё люди умирают. Так что установление причины сибирской язвы давало ответ на главный вопрос медицины. С другой стороны, всё-таки сибирская язва в основном поражает скот, а не людей. На 50 умерших людей было около 7000 голов павшего скота. Так что не было ни паники, ни карантина. Зато было вдоволь материала для опытов – овец, баранов, коров, коз.
Опять же, палочка сибирской язвы имеет 10 мкм в длину. Она в 1,5 раза длиннее кишечной палочки, в 3 раза – холерного вибриона, в 6 – чумной палочки, в 10 раз – стафилококков. Крупный размер возбудителя был важен в эпоху, когда самый совершенный микроскоп мало отличался по качеству от современных школьных микроскопов.
И главное везение – взаимоотношения бациллы и сибирской язвы прямые, однозначные, не осложнённые вариабельностью и влиянием побочных агентов и факторов. Попала бацилла в организм – будет сибирская язва. Есть сибирская язва – значит, в организм попала бацилла. Такое прямое взаимоотношение отнюдь не так распространено в инфекционных заболеваниях, как кажется, и Коху повезло, что он случайно взялся за болезнь, где никаких посторонних осложняющих факторов не было.
Бациллу сибирской язвы открыли, как и множество других микроорганизмов, простым наблюдением. Летом 1850 года француз Давен (Kasimir-Joseph Davaine) сопровождал своего учителя Райера (Pierre François Olive Rayer) в исследовательской поездке в сельской местности вокруг Шартра. Там они проверяли различные способы, какими можно заразить здоровых овец от больных. Например, переливали кровь. Райер наблюдал такие же изменения эритроцитов у искусственно инфицированных животных, что и у исходно больных. Это как раз он увидел в крови нитевидные тельца (~в 2 раза длиннее эритроцитов). Эти тельца Давен и Райер никак не идентифицировали и уж точно не приняли их за микробы.
Однако спустя 13 лет, в 1863 году, Давен, уже самостоятельно, доказал, что кровь больных животных не была заразна, если в ней не было этих палочек. Эти палочки он вслед за Эренбергом назвал «бактерии», т.е. «палочки» на древнегреческом. Существовал ещё один термин – «бацилла», что тоже означает «палочка», но на латыни.
Между 1850, когда впервые увидели палочку в крови, и 1863, когда установили, что палочка нужна, чтобы кровь была заразна, а именно в 1855 году другой исследователь Поллендер (Franz Anton Aloys Pollender) идентифицировал эту палочку именно как микроорганизм, т.е. фактически открыл бациллу сибирской язвы.
И вот спустя еще 13 лет после финальной работы Давена за бациллу взялся Кох. И совершил революцию. Сумел доказать то, что до него никому доказать не удавалось.
Кстати, кроме локомотива Пастера и базиса Рейера-Давена, был еще и третий фактор, который помог сельскому врачу. В 1871 году его жена подарила ему на рождество микроскоп. Она бы этого не сделала, если бы Кох всё время не говорил о своей мечте присоединиться к какой-нибудь экспедиции и отправиться в неизведанные земли. В идеале – присоединиться к кругосветной экспедиции. Когда же удалось его отговорить, жена на радостях и сделала Коху столь дорогой подарок (а подарок был баснословно дорогой!). В 1871 году во всем мире можно было пересчитать людей с личным микроскопом по пальцам. Более того, должность врача в принципе не предусматривала наличие микроскопа на «досягаемом расстоянии».
(Для специалистов. Кох получил в подарок Siebert №2 с тремя объективами, включая иммерсионный, и круглым зеркальцем для освещения – в общем такой микроскоп, аналоги которых в «ЛОМОвском» исполнении, тяжелые, черного цвета, все ещё можно найти в школах).
Что же сделал Кох?
Он не стал ограничиваться микроскопированием крови и тканей язв нескольких больных животных, а просмотрел образцы сотен(!) больных и - внимание! - здоровых(!) животных. Принцип был прост: у всех(!) больных животных должна быть та самая бацилла и ее не должно быть ни у одного(!) здорового животного.
О, времена бактериологической наивности! В 1876 году никто и не слыхал о здоровом носительстве, и это хорошо, иначе Кох бы запутался. С сибирской язвой Коху повезло, с носительством он не столкнулся, а наоборот, увидел чистый, незамутнённый результат – бацилла была у всех без исключения больных животных, и её не было ни у одного (без исключений!) здорового. Кстати, здоровое носительство откроет сам же Кох – в 1893 году на примере холеры.
Итак, связь между заболеванием и бациллой была установлена. Теперь нужно было понять, что это за связь.
Эту связь, вроде как, уже установили Давен и Райер – они переливали кровь больного животного здоровому, и здоровое животное заболевало. Но этот эксперимент вызывал сомнения.
Во-первых, их наблюдения были единичными (кто тогда заботился бы о статистической достоверности!).
Во-вторых, опыт не всегда заканчивался заболеванием.
Но главная проблема с тем экспериментом была в другом. А что именно вызывало в здоровом животном болезнь? Те самые палочки? Точно? Именно они? А может, сам факт переливания? Или то, что овцу прижимали для инъекции к земле или стойлу? Или какие-то элементы крови? Или вообще плазма? Или примеси, которые могут попасть в переливаемую кровь с шерсти и шкуры больного животного, шерсти и шкуры здорового животного, с инструментария или рук экспериментатора, из воздуха наконец? А может, «прикрытые» миллионами палочек в переливаемой крови находились единичные шарики, которые и были болезнетворным агентом, но никто их не заметил, потому что их было крайне мало и они, например, были очень маленькими?
Нет, чтобы доказать, что виноваты именно вот эти конкретные бациллы, нужно было их отделить от всего остального и именно ими и ничем другим заразить здоровое животное.
А как это сделать? Если бы речь шла о макромире, мы бы посадили Золушку, чтобы она по зёрнышку выбрала из смеси круп именно пшено. А что делать, если объекты в 100 раз меньше миллиметра?
Кох впервые в истории поставил перед собой задачу вырастить чистую культуру, т.е. добиться, чтобы в среде, стерильной во всех остальных отношениях, находились только микроорганизмы одного-единственного вида.
Даже в 21-м веке мы, услышав формулировку задачи, смутимся.
Трудно даже себе представить, как измучился Кох, пытаясь сделать то, что никто до него не делал, то, для чего не было ни методов, ни инструментов, то, что во всем мире понимал один-единственный человек – сам Кох.
А ведь он не был главой лаборатории или тем более исследовательского института, под ним не бегало десяток учёных, сотня аспирантов и ещё столько же лаборантов, у него по соседству не стояла специализированная научная библиотека с миллионами томов, никто из выдающихся учёных не спешил делиться с ним своими знаниями и опытом, государство не отсылало ему мешки денег по первой просьбе. Кох был лишь рядовым врачом в селе в далёкой провинции.
Сегодня мы бы:
Шаг 1) взяли чашку Петри (появится в 1877 году на волне энтузиазма, вызванного работой Коха),
Шаг 2) залили бы в неё стерильный агар-агар (1884 год),
Шаг 3) добавили бы в него кровь (1919) (или сразу использовали кровяной агар),
Шаг 4) прокалили бы специальную металлическую петлю,
Шаг 5) окунули бы эту петлю в профильтрованный, а потом разведённый стерильным физраствором в 10 раз материал от больного животного,
Шаг 6) «мазнули» бы петлёй по поверхности агара,
Шаг 7) накрыли бы чашку Петри крышкой, чтобы создать влажную среду, и
Шаг 8) поместили бы эту чашку Петри в шкаф с постоянно поддерживаемой температурой 36 градусов.
Дальше произойдёт следующее – по крайней мере в каких-то местах на поверхности агара по крайней мере в каких-то чашках Петри окажется одна-единственная бацилла. Она, питаясь кровью и наслаждаясь идеальной средой, размножится, образовав «колонию» (т.е. потомство одной-единственной бациллы).
А как мы узнаем, что колонии, которые мы видим на поверхности агара, – это именно потомство нужной нам бациллы?
Во-первых, если соответствующее «пятно» вырастет из смеси разных бактерий, оно будет иметь неправильную форму, будет многоцветным и так далее. А вот если это «пятно» вырастет из одного-единственного микроба, т.е. будет состоять только из микроорганизмов одного вида, колония будет иметь правильную форму, однородный цвет и т.д.
Во-вторых, материал из этих, «красивых» колоний мы тщательно проверим под микроскопом – чтобы подтвердить, что там действительно находятся только нужные нам бациллы и нет ненужных.
Результатом этого процесса и будет наличие «скопища» бацилл сибирской язвы, исключительно только их. Таким «скопищем» уже можно заражать здоровое животное, будучи уверенным, что мы заражаем это животное именно исследуемой бациллой, а не непонятно чем.
Всё здорово, но это то, как мы бы делали это сейчас, имея полтораста лет развития бактериологии за спиной. А что было делать Коху? Он уже совершил научный подвиг – изобрёл идею «чистой культуры», но теперь нужно было совершить неизмеримо больший подвиг – пройти путь от идеи до реализации!
Вокруг тысячами гиб от сибирской язвы скот, и это, наверное, и навело Коха на мысль, что у забитых в пищу здоровых животных можно брать орган, который стерилен, содержит множество питательных веществ и прозрачен, т.е. брать глаза. Между роговицей и хрусталиком находится жидкость, называемая «влагой» – она отвечает всем требованиям. Говорят, Кох начал скупать глаза забитых животных, но на скотобойнях отказались брать деньги и отдавали эти глаза уважаемому местному врачу бесплатно. В Вольштыне до сих пор, спустя полтораста лет, ходит городская легенда о жене Коха, которая носила по улицам корзину, "с горкой" заполненную бычьими глазами.
Так и была выращена первая в истории чистая культура. Это была культура бациллы сибирской язвы. Она была выращена не на поверхности твёрдой среды, как мы делаем это сейчас (на том же агар-агаре), а в виде взвеси в жидкости в пробирке.
Опять же, Коху повезло. Если бы он взялся за грипп (о вирусах тогда еще ничего не слышали) или, скажем, проказу, ничего бы у него с чистой культурой не получилось. Но случайный выбор сибирской язвы был идеален!
Полученной культурой Кох и заразил кроликов, родившихся и содержавшихся вне контакта с сибирской язвой, т.е. кроликов из своего домашнего крольчатника.
А на следующее утро к доктору прибежала его 8-летняя дочь, чтобы сообщить, что сдох первый кролик. При осмотре Кох убедился, что сдох кролик явно от сибирской язвы. При микроскопировании крови и тканей этого кролика были видны все те же бациллы.
Кох повторял этот опыт снова и снова. Он был убеждён, что если бацилла действительно вызывает сибирскую язву, значит, все(!) заражённые животные должны заболевать и ни одно(!) не должно остаться здоровым. Опять же, теперь мы знаем, что такое условие едва ли выполнимо – далеко не все инфицированные заболевают (и это тоже позже открыл сам Кох на примере туберкулёза), но Коху повезло с сибирской язвой, так что и это условие было выполнено.
Вот теперь революция свершилась. Вот теперь доказательство было получено – причём такое доказательство, которое не смог подвергнуть сомнению ни один даже самый въедливый скептик.
Великая тайна медицины была разгадана.
Собственно, вот и вся история.
У нее, как водится, есть продолжение.
Во-первых, сам Кох позже усложнит свой метод, добавит ещё один этап – из материала заражённого животного тоже нужно получить чистую культуру, заразить ею новое здоровое животное, и оно тоже должно заболеть. Это сводит на нет даже самую казуистическую вероятность того, что в причинно-следственную связь затесался какой-то незамеченный фактор.
Во-вторых, открытые вырвалось на свободу и прекратило Коха в мировую знаменитость. Кох поехал со своими результатами к единственному научному светилу, обитавшему неподалёку. И это казался ни много ни мало основоположник микробиологии Кон – тот самый, который доказал, что микроорганизмы разделены на устойчивые биологические виды. И Кон принял неизвестного сельского врача. И выслушал. И, выслушав, мгновенно понял и принял его результаты. И сам предложил опубликовать соответствующую статью в своём журнале.
В-третьих, «случилась» ненависть Пастера. Великий учёный до конца своих дней не мог принять, что у него вырвали из рук победу, что его обошли. Трудно не согласиться, что это обидно – пройти весь путь, решить проблемы, которые были не разрешимы столетиями, всё понять и сформулировать, а потом вдруг кто-то другой пересекает финишную ленточку перед твоим носом. Пастер был здесь очень не прав – он сам признавался, что о сибирской язве впервые подумал лишь после прочтения статьи Коха. И вообще впервые подумал о том, что стоило бы заняться человеческими болезнями. Так что если бы не Кох, была бы Великая тайна медицины ещё некоторое время не раскрыта, хотя, наверное, раскрыл бы её в конце концов именно Пастер.
Обиду ещё больше усиливало то, что Кох вообще не упомянул Пастера в своей статье. Наиболее реалистичное этому объяснение – Кох просто не знал французского языка, не читал французской научной литературы и, будучи простым сельским врачом, на самом деле не слышал о Пастере.
Серьёзной проблемой для Пастера было и то, что Кох был немцем. Только что французы напали на Пруссию, только что Пруссия разгромила французскую армию и оккупировала Париж, только что Францией были потеряны Эльзас и Лотарингия. Для Пастера всё это было крайне болезненно. А тут ещё и немец Кох…
Говорят, спустя годы Пастер встретился с Кохом (на нейтральной территории, в Лондоне) и даже смог выдавить из себя некую фразу по-немецки (Пастер в совершенстве владел немецким) – не комплимент, конечно, но нечто нейтральное. Кох, однако, тоже весьма себялюбивая личность, вернувшись домой, ответил на эту нейтральную фразу Пастера очередной разгромной статьёй.
Так они друг друга и ненавидели, пока их ненависть не завершилась самым естественным образом – Пастер умер. Кох, на 20 лет моложе, пережил своего главного врага.
Сменилось поколение учёных, и новые люди уже меньше помнили о ненависти своего учителя к немецкому выскочке, а больше ценили научные результаты, поэтому, когда, в конце концов, Кох, опасаясь провокаций, всерьёз колеблясь, стоит ли вообще это делать, приехал в Пастеровский институт, его встретили овацией. Сотрудники института высыпали на лестницы, и Кох шёл по Институту, со всех сторон окружённый этой неумолкающей овацией. (Среди аплодировавших был, кстати, и Илья Мечников, к тому моменту уже сотрудник Института, открыватель фагоцитоза, иммунитета и механизма, как работают вакцины).
Теперь мы смотрим на эти события полуторасотлетней давности немного по-другому. Нам уже не столь важно, кто из этой парочки ненавидевших друг друга людей был первым и в чём именно. В наши дни мы говорим, что Великую тайну медицины разгадали они оба – Пастер и Кох.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Annick Perrot, Maxime Schwartz Pasteur et Koch, 2014; Martin Dworkin Robert Koch From…, 2011; Mathieu Schwartz Pasteur et Koch, 2018; Steve M. Blevins Robert Koch and…, 2010; Википедия; и конечно профессиональная литература!
1879 год - скальпелем по глазу
Прекрасным днем 3 ноября 1879 г. Герхард Хансен неожиданно резанул ничего не подозревающую 33-летнюю женщину грязным скальпелем по глазу. Женщина была пациенткой подведомственного Хансену лепрозория, и потому сбежавшиеся на ее крики люди не бросились вязать Хансена, а стали успокаивать раненую. На улице был XIX век, жаловаться было некуда, тем более прокаженной в Норвегии, и это преступление вполне могло сойти Хансену с рук. Но перепуганная пациентка беспрестанно умоляла больничного пастора хоть что-нибудь сделать, и после третьей такой просьбы он все-таки доложил наблюдательному совету. Дело дошло до суда, но тот повел себя необычайно мягко – Хансену грозил немаленький тюремный срок, но ему лишь запретили заниматься медицинской практикой и лишили медицинского диплома. Более того, король Норвегии оставил его в должности главного лепролога страны – должность была организаторская, не медицинская. Спустя сто лет это дело взял на пересмотр Верховный суд Норвегии – с явным намерением реабилитировать Хансена – но заключил, что и в наши дни человек, содеявший подобное, однозначно сел бы в тюрьму.
История этого преступления началась за 30 лет до того дня, когда Хансен смочил скальпель в гное из язв прокаженного и ткнул этим скальпелем в глаз пациентки. Тесть Хансена Даниэль Даниэльссен, вроде бы, доказал, что проказа – это наследственное заболевание, хотя до последнего дня своей жизни в это не верил. В результате его опытов над собой погибла жена Хансена – вместе с матерью и сестрами погибла, так что это дело стало для Герхарда личным. Теперь уже Хансен пытался заразить себя проказой – но не втираниями гноя в царапины на коже, а введением гноя шприцем. Лепра однако настолько малозаразна, что, как и тестю, вызвать болезнь у себя не удалось.
Хансену на свадьбу подарили микроскоп, и он засел за изучение лепроматозных узлов. Уже через три недели ему удалось разглядеть едва заметные крошечные палочки. Они были аккуратно уложены рядами, будто папиросы в пачке. «Наивный» период микроскопии к тому времени уже закончился, и нужно было доказывать, что то, что ты увидел, реально существует и что оно на самом деле имеет отношение к тому, что ты думаешь. Для первого нужно было найти краситель, который бы делал эти «палочки» яркими, хорошо видимыми, четко выделяющимися. Для второго было бы неплохо эти палочки научиться выращивать вне организма и вызывать ими проказу. Хансен не знал, ни как сделать первое, ни как сделать второе.
Хансен не опубликовал свою находку – он ведь ничего не доказал, но охотно демонстрировал ее всем желающим. И сразу же получил «удар ниже пояса». Один из людей, заглядывавший в микроскоп Хансена, ветеринар из Швеции, вернулся в родной город и сделал доклад, что он обнаружил бактерию, вызывающую проказу. Ветеринар действовал настолько нагло и непродуманно, что надавать ему по рукам не составило труда. Но тут Роберт Кох (тот, который под влиянием истории Хансена открыл через 3 года возбудитель туберкулеза) прислал на помощь Альберта Нейссера (который только что обнаружил в выделениях больных гонореей бактерии в виде спаренных шариков, гонококки). Нейссер был очень талантливым и упорным ученым, полгода он бился над окраской препаратов Хансена и сумел-таки разработать метод, делающий «палочки» хорошо видимыми.
И тут произошло два события – публикация Нейссера и порез глаза пациентки Хансеном. Преступление одного позволило преступлению второго остаться безнаказанным.
Теперь, когда палочки были хорошо видны и их реальное существование можно было считать доказанным, нужно было еще доказать, что это они вызывают проказу. А палочки, как назло, не хотели расти вне человеческого организма (лишь в 1971 г. обнаружат единственное животное, в котором может размножаться возбудитель проказы, – девятипоясный броненосец). А как заразить проказой человека, если ни втирания гноя (Даниэльссен), ни инъекции лепроматозного материала (сам Хансен) болезнь не вызывали? Тут Кох предположил, что проказу можно вызвать у человека, который уже доказал, что к ней восприимчив, – у прокаженного! Если у больного «безузловой» формой лепры удастся вызвать на здоровом органе – на здоровом глазу, например, – появление лепрозного узла, это и будет доказательством. А узел потом можно будет с роговицы легко удалить.
Получить согласие больного на подобный эксперимент было нереально. Это же глаз! Вот Хансен и решил застать врасплох ничего не подозревающую пациентку. За что и загремел под суд. Глаз у пациентки, кстати, через месяц зажил, и никакого лепрозного узла на нем не образовалось.
Сидеть бы Хансену в норвежской тюрьме, если бы в Германии не вышла статья Нейссера. Нейссер опубликовал описание бациллы лепры, не забыв честно упомянуть, что, возможно, ее ранее видел некий Хансен, но ни окрасить, ни доказать, что это действительно бактерия, этот Хансен не смог. В статье даже приводились слова старика Даниэльссена, что «я ее (бациллу) пока не видал».
Эта статья вызвала ярость не только у Хансена. От нее пришел в ярость Даниэльссон. От нее пришли в ярость все ученые (не только медицинской направленности) Норвегии. Они публично потребовали от Хансена опровергнуть инсинуации Нейссера, и Хансен разослал по Европе соответствующее письмо. Возмущение было еще свежим, когда начался суд над Хансеном, и каждый свидетель и эксперт заявлял, что Хансен, конечно, не прав с этой пациенткой, но действовал он во славу родины! На волне «научного» патриотизма Хансен и получил столь мягкий приговор.
У всей этой истории было несколько последствий. Нейссер так и не стал любимцем Европы, несмотря на все свои открытия. Кох через 26 месяцев после суда открыл туберкулезную палочку, которая внешне точно такая же, как палочка Хансена (и та, и другая – микобактерии). Парадоксальным образом авторитет Хансена взлетел до небес, и он довольно легко добился обязательной изоляции прокаженных (если надо – силами полиции) с одной стороны и создания больших и хорошо финансируемых больнично-изоляционных комплексов для больных лепрой с другой. Эти меры были настолько эффективными, что стали основой борьбы с проказой по всему миру. И, наконец, проказа потеряла свое название. В историях болезни в большинстве стран мира уже не найдешь диагноз «проказа» или «лепра», только нейтральное – «болезнь Хансена».
1881 год - Одесса. Три тифозных опыта на себе
27 февраля 1881 года 35-летний ординарный профессор Одесского университета Илья Мечников ввел себе шприцем в руку кровь больного возвратным тифом. В тот же день он сделал себе такую же инъекцию еще раз. Большинство биографов ученого считают, что это была его вторая попытка суицида (первую, морфием, восемью годами ранее он совершил после смерти от туберкулеза первой жены). Сторонники теории заговора указывают на странное совпадение – на послезавтра был убит император Александр II, но никакой, даже самой захудалой связи найти не могут. Скорее всего, попытка самоубийства была связана с болезнью второй жены. Мечников был вообще подвержен депрессиям, а теперь его вторая жена находилась в тяжелейшем состоянии, заразившись тем самым возратным тифом. Меньшинство среди биографов Мечникова в суицид не верят, а ссылаются на такой же эксперимент над собой, проведенный прозектором Одесской городской больницы Григорием Минхом – Мечников лишь повторил подвиг коллеги…
Еще древние заметили, что лихорадки бывают разные. Некоторые из них сопровождаются спутанностью сознания, когда больной находится как бы в тумане. Гиппократ и называл такие лихорадки «туманом» («тиф» на древнегреческом). Две тысячи триста лет спустя о тифе было известно ровно то же самое – это лихорадка со спутанностью сознания. Лишь в 1829 г. врачи обнаружили, что тифы тоже бывают разные. Тогда выделили в отдельное заболевание брюшной тиф, т.е. тиф, которым заражаются, съев зараженную еду, и которое сопровождается увеличением до гигантских размеров печени и селезенки. В 1843 г. в отдельное заболевание выделили возвратный тиф, т.е. тиф, когда лихорадка возвращается снова и снова. Спустя еще 30 лет, в 1873 г. прозектор берлинской клиники Шарите Отто Обермайер открыл спирохету (т.е. бактерию-спираль) – возбудитель возвратного тифа. Но как больной заражается этим возбудителем, так и оставалось неизвестным. А без этого бороться с заболеванием невозможно.
Именно это и установил Григорий Минх. По клиническим наблюдениям было понятно, что, скорее всего, возвратным тифом заражаются не через кашель и чихание (как гриппом) и не через еду и воду (как холерой). Значит, через кровь? Григорий Минх лег в родную Одесскую городскую больницу, где работал прозектором, и ввел себе шприцем кровь больного. Чтобы картина научного эксперимента не была смазана, он запретил себе лечить. Заведующий инфекционным отделением Осип Мочутковский согласился, но когда температура больного поднялась выше 40, захотел посадить пациента в ванну со льдом (это же не лечение, просто способ снизить температуру!). Минх полез в окно, угрожая выпрыгнуть, и Мочутковский сдался. Когда Минх стал выздоравливать, просмотрели под микроскопом его кровь и обнаружили-таки спирохету. Таким образом, возвратный тиф действительно передается через кровь.
Теперь уже Мочутковский провел над собой эксперимент – точно такой же, но уже с сыпным тифом. И тоже заболел. Причем настолько тяжело, что на всю жизнь заработал миокардит, мигрень и ослабление памяти. Возбудитель сыпного тифа еще не был известен, а способ передачи уже был установлен – через кровь!
Но как именно через кровь? Скорее всего, через кровососущих насекомых. Под подозрение попали вши, блохи, клопы, клещи, комары и т.д. Минх, теперь уже профессор патологической анатомии Киевского университета, в 1878 г. написал письмо в научно-медицинский еженедельник «Летопись врачебная», в котором призвал ученых «набрать небольшое число известных насекомых (клопов, блох…), которых легко найти…» и исследовать их на предмет спирохет.
Гипотеза, что возвратный тиф и сыпной тиф передаются через кровь, вызвала, однако, сомнения. И Минх, и Мочутковский в момент проведения своих опытов были сотрудниками крупной больницы, работали с больными, а значит, могли заразиться от них, а не через инъекции крови. И вот тогда Илья Мечников, биолог, по роду занятий не контактирующий с больными, а следовательно, не имеющий возможности от них заразиться, и ввел себе кровь тифозного больного. И заразился. И переболел возвратным тифом в очень тяжелой форме. Был ли этот вклад в науку о тифе намеренным и спланированным? Или лишь «побочным эффектом» попытки суицида? Наверное, мы никогда не узнаем. Как бы то ни было, Мечников на себе доказал, что возвратный тиф совершенно точно передается с кровью.
Прошло еще 30 лет. В 1909 г. директор филиала Пастеровского института в Тунисе Шарль Николь заметил, что сыпной тиф «не переходит» границу между улицей и больничной палатой. На улице, даже в приемном покое больницы люди легко друг от друга заражаются, но в самой больнице тиф будто теряет свою инфекционную природу, перестает заражать окружающих. В чем разница? Больные одни и те же, врачи одни и те же, еда одна и та же, комары одни и те же, но эпидемия будто разбивается о неприступную скалу и больницу не трогает. В то время единственная больница города Тунис была французской. Естественно, она была организована на французский лад, а значит, пациента при поступлении в стационар мыли, брили и переодевали в больничную пижаму. Николь осмотрел изъятую у пациентов одежду и обнаружил одного-единственного паразита – платяную вошь. А ведь еще Минх указывал на нее как на вероятного переносчика. Тогда Николь ввел кровь больного макаке, дождался, пока макака заболеет, и дал покусать эту больную макаку вшам. Потом этих вшей перенесли на другую, здоровую макаку, и она тоже заболела. Так и был вне всяких сомнений установлен переносчик сыпного тифа – платяная вошь. Чуть позже оказалось, что она же переносит и возвратный тиф. В 1928 г. Шарль Николь получил Нобелевскую премию.
Как переносится возвратный тиф и сыпной тиф, стало известно. Был также известен и возбудитель возвратного тифа. А вот возбудителя сыпного тифа долго не могли обнаружить. В 1915 г., когда австрийские и немецкие лагеря заполнило около полутора миллионов (!) русских военнопленных, в их бараках этого возбудителя открыл австрийский военный ученый-медик чешского происхождения Станислав Провачек. Оказалось, что это одна из разновидностей бактерий – внутриклеточных паразитов, открытых Риккетсом. В свое время эти бактерии убили Риккетса. Эта же конкретная разновидность убила Провачека. Так они теперь и называются: род Риккетсии, вид Риккетсия Провачека. Получается, что в этом названии увековечены имена обоих убитых этой бактерией ученых.
1881 год - железный занавес и вращающаяся лампа
В 6:30 вечера 8 декабря 1881 г. в Кольцевом театре Вены (Рингтеатр) прозвучал третий звонок. Началось представление – опера Оффенбаха «Сказки Гофмана». Свет в зале притушили, но на сцене и за кулисами продолжали гореть газовые светильники – всего 1200 штук (прописью – тысяча двести газовых светильников). Спустя минут десять служители закрыли дверь в театр на ключ. Опоздавших не ожидали, поскольку зал и так был переполнен.
Чтобы понять, что произошло потом, нужно представить себе этот театр. Его размеры вместе с входным фойе были 45х39 метров. Все проходы были очень узкие. Выходы на второй этаж, ярусы и галёрку были только по узкой винтовой лестнице. И при этом театр в тот вечер вместил 1760 зрителей. Театр со дня создания был убыточным, поэтому владелец поспешил воспользоваться нежданным успехом вчерашнего представления – первым со дня постройки театра – чтобы сегодня забить театр «под завязку».
В 6:40 вечера на сцене начали подачу газа в четвёртый ряд светильников. Но сразу их не зажгли – почему не зажгли, неизвестно. Спустя несколько минут служитель заметил, что четвертый ряд не горит, и зажёг его. И вот тут раздвинутый занавес с одной из сторон вздулся, прозвучал оглушающий взрыв, со сцены в зал вырвался гигантский шар огня, который вмиг охватил почти весь партер, но спустя секунду схлопнулся. Занавес, декорации и кресла первых рядов запылали. Дым от первого шара огня заполнил 3-ю и 4-ю галёрки так, что там стало нечем дышать.
Взрыв разрушил единственный газовый счётчик, через который весь газ и проходил. Все светильники разом погасли. Во всём театре воцарилась кромешная тьма. В то время в Вене уже было обязательным независимое аварийное освещение, владелец его даже заказал, но оно установлено ещё не было.
Огонь стремительно распространялся по высохшим тканям зрительских кресел, окрашенным краской декорациям и деревянной сцене.
Зал наполнился тяжёлым дымом. Началась паника.
Артисты бросились со сцены кто куда. Часть из них открыла служебный выход позади сцены. Внезапный приток воздуха к вырывающемуся из разорванных труб газу вызвал настоящую огненную бурю. Тяжёлый занавес на проволочной основе подбросило к потолку.
Зрители разом ринулись в фойе – к входной двери в театр, той самой, которую только что закрыли на ключ. Темнота добавила ужаса. Многие люди потеряли ощущение направления и стали ломиться просто к голым сценам.
Около сотни человек, однако, сумели найти единственную дверь из театра на улицу и забили собой фойе. Но дверь была заперта. Служитель попытался пробиться через хаос к двери, чтобы отпереть замок, но его затолкали, он выронил ключи, и они сразу же исчезли под ногами зрителей и длинными платьями зрительниц. Во тьме найти ключи было нереально.
Тут в крошечное фойе нахлынула основная масса зрителей, в буквальном смысле этого слова более тысячи человек. Из-за полной темноты они не имели ни малейшего представления, почему невозможно пробиться к дверям, почему перед ними колышется непробиваемая стена спин, почему никто не выходит. Они давили на передних, сбивая их с ног и создавая раздавливающее давление у двери. А та открывалась внутрь, так что если бы даже замок отперли, открыть её всё равно теперь было бы невозможно – на неё навалилось, на неё давило огромное количество людей.
Стоял невероятный шум, гул и треск пожара, рёв испуганных людей, все беспрерывно кричали. Если бы кто-то и захотел навести порядок, его бы уже не услышали.
Фойе стремительно наполнялось дымом, люди начали задыхаться.
Паникующая толпа пыталась выломать дверь, но дверь была массивной, парадной, театральной, выломать её не удалось. Появились первые задавленные насмерть.
Паника усилилась, люди стали меньше церемониться друг с другом. В темноте не было видно, что кто-то упал, и люди догадывались об этом, только наступив на тело. Появились первые растоптанные.
И начались драки – появились первые убитые.
Зрители галёрки, выбежав из зала, оказывались на втором этаже. Чтобы выйти, им нужно было спуститься в фойе, но это было невозможно из-за плотной толпы. Кто-то выбил окно и стал перелазить через подоконник, чтобы спрыгнуть (огонь страшнее, чем грохнуться с высоты на брусчатку). Сразу несколько человек последовали его примеру.
Это создало новый приток воздуха, гораздо более мощный, чем открытая служебная дверь позади сцены. Пламя полыхнуло на полную мощь. Если до этого главной опасностью было задохнуться или быть растоптанным, то теперь к этому прибавились жар и открытое пламя со всех сторон.
Уличные прохожие, заподозрив, что в театре начался пожар, стали ломать дверь со своей стороны, но их отогнал полицейский патруль – когда ломают двери, это же непорядок! Полицейские, чтобы успокоить прохожих, кричали, что всех уже спасли, что внутри никого нет. Более того, советник полиции в это время как раз отправлял телеграмму эрцгерцогам Альбрехту и Вильгельму, которая заканчивалась словами: «Все спасены».
Пожарные подняли тревогу, когда запылала крыша театра. У них был единственный прыжковый «батут», с крыши прыгали зрители, и так было спасено 130 человек (пока огонь на крыше не вытеснил людей). Ещё 70 человек спасли с помощью выдвижной лестницы – тоже единственной.
Собравшиеся прохожие продолжали слышать стук и крики изнутри. Они видели прыгающих из окон второго этажа прямо на брусчатку людей. Поэтому после непродолжительной перебранки с полицией прохожие снова стали ломать дверь. Ослушаться приказа полиции мог себе позволить только высокопоставленный аристократ. Такой, на счастье, нашёлся – граф Эдуард Ламезан, главный прокурор Вены, который случайно оказался около Рингтеатра и теперь организовал толпу выламывать дверь.
И она, в конце концов, была выломана.
В хлынувшем наружу потоке людей растоптали ещё несколько человек.
Двери были одни. На поток людей они рассчитаны не были. А уж на хаос они не были рассчитаны и подавно. В результате последние выжившие смогли выбраться наружу лишь через полчаса после того, как двери были выломаны.
Там, в театре, погибло 386 человек. Но было понятно, что будут ещё умершие – практически все, кто выбрался наружу, были отравлены продуктами горения, многие имели ожоги разной степени тяжести, переломы и другие травмы. Конечное количество умерших – 896 человек.
Не удивительно, что спустя несколько дней, когда хоронили жертв пожара, власти Вены опасались бунта и даже революции. Кайзер всерьёз считал, что есть риск свержения монархии. На похороны согнали войска – на каждого гражданского участника панихиды приходилось двое солдат (плюс соответствующее количество офицеров плюс полиция).
Чтобы предотвратить подобные случаи тогда же ввели правило – сначала нужно доказать, что все предписанные меры безопасности предприняты, а устройства установлены и работают, и только потом можно пускать людей (до того владельцам зданий давали определённый срок после начала полноценного функционирования). Отделили пожарную службу от строительного департамента мэрии. В вопросах безопасности пожарная служба подчинялась теперь только решениям суда. Присутствие независимого пожарного на публичных мероприятиях, особенно театральных представлениях, стало обязательным. Все двери Вены переделали так, чтобы они открывались наружу. Более того, чтобы открывались наружу простым нажатием ручки изнутри. В каждом театре стали обязательными две независимые системы освещения. Сиденья в зале теперь должны были складываться автоматически, как только зритель встаёт, - чтобы образовать проход. Запретили курение в зрительном зале (ого!). Обязательными стали стационарные гидранты. Занавес теперь должен был быть на основе тяжёлой густой стальной проволоки – чтобы служить преградой. Такой занавес так и назвали – «железный занавес».
Но это будет потом. А пока из театра потоком выбегали отравленные, обожжённые, травмированные люди. Быть сознательным гражданином в то время означало самому броситься помогать, а жену или ребёнка послать за доктором, живущим по соседству. Кроме того, уже появились телефоны, и люди из соседних домов звонили даже тем врачам, кто жил далеко. В течение часа на площадь у Рингтеатра прибыло несколько десятков докторов.
Был там и военный хирург Мунди (Jaromír Mundy). Он к тому моменту уже изобрёл прожектор для поиска раненых на поле боя ночью (1859 год, австро-итало-французская война), санитарный поезд (для эвакуации раненых в глубокий тыл, 1866 год, франко-прусско-итальянская война) и поучаствовал, хоть и воевал на сербской стороне, в создании общества Красного Полумесяца (1876 г., русско-турецкая война, та самая, в которой Эраст Фандорин разыгрывал «Турецкий гамбит»). Мунди с 1859 года участвовал то ли в 3, то ли в 5 войнах и даже побывал на экзотической должности главного военного врача Мальтийского ордена. У него был богатый военный опыт, и этот опыт заставил Мунди поразиться той бездарности и беспомощности, с которой действовали врачи у Рингтеатра. Тысячам раненых на поле боя под пулями и среди разрывов снарядов медицинская помощь оказывалась гораздо лучше, быстрее и эффективнее, чем в мирном городе, более того, столице великой империи.
На войне для эвакуации раненых с поля боя и оказания им тут же неотложной помощи уже давно существовали летучие санитарные отряды (амбулансы наполеоновского хирурга Ларрея), существовала сортировка раненых (триаж по Пирогову) и трёхэтапная система организации помощи. Каждый военный медик – от санитара до врача – был оснащён всем, что необходимо для оказания экстренной помощи. Ему могло не хватать чего-то, нужного для лечения, но для экстренной помощи худо-бедно обеспечили всех.
В Вене же 1881-го года приезд доктора к Рингтеатру зависел от того, застал ли сердобольный гражданин врача дома, мог ли и хотел ли врач всё бросить и срочно ехать (а ведь, кстати, на происшествии, подобному этому, врачу никто не платил) и даже элементарно нашёл ли врач пролётку, чтобы добраться до места происшествия.
Понятно, что на площади перед театром многого сделать нельзя. Все пострадавшие должны были оказаться в больницах. А как? Созывать врачей соседи догадались, а кто будет по всей Вене созывать извозчиков? Там, возле Рингтеатра, кучеров в буквальном смысле этого слова держали за руку, приём держали всю ночь – чтобы не уехал, чтобы, отвезя раненых в больницу, вернулся. И если врачам никто не платил, то уж извозчикам подавно. А извозчики народ гораздо менее сознательный, чем врачи (вспомните, хотя бы, когда в последний раз бастовали наши врачи – при том, что врачи – самая обездоленная профессиональная группа современности!).
И наконец, готовность самих врачей оказывать помощь была вызывающе низкой. Да, каждый доктор, выбегая из дома, хватал свой докторский саквояж, но что было в том саквояже? Как увидел Мунди, в среднем при враче той ночью было 1-3 ампулы морфия, один шприц и 2-3 иглы к нему (не стерильные, потому что кипятить шприцы догадаются лишь через 20 лет), 1 моток бинта, 1 пук ваты, около 200 мл спирта. А больше для домашних визитов, которыми врачи и занимались изо дня в день, и не нужно! А вот для оказания экстренной помощи более чем тысяче раненых нужно!
Конечно, при врачах не было шин для обездвиживания сломанных конечностей и рёбер. Если нужно оказать помощь одному больному, пусть даже на улице, можно надеяться на то, что где-нибудь поблизости окажется валяющаяся на тротуаре доска или ветка дерева. А где набрать валяющихся бесхозно досок для одновременной иммобилизации сотен конечностей?
Конечно, при врачах не было воды. Какой врач потащит с собой на вызов ведро воды? А инфузионного введения жидкостей, той же капельницы с физраствором, ещё не изобрели. Восполнение потерь жидкости у больного с шоком, с ожогом, отравленного дымом достигали обильным питьём. Вода была нужна ещё и для того, чтобы обмыть раны, на месте определить тяжесть травмы и оказать первую помощь. Той воды, которую таскали жители соседних домов из уличных колонок, категорически не хватало. И не надо забывать, что в это время пылало здание театра, а воды, привезённой с собой пожарными на пожарных дрожках, не хватало для тушения пожара.
Вывоз потерпевших занял всю ночь. В своей массе выжившие в пожаре, которые не могли самостоятельно уйти домой пешком (а где взять извозчика? только пешком!), провели на брусчатке площади у Рингтеатра по 5-6 часов – как правило, без сколько-нибудь адекватной медицинской помощи, в атмосфере паники (на этой раз паника исходила от врачей).
К утру, когда всё рассосалось, когда выжившие или разбрелись по домам, или оказались в больницах, когда тела умерших увезли в морги, Мунди был настолько разочарован, что ушёл не отдыхать, а советоваться с друзьями. Это были граф Вильчек (Johann Nepomuk Wilczek), один из богатейших землевладельцев Австро-Венгрии, на его деньги к этому моменту уже открыли землю Франца-Иосифа и создали сеть метеорологических полярных станций, и граф Эдуард Ламезан (Eduard Graf Lamezan-Salins), уроженец Львова, тот самый, который выломал дверь в театр. Да, когда ты богемский барон, а твоя семья является ткацкими магнатами, у тебя в друзьях ходят вот такие люди.
На следующий день эта троица официально зарегистрировала Общество добровольных спасателей. Сегодня мы называем это "Общество" скорой помощью.
В это невозможно поверить, но до 1881 года скорой помощи не существовало. Вообще. Эту функцию не выполнял никто. Собственно, даже идея, что что-то такое нужно, не появлялась. Со Средних веков существовали в том или ином виде пожарная служба и городская стража (которая за 50 лет до описываемых событий оформилась в полицию, как мы её теперь знаем). А вот скорой помощи не было. В какой-то степени её отсутствие компенсировалось тем, что врачи осуществляли домашние визиты. Был ещё самовывоз больных в больницу.
Трое создателей сами же первыми записались в своё общество добровольцами. Мунди, например, выполнял функции кучера, санитара и врача. Он же придумал центральную диспетчерскую, куда по единому номеру могло звонить сразу несколько человек; носилки на убираемых колёсах, центральную станцию амбулансов с подстанциями по всему городу, и сами амбулансы – мирный, гражданский вариант военных амбулансов Ларрея. Амбулансы сразу были не дрожками, не телегами и не пролетками. Они сразу были каретами – каретами скорой помощи – обязательно на четырёх колёсах, обязательно крытые, обязательно достаточно просторные, чтобы больной мог лежать, врач сидеть рядом и ещё оставалось место для оснащения. Эти кареты сразу стали обозначаться крупным красным крестом и вращающейся наружной лампой. В дополнение к этому Общество установило на каждой трамвайной остановке носилки – чтобы прохожие сами могли донести пострадавшего до врача. Говорят, что носилки Мунди «дожили» в Вене до самого конца Второй мировой войны . После войны их, конечно, пришлось заменить на новые, но носилки до сих пор можно найти на остановках общественного транспорта в Вене - отголосок пожара в Рингтеатре в 1881 году.
Первым больным скорой помощи Вены оказался внезапно потерявший сознание официант, служивший при гостиничном ресторане. Его доставили в больницу. За эту услугу официант потом заплатил один австрийский гульден (предшественник австрийской кроны).
Изначально в скорой помощи Вены Мунди был единственным дипломированным врачом. Штат состоял из добровольцев, работавших бесплатно, в основном, студентов-медиков. Разделения на кучер-санитар-фельдшер-врач не было, каждый делал то, что было нужно в данный момент. Первая карета вскоре дополнилась ещё четырьмя. Эти пять карет перевезли за годы, остававшиеся до 20 века, 39 тысяч больных. Состав больных был таковым: 18 тысяч жертв уголовных преступлений, 12 тысяч экстренных больных и 9 тысяч пострадавших в авариях различного рода.
Весь первый год Общество финансировалось только добровольными частными жертвователями, в том числе кайзером Францем-Иосифом как частным лицом. Потом финансированию стало помогать центральное правительство. Ещё позже подключились городские власти, которые в конце концов взяли финансирование полностью на себя.
К концу века в скорой помощи Вены было 11 штатных врачей и ещё 305 врачей, «сотрудничавших» с ней, т.е. бесплатных, внештатных добровольцев.
Вот с этого образца стали создавать скорую помощь по всему миру. Вторую и третью скорую помощь создал сам Мунди – в Брно и в Праге после катастрофического наводнения (похоже, Мунди не очень различал Чехию и Словакию. Будучи, вроде, словаком, Прагу он считал главным городом своего народа). Кстати, в Прагу Мунди тогда пригнал ещё и полевые кухни и в первый же день накормил более 1000 человек – после наводнения жители города голодали.
Интересные факты:
• Опера Оффенбаха «Сказки Гаффмана» с тех пор ни разу в Вене не исполнялась - во всяком случае, на момент написания того литературного источника, которым я пользуюсь. Более того, первое представление в мире прошло только через 25 лет после пожара – да и то не в оригинальной партитуре, а сильно изменённой (по сути это теперь совсем другая опера)
• Говорят, что каждая страна, в которой создавалась скорая помощь, считала себя обязанной наградить Мунди. К концу жизни у него скопился набитый целиком чемодан наград.
• Пожар в Рингтеатре венские газеты обсуждали вплоть до 1940-х, т.е. эта тема «выжила» в Первую мировую войну, «дожила» до Второй мировой, и только Вторая мировая война наконец полностью вытеснила её с их страниц
• Спустя 4 года Кольцевой театр был снесён. На его месте построили Дом искупления. Мы бы назвали этот Дом бизнес-центром – в нём сдавались комнаты частным деловым организациям. Все средства, вырученные от сдачи комнат, шли в помощь вдовам и сиротам, оставшимся после того пожара. Одним из первых арендаторов сроком на 6 лет стал Зигмунд Фрейд. Здание Дома искупления было разрушено советской бомбардировкой в 1945 году, и теперь на этом месте стоит Управление полиции Вены.
• Скорая помощь С.-Петербурга, Одессы, Черновцов, Львова и Киева создавались независимо друг от друга именно как копии Венской скорой помощи Мунди ещё при его жизни и при его участии (письмами)
• Легенда гласит, что Мунди застрелился в 1894 году (из-за душевной болезни). Официальная биография утверждает, что он умер по естественным причинам.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Baron Mundi, M.D., Cambridge, 1894; Mauritz W., Jaromir Baron von Mundy, 2010; Сайт Венского музея пожарной службы; Сайт Венской скорой помощи; Шифрин М. «Сто рассказов…», 2019; Википедия; и конечно профессиональная литература!
1882 розы на мандариновом дереве и бипиннарии
22 мая 1882 года он в растерянности стоял в вестибюле Одесского университета. Ему было 37 лет. Он только что подал в отставку, стал безработным, причем безработным без перспектив найти новую работу – он ведь слыл политически неблагонадежным, сам министр просвещения считал его бунтовщиком. И это в Российской империи, через год после убийства императора (народовольцами из его Одесского университета) и всего несколько месяцев после убийства одесского прокурора (тоже народовольцами и тоже из Одесского университета)! А на его попечении – жена и восемь(!) ее несовершеннолетних братьев и сестер. И профессия у него не из тех, которые позволяют заработать денег – он был специалистом по зародышевому развитию морских беспозвоночных. Во всем мире была лишь горстка людей, которым это могло быть интересно, и немногим большая горстка людей, которые могли понять, чем он занимается. Даже если бы он был политически благонадежным, вакансии, где бы требовался такой специалист, появлялись далеко не каждый год. Университет был единственным источником его доходов. Из сбережений – только небольшое наследство жены (далеко не миллионы). А в прошлом – уже две попытки самоубийства, причем последняя была лишь год назад, когда жена заболела, и он думал, что она умрет.
Как все идеалисты, он постоянно был заложником своего понимания чести, и это понимание из года в год разрушало его жизнь. Вот и теперь он ушел из университета, где проработал 12 лет, потому что университетское начальство не выполнило обещание, данное студентам. Кто из рациональных людей XXI века посчитал бы это достаточным поводом? Месяц назад в университете начали сбор средств на венок на могилу только что умершего Чарльза Дарвина. Из далекого Санкт-Петербурга вмешался министр просвещения Делянов, который в этом каким-то образом усмотрел крамолу и чуть ли не открытый бунт. И стал «прессовать» профессоров, которые в этом участвовали, в том числе и его. Через несколько дней декан юридического факультета запретил защиту нескольких диссертаций, в которых своим чутьем врожденного цензора уловил социалистические идеи. Студенты потребовали отставки этого декана. На переговоры с ними как раз нашего нынешнего безработного и послали. И дали твердое обещание – если студенты мирно вернутся к занятиям, декан будет уволен. Начальство послало его на переговоры, но и тут вмешался энергичный министр. Делянов почему-то решил, что, раз он ведет переговоры, значит, он и есть зачинщик бунта. Министр стал готовить репрессии. Это было еще ничего, это задевало только его, он мог это пережить. Но переговоры закончились успешно, студенты мирно вернулись на занятия, а декан уволен не был. Вот как раз обман студентов он перенести не смог. И ушел.
О таких людях и таких поступках здорово читать в романтических книгах, но как таким людям жить в реальном мире?
Мы уже понимаем, о ком идет речь. Одесса, биолог, две попытки самоубийства, участие в мирном разрешении студенческого бунта – конечно, это Мечников. Но это сейчас мы знаем, что Мечников – это ого-го! Это сейчас мы знаем, что это история с хорошим концом. А тогда это все совершенно не просматривалось. Мечников тогда был далеко не «ого-го!». Все то, что сделает его «ого-го!», было впереди, и о том, что оно случится, не подозревал ни один человек на земле, в том числе и он сам.
В общем, в тот момент, в мае 1882 года, стоя в вестибюле университета, он вряд ли думал, что его жизнь удалась.
Что бы сделал рациональный человек на его месте? Попытался собрать все средства в кулак и экономно их тратить, чтобы протянуть как можно дольше? Мечников вместо этого отдал выходное пособие от университета на строительство школы в Поповке (это село в Черкасской области, откуда родом была жена Мечникова; в его собственном родном селе Ивановка в нынешней Харьковской области население было слишком маленьким, чтобы там был смысл строить школу).
Рациональный человек в такой ситуации не стал бы отклонять предложения работы? Ему предложили получить субсидию и поучаствовать в борьбе с хлебным жуком. Он отказался, потому что неинтересно.
Рациональный человек стал бы энергично искать работу? Раз в Российской империи он оказался в черном списке, можно бы было попробовать университеты Гисена и Геттингена, где он делал студенческую и пытался делать аспирантскую работы соответственно. Вот только в первом университете он в свое время устроил скандал из-за того, что руководитель украл его открытие, а из второго он был изгнан за неумение препарировать. Но есть ведь университет в его любимом Неаполе! И вообще, в Европе полно других университетов, где-нибудь за возьмут профессора биологии с 12-летним стажем!
Мечников распорядился небольшими средствами, которые унаследовала его жена, совсем не рационально. Он взял все свое огромное семейство и уехал в городок Мессина на Сицилии. Там он арендовал дом и устроил в нем небольшую лабораторию, чтобы заниматься… Ну что ты с ним поделаешь! Он занялся все теми же никому не нужными зародышами морских беспозвоночных. А почему Сицилия? Почему не ловить морскую живность в Одессе? Потому что те беспозвоночные, которые его интересовали, водились не в Одессе, а на юге Италии.
Мечникова интересовали бипиннарии. Их долгое время считали особыми морскими животными. У них двусторонняя симметрия (как у рыб или людей) и функционируют бипиннарии как кишечнодышащие (это отдельный класс морских животных). А потом выяснилось, что бипиннарии – это не отдельное животное, а одна из стадий развития морской звезды. Той самой, у которой не двусторонняя симметрия, а пятилучевое строение. В какой-то момент вокруг пищеварительного канала бипиннарии формируются новые органы (при этом старые продолжают функционировать), и это новообразование, захватившее в плен пищеварительную систему, – это и есть морская звезда. Эта морская звезда разрывает бипиннарию изнутри, выходит наружу и начинает самостоятельную жизнь.
Для Мечникова интересным было то, что бипиннария – совершенно прозрачна. Можно следить за жизнью бипиннарии в микроскоп и видеть все ее органы, даже отдельные клетки.
Раньше Мечников изучал, в том числе, примитивных губок, так сказать «пред-губок». Губки – сами по себе чрезвычайно примитивные существа, а «пред-губки» еще примитивнее.
(Для специалистов. Это была часть более общей научной темы – открытого Мечниковым способа гаструляции путем иммиграции, когда в ходе зародышевого развития тело, состоящее из двух слоев клеток, образуется путем «выселения» части «лишних» клеток внутрь. Как из такой области научных интересов можно было сделать все то, что сделал Мечников, остается лишь диву даваться!)
Как питается «пред-губка»? Органов пищеварения у нее нет, кровеносной системы, которая бы разносила питательные вещества по телу, тоже. Собственно, нет вообще никаких органов. Только клетки, уложенные в два слоя, – и все.
Как питаются наружные клетки, понятно – они выхватывают из окружающей среды съедобные частицы, случайно оказавшиеся рядом. А как питаются клетки внутреннего слоя? Им-то выхватывать нечего!
Оказалось, что, поев, наружные клетки уползают внутрь, и голодные внутренние клетки оказываются снаружи. Когда «сытые» клетки переварят то, что нахватали, они, уже голодными, будут ждать, пока вновь окажутся снаружи – в силу того, что их наружные товарищи рано или поздно уползут внутрь. Это явление Мечников уже описал – чуть ранее в том же году. Так же, как и само явление «пожирания» клеткой частицы из внешней среды.
«Пожирание» впервые наблюдал Ослер (William Osler) в 1876 г., но ни значения, ни механизма, ни универсальности этого явления Ослер не разгадал. Это сделал Мечников, поэтому весь мир и говорит, что именно Мечников сделал это открытие. Мечников же дал этому явлению название – «пожирание клеткой» или «фагоцитоз». А клетки, способные к такому «пожиранию», он назвал «фагоцитами».
Опять же, мы, мудрые обладатели высшего образования из XXI века, знаем, что фагоцитоз – это фундаментальное явление, без которого жизнь невозможна, в том числе невозможна и наша жизнь. Мы понимаем, что когда смотрим на количества всяких там нейтрофилов, моноцитов и макрофагов в общем анализе крови, мы на самом деле смотрим на количества этих самых фагоцитов у нас. Мы понимаем, что открытие фагоцитоза само по себе делает имя Мечникова бессмертным. Но в 1882 г. фагоцитоз казался лишь экзотическим явлением из жизни примитивных морских существ.
И вот теперь Мечников увлекся наблюдением за жизнью прозрачных личинок морских звезд под названием бипиннарии. Он увидел, что по их телу блуждают все те же фагоциты, что эти фагоциты наполнены всякими сожранными частицами, разобрался, что эти частицы вообще-то редко были съедобными, гораздо чаще они были совсем не съедобными. Очевидное объяснение – это были случайно схваченные частицы, клетка ведь «пожирает» все, на что наткнется. Естественно, что «случайных» частиц внутри фагоцитов было больше, чем «съедобных» частиц, – в окружающем мире в принципе больше «случайных» частиц, чем «съедобных».
Вот такое исследование.
На что оно тянет? На Нобелевскую премию или на проходную научную статью в журнале? Или даже на статью не тянет? Собственно, что нового открыл Мечников в Мессине? Фагоцитоз уже был им описан. Фагоциты были им описаны. Фактически все, на что Мечников просадил наследство жены, – это подтверждение, что фагоциты есть не только у «пред-губок», но и у личинок морских звезд. Ну, и что эти фагоциты жрут все подряд, съедобное и несъедобное.
Итак, голосуем, чем вознаградить такое исследование? Легким сарказмом, научной статьей или Нобелевской премией?
Вся разница между этими вариантами – это единственный вопрос, задать который я бы не додумался, а Мечников додумался. Соответственно, я бы получил легкий сарказм в бок, а Мечников именно за это исследование получил Нобелевскую премию.
Вопрос, который задал себе Мечников, был такой: а может, эти несъедобные частицы «пожираются» не случайно?
Вот и все. Нобелевская премия в кармане.
Если несъедобные частицы «пожираются» не случайно, то смысл в таком «пожирании» может быть только один – так тело бипиннарии избавляется от вредных частиц (песка, бактерий и т.п.).
На улице стояла рождественская неделя. В Италии – 1883 год, в России – все еще 1882. Мечников в этот момент был один. Вся семья отправилась в город, посмотреть на каких-то диковинных дрессированных обезьян в цирке. Мечников шатался по пустому дому, не зная, что делать. Даже рассказать о своей идее было некому! От избытка чувств он выбежал на берег моря и бродил там.
И вот тут и случился знаменитый, ставший хрестоматийным шип розы. Мечников бросился в сад. Там по случаю Рождества была устроена рождественская елка – дети украсили мандариновое дерево, украсили, в том числе, и розами. У одной из этих роз Мечников отломил шип, вернулся с ним в дом и воткнул в тело несчастной бипиннарии.
Будь Мечников в обычной научной лаборатории, он бы остался в ней ночевать и всю ночь следил бы за тем, что происходит. Но Мечников был дома, семья вернулась с представления, был ужин, с которого было неприлично бегать к микроскопу, потом все легли спать, и зажигать свет стало нельзя. Мечников мучился всю ночь, а утром, с красными от бессонной ночи глазами, побежал к микроскопу.
Заноза была окружена множеством фагоцитов. За ночь они все набросились на нее, они даже немножко размножились (их было очевидно больше, чем обычно) и теперь, дружно облепив шип, растаскивали его на мелкие частицы.
Ну вот и все. Иммунитет был открыт.
Так универсально ведут себя фагоциты в теле любого животного, так они ведут себя и в нашем организме – набрасываются на чужака (обычно это незаконно проникшие внутрь посторонние бактерии) и пожирают, чтобы этот чужак не нанес вред. Все остальное – как узнать чужака, что делать с сожранным материалом, как добиться скорости ответа и т.п. – это уже детали.
Мечников стал совать в бипиннарий всякую гадость – от новых шипов роз до капель собственной крови. Он «апробировал» открытие на жившем в той же Мессине профессоре зоологии Клейненберге (тот, который пикриновосерная кислота как краситель для микроскопии), а потом на приехавшем на Сицилию отдохнуть «великом и ужасном» Вирхове (Rudolf Ludwig Karl Virchow, который все на свете, включая «клетка рождается только из клетки»).
«Крестный отец» европейской биомедицинской науки обратил внимание на явное противоречие между выводамиМечникова и общепринятыми научными взглядами. По Мечникову получалось, что лейкоциты, которых не раз «замечали» с бактериями внутри, борются с инфекцией. А ведь «всем известно», что лейкоциты как раз инфекцию по организму и разносят! Таким было объяснение, которое давала тогдашняя наука лейкоцитам, – лейкоциты это пособники врага, которые из-за диковинного сбоя, по «недомыслию», «помогают» инфекции захватывать атакованное тело. Вирхов выдвинул список требований, которым должны были отвечать доказательства, чтобы перевернуть взгляд науки на лейкоцитов с ног на голову и провозгласить открытие универсального защитного механизма живых организмов. А иначе, это не фагоциты атакуют шип розы, а весь научный мир пойдет крестовым походом против Мечникова!
Весь 1883 года Мечников собирал доказательства. Деньги кончались, пришлось вернуться в Одессу, но главное уже было сделано, исследования можно было продолжать и там. У Мечникова был друг и научный соратник по фамилии Ковалевский (вместе с Мечниковым – основоположник эволюционной эмбриологии). У него в аквариуме на Молдаванке Мечников обнаружил больного рачка – дафнию.
Дафнии устроены не в пример сложнее, чем бипиннарии, но они тоже прозрачны. Под микроскопом было видно, что больные дафнии наполнены какими-то крохотным иголочками. Под большим увеличением оказалось, что это были споры грибка моноспоры.
И вот в теле дафнии Мечников увидел все, что требовал Вирхов, - как фагоциты набрасываются на инфекционного агента, окружают его плотным слоем и, пожирая, раздирают на крупинки. Происходит удивительное соревнование – будут ли споры почковаться быстрее, чем их пожирают. Иногда да, дафния погибнет. Иногда нет, рачок выздоровеет. Последнее происходило, кстати, в большинстве случаев (а как иначе! будь по-другому, у Ковалевского в аквариуме была бы пустыня!).
Как бы то ни было, реальность иммунитета была доказана. Для Мечникова. А он-то ведь готовился сражаться с целым миром!
Мечников взял сибирскую палочку – она крупная, ее хорошо видно в микроскоп – и ввел ее в кролика. И наблюдал, как на бактерию набросились фагоциты – у привитого кролика. А у непривитого фагоциты появление врага «не заметили». Заодно с набиранием базы доказательств для иммунитета Мечников «случайно» открыл механизм, по которому работают вакцины.
Результаты всех этих исследований Мечников опубликовал – в журнале все того же Вирхова. И случилось именно то, о чем предупреждал Вирхов, – весь научный мир яростно набросился на Мечникова.
Теперь он был вынужден постоянно ставить новые и новые опыты и постоянно предоставлять все новые и новые доказательства своей теории. Несколько лет Мечников только этим и занимался. Зоология и эмбриологией были заброшены, Мечников возился только с болезнетворными бактериями. Так и получилось, что Мечников до 1882 года – это биолог с экзотической, никому не интересной узкой областью интересов, а после 1882 года – всемирно известный ученый-инфекционист с широчайшей базой данных.
Мечников, конечно, победил. Конечно, эпохальное открытие было не просто сделано, но и доказано – доказано даже для самых упрямых противников. И хотя революционность этого открытия и так была очевидна, она получила вполне материальное признание – Нобелевскую премию за 1908 год.
А идеализм? Бросьте в меня тапком, но идеализм Мечникова с реалиями Российской империи ужиться не мог. Мечников уехал, и так стал счастлив. Весь остаток жизни, следующие тридцать лет, он прожил в Париже.
1884 год - звездный час чудесного товара
Как было сделано открытие местной анестезии? Это открытие связано с товаром, который весь XIX век набирал силу, становясь все более и более популярным, находя все новые и новые сферы применения и соответственно рынки сбыта.
Этот товар состоял из одних достоинств, не обладая недостатками. Его потребляли папа римский и дети, его пили леди от жажды и джентльмены от усталости, его рекомендовали Фрейд и спортивные тренеры, его раздавали своим работникам директора предприятий и офицеры солдатам в армии. В некоторых странах потребление этого товара стало узнаваемой чертой повседневной жизни. В частности, Зигель говорил, что этот товар «укрепляет американский национальный характер». Частота применения этого товара в те годы не поддается оценке – в одной только фарм индустрии он в 1900-м году был пятым самым продаваемым веществом в США.
И да, это был кокаин.
Начиная с Америго Веспуччи, путешественники то и дело возвращались из Америки с сундуком (а то и несколькими сундуками), набитыми листьями коки. Именно эта нестабильность и малые объемы поставок и сдерживали до поры использование алкалоидов коки.
В 1814 г. британский журнал для джентльменов призывал поскорее произвести необходимые научные изыскания, чтобы «человек мог использовать коку вместо еды». В 1821 г. и/о президента Перу г-н Унануе (врач по образованию) прочитал о коке доклад в Нью-Йорке, вызвав первую волну моды на коку в США. В 1859 г. итальянец Мантегацца рекомендовал использовать коку для «борьбы против налета на языке и газов, а также для отбеливания зубов».
В том же году Ниман получил в Геттингенском университете чистый алкалоид коки и назвал его кокаином.
Уже в следующие несколько лет стали появляться первые тонизирующие напитки на основе коки. В какой стране они впервые появились? Нет, не в США. Это случилось во Франции. В безалкогольных напитках содержалось 3-160 мг кокаина на стакан (содержание алкалоида в листьях сильно варьирует). Вино на основе коки содержало 35-70 мг на стакан.
В 1863 г. появился свой «хит» среди напитков. И опять не угадали. Это была не «Кока-кола», а «Вино Мариани». И оно тоже появилось во Франции (Мариани – корсиканская фамилия). Это вино, по сути представлявшее собой настойку вина бордо на листьях коки, содержало стандартизированные 40 мг кокаина на стакан. Папа Лев XIII (который пережил объединение Италии и связанную с этим потерю светской власти пап) повсюду носил с собой фляжку вина Мариани. За этот напиток он даже наградил Мариани Золотой звездой Ватикана. Сам Мариани заявлял, что его вино пьют во всех королевских семьях Европы. «Вино Мариани» хвалили Александр Дюма, Анатоль Франс, Конан Дойль, Р. Л. Стивенсон, Генрик Ибсен, Жюль Верн, главный раввин Франции и королева Виктория, а также преемник Льва XIII папа Пий Х. В канун Первой мировой войны в мире продавалось 10 млн (миллионов!) бутылок вина Мариани в год. (Вино Мариани продержалось до Первой мировой войны, но все же в конце концов было запрещено. В 2014 г. некий корсиканец по фамилии Мариани достиг соглашения с потомками настоящего Мариани на право выпускать вино под этим названием, но, конечно, без кокаина.)
1880-е гг. были ознаменованы восторгом по поводу кокаина. Его совали во все лекарства – начиная от средств от кашля и заканчивая гипсом для обездвиживания сломанной кости. Кокаин стал стандартом для лечения астмы. Его глотали от сенной лихорадки. Его рекомендовали для «укрепления детского здоровья». Его рекомендовали для повседневного повышения работоспособности и как «средство для мозга». Кокаин рекомендовали как средство «на все случаи жизни». Кокаин вдыхали, вводили в вены, глотали, испаряли на водяной бане. Фирма Parke-Davis (ныне Пфайзер) продавала через аптеки всем желающим инъекционный раствор кокаина сразу с иглой в упаковке. В рекламе фирмы утверждалось: продукт «заменит вам пищу, сделает труса храбрым, безмолвного — красноречивым… сделает страждущего бесчувственным к боли». Многие компании в США поощряли прием кокаина своими работниками – в качестве стимулятора. По крайней мере, по побережью Миссисипи эта практика была повсеместной.
Человечество не стало в 1880-е одним коллективным кокаинистом только потому, что поставки коки были нестабильными и ограниченными в объеме. Ну, и дорого было, конечно.
В 1879 г. началось увлечение кокой среди спортсменов. Британские мастера спортивной ходьбы жевали листья на ходу, чтобы снять усталость и унять боль в ногах, а также для прилива бодрости. (Этот допинг был запрещен в 1885 г.)
В том же 1879 г. российский подданный с русским именем Василий и нерусской фамилией фон Анреп, аспирант в Вюрцбургском университете, ввел себе иглой под кожу раствор кокаина и описал потерю чувствительности. С точки зрения расстановки приоритетов он был первый, кто обнаружил возможность местной анестезии. С точки зрения открытия местной анестезии для медицины, его труд прошел мимо. С Анрепом мы еще встретимся в Харькове, и его работа будет совсем в другой области, эпохальной с точки зрения вклада в науку и захватывающей с точки зрения сопровождавших ее событий, но пока героизм юного аспиранта оказался фактически бесполезным.
Коллега фон Анрепа по аспирантуре Ашенбрандт в 1883 г. обеспечил стабильное снабжение германской армии кокаином и организовал выдачу солдатам кокаина во время маневров в Баварии - для борьбы с «усталостью и апатией».
В 1884 г. 28-летний Зигмунд Фрейд после 3-х лет работы практикующим врачом решил заняться наукой. Он прослышал о нововведениях Ашенбрандта, заинтересовался ими и посвятил свое первое в жизни научное исследование, конечно, кокаину. В том же году он опубликовал восторженную статью «О коке» – первую свою научную статью. В ней он назвал свойства кокаина «волшебными». Он использовал кокаин так, как сегодня мы используем ибупрофен, – без особых ограничений, и для себя, и для своей семьи, и для своих пациентов. Кроме того, он использовал кокаин для лечения морфиновой зависимости. В 1885 г. Фрейд (не зная о работе фон Анрепа) рекомендовал применять кокаин для подкожных инъекций. Он опубликовал с полдесятка научных статей о лечебных свойствах кокаина. Неоднократно выступал с докладами о кокаине на научных симпозиумах. Он же долго утверждал, что кокаин не вызывает зависимости. Эта влюбленность Фрейда в кокаин продолжалась 4 года, пока в 1887 г. не пошел вал статей о свойстве кокаина вызывать зависимость. Фрейд признал, что и сам стал кокаинозависимым. Последующие 4 года Фрейд выходил из этой зависимости и боролся с ее последствиями. Но до того как это случилось, Фрейд «толкал всех, кого знал, принимать кокаин».
Именно Фрейд в первые месяцы своей увлеченности кокаином дал Коллеру немного «магического порошка», сопроводив эту передачу целой речью, полной энтузиазма и восторженности.
Это и привело к открытию в медицине местной анестезии.
Коллер был молодым (27 лет) венским интерном-офтальмологом. Он видел все недостатки эфирного наркоза для офтальмологических операций. Помимо всего прочего, эфир был просто не эффективен для обезболивания глаза, а система его подачи делала операцию на глазу страшно неудобной для хирурга. Коллер растворил несколько кристалликов кокаина в воде и капнул раствор в глаз лягушке. После этого лягушка никак не отреагировала на прикосновения к глазу и даже на проникновение в глаз скальпеля. Коллер продолжил на кролике, а потом на собаке – с неизменным эффектом. Тогда Коллер накапал раствор в глаза своему ассистенту, а тот – в глаза самому Коллеру. Прикосновения кисточки к глазам совершенно не ощущались. Более того, не было никаких рефлекторных реакций.
Спустя два месяца, 11 сентября 1884 г. была проведена первая в истории операция под местной анестезией – конечно, офтальмологическая.
В том же в 1884 году, на пике кокаиновой истерии, но за 3 года до начала борьбы с кокаином некто Пембертон решил воспользоваться успехом «вина Мариани» и выпустить для продажи в Атланте свою копию этого вина. Конечно, на основе местных вин – французские были слишком дорогими. Эта копия называлась Pemberton’s French Wine Coca и содержала помимо кокаина еще и кофеин (из листьев дамианы). Но уже в следующем 1885 г. в Атланте был введен «сухой закон». Пришлось убрать из «Вина Пембертона» вино. Новый вкус создавался газированием и добавлением жженого сахара. Дамиана была заменена на орехи колы (в них больше кофеина). Таким образом этот газированный напиток базировался на основе листьев коки (как источника кокаина) и орехов колы (как источника кофеина и родственного кофеину теобромина). Напиток без особых ухищрений назвали по используемому сырью – «Кока-кола». Неудивительно, что при таких составляющих напиток изначально продавался как лекарство и продавался именно в аптеках. (Спустя 20 лет, в 1906 г., кокаин был из напитка полностью выведен.)
Потом были статьи о зависимости, вызываемой кокаином, было «отречение» Фрейда, была «кокаиновая паника», было самоубийство профессора Коломнина (из-за смерти пациента), было изменение социальной окраски использования кокаина («богема и негры, взломщики и проститутки»).
В попытке спасти исчезающие прибыли компании, продающие кокаин, и компании, выращивающие природную коку, пошли по пути создания картелей – единая (завышенная) цена, квоты, стандартизация. В последние годы перед Первой мировой войной были образованы синдикаты, в которых участвовали вполне узнаваемые имена – Мерк, Сандоз (ныне Новартис), Хоффманн-Ля-Рош (ныне Рош). Вступить в синдикат пытались фармзаводы Российской империи, но они выполняли только несколько промежуточных стадий производства (в основном связанных с кокаиновым воском), и им было отказано.
Тем временем, «кокаиновая паника» превращалась в истерию, сравнимую по масштабам с недавним «кокаиновым бумом». В 1914 году, например, доктор Кох публично заявлял, что «большинство нападений на белых женщин на Юге [США] — это прямой результат дурманящего воздействия кокаина на негритянский мозг». Несколько законодательных актов, начиная с 1906 г. (ага, именно тогда убрали кокаин из «Кока-колы»), все больше ограничивали использование кокаина, пока в 1922 г. кокаин не был официально объявлен в США наркотиком и поставлен вне закона.
Но свято место пусто не бывает. В нескольких областях медицины кокаин оказался не просто полезен, он оказался незаменим. В 1897 г. Рихард Вильштеттер (Richard Martin Willst;tter – тот самый, который Нобелевская премия за хлорофилл) провел первый полный химический синтез кокаина. Дело было не столько в том, что кокаин синтезировали искусственно, сколько в том, что теперь структура кокаина была доподлинно известна, и можно было начинать с ней экспериментировать.
В результате в 1905 г. Альфред Эйнхорн (Alfred Einhorn) синтезировал новокаин, тот же кокаин, но без наркотических свойств. (Противостояние Эйнхорна и Вильштеттера – это отдельная захватывающая история.) Интересно, что мы воспринимаем слово «новокаин» как название химического вещества, хотя на самом деле оно задумывалось как торговое название, призванное само себя рекламировать («новый кокаин»!), а химически это вещество называется прокаин.
Когда началась Первая мировая война, Германия оказалась в условиях сырьевого голода. Чтобы прорвать блокаду, была построена подводная лодка «Дойчланд» невиданного типа – грузовая(!). Она была способна перевозить 800 тонн груза. Эта подводная лодка привозила из нейтральных тогда еще США каучук, никель, цинк, серебро. Интересно, а что же она отвозила в США? В обмен на что США были согласны отдавать враждебной воюющей стране стратегическое сырье? Подводная лодка возила в США два лекарства – сальварсан (панацею от инфекций в доантибиотиковую эру) и новокаин. И то, и другое производилось только в Германии, и с началом войны весь остальной мир оказался от этих чудо-лекарств отрезан.
1885 год - дело о 5 внезапных смертях
В 1885 году следователь городского суда г. Харькова привлёк к расследованию дела о смерти пяти человек 33-летнего экстраординарного профессора судебной медицины Харьковского университета Василия фон Анрепа. Отчего умерли люди, обладавшие отменным здоровьем? Почему столь внезапно? И практически одновременно?
У следствия было четыре версии: предумышленное убийство, непредумышленное отравление, несчастный случай и, пусть и маловероятная, но всё же возможная смерть от «естественных причин».
Все умершие скончались в один день, в течение первых суток после поступления в больницу. У них наблюдались нерегулярный, с перебоями пульс около 120 ударов в минуту; равномерно расширенные зрачки, не реагировавшие на свет; сухая (до «кожистого состояния») слизистая рта и языка; слабость, тошнота, рвота, боль в животе, головокружение, одышка. До поступления в больницу некоторые из них жаловались на двоение в глазах и странное сочетание сильной жажды и невозможности пить. В больнице они уже ни на что не жаловались — из-за слабости и «апатии».
На вскрытии ничего, в общем-то, обнаружить не удалось. Сосуды желудка, кишечника, печени, лёгких, сердца, почек были переполнены кровью (для знатоков — «венозная гиперемия»), но это и всё. Микроскопического исследования органов не проводили.
Следствие быстро установило, что все пострадавшие накануне поступления в больницу ели копчёную осетрину, причём купленную в одной и той же лавке местной коптильной артели. Более того, у некоторых других покупателей этой же артели тоже были схожие симптомы, хотя и менее выраженные. Некоторые из этих людей оказались в больнице, но, правда, уже шли на поправку.
Артельщики всякую свою вину отрицали. Во-первых, у большинства евших осетрину «из того же ящика» никаких симптомов не было. Во-вторых, и на вид, и на вкус осетрина была «отменного качества», в чём следователи убедились лично.
Тем не менее, иной связи между умершими выявить не удалось. Лавку на всякий случай закрыли. Артельщиков долго допрашивали, но всё же вынуждены были отпустить, строго приказав оставаться в городе.
Вот в этот момент к следствию и был привлечён Анреп.
Версию о смерти по естественным причинам Анреп отмёл сразу. Все симптомы соответствовали так называемой Wurstvergiftung («отравление колбасой» или «колбасная болезнь»). Конечно, «колбасная болезнь» после потребления в пищу именно осетрины никем ранее не описывалась, но это Анрепа не смутило. «Колбасная болезнь» была мало изучена, осетрина вполне могла оказаться одним из продуктов, её вызывающих. «Отравление рыбным ядом», описанное для сельди, большинством учёных признавалось разновидностью «колбасной болезни». А где сельдь, там и осетрина.
По описаниям того, что делали в подобных случаях исследователи приблизительно в те же годы, мы можем представить, что делал Анреп. Сравнение внешнего вида, вкуса и запаха «подозреваемой» и «здоровой» осетрины — обычно не даёт ничего. Микроскопия мяса – тоже. Попытка бактериологического посева (уже прошло 9 лет с открытия Коха) — не даёт ничего подозрительного. Лабораторные животные, которым скормили «подозреваемую» рыбу или которым закапали в глаза вытяжку из этой рыбы, погибали при симптомах «колбасной болезни», что, помимо симптоматики у умерших больных, несомненно подтверждало диагноз.
Вот Анреп и подтвердил диагноз.
Никаких «естественных причин» — это была «колбасная болезнь»! Но и предумышленным убийством происшедшее назвать было сложно — никто не знал, чем вызывается «колбасная болезнь», а следовательно, специально подстроить её было невозможно.
Оставались «непредумышленное» и «несчастный случай». Если отравление вызвало нарушение артельщиками какого-либо предписания, касавшегося копчения или хранения осетрины, то это «непредумышленное». Если ничего нарушено не было, «несчастный случай».
Впрочем, такого заключения от Анрепа не требовалось. Он сделал то, что от него ожидали, — установил, что речь идёт именно о «колбасной болезни», на этом его участие в расследовании заканчивалось. О причинах «колбасной болезни» или факторах, к ней приводящих, всё равно никто ничего не знал. Сказать, что именно привело к её нынешнему появлению в Харькове, было невозможно. Даже если следователи и найдут какие-либо нарушения в работе артели, заключить, имели ли эти нарушения отношение к заболеванию, будет невозможно.
В общем, требовалось поставить подпись под заключением, приложить рисунки погибших лабораторных животных и идти домой.
Мы уже понимаем, что Анреп этого не сделал.
Впервые симптомы «колбасной болезни» как нечто отличное от обычного пищевого отравления заметили лет за сто до описываемых событий. В 1793 году в Вюртемберге была вспышка, в которой отравилось 13 человек, 6 из которых умерло. Все пострадавшие ели нечто, напоминавшее нашу кровянку. Тогда вспомнили, что о чём-то подобном уже сообщалось, причём в тех же землях, — в 1735 году (первое известное сообщение), 1755 и 1789. Те публикации прошли незамеченными, но теперь, в 1793 году, после смерти сразу шестерых, не заметить «новую» болезнь стало невозможно.
Научившись диагностировать «колбасную болезнь», её стали замечать повсюду. Количество сообщений росло лавинообразно, и в 1802 году Jaeger издал в Штутгарте официальное предостережение против «подозрительно выглядящих» колбас.
Это не помогло, и в 1820 г. главный специалист по новому заболеванию Кернер (Kerner) опубликовал целую монографию о 76 отравлениях, 37 из которых закончились смертью. Уже в 1822 он вынужден был опубликовать новый труд — о 84 случаях (47 смертельных). Dann в 1828 г. насчитал 110 смертей от «колбасной болезни» за 1793-1827 гг. в южно-германских странах, а Schlossberger (1852) — 150 смертей в одном только Вюртемберге в течение 1800-1850 гг.
По мере распространения знаний о заболевании его стали регистрировать и в других немецких землях, а потом и в не-немецкоговорящих странах (Российская империя, Дания, Англия, Франция, Голландия, Бельгия). В 1887 г. Senckpiehl писал о 165 фатальных случаях, произошедших за 1789-1886 гг. в странах вне Германии.
Расширился и «ассортимент» продуктов, которые могут вызвать «колбасную болезнь». К кровянке добавились ливерная колбаса (1815), копчёная ветчина (1822), козья колбаса (1827), копчёная свинина (1829), свиная колбаса (1830).
И всё же, кровянка вызывала заболевание гораздо чаще, чем остальные мясные продукты. Потому ли, что кровянку меньше подвергали термической обработке, или потому что кровянка была дешевле и готовилась менее «ответственными» мясниками, или потому что кровянка обычно готовилась и хранилась в таре гораздо большего размера? На всякий случай Кернер протащил в Вюртемберге закон, запрещающий упаковки большого размера (1824).
В 1833 году Autenrieth впервые написал о том, что симптомы отравлений копчёной рыбой (сельдью) в Российской империи фактически совпадают с «колбасной болезнью». В 1850 году Jaechnichen на материале из Российской империи дал подробное описание «колбасной болезни», вызванной рыбой (опять же, копчёной сельдью или сельдью, хранившейся в уксусе). Не все соглашались, что «колбасная болезнь» и отравление «рыбным ядом» — это одно и то же заболевание (Schlossberger, 1852; Bohm, 1876), но и скептики соглашались, что эти две патологии «очень схожи».
Главным оставался вопрос о причинах.
В мире, где царила теория миазмов, было очень соблазнительным объяснять «колбасную болезнь» именно миазмами. Мол, продукты гниют, источают миазмы, а эти миазмы убивают людей. Это, вроде бы, подтверждалось практикой — колбаса, вызвавшая смерть, зачастую оказывалась несвежей или произведённой из несвежего сырья.
Но часто, однако, всё обстояло как раз наоборот — и мясо, из которого производилась колбаса, было свежайшим, и колбаса не вызывала никаких нареканий.
В пользу невиновности миазмов говорило и доказательство «от противного». Повсеместная бедность в те времена не позволяла выбрасывать начавшие портиться продукты. Их ели. Причём все. Больше того, единственная колбаса, которую могло себе позволить большинство семей, была как раз колбаса «с душком» — она стоила дешевле. Европейцы в своей массе в первой половине-середине XIX века свежих мясных изделий вообще никогда на столе не видели, только подгнившие. Но «колбасной болезни» у них не случалось.
Если не миазмы, то что тогда?
Wunderlich (1824) вполне серьёзно предполагал, что всё дело в ужасе, который испытывает свинья на бойне.
Согласно мифам, ходившим в те времена, в Древнем Риме у рабов, замученных на арене, слюна становилась ядовитой. В ней появлялось особое вещество, продуцируемое организмом под воздействием предсмертного ужаса. В XVII веке некая госпожа Тофана якобы научилась воспроизводить это вещество. На самом деле, то, что она продавала, было, скорее, водным раствором солей свинца, возможно, с примесями мышьяка и белладонны. Продукция сеньоры Тофаны называлась «водой Тофаны», т.е. «аква-тофана». Это была жидкость без цвета, вкуса и запаха, способная убить здорового взрослого мужчину. При этом отравленный долго не чувствовал никакого недомогания, потом начинал медленно, неделями слабеть, худеть, у него начинались сильная жажда и отвращение к еде, он впадал в мрачное состояние духа и умирал. Госпожа Тофана утверждала, что только лично она так убила 600 человек. Считается, что в какой-то момент в Неаполе не было ни одной женщины, у которой где-нибудь не хранилась бы бутылочка аква-тофаны. Самое знаменитое отравление «аква-тофаной» — это якобы отравление Моцарта его конкурентом Сальери.
И вот Wunderlich снова вспомнил об аква-тофане. Он предположил, что во время забоя свиней (а в Вюртемберге использовался особо «жестокий и медленный способ») у них в слюне появляется аква-тофана, а значит, если слюна сглатывается животным, то мясо насыщается ядом.
Конечно, искали и более традиционные яды, но безуспешно. Jaeger в 1802 году признал, что ни в одном исследовании не удалось найти минерального яда. Но тут же добавил, что, возможно, всё дело в растительном яде, ведь в колбасу в качестве приправы может попасть какая угодно «травка».
Врачи видели значительную схожесть «колбасной болезни» с отравлением белладонной. И беленой — в 1799 году сын погибшей четы даже предстал перед судом по обвинению в умышленном отравлении колбасы семенами как раз белены.
Впрочем, главный специалист по «колбасной болезни» того времени Кернер к 1822 году установил, что в значительном количестве случаев попадание в колбасу яда извне исключалось. Получалось, что яд как-то сам возникал внутри колбасы — причём иногда, далеко не всегда.
Сам же Кернер предположил, что всё дело в «сырой» уксусной кислоте, в которой иногда замачивали мясо перед копчением. Кошка, съевшая такое мясо, умерла в течение нескольких часов. Кролик выжил, «но страдал». Дальнейшие исследования, однако, заставили Кернера отозвать свою теорию — симптомы отравления уксусной кислотой и симптомы «колбасной болезни» не совпадали.
Затем Кернер заметил, что «колбасная болезнь» чаще возникала в апреле. Заболевшие при этом употребляли колбасу, произведённую осенью. Может, всё дело в многократном замерзании и оттаивании колбасы из-за перемен погоды? Кернер специально исследовал такую колбасу и сумел выделить из неё некую ядовитую «жирную кислоту». Её же он получил из прогоркшего жира и трупной крови. Но выяснилось, это было не токсичное вещество «колбасной болезни», а побочный продукт применённого им химического метода (пикриновая кислота). Попытки других учёных повторить опыты Кернера и найти то же вещество не увенчались успехом.
Emmert (1805) выдвинул теорию о формировании в результате гниения содержащейся в колбасе крови синильной кислоты. Кернер специально поискал эту кислоту в продуктах, вызвавших заболевание, и не нашёл. Плюс симптомы вновь не совпадали.
Cormack и Corneliani (1852) в отравлении колбасы обвинили дерево, которое горит в коптильных печах. Они утверждали, что всё дело в «древесном уксусе» (т.е. смеси уксуса и метанола), образующемся при сухой возгонке древесины. И вновь подтвердить эту теорию не удалось.
Liebig (1843) искал причину заболевания в неких ферментах, но не нашёл. Schlossberger (1852) думал об алкалоидах, но, опять же, не смог их выделить.
К середине XIX века настроения в медицинской науке, однако, сильно изменились. Теория миазмов оставалась доминирующей, но лишь постольку, поскольку пока не удалось доказать её ставшую более популярной альтернативу — что массовые заболевания вызываются микроорганизмами.
Это нашло отражение и в исследованиях «колбасной болезни». Heller в 1853 году впервые предположил, что она вызывается какой-то бактерией. Van den Corput (1855) грешил на микроскопические водоросли. Wittig (1856) – на плесень.
После открытия трихинеллёза стали думать на паразитов, а конкретно — на ту самую трихинеллу. Вмешался лично Вирхов (1864), доказавший, что трихинеллы конкретно в «колбасной болезни» неповинны. И симптомы к тому же вновь не совпадают!
В это же самое время, кстати, устав от немецкоязычного словосочетания «колбасная болезнь», Müller придумал для заболевания более универсальное название — «колбасизм» или на латыни «ботулизм» (1870).
Прошло ещё 15 лет, и теперь случай этого самого ботулизма лежал на столе Анрепа. И всё, что Анреп мог с ним сделать, он уже сделал.
Всё происходившее дальше — это то сочетание любопытства, настойчивости и трудолюбия, которое заставляло исследователей 150 лет назад тратить время и силы там, где, этого, вроде, совсем не было нужно, не требовалось и не ожидалось.
Анреп решил доказать, что не просто рыба испорчена, а что конкретно эти больные умерли от конкретно этой испорченной рыбы. Если выделить яд (мы бы сказали «токсин») из трупов и яд из рыбы и эти яды совпадут, это и будет доказательством. И это во времена, когда в течение почти ста лет над задачей выделения токсина безуспешно билось несколько десятков учёных!
Вряд ли Анреп был особенно выдающимся химиком. Прошло лишь 15 лет, как он закончил гимназию Екатеринослава (ныне г. Днепр), и 9 лет, как он закончил Медико-хирургическую академию. Два года из этих 9 лет он был военным врачом на очередной русско-турецкой войне (кстати, той же, что и Эраст Фандорин в «Турецком гамбите»). Потом он 3 года, да, изучал фармакологию, но, во-первых, лишь три года, во-вторых, на позиции последипломного студента, и в-третьих, занятия фармакологией были для него в те три года побочными, главным в обучении была физиология. Диссертация, которую он защитил за 4 года до описываемых событий, тоже была по физиологии. Его самое выдающееся до того момента достижение — он первым в мире применил местную анестезию, введя себе под кожу кокаин, а потом изучил режим дозирования и метод введения — это достижение врача, физиолога, но никак не химика. Следующие два года после защиты диссертации он служил приват-доцентом фармакологии, но ни о каких химических исследованиях Анрепа в то время мы не знаем. И всё. Дальше вплоть до того случая отравления копчёной осетриной — только судебная медицина.
Не был Анреп и знатоком «колбасной болезни». Мы знаем о его интересе к влиянию нейротоксина аконитин на животных и об интересе к местному введения кокаина. Нигде ни разу в биографии Анрепа не всплывает даже упоминание о ботулизме.
И всё же, именно Анреп выделил токсин.
Наверное, чистое везение. Хотя, как говорят, везёт достойным.
Анреп выделил токсин и из «подозреваемой» рыбы, и из органов и жидкостей умерших. «Яд» из обоих источников обладал одинаковыми химическими характеристиками и одинаково убивал лабораторных животных в тех же дозировках и с теми же симптомами.
В общем, Анреп доказал, что именно та конкретная рыба отравила тех конкретных людей.
И попутно всего-навсего выделил столь долго ускользавший от исследователей всего мира токсин «колбасной болезни»…
Как Анреп интерпретировал свою находку, видно из названия, которое он дал этому веществу, — птомаин-атропин (ptomaine). Другими словами, Анреп считал, что это вещество образуется в результате разложения тканей («птома» — «труп» по-гречески). Возможно, однако, что Анреп просто поддался обаянию нового тогда ещё слова (термин «птомаин» был введён в научный обиход в 1878 году).
Птомаинами обозначают продукты гнилостных процессов (разложения белка, декарбоксилирования аминокислот). Именно птомаины придают полежавшему трупу ужасный «сладковатый», «трупный» запах. В XIX веке птомаины считались страшно ядовитыми, хотя на самом деле, чтобы отравить человека, например, путресцином или кадаверином их нужно ни много ни мало 150 граммов (для сравнения - поваренная соль убивает в дозе 250 граммов). О заблуждениях того времени красноречиво говорит книжный эпизод, когда Базаров умирает от «трупного яда», заразившись при вскрытии умершего крестьянина. Все случаи отравления «трупным ядом», описанные в научной литературе, объясняются заражением от трупа болезнетворными микроорганизмами.
Ну а слово «атропин» в названии открытого вещества отображает тот факт, что токсин вызывал стойкое расширение зрачка.
Далее цитата по Брокгаузу и Ефрону:
«Фон-Анрепу удалось выделить из испорченного мяса осетрины, вызвавшего сильные отравления, основание "Ptomato-Atropin", солянокислая соль которого оказалась в высшей степени ядовитой: 0,2 мг. убивали кролика. Симптомы, наблюдаемые при отравлении Ptomato-Atropin'ом, почти одинаковы с вышеописанными явлениями, имеющими место при паралитической форме Ichthyismus'a [это ещё одно название ботулизма — от греческого «рыба»]. Кроме того, тот же автор выделил Ptomato-Atropin из печени, крови, мозга, селезенки, мочи и содержимого желудка таких лиц, которые умерли от отравления Ptomato-Atropin'ом. Наряду с Ptomato-Atropin'ом, фон-Анрепом из гнилого мяса осетрины выделено еще одно основание, обладающее мускариноподобным действием (по всей вероятности, Neurin или Cholin)».
Если и есть здесь что добавить, то только то, что в статье на эту тему Анреп написал, что считает птомаин-атропин результатом деятельности неизвестного пока микроорганизма.
Этот микроорганизм был выделен спустя ровно 10 лет ван Эрменгемом (Van Ermengem) — при очень похожем расследовании случая массового ботулизма в Бельгии, когда от заражённой ветчины умерло трое. Эрменгем не мудрствуя назвал бактерию «колбасной палочкой» (Bacillus botulinus). Эрменгем также обнаружил синтезируемый этой палочкой яд, который он назвал «ботулотоксином». Ботулотоксин Эрменгема оказался в 400 раз сильнее птомато-атропина фон Анрепа — скорее всего, в силу разной чистоты полученного вещества, всё-таки Анреп не был химиком.
Интересные факты:
Род фон Анрепов известен по крайней мере с 1313 года (происходит из местности Анрепп в нынешней Северной Рейн-Вестфалии). В 1470 году Госвин Анреп получил в Ливонии под управление провинцию. Герман спустя сто лет был фельдмаршалом шведских войск.
Василий фон Анреп был членом III Государственной думы от партии «Союз 17 октября», а также председателем совета Русско-Французского коммерческого банка и Петербургского городского кредитного общества
В 1973 г. офтальмолог Алан Скотт (Alan B. Scott) ввёл ботулотоксин в мышцы глаза лабораторной обезьяне, а в 1977 г. — первому пациенту с косоглазием. В 1991 г Скотт продал свою фирму компании «Аллерган» за 4,5 млн долл. «Аллерган» переименовал препарат Скотта в «Ботокс» и стал продавать его для лечения косоглазия и опущения века. В 2002 г. «Аллерган» получил одобрение для применения «Ботокса» в косметических целях. За один только 2020 г. инъекции ботокса в косметических целях были сделаны 4.4 млн американцам. В 2010 г. «Ботокс» был также одобрен для лечения мигрени.
Бацилла ботулизма (или как теперь её называют Клостридия ботулизма, Clostridium botulinum) — анаэробный микроорганизм. Бацилла прекрасно живёт, когда в окружающей среде нет кислорода. Когда же кислород появляется, она гибнет. Это объясняет, почему интуитивное распоряжение Кернера об уменьшении размеров (самих колбас, ящиков и бочек для хранения, приготавливаемых партий, кусочков, на которые нарезается мясо при приготовлении) оказался эффективен — маленькие размеры оставляют меньше мест, куда не поступает воздух. Это же объясняет, почему бывали случаи, когда съедали почти всю палку колбасы и не болели, а поедание одного конкретного кусочка из той же палки вызывало ботулизм — именно этот участок колбасы при хранении оказывался в условиях, где не было кислорода.
Токсическое действие оказывает не сама бацилла ботулизма, а вырабатываемый ею токсин. Другими словами, возможны ситуации, когда самой бациллы в продукте нет (она уже погибла), а пищевой продукт всё равно опасен — бацилла до своей гибели успела выработать токсин. Это объясняет, почему для обезвреживания ботулизма недостаточно просто тонко порезать колбасу — микроорганизм-то, конечно, погибнет, но яд никуда не денется. Это же объясняет, почему при микроскопировании опасного мяса часто никаких опасных микробов не видят — сам процесс приготовления тонких срезов для микроскопирования убивает бациллу.
Токсин ботулизма — самый сильный из известных на сегодня науке органических ядов.
У Василия фон Анрепа было два родных сына — Борис и Глеб (были ещё двое приёмных). Борис стал художником и литератором серебряного века. Ахматова, с которой он часто встречался, посвятила ему более 30 стихотворений. Глеб был учеником академика Павлова. Открыл «эффект Анрепа» — механизм саморегуляции сокращений сердца при изменении давления в аорте.
____________________________________
Использованные источники: Dickson E. Botulism: a clinical and experimental…, 1918; van Ermengem E. A new Anaerobic Bacillus…, 1897; von Anrep, V. L'intoxication par les ptomaines, 1886; Википедия; Косметология как наука, Разработчик ботокса жалеет…, 2012; Столяренко П. Василий Константинович Анреп…, 2002; Шифрин М. 100 рассказов из истории…, 2019; Шмидт Н. Некоторые токсикологические и бактериологические…, 1890; Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона.
1890 Блаватская, Ковалевская, королева Виктория
«Русский грипп» - термин, не слишком известный у нас, но прочно вошедший в мировую историю. До «испанки» «русский грипп» считался одной самых страшных пандемий, когда-либо случавшихся в мире. Количество умерших превысило миллион человек («испанка» убила более 50 млн).
Первые случаи гриппа были впервые замечены в С.-Петербурге в декабре 1889 г. и уже 2 недели спустя – в США (похоже, мы сегодня недооцениваем интенсивность путешествий в то время).
Первая волна пандемии бушевала весь 1890 г., а «возвратные» волны – до 1895 г. В результате пандемии «русского гриппа» умерли, например, Софья Ковалевская, Елена Блаватская, внук королевы Виктории Альберт-Виктор.
В результате этой пандемии родился «кейс Карлилль», понятие в английском праве, гласящий, что рекламодатель несет ответственность за рекламу (фактически, он заключает контракт с тем, кто увидел рекламу). Некая компания предлагала «карболовые дымные шарики» для вдыхания паров фенола и гарантировала, что гриппом при этом заболеть невозможно. Тем, кто все же заболеет, предлагалось 100 фунтов (эквивалент 14 тыс долл сегодня). Миссис Луиза Карлилль заболела, как и многие другие, но в отличие от многих других потребовала деньги, а компания их платить отказалась. Луиза, не будь дурой, пошла в суд. Ну и закрутилось…
На фото – гравюра из французского журнала тех лет о врачах и псевдолекарствах, водящих хоровод вокруг больного русским гриппом.
1892 год - как сделать неправильную вакцину
В конце июля 1892 года 32-летний исследователь Хавкин остался у «разбитого корыта». Внешне всё в его жизни выглядело совсем не плохо: он благополучно избежал преследований одесской полиции, отбился от массированного давления его выкрестить, мигрировал в Париж, получил работу в самом передовом научно-медицинском центре того времени Пастеровском институте, рядом работал его учитель и наставник Мечников, который, казалось, всю жизнь занимался только тем, что выручал его из самых тяжёлых передряг, поддерживал, вытаскивал, отряхивал и ставил обратно на прямую дорогу. Вот только мечта Хавкина треснула и рассыпалась, та мечта, которая и составляла его жизненный стержень.
Хавкин хотел сделать холерную вакцину. Он, вроде, следовал примеру великих — не знал ни сна, ни отдыха, торопился, ставил опаснейшие опыты на себе. Ан нет. Лихорадочная полуподпольная работа закончилась фиаско...
Первые «осознанные» вакцины в истории человечества сделал Пастер всего за 11 лет до описываемого дня (1881 год, куриная холера и сибирская язва).
Мы, конечно, наслышаны о противооспенной вакцине Дженнера (1796), но во времена Дженнера в науке ещё не было ни данных, ни теоретических обобщений, которые бы позволили понять, что такое вакцина, как она работает, и соответственно позволили бы создать ещё одну вакцину. Дженнер просто воспользовался случайным наблюдением.
Спустя сто лет Пастер уже отлично понимал, что он делает, — введение ослабленного возбудителя заставляет организм «приготовиться» к встрече с настоящим, «боевым» микроорганизмом.
В 1885 году Пастер сделал ещё одну вакцину — против бешенства.
Его коллега и враг Роберт Кох в 1890 году попытался воспользоваться методом и создал вакцину против туберкулёза (Туберкулин) — через несколько лет это закончится грандиозным скандалом. Окажется, что туберкулин Коха не помогает, а наоборот, обостряет течение туберкулёза.
Как бы то ни было, в 1892 году уже существовало, вроде как, четыре вакцины против заболеваний человека — оспы, сибирской язвы, бешенства и, гм, туберкулёза. Огромное количество инфекционных болезней всё ещё ждали своей вакцины, и из них наиболее социально опасной была холера. За неё в 1890 году и взялся Хавкин, сразу же, как только получил доступ к научному оборудованию в качестве нового лаборанта Эмиля Ру, правой руки Пастера.
Объектом исследований Хавкина стал вибрион Коха, он же холерный вибрион. Этот микроорганизм был в 1854 г. описан в выделениях больных холерой Филиппо Пачини, но тогда в науке безраздельно властвовала теория миазмов, никто не верил, что бактерии могут иметь отношение к болезням человека, и открытие Пачини было благополучно забыто (не то чтобы о нем даже на пике знало много людей).
Независимо от Пачини Кох выделил этот же вибрион в 1883 году от умерших от холеры в Калькутте. Однако, как Кох ни пытался, доказать болезнетворность вибриона согласно четырём принципам, которые сам же Кох и разработал, никак не удавалось. Хотя бы потому, что жить в лабораторных животных вибрион решительно отказывался.
И вообще вибрион был какой-то хиленький. Он благополучно почти мгновенно гиб в кислой среде, а ведь холера — это инфекция, передаваемая через пищеварительный тракт, её возбудитель должен уверенно преодолевать кислотные бури желудка. Потом выяснится, что у большинства людей, выпивших заразную воду, вибрион действительно гибнет в желудке, но если возбудителя чрезвычайно много (в условиях эпидемии!) или если кислотность желудочного сока снижена, какие-то остаточные количества возбудителя успевают проскочить в кишечник и в его щелочной среде начинают размножаться, вызывая холеру.
В 1892 году, однако, этого известно ещё не было. Мечников с Пастером твёрдо верили, что вибрион Коха сам по себе холеру не вызывает — нужны ещё какие-то факторы или возбудители. Возможно, их веру укрепляло ещё и то, что вибрион открыл немец-враг Кох.
Мечников настолько твёрдо верил в невиновность вибриона, что вскоре, в 1893 году, демонстративно выпил стакан воды с холерными вибрионами. Более того, к этой демонстрации присоединилось ещё несколько добровольцев. Никто не заболел, кроме одного человека, который едва не умер от жесточайшей холеры. Это, однако, лишь ещё больше укрепило Мечникова в уверенности, что холера — это многофакторное заболевание.
Когда в 1894 году в Париже вспыхнула эпидемия холеры, Мечников вместе с добровольцами вновь стал пить воду с холерными вибрионами. Один из добровольцев умер. Только эта смерть заставила Мечникова прекратить его демонстрации.
(Напомню в скобках, что в 1893 году в разгар эпидемии холеры Чайковский выпил в петербургском ресторане стакан холодной воды и через несколько дней умер от холеры. Никакого отношения к демонстрациям Мечникова это не имеет, но пришлось к слову в виду удивительного совпадения во времени и в «стакане воды». )
В экспериментах Хавкина Пастеру и Мечникову не нравилась и сама идея вакцины. Да, отец вакцин критиковал идею вакцины! Холера как заболевание разворачивается в просвете кишечника. Как вакцина, введённая подкожно, может повлиять на что-то, что однажды может случиться в кишечнике? Причём даже не в стенке кишечника, а просвете? Все четыре вакцины, известные на тот момент, действовали против заболеваний внутри организма, там, куда имеет доступ кровь.
Хавкин за несколько лет нашёл-таки способ выращивать холерный вибрион на морских свинках (по подсказке Эмиля Ру) и даже научился запускать у этих животных патологию (совсем не человеческую холеру, но смертельное заболевание морских свинок, несомненно вызванное именно холерным вибрионом). Естественно, проигнорировав предостережения корифеев, он поспешил сделать вакцину (взвесь ослабленных вибрионов).
Дальше, вроде, стоило бы начать экспериментирование с разным составом вакцины, вновь и вновь пробовать её на животных, на больших количествах животных, пока не будут получены доказательные результаты. Но кажущаяся близость победы заставила Хавкина изменить дотошности и терпению, которые он демонстрировал до сих пор.
В результате на небольшом количестве морских свинок он показал, что ослабленный вибрион предотвращает развитие полномасштабного заболевания (не холеры, а той странной болезни морских свинок) — при том, что какое-то количество морских свинок всё же погибло. Результаты получились, мягко говоря, не убедительными. Но продолжить экспериментирование на морских свинках нёсшийся вскачь Хавкин посчитал излишним. Он сделал публичное объявление о полученных результатах и перешёл к экспериментам на людях. Начав, естественно, с себя.
Нужно понимать, что в те времена не существовало требований к тому, как должны разрабатываться лекарства и вакцины, не было ни норм, ни особых ожиданий. Фактически время выхода новой разработки «в люди» зависело только от научной дотошности разработчика.
Восемнадцатого июля 1892 года Хавкин сделал себе подкожную инъекцию своей вакцины. Он отметил лишь незначительное покраснение в месте инъекции и кратковременный небольшой подъём температуры. Двадцать четвёртого июля Эмиль Ру ввёл Хавкину «боевой» вариант вибриона. Реакция была более значительной, но к следующему дню всё нормализовалось. Не развилось никакого заболевания — ни человеческой холеры, ни той странной болезни, которая убивала морских свинок. Тот же результат был получен ещё на трёх добровольцах (все — молодые выходцы из Российской империи).
Хавкин поспешил с победной реляцией к Мечникову и Пастеру. Те его радость не разделили.
Что именно доказал эксперимент Хавкина? Что его жидкость предположительно безопасна. Собственно, всё. Является ли эта жидкость вакциной, т.е. способна ли она предотвращать холеру, осталось неизвестным. Ведь холера передаётся не через кожу, а когда человек пьёт заражённую воду!
По непонятной причине Хавкин не сделал самый очевидный, самый демонстративный шаг — не выпил стакан воды с холерным вибрионом. Помня опыты Мечникова на себе, это тоже ничего бы не доказало, но оно хотя бы было логичным, потому что имитировало бы реальный путь передачи заболевания…
Вот так Хавкин и оказался в конце июля 1892 года у «разбитого корыта». Отец вакцин Пастер и первооткрыватель иммунитета Мечников буквально ничего не приняли в его работе — ни выбор микроорганизма, ни результаты опытов на животных, ни результаты опыта на человеке. С их точки зрения всё, что сделал Хавкин, было фундаментально неправильно. Продолжать не имело смысла.
Если критика Пастера была чисто научной, «ничего личного», то критика Мечникова воспринималась Хавкиным гораздо тяжелее, именно как «личное». Ведь именно Мечников «обнаружил» Хавкина в Одесском университете. Мечников снова и снова отмазывал его от обвинений в связях с народовольцами (а Хавкин на самом деле был связан с народовольцами, причём именно в те времена, когда те убили царя!). Мечников спас Хавкина от суда, когда Хавкин во время еврейских погромов организовал боевой отряд еврейской самообороны и был схвачен полицией с оружием в руках. Мечников добился, чтобы исключённый из университета Хавкин был допущен к защите диссертации. Мечников поддержал Хавкина, когда спасаясь от требований выкреститься, Хавкин уехал из Российской империи, устроил его ни много ни мало в Институт Пастера, а потом и продвинул на роль ассистента к Ру. Такой человек не стал бы столь разгромно критиковать, если бы работа действительно не требовала разгрома.
Интересно, что Хавкин все эти два года использовал лабораторию Ру, реактивы, приборы, животных фактически для своих личных целей (пусть и в нерабочее время). Но ни Пастер, ни Мечников, ни даже сам Ру его за это не критиковали — только за ошибочность подхода, недоказанность результатов, преждевременность выводов.
Не понимать, что корифеи правы, Хавкин не мог. Оттого и ощущал себя у «разбитого корыта».
Скорее по инерции Хавкин запросил французские власти разрешить испытание на людях. Те отказали.
В Российской империи вскоре началась эпидемия холеры (та самая, от которой погиб Чайковский). Пастер и Ру написали совместное письмо русским властям с просьбой разрешить испытание вакцины Хавкина на 60 добровольцах. Отношения Пастера с русскими властями были великолепными (именно в России открылась первая за пределами Франции пастеровская станция), но в этой просьбе русские власти отказали.
В наши дни на этом, скорее всего, история бы и закончилась. Но то были времена научного романтизма, научного героизма. Были носимые на руках авторитеты, но столь же востребованы были и бунтовщики против этих авторитетов. В этой уже, казалось бы, закончившейся истории вдруг появился некто по имени Ханкин.
Периодически в Париж приезжали выходцы из России, которые, поддавшись непоколебимому энтузиазму Хавкина, добровольно вызывались попробовать вакцину на себе. Они же приводили своих приятелей — с той же целью. Одним из таких пришлых приятелей оказался в 1893 г. английский бактериолог Эрнест Ханкин (Ernest Hanbury Hankin, предтеча открытия бактериофагов). Именно Ханкин и оказался для вакцины счастливым «пропуском в жизнь».
Ханкин опубликовал сообщение о работе Хавкина в «Британском медицинском журнале» и переговорил с послом Великобритании по Франции, бывшим вице-королём Индии лордом Дюфференом (Frederick Dufferin). Уже через несколько месяцев Хавкин в Лондоне вёл переговоры с министром по делам Индии. Договорились вот о чём: Хавкин получает право опробовать вакцину на людях в Индии (и на индийцах, и на живущих там британцах), вакцинация в Индии будет частным делом самого Хавкина и будет проводиться за его счёт или за счёт собранных им частных пожертвований, все вакцинируемые должны быть добровольцами.
В мае 1893 года, спустя почти год после того, как Хавкин был готов всё бросить, он прибыл в Калькутту.
И немедленно встретил дикое сопротивление со стороны медиков-британцев. Их аргументы были на удивление теми же: кишечное заболевание нельзя предотвратить подкожными инъекциями, эффективность вакцины не доказана ни на людях, ни даже на животных.
Но Ханкин тоже уже был в Калькутте, более того он уже заведовал местной бактериологической лабораторией, так что именно эта лаборатория оказалась теперь тем островком посреди Индии, где к вакцине Хавкина относились хорошо.
До конца 1893 года Хавкин привил около 10 тысяч британских и индийских солдат. С солдатами было проще — они были более привычны полагаться на решение своего офицера, чем на собственное мнение. Эпидемии холеры не было, поэтому всё, что эта вакцинация доказала, — что вакцина действительно безопасна.
В марте 1894 года сдался главный врач Калькутты Симпсон (в будущем горячий сторонник вакцины Хавкина). Он посчитал, что безопасность вакцины доказана, и предложил попробовать вакцину в одном из пригородов с постоянно существующей холерой. Потом присоединился ещё один пригород, потом район в городе, потом весь город, а потом и другие города. В 1893-1895 гг. было вакцинировано 42 тысячи человек, все добровольно, все лично Хавкиным.
Независимый статистический анализ, проведенный тогда лондонскими специалистами, показал, что вакцинация действительно снизила заболеваемость холерой в тех районах страны, где она проводилась. Этот же анализ показал, что групповой эффект от вакцинации исчезал спустя несколько месяцев, но эффективность вакцинации можно было увеличить путём увеличения плотности вакцинирования (процента вакцинированных в местной общине). Более массовой вакцинацию однако сделать было невозможно — вакцина была «живая», готовилась на месте, Хавкин ездил по Индии с обозом морских свинок.
Британские власти в Индии пришли к выводу, что вакцинация Хавкина — это, в общем-то, «скорая помощь». Её стоит применять, когда нужно получить быстрый, пусть и преходящий эффект. Для надёжной профилактики холеры нужны общегигиенические мероприятия, например, очистка вод Ганга. Тем не менее, Хавкин получил в своё распоряжение бактериологическую лабораторию в Бомбее (это связано с другой вакциной Хавкина, против чумы. С этой вакциной он боролся с эпидемией чумы именно в Бомбее). Лаборатория позже была преобразована в бактериологический институт (ещё позже он был разделён на две организации, обе носят имя Хавкина — Haffkine Biopharmaceutical Corporation и The Haffkine Institute for Training, Research and Testing). Приготовлением вакцины стал заниматься целый штат сотрудников, а самой вакцинацией — практически все врачи Индии.
В 1897 г. королева Виктория наградила Хавкина орденом Индийской империи. Листер (тот самый, который асептика и антисептика) назвал Хавкина «спасителем человечества». В 1898 г. во время очередной вспышки холеры в Российской империи вакцину Хавкина начали использовать и на родине. В 1926-1927 гг. Хавкин приезжал в советскую Одессу (и ему не понравилось). Считается, что вакцина против холеры и вакцина против чумы спасли по крайней мере несколько десятков тысяч жизней в Индии. В связи со сложностью внедрения общесанитарных мер профилактики в Индии обе вакцины и по сей день остаются там основой борьбы с инфекциями.
____________________________________
Использованные источники: Hawgood B.J. Waldemar Mordecai Haffkine, 2007; Википедия; Кувалдин С. Чем привиться от холеры, 2020.
1897 год - залитая кровью лаборатория и маски
Когда одним февральским утром 1897 года открыли лабораторию, обнаружили, что она вся была в крови. Капли, брызги, потеки – повсюду!
Этому событию предшествовала смерть пациента в хирургическом отделении Микулича-Радецкого в клинике города Бреслау (Вроцлав). Микулич-Радецкий (Johann Anton Freiherr von Mikulicz-Radecki) был мировым светилом, которого называли «одним из королей профессии». Выходец из Черновцов, просто по рождению в этом «котле народов» говоривший на десятке языков, он называл своей национальностью хирургию и не ограничивал себя какой-либо единственной национальной школой хирургии. Его становление как врача происходило параллельно с развитием понимания роли микроорганизмов в инфекционных заболеваниях, так что все методы асептики и антисептики он внедрял в своей клинике незамедлительно.
И все-таки больной умер. Как инфекция могла проникнуть в рану? Операционную мыли соответствующими растворами. Инструментарий стерилизовали. Руки хирурги дезинфицировали. Более того, надели придуманные в Америке хирургические перчатки! Из-за перчаток, собственно, и разгорелся весь сыр-бор. Микулич-Радецкий первым в Европе внедрил перчатки, провел в них сотни операций – и ни одного инфекционного осложнения! Психологически он уже свыкся с мыслью, что эра операционных инфекций закончилась, что отныне инфекционных осложнений больше не будет. И вот, осложнение. Да такое, что больной умер. Что пошло не так?
Любой хирург бы сказал: да мало ли что! Инфекция в рану может попасть мириадами разных способов, за всеми не уследить, все полностью не исключить. Просто случайность!Хирург или ассистент не совсем тщательно помыли руки, конкретная пара перчаток была загрязнена, лоток, в котором переносили скальпели, «цепанул» за чью-нибудь одежду – вот и инфекция!
Любой хирург бы сказал: одно-единственное осложнение на почти тысячу операций? Да тут гордиться нужно, а не сомнениями мучиться!
Но Ян Андреевич (он же Johann, сын Andreas’а) успокоиться не мог. Разница между лучшей в мире клиникой, в которой не бывает инфекционных осложнений, и ОДНОЙ из лучших в мире клиникой, в которой ПОЧТИ не бывает инфекционных осложнений, была для него слишком велика.
Нужна была консультация. В Бреслау как раз носился с чудаковатыми идеями гигиенист Флюгге (Carl Flügge). Последние семь лет он измерял размер капелек, вылетающих изо рта при разговоре, кашле и чихании. И измерял скорость, с которой они вылетают. И скорость, с которой они высыхают. Дошло до того, что одну из разновидностей капелек даже назвали «капельками Флюгге». Этого мало, Флюгге утверждал, что бактерии, живущие во рту и носу, могут попадать в такие капельки и улетать в окружающую среду вместе с ними. И так, мол, могут распространяться некоторые инфекции. Какие? Флюгге с ходу называл туберкулез. Собственно, туберкулез и был темой его исследований. Инфекционное осложнение, от которого умер пациент Микулича-Радецкого, никакого отношения к туберкулезу не имело, но Флюгге ведь, в конце концов, специалист не только по туберкулезу!
Флюгге повел себя чудаковато. Вместо того, чтобы наморщить лоб и начать философствовать на тему, что могло пойти не так, т.е. вместо того, чтобы дать стандартную по тем временам консультацию, он отправился смотреть на реальную операцию. Там он сходу обнаружил безобразие – в операционной присутствовало с полдесятка зрителей! Их выставили – раз и навсегда! Много позже придумают специальные застекленные «аквариумы» с независимой вентиляцией, из которых зрители снова смогут наблюдать за ходом операций, но до тех времен зрителей в операционные больше не пускали.
Проблему операционного осложнения у того пациента это, однако, не решало. Зрители находились в нескольких метрах от операционного стола, ни к чему не притрагивались и притронуться не могли. Откуда же инфекция?
Подозрительны Флюгге показались и бороды у хирургов и ассистентов. В те годы приличный человек не мог занимать приличной должности без бороды, а уж врач – тем более! Не мог ли волосок или какая-нибудь соринка упасть с бороды в рану? И Флюгге потребовал покрывать бороды повязкой – так же, как руки покрывают перчатками!
Но и этого мало! Флюгге, конечно, подозревал в распространении инфекции «капельки Флюгге»! На улице был слякотный февраль. Все врачи кашляли и чихали. Флюгге всерьез потребовал отстранить от операций всех, у кого были малейшие признаки простуды!
А стажер Флюгге провел яркую и понятную для всех демонстрацию силы «капелек Флюгге». Этого стажера звали Павел Лащенков (в немецкой литературе его часто называют Lastschenko). Он был приват-доцентом кафедры гигиены Харьковского университета и приехал в Бреслау на стажировку в качестве стипендиата для приготовления к профессорскому званию. Лащенков взял культуру Bacterium prodigiosum (буквально: «бактерия чудес») и прополоскал ею рот.
«Бактерию чудес» открыли за 80 лет до описываемых событий. Сейчас она, кстати, называется Serratia marcescens и считается условно-безвредной родственницей чумной палочки. «Бактерия чудес» знаменита своим цветом – она продуцирует «пигмент чудес» (prodigiosin), из-за которого приобретает яркий, сочный, насыщенный алый цвет, очень похожий на цвет крови. Более того, она еще и растет, образуя капельки. Неосведомленный человек легко может их принять за капельки крови. Считается, что многочисленные церковные чудеса Средневековья, пик которых пришелся на XIII век, как раз и были связаны с использованием этой бактерии.
В лаборатории расставили по всем столам открытые чашки Петри. Лащенков прополоскал рот культурой «бактерии чудес», зашел в лабораторию, остановился на входе и стал вести себя так, как вели себя хирурги на операциях – разговаривал, кашлял, чихал. Это действо продолжалось столько же, сколько длилась типичная операция. Потом лабораторию закрыли на замок и ушли спать.
Когда лабораторию открыли на следующее утро, она вся была «в крови». «Бактерия чудес», разнесенная изо рта Лащенкова «капельками Флюгге» по всей комнате, за ночь размножилась.
Вид «окровавленной» лаборатории был настолько убедителен, что Микулич-Радецкий никаких иных доказательств или более тщательных исследований не потребовал.
Встал вопрос, как предотвратить попадание бактерий изо рта и носа хирурга в рану. Флюгге предложил, чтобы во время операций вся операционная бригада молчала. Эта идея никому не понравилась – команды хирург должен как-то отдавать, с ассистентом должен советоваться, да и случайный кашель ведь не переборешь!
Тогда возникла друга идея. Раз уж все равно нужно прикрывать бороду повязкой, то не расширить ли эту повязку так, чтобы она прикрывала заодно и рот с носом?
Первая операция, на которую операционная бригада надела маски, была проведена согласно одной легенде «в тот же день», согласно другой легенде – 1 марта. Так появилась медицинская маска – та самая, которую надевают врачи во время операций, та самая, которую приличные люди надевают, когда простудились, но вынуждены выходить «в люди», та самая, которую мы все носим на карантине по нашему любимому ковиду.
Лащенков полоскал рот «бактерией чудес» еще не один раз. Нужно было показать, как зависит «зона поражения» от громкости разговора, что будет, если просто дышать и не разговаривать, что опаснее – чих или кашель, и т.д.
Кстати, «метод Лащенкова» Лащенков использовал и для установления пути передачи туберкулеза. Он сажал на 1,5 часа больного туберкулезом в стерильный стеклянный куб. Больной мог кашлять так, как ему хочется. Или, другой вариант этого ж эксперимента, ему говорили покашлять. В любом случае, количества кашля не должно было превышать обычное для данного больного. По всему стеклянному кубу расставляли баночки со стерильным слабым соляным раствором (скорее всего, речь идет о физрастворе). Потом жидкость из баночек вводили в живот морским свинкам (для знатоков – интраперитонеально). Из девяти свинок четыре заразились туберкулезом. (Шгффер (Schgffer) воспользовался «методом Лащенкова», чтобы показать, что больные определенной формой проказы могут выделять возбудителя с кашлем.) Илейманн (IIeymann) стандартизировал «метод Лащенкова», модифицировав так, чтобы контролировать, какое количество капелек, а также какого размера и формы выделяется при кашле. В баночки не наливали воду, а позволяли капелькам осесть на стенках и высохнуть. Высохшие капельки микроскопировали.
Спустя полгода, в октябре 1897 года, другой врач – француз Бержер (Paul Berger) – независимо от «троицы из Бреслау» тоже изобрел хирургическую маску. А может быть, французы пропагандировали его как первооткрывателя в связи с извечным противостоянием французов и немцев. Несомненно, однако, что статистические доказательства пользы маски предоставил именно он. В 1899 г. Бержер на большом количестве операций отследил частоту инфекционных осложнений. Из его вычислений следовало, что при прочих равных условиях маска снижает их частоту в шесть раз. Маска Бержера, кстати, была частью «передника хирурга», т.е. маска фактически закрывала хирурга от колен до глаз.
Триумфального шествия у хирургической маски, однако, не получилось. Следующие десять лет лишь немногие хирурги ею пользовались. Зато она стала использоваться обычными людьми – маски пропагандировали, чтобы обезопасить здоровых от краснухи и дифтерии. Потом (1910 г.) случилась эпидемия легочной чумы в Маньчжурии, где малаец У Ляньдэ, выпускник Кембриджа, всех заставил носить маски и сумел остановить эпидемию за семь месяцев. Потом началась Первая мировая война с ее перегруженными госпиталями, где пытались бороться с многочисленными инфекциями, в том числе, и масками. Считалось также, что маска может уменьшить действие боевых отравляющих веществ при применении химического оружия. Потом началась пандемия испанки (1918-1920 гг.), когда люди падали замертво прямо на улицах и правительства заставляли всех носить маски. Но лишь в 1930-е было доказано, что хирурги могут быть носителями не просто инфекции, а инфекции, смертельно опасной для больных, и частота использования масок в операционных резко подскочила. Если в 1923 г. маски на операциях надевало около 2/3 медиков, то в 1935 – все 100%.
Ну а «метод Лащенкова» использовался по крайней мере еще два раза. В сентябре 1950 г. две подводные лодки США «атаковали» Сан-Франциско «биологическим оружием», которое на самом деле было «бактерией чудес». Считалось, что можно будет легко отследить зоны поражения и пути распространения. Однако 11 человек попало в больницы, а 1 умер. Затем несколько лет в Сан-Франциско наблюдалось увеличение заболеваемости пневмонией. «Бактерия чудес» оказалась не такой безвредной, как думали. В 1971-1975 гг. «бактерию чудес» распыляли, имитируя атаку сибирской язвой, в Дорсете (Англия). В настоящее время такие эксперименты запрещены – доказано, что «бактерия чудес» условно-патогенна, т.е. в определенных условиях может вызывать заболевание. Более того, около 1,4% всех внутрибольничных инфекций в США сейчас вызываются именно ей.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Bynum W.F. “Companion Encyclopedia of the History of Medicine”, 1993; Flügge “Über Luftinfektion”, 1897; Hare Ronald “The Expulsion of Haemolytic Streptococci by Nasopharyngeal Carriers”, 1940; Hare Ronald “The Transmission of Respiratory Infections”, 1964; Hiller Alfred “The prospect of extinguishing tuberculosis”, 1908; Laschtschenko “Über Luftinfektion durch beim Husten, Niesen und Sprechen verspritzte Tröpfchen”, 1899; Moulton Forest, “Aerobiology”, 1942;Spooner John “History of Face masks”, 1967; Winslow C.-E.A. “An Investigation of the Extent of the Bacterial Pollution of the Atmosphere by Mouth Spray”, 1910; Википедия; Черных В.П. «Фармация. Вехи развития», 2010; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; и конечно профессиональную литературу!
1899 год - Институт благородных девиц и колонии
В ночь с 16 на 17 сентября 1899 г. в харьковском институте благородных девиц слегло сразу несколько воспитанниц. Они страдали от острой боли под ложечкой (т.е. в верхней части живота по центру), мучительных рвоты и поноса, жуткого страха смерти.
Отравление несвежей едой – обычное явление в те времена, поэтому вызванный к больным врач, организовав промывание желудка, попытался установить, что такого барышни съели. Осмотр остатков ужина ничего не дал – все было свежим.
Количество больных росло, и к середине ночи их стало 28 – практически все воспитанницы!
К этому моменту доктор установил, что все барышни – заболевшие и те несколько девушек, которые не заболели, – съели один и тот же ужин.
Получалось, дело не в еде.
Более того, от банального отравления несвежей едой симптомы отличались чрезвычайной выраженностью. К тому же, на фоне сильных болей и изматывающей рвоты барышни не могли толком рассказать, что они чувствуют. Может быть, металлический привкус во рту есть, а может, и нет. Может, пронзительные крики отражают степень боли, а может, являются проявлением развившейся неадекватности поведения. Может, они не могут глотать из-за сильнейшей тошноты и беспрестанной рвоты, а может, это неврологическое расстройство глотания. И еще этот страх смерти…
В общем, доктор заподозрил отравление мышьяком и вызвал полицию.
Через несколько часов все-таки было установлено, что именно съели заболевшие и чего не ели не заболевшие. Оказалось, что после ужина был устроен небольшой праздник к наступавшему дню Веры, Надежды и Любви, тогдашнему аналогу Восьмого марта. На празднике подали ореховый торт. Все, кто заболел, его ели. Те, кто не заболел, его не ели.
Торт был свежим, сегодняшним. Его изготовили в очень дорогой кондитерской француза Пока, пользовавшейся высочайшей репутацией.
Получалось, яд был добавлен в торт?
Уверенность врача в версии о мышьяке, однако, поколебалась. Одна из загадок тогдашней пищи заключалась в том, что зачастую можно было без всякого вреда для себя съесть мясо «с душком», хлеб с плесенью, лежалый сыр, подгнившие фрукты или слегка несвежую рыбу, а вот свежайшие пирожные и торты, прекрасные на вид, вкус и запах, могли вызвать совершенно необъяснимое отравление. И оно, как правило, было именно таким, как сейчас, – очень выраженным, тяжелым.
К утру оказалось, что, кроме Института благородных девиц, та же болезнь поразила еще около 200 человек в городе. И все они ели ореховый торт из кондитерской Пока. И все они были весьма видными в Харькове людьми – торт от Пока мог себе позволить далеко не каждый.
На ноги подняли всех, у кого был врачебный диплом, всех, кого смогли обнаружить в Харькове и ближайших окрестностях.
Версия с преступником, посыпающим мышьяком еду, трещала по швам. Еще можно было представить, что убийца нацелился на какую-то конкретную барышню, отравил торт в Институте, и 27 из 28 девиц пострадали «ни за что», просто «заодно». Однако представить, что преступник пробрался в кондитерскую Пока и посыпал мышьяком все изготовленные в тот день торты в надежде, что хоть один из них будет съеден его намеченной жертвой, было трудновато.
Как бы то ни было, остатки тортов со всего города повезли в химическую лабораторию Харьковского университета.
Анализ занял три дня. Следов мышьяка найдено не было. Как не было найдено следов и любого другого минерального яда.
В общем, это не было преступление таинственного массового убийцы.
Более того, усилия всех наличествующих в городе врачей не прошли даром – за три дня все заболевшие выздоровели. У кого-то еще оставалась слабость, кто-то еще ощущал недомогание, но основные симптомы ушли.
Было очевидно, что случилось «банальное» отравление тортами, и можно бы было «закрыть дело», успокоиться и продолжать жить, но Институт благородных девиц ведь был обязан держать марку! Ни одно уважаемое учебное заведение не потерпит халатности от поставщиков еды! Тем более, Институт благородных девиц! Канцелярия Института донимала всех, кого могла донимать.
Двадцатого сентября коробка с куском зачерствевшего торта оказалась на столе главы Харьковской санитарной лаборатории Лащенкова. Лащенков уже совершил одно эпохальное открытие – об этом в другой раз, ему еще предстояло совершить другое значимое открытие – и об этом в другой раз, а сейчас он ни о каких открытиях не помышлял.
Кроме зачерствевшего торта у Лащенкова больше ничего не было. Никто не догадался брать образцы рвоты и поноса у заболевших, а теперь уже было поздно – все выздоровели.
В общем, исходя из тривиальности случая и отсутствия материала, можно бы было дело закрыть. Но Лащенков стал врачом не для этого. Его двигало любопытство. И он умел задавать вопросы – в первую очередь, себе.
Ингредиенты торта держались в строжайшей тайне. Лащенков насел на Пока и сумел-таки добыть рецепт знаменитого орехового торта – при условии, что Лащенков никому не расскажет (и он не рассказал). В рецепте было много чего, но ничего необычного – весь секрет заключался лишь в соотношениях компонентов. Состав коржей Лащенкова не волновал – коржи пропекались, все бактерии при этом должны были погибнуть. Крем готовился на огне, но до кипения не доводился. Это уже было подозрительно. Но главное – уже после того, как крем остыл, в него добавляли мелко нарубленный грецкий орех. А вот это было очень подозрительно.
Но было одно «но». Закупленные орехи, использовавшиеся при приготовлении злосчастных тортов, использовались до сих пор. Партия закупленных орехов еще не закончилась! А торты больше отравлений не вызывали!
Большинство врачей на этом бы остановились. Ведь очевидно, что дело не в ингредиентах тортов!
Но Лащенков «горел» подобными медицинскими проблемами. В них он находил «драйв»! Так что останавливаться не собирался.
Дальнейший допрос Пока показал, что в тот день, когда готовились злосчастные торты, на кухне было невыносимо жарко. В Харькове вообще стояла теплая погода, а в комнате, где готовились торты, температура перешагнула хорошо за 30 градусов. Может даже, ближе к 40. От работников, когда они выходили на улицу, «валил пар».
Лащенков посеял на питательную среду остатки крема, особенно те, в которых были крошки раздробленных орехов. Он мог бы сделать это «как всегда», но, блин, любопытство! Он решил полностью имитировать условия того дня и стал поддерживать в культуре температуру 37 градусов.
Не сделай он этого, посев бы ничего не дал, и дело бы было закрыто – с нулевым результатом. Но он это сделал.
Через сутки колонии выросли. И это явно была ошибка. Колонии были круглые, выпуклые (поднимались над поверхностью), с ровными краями, ярко-оранжевого цвета. Под микроскопом они состояли из собравшихся гроздьями шариков. В общем, это был гроздекокк. В наше время мы используем полностью греческий перевод названия этого микроба – стафилококк. В данном случае у Лащенкова выросла его разновидность – золотистый стафилококк (отсюда и цвет колоний).
Стафилококк был отрыт лишь 19 лет назад, в 1880 году. Быстро выяснилось, что он распространен повсеместно. На особом подозрении новый микроорганизм у ученых не стоял. А тут вдруг получалось, что отравления кондитерскими изделиями вызываются именно им?!
Лащенков попытался найти хоть одну культуру другого микроорганизма, но таковых не было. Вырос только золотистый стафилококк.
Можно было на этом остановиться. Опыт не удался. За несколько дней возбудитель, причинивший отравления, погиб, его заместили обычные стафилококки. В общем, дело действительно закрыто.
Но Лащенков никак не мог остановиться. Он впрыснул крошечную дозу культуры (0,2 мл) морской свинке. И та, продемонстрировав все симптомы, погибла через 10 часов.
Неужели действительно стафилококк?
Нужно было ставить эксперимент на человеке, а в таких делах единственный человек, на котором совесть позволит поставить эксперимент, – это ты сам. Лащенков инкогнито пошел в кондитерскую Пока и купил два ореховых торта. Кусочек одного он съел сразу же. Ничего не произошло.
А что будет, если торт немного постоит? Через три дня второй торт уже совсем высох, но Лащенков съел кусочек и этого торта. И снова ничего не произошло.
А это как понимать? Значит, в лабораторных условиях стафилококк не против угробить морскую свинку, но в реальных условиях действовать на человека отказывается?
В тот же день Лащенков разговаривал с полтавским санитарным врачом Богопольским. Как это обычно бывает, ты рассказываешь собеседнику свою историю, а он говорит: «А у нас было похлеще!». Оказалось, что на пасху в Полтаве пирожными «картошка» отравилось 46 человек. И тоже – из лучшей, самой дорогой кондитерской в городе.
Что же получается? Стафилококк отравляет только изделия самых качественных производителей? Тех, кто не на страх, а на совесть следят и за свежестью продуктов, и за правильностью процесса производства? Нонсенс!
Пришлось у Богопольского выспрашивать подробности. Оказалось, что на пасху в Полтаве стояла невыносимая жара…
Лащенков бросился обратно в лабораторию. Теперь он не просто посеял остатки институтского торта на питательную среду, но стал выращивать микроорганизм при разных температурах.
При 37 градусах стафилококк «убивал» всех конкурентов и буйно расцветал знакомыми ярко-оранжевыми колониями. И вытяжка из этих колоний была смертельно опасна для лабораторных животных.
При комнатной температуре происходило обратное – золотистый стафилококк расти не желал, и появлялись колонии не подавляемых в этом случае других стафилококков. Ими отравить даже самую мелкую лабораторную зверюшку не получалось.
Взяли партию орехов, из которых готовили торты у Пока. То же самое – при 37 градусах буйно расцветал золотистый стафилококк, смертельно опасный для лабораторных животных, но при 20 градусах – его будто и не было!
Значит… Вывод не укладывался в голове. Значит, золотистый стафилококк, столь распространенный вокруг, в обычных условиях безобиден, но если дать ему хорошее питание (сладкий кондитерский крем) и надлежащую температуру (температуру человеческого тела, 37 градусов), то он очень быстро размножится в неимоверных масштабах. Каждый из получившихся стафилоккоков будет выбрасывать в крем продукты своей жизнедеятельности, из-за количества этих стафилококков продуктов накопится много, и они достигнут того количества и концентрации, когда станут действовать на человеческий организм как яд (ну или модное слово – токсин). Безобидные микроскопические шарики превратятся в убийц…
Как бы ни был невероятен вывод, все доказательства говорили именно об этом. И Лащенков наконец решился опубликовать статью.
С тех пор «золотистый стафилококк» уже не кажется нам безобидным. С тех пор кондитеры не допускают в цехах высоких температур и хранят свои изделия в холоде, даже если хранить нужно лишь несколько десятков минут.
Интересно наше нынешнее восприятие Павла Николаевича Лащенкова. В подавляющем большинстве мы о нем никогда ничего не слышали. Лащенков много чего открыл, но даже одна эта история с харьковскими тортами должна была сделать его имя бессмертным. Но не сделала. Многие личности никакого вклада в мировую науку не внесли, но они у нас на слуху, а здесь ведь вполне ощутимый вклад! О Лащенкове что-то могут помнить в Томске, куда его спустя 5 лет пригласили заведовать кафедрой, но в Харькове о нем не знают, в украинской википедии нет о нем статьи, ни одна улица, ни одно учреждение ни в Харькове, ни в Томске не носят его имени. В общем, нет пророка в своем отечестве.
P.S. Пятого июля, через несколько дней после публикации этого поста, статья о Лащенкове появилась в украинской википедии. Ура! :)
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Laschtschenko P.N. “Nach einer epidemischen Vergiftung von ca. 200 Personen im September 1899 in Char’kov infolge des Verzehrs von Cremenusstorten aus einer Char’kover Konditorei”, 1901; Захарова П.Н. «Вклад П.Н. Лащенкова…», 2004; Красникова Л.В. «Микробиологическая безопасность…», 2014; Лащенков, П.Н. Отравления кремовыми тортами в Харькове: (Сообщения X Отделения Русского общества охранения народного здравия). Санкт-Петербург, 1901; Шифрин Михаил «100 рассказов из истории медицины», 2019; и конечно профессиональную литературу!
1902 - пес Нептун, князь Монако и беззащитность
Зимой 1902 года в один из корпусов университета Сорбонны в Париже пожаловал князь Монако Альбер I. Его друг Шарль Рише (Charles Robert Richet) должен был продемонстрировать князю продолжение работы, начатой ими вместе полгода назад. Предполагалось, что собака, «вакцинированная» не смертельной дозой яда, приобрела к этому яду «иммунитет» и после новой дозы не почувствует даже недомогания. Случилось, однако, нечто парадоксальное. Псу по кличке Нептун ввели очень маленькую, не смертельную дозу, дозу, гораздо меньше той, которую ему же вводили месяц назад, но пес упал и не мог двигаться – очевидно, от внезапной слабости. Место введения вещества на глазах сильно (невероятно сильно!) отекло и покраснело. У собаки развилось тяжелое, частое, сиплое дыхание. Вскоре пес не мог даже повизгивать. У него побледнела – даже, скорее, побелела – пасть. Пес потерял сознание и на 26-й минуте умер.
Рише был растерян. Альбер был растерян. Такого никто не ожидал. Все знают о «визит-эффекте», когда всё, что отлично работает в обычных условиях, во время важного визита кого-то высокопоставленного работать перестает. Знали о «визит-эффекте» и Рише с Альбером. Князь подбодрил друга и отбыл по своим делам. Ученый остался наедине с трупом собаки.
Весь этот опыт был ничем иным как развлечением. Полгода назад, летом 1901 года, Альбер I пригласил Рише и еще одного своего ученого друга Поля Портье прокатиться с ним на яхте по Тихому океану.
Альбер I был еще очень молод, когда затея его отца Карла III с казино начала приносить прибыль («Монте-Карло» переводится как раз как «Гора Карла» в честь этого самого Карла III). Нищая рыбацкая деревушка, которой было Монако во времена детства Альбера I, стала на глазах расцветать. Альбер I фактически был первым князем Монако, на долю которого досталось финансовое благополучие, к тому же все больше укреплявшееся с каждым днем. Альбер мог себе позволить то, о чем его родители с дедами не могли и мечтать. А когда вторая жена герцогиня Ришелье принесла ему невероятное по размерам богатство, Альбер занялся проектами, которым завидовала вся Европа. Альбер построил оперный театр, ставший резиденцией труппы Дягилева, организовал ежегодные автомобильные гонки, основал Международный институт мира (фактически – международный арбитражный суд), создал Институт океанографии с его невероятным по тогдашним временам океанариумом, дал начало парижскому Институту палеонтологии человека и со всей страстью отдался своему увлечению юности – океанографическим исследованиям. Он был настолько успешен как ученый, что стал членом Парижской и Петербургской академий наук.
В общем, прогулка на яхте с Альбером означала, что главным развлечением гостей будут научные изыскания. А яхта «Княгиня Алиса II» на самом деле была отлично оборудованной лабораторией.
В то время как раз получили научное описание «португальские кораблики», удивительные «оркестры» множества организмов, ведущие себя как единый организм. Одно из удивительных свойств «корабликов» – невероятная токсичность их яда. Ученые проводили на борту яхты опыты с водно-глицериновым экстрактом из «щупалец» «португальских корабликов», наблюдая действие яда на уток и кроликов.
Когда Рише вернулся в Париж, он решил продолжить эксперименты. «Португальских корабликов», однако, достать не удавалось, и Рише перешел на щупальца морских актиний, которые во многом похожи на «португальских корабликов».
Экстракт щупалец морских актиний убивал собак, но некоторые животные все же выживали. Рише наблюдал, как они поправляются, набираются сил, становятся за 3-4 недели практически здоровыми. Тогда и возникла идеи «профилаксии» или «профилактики», т.е. по примеру вакцинации создания «защиты» от яда введением его несмертельной дозы. По определению все выжившие собаки, в том числе и пес Нептун, уже прошли процесс профилаксии и следовательно стали невосприимчивы к яду. Чтобы это проверить, нужно было ввести им яд повторно. Начать решили с заведомо маленьких доз. И после первой же дозы Нептун умер…
Там, в виварии, над трупом пса, Рише и Портье оказались на распутье. Особой важности в этом эксперименте они не видели. Яд морских актиний не представлял собой особой опасности для человека – человек с актиниями редко контактирует. Смерть собаки могла произойти в силу зиллиона разных причин, и копаться, доискиваясь, что же случилось, означало очень долгую, нудную и, главное, никому не нужную работу.
Портье ушел. Рише решил эксперимент повторить.
Собаки гибли одна за другой – Матурен, Галатея, Пьеро, Диана, Хоралоза, Эпанюэль… Некоторые, как и Нептун, через полчаса после инъекции, некоторые – спустя пару часов. С каждой смертью становилось все более очевидным, что смерть Нептуна не была случайностью. Получалось, что вместо «профилаксии», т.е. защиты, первое введение не смертельной дозы оказывало обратный эффект, вело к ослаблению защиты. Даже не ослаблению, а к ее полному разрушению. У собак вместо «защиты» получалось «отсутствие защиты», получалась «беззащитность», вместо «профилаксии» – «анафилаксия». Нептун, таким образом, погиб в результате не просто шока, а особого вида шока (термин «анафилактический шок» ввел спустя 5 лет Александр Безредка).
Рише в поисках схожих случаев засел за литературу. Оказалось, что еще в 1839 г. Мажанди (François Magendie, тот который отличие передних и задних корешков спинного мозга) наблюдал смерть собак, которым по нескольку раз вводили яичный белок. А ведь яичный белок вообще не яд! В 1893 году фон Беринг (Emil Adolf von Behring, тот который противодифтерийная сыворотка) писал, что морские свинки часто более чувствительны к повторному введению токсина, чем к первому введению. Нечто похожее в 1894 году отмечал Самуил Флекснер.
Чуть позже, в том же 1902 г., Пирке заметил, что у некоторых больных дифтерией детей, которых лечили лошадиной сывороткой (дифтерийный антитоксин), развивались опасные реакции, которые никак с самой дифтерией связаны не было. Вспомнили, как после введения антидифтерийного антитоксина в 1896 г. своему 2-летнему ребенку Робертом Лангергансом (братом «того самого» Пауля Лангерганса) ребенок в течение 7 минут умер по совершенно необъяснимым причинам. Как выяснилось, количество таких детских смертей на «кончике иглы» при введении антидифтерийного антитоксина приближалось к 40.
Теперь «анафилаксия» заинтересовала Рише всерьез. И он развернул широкие исследования. Открытое им явление не было теоретической диковинкой, оно оказалось вполне реальной медицинской угрозой. Проблема была выявлена, и множество ученых занялись поиском ее решения – научный подвиг, который сам по себе занял почти тридцать лет.
В 1906 году, спустя 4 года после смерти Нептуна, Пирке (Clemens Peter Freiherr von Pirquet, тот который «реакция Пирке» при туберкулезе) ввел обобщающее понятие для ряда явлений, в т.ч. и для анафилаксии, – «чужое воздействие» или «аллергия».
Что же произошло с Нептуном?
В организме есть клетки, которые называются «базофилы» и «тучные клетки». Это почти близнецы-братья, только тучные клетки не выходят в кровь, живут в тканях, а базофилы, наоборот, находятся чаще всего в крови (их количество у себя можно увидеть в любом общем анализе крови). И базофилы, и тучные клетки являются частью иммунной системы. Они призваны бороться с чужим вторжением (например, с вторжением паразита) своим собственным методом – участвуя в создании воспаления. Для этого они «на всякий случай» синтезируют и постоянно носят в себе десятки, а то и сотни гранул гепарина и гистамина. Эти клетки настолько забиты этими гранулами, что «раздуваются», кажутся «толстыми», отсюда и название – «тучные клетки». С другой стороны эти гранулы окрашиваются при микроскопии в синий цвет, который морфологи называют «базофильным цветом» (в отличии от розового цвета, который морфологи называют «эозинофильным»). Эти гранулы при вторжении чужака все скопом выбрасываются из клетки в окружающую ткань в месте вторжения и вызывают множество эффектов, которые весьма опасны для вторгшегося чужака. Например, расширяются и становятся проницаемыми для крови венулы (это сосудики, которые следуют в кровеносном русле сразу за капиллярами). Расширение венул выбрасывает в очаг вторжения армию лейкоцитов во всем их разнообразии, «заливает» очаг жидкостью, «нагревает» его. Эти же гранулы деполяризуют нервные окончания, вызывая боль, – чтобы предупредить организм о вторжении чужака.
У некоторых индивидуумов, однако, эта реакция становится избыточной. При первом введении «чужака» (в случае в Нептуном это был яд морских актиний) вырабатывается IgE (иммуноглобулин Е). Этот IgE прикрепляется к внешней мембране базофилов и тучных клеток. В таком виде эти клетки и живут – облепленные IgE. Причем живут годами, десятками лет, упорно храня «память» о том первом «вторжении». Это все равно как взвести курок на пистолете.
Какой именно «чужак» вызовет такую реакцию и вызовет ли вообще – строго индивидуально. У большинства индивидуумов такого явления вообще никогда не происходит. А невезучее меньшинство (5 случаев на 100 тысяч человек в год) с этим взведенным курком вынуждены жить, причем даже не зная об этом.
При повторном вторжении того же «чужака» IgE вынуждает базофилов и тучные клетки массово выбросить содержащиеся в них гранулы. Это происходит не в месте вторжения, а по всему организму и именно массово. Количество «чужака» при этом не имеет значения – достаточно даже одной частички.
В считанные секунды плазма крови по всему организму выходит в ткани. В сосудах остается меньше крови, и кровяное давление резко падает. Деполяризация нервных окончаний вызывает чрезвычайно сильную боль и столь же сильный зуд. Вылившаяся плазма наполняет ткани, что называется отеком. Отек механически перекрывает просвет гортани, заодно заставляя и гортань, и бронхи резко сузиться. Дышать становится нечем.
Все эти явления называются анафилактическим шоком. Даже в наше время анафилактический шок в 20% случаев заканчивается смертью – чаще всего из-за того, что не успевают его распознать и сделать инъекции адреналина, глюкокортикоидов и противогистаминных препаратов.
Именно с этим явлением и столкнулся в 1902 г. Рише, когда попытался продемонстрировать князю Монако развитие «профилаксии». Столкнулся и не прошел мимо.
В 1912 г. Рише стал членом Петербургской академии наук, в 1913 г. получил Нобелевскую премию, а в 1933 г. был избран Президентом Французской академии наук.
Интересные факты:
Первый известный случай смерти от анафилаксии, по-видимому, касается древнеегипетского фараона Менеса, который в 2641 г. до н.э. скончался от укуса шершня.Большинство случаев анафилаксии в первой половине 20-го века были связаны с тем, что лечебные сыворотки производились на основе лошадиной крови, а во второй половине 20-го века – из-за широкого применения антибиотиков.Рише был энтузиастом паранормального, в т.ч. экстрасенсорики и телепатии. Именно он ввел понятие «эктоплазма». С 1919 г. он был Президентом Международного метафизического института в Париже (с 1930 г. до самой смерти в 1935 г. это была его единственная работа «на полную занятость»), а с 1905 г. – Президентом Института экстрасенсорики в Лондоне. Парадоксальным образом при этом Рише не верил в духов и жизнь после смерти.Рише также был открытым и ярым расистом, пытавшимся обосновать, что негры являются отдельным биологическим видом, стоящим ближе к человекообразным обезьянам, чем к белой расе. В 2015 г. по этой причине во Франции были переименованы больницы и улицы, носившие имя РишеРише был сторонником евгеники, т.е. искусственной селекции человека. Несколько десятков лет, вплоть до своей смерти, он был главой Французского евгенистического общества. Несколько раз он предлагал и французскому парламенту, и Президенту Республики ввести обязательную стерилизацию душевнобольных.Рише был активным пацифистом, в т.ч. в годы Первой мировой войныРише решительно поддержал Золя в деле Дрейфуса, выступая за невиновность ДрейфусаРише был первым, кто стал применять наркоз и обезболивание в вивисекцииРише – автор нескольких научно-фантастических романов, а также либретто к опереРише входил в команду, которая построила первый летающий вертолет (1907 г.)
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Foster W.D. A History of Medical Bacteriology and Immunology, 1970; Википедия; Гратцер У. Эврики и эйфории, 2011; Кириллова О.В. Аллергическая патология, 2016; Медицинский труэнтизм, 2010; Чурилов Л.П. Человек и феномен, 2012; и конечно профессиональная литература!
1908 год - дуэль, инфаркт и вагон поклонников
В среду 15 апреля (2 апреля по старому стилю) 1908 года прямо на заседании университетского совета 40-летний профессор по кафедре общей патологии Линдеман во всеуслышание назвал 59-летнего профессора по кафедре частной патологии и терапии Образцова подлецом и швырнул ему в лицо перчатку. Образцов ту перчатку поднял.
Причина вызова не оглашалась, но все знали, что дело в 35-летней жене Линдемана Варваре. В те времена различали три степени тяжести оскорбления: тоном/взглядом, словом, действием. Здесь речь шла об оскорблении Линдемана действием.
К вечеру дуэлью уже занимался лично киевский губернатор Гирс (через три года он же будет разбираться с убийством Столыпина). Скандал был огромный — в силу того, кто были дуэлянты.
Линдеман, помимо профессорства в университете, был также заведующим экспериментальным отделом Киевского бактериологического института, считался учеником Мечникова (недолго стажировался у Мечникова в Пастеровском институте) и уже открыл патогенез аутоиммунного гломерулонефрита (за что ему полагается памятник). Но для губернатора, отвечавшего за спокойствие в городе, самым важным было то, что Линдеман считался видным черносотенцем общероссийского уровня. Всего две недели назад Линдеман стал одним из организаторов «Клуба русских националистов города Киева».
Образцов же был «наше всё» в отечественной терапии тех лет. Боткин уж двадцать лет как умер, «главными терапевтами» империи теперь были Образцов и Яновский, но Образцов воспринимался в этой паре первенствующим — в силу невероятного таланта практического врача. Но кроме этого, Образцов уже разработал метод, как «почувствовать пальцами» («пальпировать» на медицинском сленге) каждый из органов живота (1887). До него это считалось невозможным.
Нам трудно себе представить, как можно было диагностировать болезни желудочного-кишечного тракта, когда не было УЗИ и всяческих гастроскопов, а рентген (1896) ещё не позволял видеть мягкие ткани, в том числе не позволял видеть и пищеварительные органы. По методу Образцова, однако, врач мог прощупать не просто каждый из органов, но и их отдельные части.
И вот теперь вызов на дуэль пришёлся на разгар другой работы Образцова — разработки метода диагностирования инфаркта миокарда у живого пациента.
Электрокардиография (ЭКГ) уже была изобретена (1901), но диагностировать инфаркт по ЭКГ научатся только в 1937 году. Специальных тестов, которые позволяют определить инфаркт по анализу крови, не существовало. Неудивительно, что слово «инфаркт» произносилось только на вскрытии. У живого пациента отличить инфаркт миокарда от разных «грудных жаб», «ревматизмов», «дилятаций» считалось невозможным.
В 1899 году Образцов и его ученик (и будущий зять) Стражеско осматривали 49-летнего инкассатора артели, у которого были тошнота, озноб и отдающая в левую руку боль в грудине. Стандартным диагнозом в таком случае был «ревматизм грудины», что и предположил принимавший больного интерн. Стражеско, говорят, тихонько пробормотал: «Не закупорка ли это венечных сосудов?», и Образцов с ним согласился. Через три дня больной умер, и на вскрытии диагноз инфаркта подтвердился. Это было первая в истории медицины прижизненная постановка диагноза инфаркта миокарда.
Однако, то было лишь озарение. Вопрос же состоял в том, чтобы разработать метод, подход, который позволит любому врачу уверенно отличать инфаркт миокарда от других заболеваний, проявляющихся болями в сердце.
За 12 дней до вызова на дуэль, 3 апреля по старому стилю в клинику Образцова (это больница, которая работает и по сей день, она примыкает к ограде Киевского университета) поступил больной с сильной одышкой. Образцов в это время был в Вене на терапевтическом съезде, выступал с докладом о способе, как отличить колит от энтерита. Больным занялся оставшийся в Киеве Стражеско. У пациента, пожилого, с ожирением, при подъёме по лестнице внезапно началась непрекращающаяся одышка. Стражеско заподозрил инфаркт. 10 апреля (за 5 дней до вызова на дуэль) больной умер. Стражеско участвовал во вскрытии, диагноз подтвердился, сердце больного заспиртовали, чтобы показать Образцову.
На следующий день (за 4 дня до вызова) Образцов вернулся в Киев, исследовал препарат сердца и согласился, что это инфаркт. Вместе со Стражеско они стали составлять диагностический план (теперь бы сказали алгоритм) для выявления больных с подозрением на инфаркт. В частности, врачу предлагалось оценить постоянство боли в сердце (поскольку часть миокарда погибла, боль должна быть постоянной) и выраженность пульса на разных артериях (опять же, из-за гибели части миокарда на большинстве артерий пульса не будет). Подтвердить действенность такого плана можно было только, когда в клинику поступит новый пациент со схожими симптомами.
Именно в этот момент Линдеман узнал об отношениях своей жены и Образцова…
Никто не хотел быть секундантом на той дуэли. Говорят, Линдеман пригрозил своему ассистенту Вашетко (тот, который антропологические типы украинцев), что не сделает его доцентом и даже диссертацию не даст защитить. Образцов же ходил среди сотрудников и жаловался, что «ведь убьют, а правила кто будет соблюдать?», пока после очередного круга не согласился стать его секундантом Реформатский (тот, который β-оксикислоты).
Когда появились «официальные» секунданты, киевский губернатор немедленно их к себе вызвал и приказал «делать, что хотите», но дуэль предотвратить. Ни у него, ни у секундантов, ни у участников дуэли, ни у тех, кто о ней слышал, её исход не вызывал сомнения — Линдеман слыл заядлым охотником, который разве что спать с ружьём не ложится, а Образцов никогда оружия в руках не держал. Гибель крупнейшего терапевта империи губернатора никак не устраивала. Нам в наше время кажется странным, что губернатор не применил «административный ресурс», не посадил, например, дуэлянтов «до выяснения», но, видно, в те времена у людей были другие сдерживающие факторы, иное понимание, что можно и чего нельзя делать. В общем, спасать Образцова предстояло Вашетко и Реформатскому.
Времени было мало, секунданты успели придумать только подмену пистолетов на заряженные пыжами. На этот план не особенно полагались, потому что с Линдеманом, конечно, такой обман не прошёл бы.
Остаток дня Вашетко уговаривал Линдемана «в виду неопытности Образцова», «чтобы уравнять шансы», увеличить расстояние, с которого должны были стреляться. В конце концов Линдеман согласился стреляться не с 12 шагов, а с 15-ти.
На следующее утро дуэлянты прибыли в Кадетскую рощу. Тогда это была местность за пределами Киева, сейчас там располагается Воздухофлотский проспект и Первомайский массив. Отмерять эти 15-ть шагов стал Реформатский. У него и так был рост 215 см и соответствующая длина шага, но он ещё и откровенно делал шаги как можно длиннее, едва не падал. Посмотрев на это, Линдеман назвал секундантов негодяями, дуэль — фарсом и стреляться отказался.
Теперь, наконец, закрутились шестерёнки правосудия. Явка Образцова и Линдемана на дуэль была зафиксирована, обоих на радостях скрутили. На следующий день, 17 апреля по новому стилю (4 апреля по старому) «окружным судом проф. Линдеман – за вызов на дуэль и проф. Образцов – за принятие дуэли, случайно не состоявшейся, были приговорены к однодневному домашнему аресту».
Мать двоих детей, Варвара развелась с Линдеманом и вскоре обвенчалась с Образцовым (что странно, поскольку православная церковь обычно не венчает разведенных). В следующем 1909 году у них родился первый ребенок — дочь Евгения. На момент рождения Евгении Образцову уже было 60 лет.
Весь остаток года Линдеман и Образцов не обменялись ни единым словом. Линдеман, однако, при каждом удобном и неудобном случае принимался доказывать, что «клиника внутренних болезней», раздел медицины, которым занимался Образцов, — это шаманство.
И вот под конец того 1908 года, в декабре, в клинику Образцова поступил становой пристав, у которого уже 5 месяцев болело сердце. Накануне у него случились неприятности по службе, и боли резко усилились. Согласно методу Образцова-Стражеско у пациента явно был инфаркт миокарда. Спустя неделю больного даже показали студентам, предложив им следовать диагностическому плану и самим поставить диагноз. У студентов тоже получился инфаркт миокарда.
Образцов поехал в Москву, чтобы сделать доклад о методе постановки прижизненного диагноза инфаркта. Доклад состоялся точно 19 декабря 1908 года по старому стилю, что было сделано специально в качестве своеобразного поздравления с Новым годом европейских коллег (это было 1 января 1909 года по новому стилю).
В том вагоне, в котором Образцов ехал в Москву, киевские сердечники выкупили все места, и поездка для Образцова превратилась в сплошной врачебный прием. Высадка в окружении пациентов в Москве на Брянском вокзале (теперь он называется Киевским) была столь живописной, что о ней писали почти все московские газеты.
Дальнейшая судьба складывалась для участников этой истории по-разному.
Вашетко прошел военным врачом всю Первую мировую войну. В 1918 году он вернулся на кафедру патологии к Линдеману, где впервые на медфакультете стал преподавать на украинском языке. Когда Линдеман в 1922 году бежал в Польшу, Вашетко возглавил кафедру. В 1931 году он был арестован, но вскоре освобожден «без последствий». Преподавать в Киеве ему, однако, больше не разрешалось.
Реформатский стал член-корреспондентом АН СССР, был председателем физико-химического общества Киевского университета вплоть до 1933 года.
Линдеман тоже остался в Киеве и стал основателем Киевских высших медицинских женских курсов (фактически, медуниверситета для женщин). В начале 1920 года он обратился к польским властям с предложением перейти на службу в Войско Польское. В мае 1922 года Линдеман пешком прошёл более сотни километров, чтобы пересечь границу и оказаться в Польше. Там он возглавил военный противогазовый институт, занимался боевыми отравляющими веществами, а потом возглавил и кафедру общей патологии при Ягеллонском университете.
Варвара (в девичестве, кстати, княжна Чегодаева) со всеми своими детьми сразу после революции (похоже, ещё Февральской революции) уехала за границу и больше не возвращалась.
Дочь Образцова от первого брака Наталья вышла замуж за человека, который однажды выхватил её на улице Пушкинской из-под копыт мчащегося экипажа. Спустя три года после инцидента она снова встретила своего спасителя - у себя дома, когда к Образцову пришел в гости его ученик Стражеско. Наталья и Стражеско поженились. Все дети Образцова (четверо), включая Наталью, а также ее муж, ушли из Киева в 1919 году вместе с отступающими деникинцами и оказались в Одессе. Стражески вернулись в Киев только в 1922 году, уже после смерти Образцова.
Стражеско стал академиком АН СССР и действительным членом АМН СССР, основал Институт кардиологии, который сейчас носит его имя.
Трагичнее всего сложилась судьба у Образцова. В послереволюционные годы каждая новая власть в Киеве его не трогала, пока не пришли большевики и не конфисковали принадлежавшую Образцову недвижимость, единственный его источник дохода в те нищие годы. В оставленной ему квартире (там теперь располагается посольство Польши, это на ул. Б. Хмельницкого) было холодно, не было дров. У Образцова случился инсульт, он утратил речь, заниматься частной практикой больше не мог. Да и если бы мог, в то время пациентам не было чем платить. Образцов в буквальном смысле этого слова голодал. На этом фоне в декабрьские холода 1920 года у него развилась вирусная пневмония. Её тогда не умели лечить, но Образцова все равно увезли в частную Георгиевскую клинику, чтобы он хотя бы умер в тепле.
Интересные факты:
• Часть съемок фильма «Прощайте, голуби» проходила фактически на месте дуэли Образцова и Линдемана.
• Еще несколько интересных дуэлей в Киеве. В 1884 году Киевский генерал-губернатор Дрентельн приехал разбираться с тем, что студенты вымазали дегтем ворота ректора университета. Во время разговора «на месте» генерал-губернатор, не дослушав одного из говоривших профессоров, оборвал его и повернулся к нему спиной. Профессор назвал генерал-губернатора негодяем, за что шеф жандармов Трепов (отец того самого Трепова) врезал профессору кулаком в лицо. Профессор вызвал жандарма на дуэль. Тот стреляться отказался. Трепова обвинили в трусости. Этот факт (трусость, а не вызов) разбирал император Александр III. Царь сначала отправил Трепова в отставку, но потом простил.
• Еще одна интересная дуэль в Киеве. В 1880-е граф Строганов, чтобы помочь разорившемуся предводителю киевского дворянства Александру Граве, предложил тому стать управляющим одного из его дворцов в Петербурге. Предложение стать лакеем возмутило Граве, состоялась дуэль, Граве погиб. В результате его сын Дмитрий вынужден был заняться «серьезной» учебой в университете, стал математиком и, в конце концов, основателем Киевского института математики.
• И ещё одна. В 1930-х во время занятий в анатомической театре студент-медик отпустил неуместную колкость по отношению к своей коллеге-студентке. Та дала ему пощёчину. Комсомольская организация потребовала созвать товарищеский суд и исключить девушку из института — как могла представительница прослойки интеллигенции поднять руку на представителя рабочего класса! Приводить студентов в чувство пришлось завкафедрой анатомии Спирову (который послойное исследование по Спирову и развитие хромафинной системы). На разруливание "дуэли" понадобилось несколько месяцев!
• По дуэльным «понятиям» рубежа веков оскорблением могла считаться и статья в прессе. Если автор статьи отказывался стреляться, то вызов автоматически посылался редактору.
____________________________________
Использованные источники: Бородулин В.И. К истории отечественной…, 2018; Википедия; Евграшина М. Чтобы во время поединка…, 2004; Интересный Киев: О дуэлях; Киевский календарь, 2 июля 1992 г.; Купновицкая У. История одной дуэли…, 2018; Одесские новости, 4 апреля 1908 г; Смирнов А. Врач-нигилист, 2020; УЗРФ, сегодня 27-06-2019; Шифрин М. 100 рассказов…, 2019.
1909 год - Страсбург, стопа и русский наркоз
В первой половине 20 века операционный наркоз давали в нашей части мира и на Западе настолько по-разному, что могло показаться, что это две совершенно разные процедуры. На Западе это были медицинские газы, ингаляционные приспособления, отдельный анестезиолог. У нас – внутривенная инъекция и единственный хирург, который и делает анестезию, и проводит операцию. Потом все смешалось и выровнялось, но те времена до сих пор с медицинским юмором называют «великой бифуркацией» (т.е. «вилкой», «раздвоением»). Главной причиной была нехватка врачей и постоянная нацеленность всей страны на идущую или возможную войну, где не до сложных приборов и где каждый врач на счету. Бифуркация стала возможной благодаря методу, который долго назывался «русским наркозом».
Началось все в немецком тогда Страсбурге. В конце XIX века вообще многое в жизни Российской империи начиналось в Германии. Шмидеберг (Schmiedeberg) в 1885 г. синтезировал уретан. Он обнаружил, что это вещество вызывает сон. Чтобы усилить снотворный эффект, Шмидеберг посчитал нужным «утяжелить» молекулу. В 1889 г. Дрессер в лаборатории Шмидеберга добавил к молекуле метил, что как раз и сделало ее тяжелее, и снотворный эффект усилился в 10 раз. Новое вещество назвали гедонал. Вообще, в конце XIX века лаборатория Шмидеберга в Страсбурге была главным местом в мире, куда ездили за новыми лекарственными веществами.
В 1896-1898 гг. в этой лаборатории Шмидеберга стажировался некто Кравков, к тому моменту уже доктор естественных наук. Потом он станет основоположником отечественной фармакологии, академиком трех академий, а в тот момент он был лишь 31-летним подающим надежды ученым, у которого еще все впереди.
Всеобщая «заточенность» медиков того времени была на борьбу с двумя проблемами – инфекциями и болью. Гедонал под борьбу с инфекциями не подходил, и Кравков, естественно, стал «примерять» его на борьбу с болью.
Общая неудовлетворенность врачей газовым наркозом уже привела к созданию медицинского шприца (1853), трахеостомии Тренделенбурга (1869) и местной анестезии (1884). Проблема, тем не менее, оставалась. Эфир оказывал удушающее действие. Хлороформ ослаблял сердечную деятельность. К тому же, хлороформ вызывал у больного перед самым «отключением» приступ возбуждения – не очень полезное свойство в условиях операционной.
В Санкт-Петербурге Кравков сошелся с хирургом Федоровым (тот который «отец русской урологии»). Федоров приблизительно в тех же годах стажировался в той же Германии, так что воззрения на медицину у Кравкова и Федорова были схожими.
Гедонал обладал низкой растворимостью в воде, поэтому изначальная идея Кравкова состояла в том, чтобы начинать наркоз гедоналом, а потом давать хлороформ в сниженных дозах. Больной после гедонала уже спит – значит, этапа возбуждения не будет. Доза хлоформа низкая – значит, риск сердечно-сосудистых осложнений тоже будет низкий.
В лаборатории Кравкова в 1901 г. Лампсаков экспериментировал с порошком гедонала для глотания. И уже в этих опытах было показано, что при высоких дозах вещества животные впадали в состояние, схожее с анестезией. Но без фазы возбуждения, как у хлороформа. И с гораздо менее выраженным падением артериального давления, чем у хлороформа.
В начале XX века медицинская наука уже больше не была бездумной скачкой, когда вчера ученый что-то увидел на одном случайном животном, сегодня проверил это на себе, а завтра уже делает это на пациенте. Теперь любой шаг вперед сопровождался долгими сериями опытов на животных. Так что до пациента идея Кравкова дошла лишь в 1903 г. Федоров как раз и провел операцию с такой комбинированной гедонал-хлороформной анестезией. Ярких преимуществ комбинации в этой операции наблюдать не довелось, так что идея на некоторое время зависла в подвешенном состоянии и могла постепенно «умереть», но тут очередной немец снова все изменил.
Вышли статьи Буркхардта (Burkhardt) о попытках внутривенного наркоза у животных хлороформом и диэтиловым эфиром. В чем-то это напоминало эксперименты Пирогова сорокалетней давности, когда Николай Иванович пытался вводить в вену обычный медицинский эфир в жидком виде и в виде газа(!), что, конечно, мгновенно убивало подопытных животных. Но Кравков прочитал статьи Буркхардта под другим углом – жидкий хлороформ ведь обладал еще более низкой растворимостью, чем гедонал, и все же он успевал оказывать в организме животного определенные биологические эффекты. Вот тогда Кравков и перешел к идее гедоналового наркоза без хлороформа.
Федоров в 1908 г. направил в лабораторию Кравкова молодого ординатора Еремича (тот который позже организовал Еленинскую больницу Елисеевых для женщин с раком). Еремич потратил два года изучая на животных все аспекты внутривенного введения гедонала. Использовались огромные дозы (200-300 мг/кг) – т.е. максимальную концентрацию гедонала в воде, которую вообще можно достичь без нагревания. Результаты были обнадеживающими – глубокая анестезия без этапа возбуждения до и без тошноты после. Помимо доказательной базы Еремич также изменил способ введения вещества – не в сердце, а в периферическую вену, причем через что-то, что мы сегодня назвали бы капельницей (на фото). В 1909 г. Еремич вернулся к Федорову, чтобы провести серию внутривенных введений гедонала добровольцам.
Наконец, в декабре 1909 г. Федоров в качестве хирурга и Еремич в качестве анестезиолога провели настоящую операцию на реальном пациенте под гедоналовым наркозом. Пациентом был 57-летний мужчина, у которого злокачественная опухоль разрушила стопу. За 1,5 часа до операции Еремич ввел пациенту в вену 3 грамма гедонала (я специально пишу слово «грамм» полностью, чтобы не было сомнений, что речь идет именно о граммах – неслыханная доза!). Пациент заснул, но проснулся, когда его переложили на операционный стол. Еремич ввел ему в вену еще 2 гр. гедонала в 275 мл физиологического раствора. Анестезия, необходимая для операции, была достигнута на 4-ой минуте. Федоров ампутировал стопу. В ходе операции Еремич ввел пациенту еще 0,6 гр, а потом еще 0,2 гр гедонала. После операции пациент проспал еще 6 часов (такой длительный выход из наркоза стал потом одной из причин, почему медицина в конце концов отказалась от гедонала). У больного не наблюдали ни возбуждения перед, ни тошноты со рвотой после.
В течение следующего 1910 г. парой Федоров-Еремич было проведено еще 44 операции под гедоналовым наркозом – от удаления аппендицита до удаления почки, пациентам возрастом от 9 лет до 65, пациентам вводилось от 2,4 гр до 8,3 гр гедонала. Из этих 44 случаев в 2 анестезия не была достигнута (из-за поражения вен) и в 1 случае было опасное осложнение (падение дыхательной активности).
В 1911 г. Еремич доложил уже о 530 операциях (это уже включало множество хирургов и множество больниц, которые перешли на гедонал). В 8 случаях дыхание остановилось и пришлось проводить искусственное дыхание – без последствий.
В 1913 г. общее количество опубликованных случаев гедоналового наркоза в России превысило 1000 – в 2 раза больше, чем во всем остальном мире. Естественно, такой вид анестезии стали называть «русским наркозом».
Англичанин Саржеант в 1913 г. докладывал, что при внутричерепных операциях летальность в его клинике составляла 20% при наркозе хлороформом, 13% - диэтиловым эфиром и 3% - гедоналом.
После такого триумфа начался век «русского наркоза». Он продлился почти 15 лет. Гедонал царил во внутривенной анестезии всю Первую мировую войну.
В 1921 г. гедонал стали теснить барбитураты, в 1927 г. немецкий барбитурат перностон приобрел широкую популярность, а в 1930 г. гедонал окончательно перестали использоваться в клинической практике. Барбитураты были лучше растворимы, быстрее вводили пациента в состояние хирургической анестезии и действовали не так продолжительно.
Судьба главных участников этой истории сложилась по-разному. Кравков стал в императорской России академиком Военно-медицинской академии, а в советской России – по рекомендации Павлова – член-корреспондентом Российской академии наук. Активно отказывался от переезда за рубеж. Умер в 1924 г. от инсульта. Посмертно награжден первой Премией имени Ленина.
Федоров стал лейб-хирургом императорской семьи, сопровождал Николая II в его поездках на фронт. После революции, как и Кравков, активно отказывался от всех предложений переехать за границу. Организовал первый советский хирургический журнал. В 1929 г. возглавил Институт хирургической невропатологии (Институт нейрохирургии Поленова). В 1933 г. получил орден Ленина. Умер в 1936 г. от пневмонии на фоне тяжелого атеросклероза и гипертонической болезни.
Еремич из-за голода уехал в 1918 г. в Благовещенск. Умер от пневмонии в 1920 г. Ходит легенда, что он умер, проводя очередную операцию. Легенда возникла из-за того, что воспаление легких у Еремича было быстротечным – от первых симптомов до смерти прошло 3 дня. Кладбище, где он был похоронен, снесли, и могила не сохранилась.
Лампсаков также защитил докторскую диссертацию, стал действительным статским советником. Служил тюремным врачом в тюрьме «Кресты», а с 1914 г. – ординатором в Мариинской больнице (Петроград). Умер в январе 1919 г.
Профессия анестезиолога проявилась в СССР только в 1952 г., когда «военная экономия» врачей уже перестала считаться нужной. В 1966 г. была создана анестезиологическая служба.
1912 год - матрос и аптека
Со времен Уильяма Хоуза (1774 г.) опорными пунктами общества по спасению утопающих были аптеки. Тогда и еще очень долго после больницы были редкостью, врачи принимали на дому или выезжали к больным. Полицейских участков было тоже мало. И вот аптек было сравнительно много. И в аптеках было все, что нужно для спасения тонувших.
По этой английской традиции в Российской империи тоже опорными пунктами были аптеки. Тем более, что в Санкт-Петербурге держателями аптек часто были англичане – все сплошь энтузиасты общества спасения утопающих.
В городе с реками и каналами, одетыми в каменные берега с парапетами, случайно упасть в воду было сложно. Чаще тонули самоубийцы. Они прыгали с мостов. Причем обычно ночью. Их вытаскивали из воды и несли в ближайшую аптеку. Вот и получалось: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека».
В 1912 г. Александр Блок помог спасти на Мойке тонувшего матроса. Тогда же узнал о главной проблеме спасения утопающих – самоубийцы после спасения вновь идут топиться. Их вновь вытаскивают и вновь несут в ту же аптеку, откачивать. «Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь».
Блок написал это стихотворение через 9 дней после спасения того матроса.
1915 год - окопы, траншеи и 5 дней болезни
В годы Первой мировой войны разбираться, из-за чего солдат лихорадит, было некому да и некогда, поэтому все болезни списывали в общую графу «лихорадка». А уж сыпняк это, брюшняк или чума…
Война началась с того, что на Западном фронте немцы добились быстрых побед, но воспользоваться ими не сумели, и войска на следующие четыре года засели в окопы. На Восточном фронте русские продвинулись вперед, оккупировали Галиччину, Буковину и Червонную Русь, но в течение нескольких последующих месяцев их потеряли, а к осени 1915 г. сдали Польшу и половину Волыни. Теперь и на Восточном фронте войска сели в окопы.
Жить в окопе – удовольствие ниже среднего, поэтому никого не удивляло, что более 1 млн солдат заболели. За годы войны по крайней мере треть английских, треть французских и не менее пятой части немецких и австрийских солдат переболели этой странной лихорадкой (ее первоначально называли «пятидневной»). Довелось ею переболеть и Толкину (который про хоббитов), Милну (который про Винни-Пуха) и Льюису (который про Нарнию).
Заболевших «пятидневной» лихорадкой трясло от высокой температуры на протяжении 5 дней, а потом она сама проходила. У половины заболевших – навсегда. У второй половины через день-два начинался второй 5-дневный приступ, а потом еще и еще. Всего таких приступов было до 8-ми. Потом выздоравливали и эти больные. Смертность это этой лихорадки не фиксировали, но на время болезни и несколько недель после солдаты были небоеспособны.
Но вот на Восточный фронт прибыл Вильгельм Гис (тот самый, который «пучок Гиса»). Было ему в то время уже 52 года, он был известным кардиологом и анатомом, первооткрывателем, но это не помешало ему как патриоту его обретенной родины Пруссии пойти на войну добровольцем. Саму войну он, кстати, называл «массовым экспериментом над здоровьем». Вот осенью 1915 года он в австрийских окопах на Волыни и выделил эту новую лихорадку как отдельное заболевание и дал ее клиническое научное описание.
Спустя 2 года выделили возбудителя, риккетсию (по нынешней классификации – бартонелла, это такая бактерия).
Саму лихорадку Гис назвал по давней традиции по названию местности, где болезнь обнаружили, – волынская лихорадка. В медицинской литературе стран Антанты к этому названию отнеслись по-разному. Русские приняли его как основное (как же! своя собственная, отечественная болячка!), а англичане с французами инсинуации пруссака подвергли переосмыслению, и основным названием стало другое название – «окопная лихорадка» (Trench fever). Потом и до отечественных ученых дошло, что в таком свете выставлять Волынь не стоит, и уже к концу Первой мировой войны эту болезнь и русские стали называть «окопной лихорадкой».
Ретроспективно изучив инфекции предыдущих воен, пришли к выводу, что многие эпидемии «тифа» и «горячки» в прошлом были волынской лихорадкой. Так, загадочная молдавско-валахская горячка войны 1877-1878 гг. оказалась волынской лихорадкой. Клиническая картина многих средневековых «поветрий» тоже совпадает с ней. Изучили зубы умерших французских солдат 1812 года, остатки вшей на их одежде, и обнаружили все ту же бартонеллу. Ее же обнаружили и в зубах людей, умерших 4 тысячи лет назад в южной Франции.
Волынская лихорадка вернулась в годы Второй мировой войны (и тоже в основном на Волыни – возможно, причина в местном зоонозным клещевом пароксизмальном риккетсиозе), но уже, конечно, далеко не в тех масштабах.
В наши дни антитела к бартонелле выявляют у 16% бомжей и ВИЧ-инфицированных (исследование проводилось в США). За сто лет волынская лихорадка «подобрела» (как это происходит с большинством инфекционных заболеваний) – у большинства заболевших она проходит очень легко или вообще бессимптомно. Тем не менее, ВОЗ относит бартонеллу к потенциальному биологическому оружию.
1915 год - мы ничего о ней так и не знаем
Одна из самых загадочных пандемий – пандемия летаргического энцефалита (энцефалит Экономо) 1915-1926 гг.
В условиях мировой войны и «испанки» никто не отслеживал статистику, но считается, что количество переболевших превышает миллион (а скорее всего не менее 5 млн), а распространение – по крайней мере вся Европа и США.
Неизвестен возбудитель. Неизвестно, откуда эта болезнь взялась. Неизвестно, куда подевалась.
После внезапного окончания пандемии в 1927 г. в мире продолжали регистрироваться единичные случаи. В 1987 г. произошла «вспышка», когда в мире было зафиксировано 4 случая. После этого болезнь исчезла совсем.
Энцефалит Экономо проявляется внезапно. По симптомам похож на грипп, но больной заторможен и заторможен настолько сильно, что подчас становится совершенно неподвижен и безмолвен. И при этом некоторые больные галлюцинируют или видят мир в искаженных формах и красках. В этом своем «сне» больной может находится 2-3 недели, а иногда и дольше.
Треть больных умирает. Те, кто выжил, вроде бы, выздоравливают, но через несколько месяцев у них начинается паркинсонизм. А через годы (даже десятки лет) у переболевших развиваются разнообразные психиатрические и неврологические расстройства.
Множество источников указывают на то, что энцефалитом Экономо переболел Адольф Гитлер. Возможно, это изменило восприятие им действительности и повлияло на принятие решений.
1916 год - стебель, веко и не стесняйтесь!
Одним дождливым сентябрьским утром 1916 года в университетской клинической амбулатории в Одессе, как всегда, было очень много больных. Их старались рассаживать группами по схожим заболеваниям. Пациентов группы обходил врач-консультант соответствующего профиля. Приём больных с заболеваниями глаз в тот день вёл 41-летний профессор Филатов. Одесса была базой Кавказского фронта, только что на стороне Антанты вступила в войну Румыния, что повлекло прибытие в город дополнительных войск для поддержки нового союзника, но внимание Филатова привлекли не военные и не моряки, а 62-летний больной с обезображенным лицом.
После удаления рака кожи у него было вывороченные, будто разорванные щека и нижнее веко, с язвами и рубцами. Из-за истончения тканей была видна кость глазной орбиты. Теперь у пациента развился рецидив рака, и мужчину направили в университетскую клинику для удаления остатков того, что ещё сохранилось от века. Сама операция была сложной, но не невиданной. Требовалось удалить остатки нижнего века и воссоздать его заново. А для этого нужно было пересадить на это место двухслойного «кентавра». Наружный слой – кожа. Внутренний слой – кусочек слизистой, взятой изо рта, чтобы имитировать конъюнктивальную поверхность века.
Что делать, было понятно. Филатов лишь колебался, как.
Теперь такую операцию назвали бы пластической. Однако, кроме эстетического эффекта, операция у данного пациента выполняла и гораздо более важную функцию – она должна была спасти глаз. Без защиты века глаз выжить не может, он пересыхает, травмируется, смещается.
На тот момент наиболее известными были два метода пересадки кожи – «в лоб» и «итальянский».
Первый метод выполнялся так, как и подсказывает бытовой здравый смысл. Изо рта вырезается кусочек слизистой. Где-нибудь на руке или ноге вырезается кусочек кожи. Дальше их надо сшить вместе и получившийся бутерброд пришить на место нижнего века. Шансов на успех у такого трансплантата не было – при вырезании кровоснабжение в отрезанных кусочках отсекалось. Теоретически в течение несколько недель после пересадки в трансплантат могли бы прорасти сосуды из тканей на новом месте, но без питания и защиты иммунитета трансплантат погибал гораздо раньше. Ещё и оставлял после себя гнойную рану, уничтожавшую здоровые ткани, кость орбиты, глаз и приводившую к сепсису, менингиту и смерти пациента. Соответственно, никто этот метод уже давно, ещё со времён Средневековья, не применял.
«Итальянский» метод был разработан Гаспаром Тальякоцци, профессором Болонского университета, в 1597 году. Соответственно, в наше время Тальякоцци считается отцом современной пластической хирургии. Во времена Тальякоцци главной пандемией был сифилис. Сифилис только что завезли из Нового Света, и он, как любая новая инфекция, был гораздо «злее» современного. Случалось, за неделю-другую он выкашивал целые припортовые городки. По всей Европе ходило множество людей с разными стадиями сифилиса, в том числе и с третичным сифилисом, при котором «проваливается» нос. Восстановлением носа и занимался Тальякоцци.
Он придумал выполнять пересадку кожи так: в донорском месте (на руке, например) делали разрез в виде «языка». Лоскут кожи вырезали не полностью, а только с одного конца, как-то вот так: «∏». Противоположный конец лоскута не трогали, он так и оставался частью целостной кожи. «Свободный», вырезанный конец пришивали к провалившемуся носу. Пациент в таком виде и ходил несколько недель – с рукой, прибинтованной к лицу. Кровь продолжала поступать в лоскут из «несвободного», нетронутого конца, того, который остался на своём месте. Это давало время сосудам из нового места, из тканей лица, прорасти в «свободный», пришитый конец. Когда «свободный» конец приживался, в нем появлялись сосуды, выполняли второй этап операции – отсекали «несвободный» конец и заканчивали пластику.
До второго этапа, правда, дело доходило редко. Чаще «мостик» рвался, расходились швы, начинались гнойные осложнения, происходило омертвение лоскута. Спустя какое-то время, если пациент выживал, операцию повторяли, «забирая» лоскут на новом месте. Более того, даже если лоскут на новом месте приживался, его кровоснабжение всё равно оставалось ущербным, недостаточным, и прижившийся участок кожи был истончённым, легко ранился, легко нагнаивался и даже чисто внешне выглядел неестественно. И всё же, «итальянский» метод был шагом вперёд. Он уже мог увенчаться успехом.
Ненадёжность вот такой «свободной пересадки» и заставляла Филатова сомневаться тем сентябрьским утром. А тут ещё и ткани, поражённые раковым процессом, ненадёжные сами по себе. И глаз. И близость к головному мозгу…
И Филатов стал открыто обсуждать ситуацию с пациентом. Рассказал он и о разработанном им новом методе. Больной немедленно согласился, чтобы на нём этот метод и применили. Одесская городская легенда гласит, что пациент сказал что-то вроде: «Не стесняйтесь!».
Новый метод прекращал двухэтапный «итальянский» метод в трёхэтапный. Вместо «языка» хирург формировал «ручку чемодана».
Утром 9 сентября 1916 года Филатов у больного сделал два параллельных продольных разреза на шее – от уха наискосок вниз до грудины. Получилось что-то вроде кожной ленты, которая с обеих концов осталась соединена с нетронутой кожей. Как-то так: «║». Боковые, продольные края этой ленты Филатов сшил вместе. Получилось что-то вроде «ручки чемодана» или, как это назвал сам Филатов «стебель». Метод, кстати, так с тех пор в медицине и называется – «филатовский стебель». В этот «стебель» кровь поступала с обоих концов по нетронутым сосудам.
«Стеблю» дали три недели – на то, чтобы он зажил, чтобы в нём разрослись сосуды, чтобы в нём начала восстанавливаться чувствительность. По сравнению с «языком» в «итальянском» методе «ручка чемодана» была гораздо более жизнеспособной – кровоснабжение шло не с одного конца, а сразу с обоих.
Три недели чего только со «стеблем» не происходило – он припухал, багровел, становился то твёрдым, то мягким. Все три недели Филатов оказывал «стеблю» медицинскую помощь – охлаждающие примочки сменились согревающими компрессами, несколько раз пришлось делать кровопускание. К концу первой недели рана на шее загноилась, и процесс перебросился на «стебель». Филатов удалял нагноившиеся швы, выпускал гной, промывал раны. Но через три недели на шее больного висел «ручкой» длинный кожаный цилиндр, без отёка, без застоя крови, естественного телесного цвета, естественной телесной температуры! Главное, что отличало «стебель» от «итальянского» лоскута, были обильно разросшиеся сосуды – причём всех элементов кровеносной системы: артерии, вены и капилляры. Если «стебель» надрезать скальпелем, изливавшаяся кровь пульсировала, как если бы «стебель» сам был одной артерией. Кожа «стебля» даже обрела некоторую чувствительность, в основном, болевую.
На двадцатые сутки Филатов срезал с губы больного участок слизистой и подшил его к нижней оконечности «стебля». Так на стебле появилась будущая поверхность века, обращённая к конъюнктиве.
На пятые сутки после этого было удалено поражённое раком нижнее веко. «Стебель» был отсечён по своему нижнему концу, около ключицы. Этот конец приложили на место удалённого века и пришили к окружающим тканям. Теперь «ручка чемодана» болталась не на шее больного, а на его лице.
Ещё через три недели врачами клиники было единодушно признано, что ткани нового века прижились хорошо. Сделали последнюю операцию – отсекли ненужный теперь «стебель». Согласно городской легенде Филатов предложил больному вернуть «стебель» на место, на шею – уж очень красивый, жизнеспособный он получился, жалко выбрасывать. Больной отказался. Стебель отсекли. Ныне он хранится в Одессе в заспиртованном виде в банке где-то в Институте офтальмологии.
22 ноября 1916 года Филатов представил больного в Одесском офтальмологическом обществе. Спустя несколько месяцев, в апреле 1917 года Филатов опубликовал свой метод во всех подробностях в журнале «Вестник офтальмологии» - сразу так, чтобы любой хирург мог этот метод перенять и использовать.
Непосвящённых поражала уверенность Филатова в новом методе. Она, однако, базировалась на опыте – подобные операции он проводил на кроликах уже по крайней мере два года.
По состоянию «стебля» теперь можно было легко судить, приживётся ли новая ткань в месте поражения. Соответственно, если уж доходило до самой пластики, до собственно формирования трансплантата, то операция проводилась с гарантией успеха.
У нового метода было множество модификаций. Сам Филатов предложил «шагающий» стебель, когда «ручка чемодана» последовательно, шаг за шагом, переходила с ноги на живот, оттуда на грудь, на шею и уже оттуда на лицо. При обширных дефектах, метод позволял заготавливать «стебли» впрок, делать их сразу много.
Интересно, что до 1935 года о «стебле» Филатова за рубежом не слышали – сказывалась изолированность СССР от мира. В следующем 1917 году, в августе, похожий метод разработал англичанин Гиллес (H.D.Gillies) – он провёл операцию по пластике лица обожжённому военному матросу. В хаосе Великой войны вряд ли Гиллес имел возможность прочесть статью Филатова в «Вестнике офтальмологии». Соответственно двадцать лет весь мир пребывал в уверенности, что «стебель» был изобретён Гиллесом. Филатов вынужден был вступить в борьбу за приоритет. К чести Гиллеса он сразу же приоритет Филатова признал.
Однако и в СССР метод распространялся медленно. Публикация 1917 года вряд ли запомнилась на фоне февральской революции, лихорадочного 1917 года, Октябрьской революции, Гражданской войны. Вторая работа по «стеблю» была опубликована Филатовым только в 1921 году. Третья – в 1924 году грузинским хирургом Джанелидзе (тот, который раны аорты и сердца), что означало, что метод стали перенимать другие врачи. И все равно, до 1934 года во всём СССР метод использовали около шестидесяти хирургов, которые провели в общей сложности лишь пару тысяч операций такого рода (для сравнения – метод Гиллеса был применён к этому моменту в разы больше). Основным сдерживающим фактором было то, что советская медицина была равнодушна к эстетической стороне заживления ран, в основном концентрировалась на сохранении здоровья.
Вторая мировая война, однако, не оставила хирургам выбора. Около 30% всех боевых травм приходилось на травмы головы, половина из них – на челюстно-лицевые травмы. Тут и без всякой эстетики нужно было заниматься такого типа операциями – требовалось спасать раненых.
В наше время метод Филатова уже, в общем-то, отошёл в историю. Появились новые методики, новые материалы, новые возможности.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Васильева С.Ф. Владимир Петрович Филатов, 2011; Википедия; Жабоедов Г.Д. К истории развития офтальмопластики в Украине, 2011; Матчин А.А. 100 лет стебельчатой…, 2016; Мирский М.Б. История медицины и хирургии, 2010; Поповский А.Д. На грани смерти и жизни, 1971; и конечно профессиональная литература!
1918 год - Хрущев, Гиммлер и вши
Сыпной тиф нанес свой главный удар уже после того, как был изучен, после подвигов одессита Мочутковского, американца Риккетса и чеха Провачека. В условиях гражданской войны в России сыпной тиф убил свыше 3 млн человек, то есть больше, чем погибло на всех фронтах той войны (2,5 млн). Победить сыпной тиф было суждено жителю Львова Рудольфу Вайглю (Rudolf Stefan Jan Weigl). Как львовянин он за свою жизнь побывал австрийцем, поляком, советским гражданином и жителем оккупированной нацистами территории. Окончательно стать гражданином СССР в 1944 г. Вайгль не пожелал, и в возрасте 61 года уехал из Львова, чтобы провести остаток жизни поляком.
В 1918 г. Вайгль стал откармливать зараженных вшей, затем обрабатывать их фенолом и так получать ослабленный возбудитель, то есть вакцину. Лаборатория Вайгля стала главным фактором, благодаря которому сыпной тиф в Европе не приобрел того катастрафического размаха, как в Советской России.
В 1939 г., когда Красная армия заняла Львов, к Вайглю нанес визит глава УССР Никита Хрущев. Он предложил ученому перебраться в Москву, создать институт, возглавить кафедру. Предложил Хрущев и членство в Академии наук. Просто так отказываться от таких предложений в СССР было не принято, и Вайглю понадобилась изрядная доля изобретательности и дипломатии, чтобы все-таки остаться во Львове.
В 1941 г. ситуация повторилась, но с точностью до наоборот – оккупировавшие Львов немцы предложили Вайглю переехать-таки в Берлин. И снова нужны были изобретательность и дипломатия. В конце концов, лаборатория вакцин осталась во Львове, но странным образом разрослась. Вдруг оказалось, что для откармливания вшей (в буквальном смысле этого слова) Вайглю нужно ни много ни мало 1000 человек. И каждый из этих 1000 человек, естественно, получал неприкосновенность от оккупационных властей. И каждый из них почему-то обязательно оказывался представителем львовской интеллигенции, или евреем, или и тем, и другим одновременно. Кормил вшей у Вайгля даже ректор Львовского университета.
С точки зрения нацистов обстановка на «ферме вшей» складывалась нездоровая, и в 1942 г. лично Гиммлер вновь предложил Вайглю институт и кафедру в Берлине сейчас и Нобелевскую премию после войны. И снова безрезультатно.
Вайгль всю войну под видом забора проб крови для опытов провозил вакцину в Варшавское гетто, а когда бывал в Освенциме, то и в концлагерь. Раз за разом там как-то «сами по себе» гасли эпидемии тифа.
После войны Вайгля все-таки выдвинули на Нобелевскую премию (обошлось без Гиммлера, правда). Сталин, однако, категорически возражал. Не против премии конкретно для Вайгля, а против премии вообще для жителей соцлагеря – в то время преобладала точка зрения, что все поощрения люди из соцлагеря должны получать только из рук начальства. На улице был 1948 г. Злить Сталина никто не хотел. В общем, Нобелевская премия за победу над сыпным тифом досталась швейцарцу Мюллеру, создателю ДДТ (с точки зрения эффективности уничтожение вшей лучше чем просто вакцинация).
Странным образом Вайгль вдруг оказался в списках немецких коллаборационистов. К тому же, в послевоенной Польше – немец! (Кто там помнил, что на самом деле – австриец!) Лишь во времена Хрущева ущемления Вайгля прекратились, его стали даже награждать. Основные награды Вайгль, однако, получил уже посмертно – Командорский крест Ордена Возрождения Польши и звание «Праведник мира».
1918 - китайцы едут в США, США вступают в войну
Одна из самых страшных пандемий в истории человечества – это испанский грипп 1918-1919 гг. Испанкой переболело 30% всех живших тогда на планете людей (550 млн.), смертность превысила 10%, хотя по некоторым источникам количество умерших достигло 100 млн человек. Для сравнения – за все пять лет Первой мировой войны погибло 20 млн (солдаты и мирное население).
Приобретение испанкой характера пандемии как-то связано с очередной волной миграции китайцев в США, совпавшей с моментом вступления США в Первую мировую войну. В начале 1918 гг. на континент прибыли основные американские военные силы. Первые больные в Европе были зарегистрированы в апреле 1918 г. во Франции. Как же случилось, что болезнь привезли американцы (а к ним, похоже, китайские рабочие), заболели первыми французы, а болезнь назвали испанской?
Испания было одной из немногих стран, которые не принимали участия в войне. Соответственно в ней не было военной цензуры, которая во всех других странах нещадно вырезала любые сообщения о смертельной эпидемии, чтобы «не сеять панику». Вот и получилось, что только испанская пресса писала о невиданном гриппе.
Почему испанский грипп 1918-1919 гг. был столь смертоносным? Считается, что он вызывал «цитокиновый шторм», в результате которого больной фактически тонул (легкие наполнялись жидкостью). Обычные инфекции особо опасны для тех, у кого ослаблена иммунная система, а в случае испанского гриппа все было наоборот – для «цитокинового шторма» иммунная система должна быть сильной, и это объясняет, почему от испанки гибли в основном молодые.
Высокой смертности способствовали также «суперинфекции», когда на фоне гриппа пациент заболевал холерой, тифом, бактериальной пневмонией и т.д. К тому же, в это время закончился патент на аспирин и появилось много дешевых аналогов. Соответственно «дорвавшиеся» до аспирина врачи назначали его в дозах 8-31 грамма в день (современная максимальная суточная доза – 3 г), что вызывало у больных избыточно частое дыхание и отек легких.
В 1997 г. появилась возможность исследовать испанку современными методами. В вечной мерзлоте Аляски обнаружили труп умершей от испанского гриппа женщины. Из ее тела выделили «живой» вирус, расшифровали его генную структуру и заразили макак. Обезьянки продемонстрировали все признаки «испанки», как те описаны в литературе.
Вирус того же серотипа H1N1 вызвал пандемию «cвиного гриппа» в 2009 году. Более того, вакцина против свинного гриппа частично защищала в эксперименте и от испанки. Однако «свинной грипп» не был столь агрессивным и фактически был даже менее смертоносным, чем обычный грипп. «Свинным гриппом» заболело 222 тысячи человек (только подтвержденные случаи, не включает подозрительные случаи) и умерло 2 тысячи.
1931 год - ОГПУ, трупы и роговица
Это медицинское открытие обрамляют два события. Начальное событие – 20 апреля 1931 года он подписал в Одесском ОГПУ свое признание в антипатиях к советской власти. Финальное событие – спустя два года, в 1933 году, он предъявлял в Москве съезду офтальмологов 4 вылеченных от ранее неизлечимой болезни пациентов. Нужно было предъявлять живых пациентов, потому что специалисты не верили, что то, что он сделал, вообще возможно. За эти два года он по открытому им методу сделал операции на 96 глазах. Прозрели 24 глаза. Двадцать четыре глаза, которые никогда не должны были видеть, прозрели.
К концу 1920-х годов в мире было 6 миллионов слепых плюс 15 миллионов почти слепых, людей с серьезными нарушениями зрения. У трети из них причиной потери зрения было бельмо. В СССР слепых было 238 тысяч, и бельмо было причиной слепоты у половины из них.
Бельмо – это помутнение роговицы. Чтобы отыскать роговицу, нужно найти зрачок, т.е. отверстие, через которое свет проникает внутрь глаза. Вокруг зрачка виден окрашенный круг – это радужка. «Карие глаза» - это характеристика цвета именно радужки. Зрачок и радужка покрыты чем-то прозрачным, слегка выступающим. Это и есть роговица. Те из нас, кто носит контактные линзы, как раз к роговице и прикладывают эту самую контактную линзу.
Роговица может мутнеть после инфекций (напр., дифтерии, герпеса), ожогов, травм, язв роговицы и т.д. Естественно, если роговица мутнеет, свет в глаз проникнуть не может. Это как на объектив фотоаппарата одеть крышку. Больные с помутнением роговицы слепы.
Хирурги с давних времен пытались бороться с бельмом самым естественным для хирургов способом – вырезать. Но глаз без роговицы существовать не может – из передней камеры глаза, находящейся за роговицей, вытекает содержащаяся там влага, и всё, глазу конец. Дырку нужно чем-то закрыть, чем-то прозрачным, пропускающим свет, ведь целью операции как раз и есть восстановление проницаемости для света.
Что это может быть? Пробовали стеклом, но как эти линзы не крепили, на какие золотые «лапки» не сажали, стеклышки все равно выпадали.
Пробовали роговицей животных, но пересаженная роговица не приживалась.
Пробовали роговицу людей – например, тех, у кого по какой-то причине удаляли глаз – и пересаженная роговица, бывало, приживалась, но обязательно мутнела. Пробовали роговицу, взятую от трупов, - та же история, только еще и проблемы с тем, чтобы прижилась.
Мы все знаем, что если пересаживать любой «чужой» орган, то наша собственная иммунная система его отторгнет. Роговица в этом отношении ведет себя по-другому. В роговице нет кровеносных сосудов, она питается из той самой влаги передней камеры глаза. Раз нет сосудов, нет и доступа для иммунной системы. Поэтому, в отличие от остальных органов, чужую роговицу как раз можно пересадить, она может прижиться, но… почему-то помутнеет.
Проблема, казалось, не имела решения. Что ни делай, заканчивается все тем же бельмом. А то и потерей всего глаза.
Не говоря уж о том, что такую донорскую роговицу неоткуда взять. Чтобы вылечить 120 тысяч больных с бельмом в СССР, требовалось откуда-то взять 240 тысяч глаз со здоровой роговицей…
Вот эти проблемы и решил Филатов.
Он шёл к этому 35 лет. В буквальном смысле этого слова.
В 1898 году, будучи на четвертом курсе университета, он начитался книг о том, что здорово бы было пересаживать человеку роговицу курицы или овцы. Правда, говорили эти книги, никто ничего подобного не делает, потому что потому. Это идея такая, без практического применения.
Филатов обжег роговицу подопытного кролика. Развилось бельмо. Филатов попытался это бельмо устранить, но «сходу» не получилось, а для более системного подхода не хватило сил и времени. С одной стороны, Филатов понимал, что занимается безнадежным делом, а с другой – его тянули на охоту на уток. Охота перевесила.
Спустя 10 лет мировая наука уже отказалась от идеи пересаживать роговицу животных. Было твердо установлено, что она у человека не приживается. Но мир офтальмологии потрясло другое известие – в 1905 году австриец Эдуард Цирм (Eduard Zirm) пересадил в Моравии больному человеческую роговицу, и она не помутнела. Пациент прозрел. Цирм, однако, не знал, как это у него вышло, не был способен не только объяснить другим, как добиться такого результата, но и сам повторить его. Цирм так ни разу и не решился на вторую такую же операцию.
И все же, чудо произошло. Офтальмологи теперь знали, что подобное в принципе возможно.
Кафедра в Одессе, на которой работал Филатов, закупила такой же прибор, как тот, что использовал Цирм. В лечении больных его, естественно, не использовали. Лишь раз в год демонстрировали студентам. Назывался этот прибор трепан. По идее он должен был вырезать участочек роговицы. Молодой Филатов заводил пружину, запускал, механизм шумно вертелся, коронка прорезала окошечко в том, что под эту коронку подставляли – лист бумаги, например. Ну и все. Завод кончался, студенты аплодировали, аппарат ставили на полку до следующего года.
Решимость попробовать самому росла, и 28 февраля 1912 г., когда в руки Филатова попал свежеудаленный глаз со здоровой роговицей, он пересадил роговицу с этого глаза больному с бельмом – всю целиком (а не «окошко», вырезанное из роговицы, как Цирм). Роговица прижилась, но помутнела, больной не прозрел. Вторая подобная операция закончилась тем же.
Потом была Первая мировая, революция, гражданская война. Все это время в Чехии продолжались работы по пересадке роговицы. После окончания Гражданской войны Филатов получил бандероль от одного из учеников Эльшнига (Anton Elschnig). После развала Австро-Венгрии Эльшниг, австриец по рождению, оказался гражданином Чехии, где возглавлял глазную клинику при Пражском университете. Эльшниг 12 лет развивал методику Гиппеля (Arthur von Hippel).
Эта бандероль была попыткой компенсировать нарушенную свободу течения научной информации – когда научные журналы перестали пересекать границы вообще, а советскую границу особенно. В бандероли содержались описания и фотография, суммировавшие опыт, накопленный в клинике Эльшнига. Идея состояла в том, чтобы пересаживать не всю роговицу, а маленький участочек роговицы (2 мм). Это «окошко» легче приживалось и (было несколько случаев!) могло не помутнеть, позволяя добиваться излечения.
Этот метод Филатов и попробовал в 1924 году.
Больной Иван Груша, чахлый, худой, был почти слеп. Один его глаз покрывало бельмо, на другом тоже было бельмо, но небольшой участок на краешке роговицы оставался прозрачным. В таких удачных случаях обычно прорезали под оставшимся прозрачным участком роговицы дырочку в радужке. Тогда свет мог проникнуть в глаз. Такую операцию Груше и сделали, но неудачно – глаз загноился, и его пришлось удалить.
Филатов посадил Грушу на усиленное питание. А потом, дождавшись свежеудаленного глаза другого пациента, попробовал сделать пересадку «окошка» роговицы Груше. В операционную впервые внесли тот самый трепан, который так веселил студентов много лет назад. И при первом же применении на живом пациенте аппарат ранил сумку, в которой находится хрусталик.
Этого мало, оказалось, что бельмо на роговице скрывало катаракту хрусталика. Хрусталик тоже был мутный. В принципе, это было не страшно – можно было убрать хрусталик, а в будущем прописать больному несколько разных очков для разных ситуацией. Но когда убрали хрусталик, поползло стекловидное тело (прозрачная масса, заполняющая глаз за хрусталиком). Когда говорят, что у кого-то «вытек глаз» как раз о выпавшем стекловидном теле и идет речь.
В общем, со всеми этими осложнениями Филатов довел операцию до конца, и…больной выздоровел. Прозрел. Это был первый случай в СССР.
Кстати, 2 года спустя Груша вновь оказался в Одессе – у него диагностировали туберкулез. У больного началась рожа, край пересаженной роговички изъязвился. Глаз погибал. Состояние больного ухудшалось, и Филатов попросил консультацию у хирурга. Тот пришел к выводу, что никого туберкелеза нет, а у пациента прорыв эхинококка из печени в легкое. Сделали операцию, здоровье вернулось. Филатов сделал санирующую операцию на глазу, и глаз сберег. В общем, жизнь и зрение пациента были сохранены.
Следующий пациент был менее удачным. Больная Слепенко, 20 лет, с врожденным сифилисом. Один глаз погиб, на втором – бельмо. Роговицу пересадили «окошком», трансплантат прижился, но помутнел. Результат, в общем-то, ожидаемый. Потом оказалось, что процесс затронул сетчатку. Через три года больная умерла от болезни почек.
Операции по пересадке шли своим чередом. С опытом пошли и усовершенствования. Для начала Филатов сообразил, что не обязательно брать роговицу только у молодых, как это делала «чешская школа». Он сумел успешно пересаживать роговицу и от пожилых. Например, от больного 53 лет 9-летнему мальчику, молодой девушке от 60-летнего мужчины, юноше – от 70-летнего старика.
Переделал Филатов и многострадальный трепан. Трепан был слишком тяжелым и громоздким. С ним каждая операция проходила с опасностью травмирования хрусталика. Для начала Филатов стал прошивать бельмо ниткой и подтягивать его вверх, тем самым увеличивая расстояние до хрусталика. А потом на площадке трамвая пришло озарение, и родился «филатовский трепан» – легкий, простой, без заводных пружин. Режущая коронка в форме цилиндра, переходящий в конус. Этим конусом перекрывалось проделанное в роговице отверстие, сберегая драгоценную жидкость передней камеры.
Поскольку осложнение с вытекающим стекловидным телом было довольно частым, Филатов попытался для начала покрывать пересаженную роговицу корзинкой из швов – чтобы лучше держала. Потом прямо в ходе операции догадался подвести «пластырь» - из слизистой, покрывающей склеру, выкроил ленту, проделал отверстия в роговице и сквозь них протянул ленту под роговицей. Эта лента держала стекловидное тело. Позже вместо ленты из слизистой Филатов стал использовать упругую пластинку, которая не только удерживала стекловидное тело на месте, но и ограждала хрусталик от режущей кромки трепана.
Филатов уже был готов к следующему шагу, тому самому, революционному, но наступило 20 февраля 1931 года, и Филатов был арестован ОГПУ по делу «Военно-офицерских организаций» (т.е. дело о бывших царских офицерах, перешедших на сторону Советской власти и с тех пор служивших в Красной армии).
Филатов провел в тюрьме 2 месяца, подвергаясь чудовищному психологическому давлению. Его не пытали. Возможно, потому что где Филатов, а где офицерские организации! А может потому, что это все-таки был лучший офтальмолог СССР. За эти 2 месяца Филатов не раз себя оговаривал, признавался в симпатиях к контрреволюции и антипатии к революции. 20 апреля он подписал признание, где говорилось, в частности: «С самого начала Советской власти я не являлся ее сторонником. Для меня не были приемлемы… ее политические основания». В том же признании Филатов говорил о своей вовлеченности в некий Общественный комитет безопасности.
Меру пресечения изменили на подписку о невыезде, и Филатов вернулся домой. Почему с ним обошлись так мягко? Неизвестно. Возможно, это была лишь уловка, чтобы отследить его связи и прочее, что там отслеживают органы у подозреваемых, но революция в лечении бельма, которую Филатов совершил через две недели после этого, все планы чекистов поломала.
Через 17 дней после того, как его выпустили, 6 мая 1931 года Филатов пересадил роговицу от трупа живому пациенту. Это и есть та дата, когда бельмо было побеждено – раз и навсегда, повсеместно.
Это звучит просто, даже очевидно, и это много раз пытались сделать до него, но именно Филатов первым в мире добился успеха. Роговица прижилась, не помутнела. К сожалению, больной не обрел зрение, но по причинам, не связанным с роговицей. Кровь излилась в стекловидное тело, отслоилась сетчатка – в общем зрение вернуться и не могло.
Возражений против использования трупного материала было множество – от предрассудков о трупном яде до «здравых» рассуждений о том, что чем свежее роговица, тем больше шансов на то, что она приживется.
Почему же ни у кого с трупными роговицами не получалось, а Филатова получилось?
Филатова подтолкнула случайная находка Мажито (Magitot), когда слепому пересадили роговицу мертворожденного ребенка, и к больному вернулось зрение. Мажито больше не сумел повторить свой успех, но принципиальная возможность была доказана.
Другой случайностью, которая помогла Филатову, был случай, когда один из больных, назначенный на операцию, не явился, и живую роговицу, предназначенная для этого больного, «положили» на ледник на несколько дней. Роговица сохранила жизнеспособность, была благополучно пересажена и не помутнела.
Вот тут у Филатова все и «сошлось». Догадка была неожиданной. Что, если роговицу как раз и не нужно пересаживать свежей? Что, если ее как раз лучше подержать несколько дней в холоде? Особых теоретических объяснений этой догадке на тот момент не было и быть не могло – такой подход шел вразрез со всем, что было известно медицине. Но именно эта догадка и оказалась правильной. Такая роговица лучше приживается и (вот он, прорыв!) не мутнеет.
Было у этого метода и еще одно преимущество. Пожалуй, главное. Впервые в мире пересаживали, с успехом пересаживали, трупную роговицу. А это открывало доступ к практически неограниченному источнику роговиц.
Весь прогресс в лечении бельма до 6 мая 1931 года наталкивался на одно, но непреодолимое препятствие. Для пересадки требовалась роговица со свеже, только что удаленного глаза. А где такие брать? Ситуации, когда нужно удалять глаз, крайне редки. Их буквально единицы за целый год.
К тому же, когда такое все-таки случалось, нужно было проводить две операции практически одновременно – в одному углу операционной удалять глаз, а в другом углу пересаживать роговицу. Насколько легко организовать такую операцию?
Ситуация ухудшалась еще и тем, что офтальмологи, которые не экспериментировали с роговицей, редко понимали просьбы коллег присылать им больных для удаления глаза. Ну или хотя бы срочно присылать свежеудаленный глаз.
Бывали, правда, и другие случаи – однажды врач за тысячи километров привез к Филатову в Одессу сразу двух больных (одному нужно было удалить глаз, а пациентке нужно было сделать пересадку). Или мать привела 9-летнюю девочку, ослепшую после дифтерии, и просила взять роговицу с ее глаза и пересадить ребенку.
В те же годы на Западе для решения этой же проблемы начинали экспериментировать с «банками глаз», которые организовывал Кастровьехо (Ramón Castroviejo Briones). Кстати, в западной литературе именно Кастровьехо считается «отцом» массовых пересадок роговицы.
После удачи 6 мая клиника Филатова – он лично и все его сотрудники – начали охоту за трупными глазами. Родственники не соглашались оставлять покойников без глаз. Сотрудники моргов видели в происходящем что-то подозрительное. В общем, нужны были время, настойчивость и терпеливые разъяснения. Если появлялся труп, у которого разрешали брать глаза, «филатовцы» бежали в морг и в полночь, и на рассвете, и в слякоть, и в мороз. Было несколько случаев, когда ассистенток Филатова забирали с концерта в филармонии или с представления в театре.
Для сотрудников моргов, которые сохраняли скепсис, Филатов устраивал экскурсии в свою клинику, показывал больных и, главное, выздоровевших, с пересаженной трупной роговицей. «Помните труп убитого электрическим током? Вот слепой мальчик, который теперь видит. У него роговицы с того трупа».
Были и другие случаи. К одной из ассистенток пришла старушка для подбора очков, но долго еще не уходила. Выяснилось, у ее умершей дочери взяли роговицу, и старушка хотела встретиться с человеком, который получил эту роговицу. Она думала, что врачи взяли полностью целые глаза и хотела взглянуть в глаза дочери еще раз.
Теперь, когда бельмо оперировали массово, в Одессу хлынули слепые отовсюду. Уже к осени одесситы называли «филатовцами» не сотрудников клиники, а как раз этих приезжих слепых. За несколько лет клиника Филатова прооперировала глаз с бельмом больше, чем их было прооперировано во всем мире за всю предшествующую историю.
Был день, который вспоминал сам Филатов. В тот день его сотрудники натолкнулись на двух мальчиков пятнадцати лет. Один, его звали Вовражко (фамилия? кличка?), прорывался в клинику поздно вечером. В те славные времена охрану несли или престарелые вахтеры, или уборщицы, вот одна из уборщиц его и перехватила на лестнице. Прибежала дежурная ассистентка и увидела два заплаканных глаза – оба с бельмами. Вовражко, будучи слепым, в одиночку, без сопровождающих, приехал из Каменец—Подольского. Ехал 7 суток, на перекладных. Его прооперировали – на обоих глазах удачно. Позже сотрудники клиники обнаружили у Вовражко музыкальный талант. Они же пристроили его в школу. Он стал гармонистом.
Второго мальчика другая ассистентка увидела на улице в момент, когда тот совершал карманную кражу. Что-то в его движениях насторожило врача, и она схватила его за руку не столько, чтобы предотвратить преступление, сколько чтобы рассмотреть его глаза. Он был слепой. Как он умудрялся воровать, непонятно. Его оперировали, и зрение полностью вернулось. Он был бездомным сиротой, и сотрудники клиники устроили его на завод. Он стал мастером, женился, до самой войны часто навещал клинику.
Вся Одесса знала про массовые операции у Филатова. Но весь остальной Союз этому не верил. Даже собственно не в массовость операций. Не верили самой операции. Пересадка трупной роговицы считалась невозможной. Не верили ни статьям, ни письмам, ни фотографиям.
В 1933 году на ежегодном собрании офтальмологов, которое проходило в здании Московской глазной клиники, на сцену один за другим поднялось 4 человека. И рассказали свою историю: бельмо, слепота, операция у Филатова, полноценное зрение сейчас.
Интересно, что Филатов как раз в этом самом здании Московской глазной клиники начинал свою карьеру. За тридцать лет там ничего не изменилось. Но среди собравшихся уже не было создателя общества глазных врачей, учителя Филатова профессора Крюкова, который нанял в свое время Филатова сюда прямо из университета. Не было уже и профессора Головина, который пригласил Филатова в Одессу, а потом передал ему кафедру, уезжая, чтобы возглавить как раз в эту глазную клинику.
Собственно, история о том, как был придуман метод массового лечения бельма, на этом заканчивается. Дальше триумф Филатова. Спустя еще три года он построил собственный научно-исследовательский институт. В 1940-м он стал лауреатом Сталинской премии. Конечно, Филатов стал академиком двух академий. В 1950 Филатова выдвигали на Нобелевскую премию.
Но признание, которое Филатов получил после выступления на собрании офтальмологов в 1933 году, не остановило его научную работу. Он, например, заметил, что при определенных условиях подсадка роговицы приводит к тому, что бельмо рассасывается – частично или даже полностью. Другими словами, он научился лечить бельмо без пересадки!
Интересные факты:
Филатов закончил Симбирскую классическую гимназию, ту самую, где директором был отец Керенского и в которой в разные годы учились сам Керенский, Ленин и Курчатов. Говорят, Филатов оперировал Сталина. Официальных подтверждений этого нет. Странность в том, что Филатов-то был врачом из провинции, а в Кремлевской больнице хватало своих, надежных, проверенных товарищей. Да и та же Московская глазная клиника оставалась головным учреждением. Но пригласили все-таки Филатова.
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Википедия; Поповский А.Д. На грани смерти и жизни, 1971; Шойфет Михаил 100 великих врачей, 2008; и конечно профессиональная литература!
1938 год - Монблан, слепые дети и пороки сердца
3 декабря 2020 года (да, три недели назад) в Бостон-Коммон, т.е. на «общинных землях Бостона», старейшем городском парке США, разбитом в далёком 1634 году и находящемся в самом центре Бостона, зажгли рождественскую ёлку. Процедуру в прямом эфире транслировало два телеканала. Конечно, присутствовали мэр Бостона и 20 тысяч зрителей. Это была 48-я ёлка, подаренная Бостону канадской провинцией Новая Шотландия.
В провинции Новая Шотландия возможность оплатить доставку ёлки в Бостон (около 200 тысяч американских долларов) ежегодно предоставляют частному лицу как особую честь. Для выбора ёлки в провинции есть должность Специалиста по Ёлке (Christmas Tree Specialist). Нынешний специалист занимает эту должность уже 20 лет. Когда ёлку срубают, присутствуют мэр города Галифакса (столицы провинции), консул США, канадская конная полиция, городской хор, школьники города, городской волынщик, городской глашатай (у них и такая должность есть – сохраняют специально для этой церемонии). Когда ёлка покидает Галифакс, школьники города поют рождественские песни. Когда ёлка прибывает в Бостон, встречать её с рождественскими песнями выходят выигравшие эту честь школьники города. Кроме основной, большой ёлки, Новая Шотландия также дарит ёлки поменьше бостонским приютам для бездомных.
Всё это является своеобразным «спасибо», которое Новая Шотландия говорит Бостону за помощь, оказанную в декабре 1917 года.
В 8:45 утра 6 декабря 1917 года в узком проливе, соединявшем гавань Галифакса с океанским заливом, столкнулись норвежское судно «Имо», которое пустым шло в Нью-Йорк за гуманитарной помощью для воюющей Бельгии, и французский военный транспорт «Монблан», который из Нью-Йорка вёз воюющей Франции 2 300 тонн пикриновой кислоты, 200 тонн тротила, 10 тонн пироксилина и 35 тонн бензола. Вспыхнул пожар. Этот пожар привлёк множество зрителей – жители города, особенно дети, прильнули к окнам, чтобы поглазеть на невиданное зрелище.
Через 20 минут, в 9:04 утра прогремел взрыв мощностью 2,9 килотонн, самый мощный взрыв доядерной эпохи. Для сравнения мощность «Малыша», атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму, была 15 килотонн. В эпицентре взрыва температура превысила 5000 градусов, а давление – несколько тысяч атмосфер.
В городе с населением 60 тысяч человек взрыв сразу убил около 2000 человек (1782 погибших известны поимённо). Многие тела разбросало на километры от Галифакса, так что последнее из обнаруженных тел было найдено лишь спустя полтора года. Ранения получили 9000 человек (из них 300 умерли). Дети, прильнувшие к окнам, были ослеплены осколками оконного стекла. Всего было повреждено 5900 глаз.
Был полностью снесён городской район Галифакса под названием Ричмонд, а также постройки в других районах на 800 метров вглубь города – всего 1630 домов. В радиусе 2,6 километров дома были разрушены (всего – 12 тысяч зданий). Тысячи домашних печей и горевших в домах газовых, керосинных и масляных светильников перевернулись, вызвав пожар в уцелевших домах. В целом без крова над головой осталась 31 тысяча человек. Считается, что прямой ущерб городу составил 591 млн сегодняшних долларов США.
Дно гавани обнажилось – вода испарилась или была выброшена на берег. Цунами высотой 18 метров снесло на противоположном берегу гавани городок Дартмут, убив около 100 человек, и индейское поселение Микмак (ещё несколько десятков смертей).
Судно «Имо» выбросило на сушу. От «Монблана» ничего не осталось. Ствол его 90-мм пушки испарился, а то, что осталось от пушки, упало в 5,6 километрах от места взрыва. Якорь «Монблана» весом полтонны упал в городке Армдейл в 3,2 километрах.
На железнодорожной станции разбросало 500 вагонов.
Ударная волна ощущалась в 207 километрах от Галифакса.
Сила взрыва была такова, что с людей, оказавшихся на улице, срывало одежду.
Когда на «Монблане» начался пожар, Патрик Коулман, железнодорожный служащий, вернулся на станцию (230 м от гавани), потому что знал о грузе «Монблана». Двадцать минут до взрыва он потратил на то, чтобы рассылать радиограммы на приближающиеся к Галифаксу поезда. Только на поезде №10 это спасло жизни 300 пассажирам. Этот поезд, остановившись на подъездах к городу, преградил путь тем поездам, которые не получили радиограммы и которые иначе въехали бы на станцию в момент взрыва. Сам Коулман погиб.
Никто в близлежащих к Галифаксу городах не был готов к катастрофе такого масштаба. Больницы быстро заполнились, пожарные со всей провинции погасить пожар не смогли. Военные корабли стали прибывать в гавань, но они в первую очередь организовывали оборону города, поскольку сначала все думали, что катастрофа явилась результатом атаки немцев.
Команды этих кораблей через несколько часов, когда стало ясно, что неприятеля рядом нет, составили костяк организованной помощи городу. К ним присоединились пассажиры поезда №10 – того, который спас Коулман. Сам поезд загрузили ранеными, и он уже в 1:30 дня отбыл по направлению к городу Труро, где, как считалось, больницы ещё не были забиты пострадавшими. Из самого Труро в Галифакс ещё в начале одиннадцатого отправился экстренно сформированный эшелон, который вез лекарства и еду. Назад в 3 часа дня он забрал несколько сот раненых.
И тут пошёл снег. Он не прекращался два дня, сопровождался метелью и сильным ветром. Так, например, 7 декабря выпало рекордных 41 см. Спешащие на помощь Галифаксу поезда вынуждены были остановиться, в том числе и первый из эшелонов, сформированных в Бостоне (он отправился из Бостона в 10 вечера в день взрыва).
Этот эшелон прибыл в Галифакс только утром 8 декабря. На нём было 12 хирургов, медсестры, один вагон с лекарствами и медицинским инструментарием, все остальные вагоны были забиты едой. Следом пришло два эшелона (один за другим, они вышли из Бостона одновременно) с тёплыми вещами, палатками, едой и полностью оборудованным госпиталем на 500 коек со всем персоналом. Этим сдвоенным поездом командовал хирург Уильям Лэдд (William E. Ladd). Следом шли другие эшелоны – помощь прибывала из Бостона каждый день.
Катастрофа имела много последствий. Одно из них – рождественская ёлка, которую теперь ежегодно присылают в Бостон из Галифакса. Ещё одно – Галифакс стал общеканадским центром по лечению слепоты. Но для мировой медицинской науки главным последствием стал сам Лэдд.
Лэдд вернулся из Галифакса совершенно другим человеком. Там, в разрушенном городе, Лэдд был поражён тем, как мало врачи могут сделать для помощи пострадавшим детям. Ещё больше его поразило, что даже посреди столь масштабной катастрофы сохраняется социальное и имущественное неравенство, и одним пострадавшим детям уделяется много внимания, а другие пострадавшие дети просто игнорируются. Лэдд больше не думал о деньгах и карьере. Всё, что его волновало, - это качество медицинской помощи детям, всем детям, без различия.
Эта фраза стала настолько избитой… Кто из врачей скажет обратное? Но Лэдд на самом деле изменил свою жизнь в соответствии с этим принципом. И стал основоположником детской хирургии.
Лэдд оставил частную практику и устроился в Бостонскую детскую больницу (Boston Children's Hospital). Это теперь это ведущая педиатрическая больница мира, база Гарвардской медицинской школы, а тогда это была благотворительная больница, в которую родители могли отдать своих детей только от безысходности, в ситуации, когда с деньгами совсем плохо, а дома лечить ребёнка уже невозможно.
Лэдд бескомпромиссно боролся за качество лечения, ему было плевать, сколько что стоит и получает ли он сам зарплату. Такой подход постепенно собрал вокруг него таких же энтузиастов-бессребреников. Другие там просто не выживали – зарплаты были мизерные, а чести лечение детей нищих не прибавляло. Врачи трудились в этой клинике только ради того, чтобы лечить детей – хорошо лечить. Эта группа врачей и совершила множество научных открытий и прорывов, сделавших Бостонскую детскую лучшей педиатрической больницей мира.
Энтузиастами управлять сложно – даже их лидеру. Этих энтузиастов не интересовали ни карьера, ни деньги – так же, как и самого Лэдда. Сотрудников Лэдда интересовало лишь лечение детей. И для лечения детей они могли с лёгкостью пойти наперекор любому авторитету – так же, как и сам Лэдд. Только он шёл наперекор «посторонним» авторитетам, а собравшиеся вокруг него энтузиасты шли наперекор не только «посторонним» авторитетам, но и его собственному. Лэдд терпел, если видел, что это на пользу больным детям. В глазах этих людей излечивание пациента оправдывало всё – что бы то ни было. Эта группа людей и их необычные рабочие отношения и были главным результатом спасательной экспедиции Бостона в Галифакс.
В 1938 году к одному из таких сотрудников Лэдда доктору Роберту Гроссу (Robert Edward Gross) привели Лоррейн Суини, 7-ми лет. У девочки был врождённый порок сердца – кровь из легочной артерии у неё частично «сбрасывалась» в аорту, не доходя до лёгких.
Во внутриутробном периоде жизни лёгкие не функционируют, они не расправлены. Сердце, как и положено, гонит кровь в малый круг кровообращения, но малый круг кровообращения ещё не работает, и кровь по особому протоку сбрасывается в большой круг кровообращения, в проходящую рядом аорту. Название протока, который это делает, легко запомнить – Боталлов.
С первым вдохом новорождённого лёгкие расправляются, сосуды лёгких «раскрываются», и кровь наконец может в них зайти. В Боталловом протоке резко падает давление. Тут же выделяется особый гормон, который ещё больше сокращает этот проток. Проток будто бы спазмируется. В течение следующих 20 часов он зарастает. У нас от него остаётся тяж, связка между легочной артерией и аортой.
У одного из 2000 доношенных и одного из 5 недоношенных новорождённых проток не схлопывается, остаётся открытым и продолжает функционировать. Часть крови, которая должна была пройти через лёгкие, через них не проходит, а значит, не насыщается кислородом. Весь организм находится на постоянном кислородном голодании. У таких детей беспрерывная тяжёлая одышка. Они после каждого усилия надолго замирают неподвижно. Они бледны, будто лист бумаги. Шум крови в Боталловом протоке у этих детей подчас слышен даже на расстоянии. До взрослого возраста эти дети не доживают.
Очевидным выходом кажется вскрыть грудную клетку, отодвинуть рукой лёгкое, от бьющегося сердца «пройти» пальцем по аорте, отыскать Боталлов проток и перевязать его. Во времена Лэдда и Гросса такая операция, однако, была немыслима. Если операцию не делать, больной ребёнок будет завтра жить. И послезавтра. И умрёт ещё не скоро, через много лет, когда ему исполнится 15-25 лет. А если сделать такую операцию, то он умрёт сегодня, здесь и сейчас, под скальпелем хирурга. Никто подобных операций, естественно, делать не пытался.
Это матери Лоррейн и объяснил Лэдд. Это же объяснил и Гросс. Но Гросс ещё добавил, что, как ему кажется, он знает, как сделать эту операцию, он много тренировался на собаках и трупах (у Лэдда, как ни крути, работали только энтузиасты!).
Мать понимала, что отдавая дочь хирургу, она фактически отдаёт её на смерть. Но и не отдать тоже означало обречь ребёнка на смерть, только отсроченную. Мать посоветовалась со священником и решилась.
Гросс пошёл к Лэдду, и Лэдд делать эту операцию запретил – категорически, наотрез. Со всех точек зрения такая операция была бы убийством.
Тогда Гросс дождался, пока Лэдд уедет в отпуск (в Европу). Едва корабль Лэдда отчалил от американских берегов, старшая сестра привела Лоррейн в больницу – якобы, проведать больного родственника. В больнице пути Лоррейн и доктора Гросса в одном из коридоров «пересеклись», Гросс взглянул на девочку и объявил, что её состояние весьма тяжёлое и она нуждается в срочной госпитализации. Лоррейн отвели в палату. Ребёнок, однако, столь нежданного поворота испугался и при первой же возможности прошмыгнул между ногами врача. У Лоррейн хватило сил сбежать по лестнице, выскочить на улицу, но у первого же рекламного щита она вынуждена была лечь на тротуар и замереть неподвижно. Там её и нашли.
После такого происшествия даже самый решительный врач заколебался бы. Но не Гросс.
26 августа 1938 года операция все-таки была проведена.
Пациентка выжила.
К Лоррейн потянулась вереница изумлённых врачей со всего Бостона и даже из других городов. Пришлось выписку Лоррейн задержать на две недели – чтобы на неё успели взглянуть хотя бы наиболее прыткие коллеги.
Из отпуска срочно (насколько позволяли тогдашние возможности) вернулся разъярённый Лэдд. И с порога уволил Гросса. Хорошо ещё, что под суд не отдал, ведь Гросс, как ни крути, совершил преступление.
Гросс уехал на ферму, которая когда-то принадлежала его отцу. Там он занялся разведением цыплят. Ну и что? Нужное, благородное дело.
Всё решило выздоровление Лоррейн. То, что шло на пользу больным детям, Лэддом всегда автоматически прощалось. Даже преступления.
Отношения остались натянутыми, но это не мешало им работать вместе, проводить замечательные эксперименты и писать потрясающие медицинские книги. Уходя в отставку, Лэдд, правда, просил не назначать после себя Гросса главврачом, но в изящном манёвре Гросса сначала назначили исполняющим обязанности, потом несколько лет «искали» на это место кого-нибудь «подходящего», но «не нашли». Так Гросс занял место Лэдда. В медицинской школе Гарварда Гросс 40 лет занимал профессорскую должность, носившую имя Лэдда. А в 1965 году был даже награждён Американской Академией педиатров медалью Лэдда.
К моменту собственного выхода на пенсию в 1972 году Гросс успешно перевязал открытый Боталлов проток 1610 раз.
Говорят, Гросс-пенсионер как-то пригласил на ужин Лоррейн, уже мать двоих детей и бабушку трёх внуков, и там сказал ей, что страшно благодарен ей, что она не умерла. «Иначе мне пришлось бы всю жизнь разводить цыплят».
Так оказались связаны бостонская рождественская ёлка и лечение врождённых пороков сердца.
Интересные факты:
· По состоянию на сентябрь 2019 года Лоррейн, уже неоднократная прабабушка, была жива и достаточно активна, чтобы участвовать в церемонии открытия детских спортивных игр в Бостоне (на фото);
· После выхода на пенсию Гросс признался, что с детства слеп на один глаз. Всю свою жизнь он боялся в этом признаться, считая, что отсутствие объёмного зрения, в отличие от медицинских преступлений, на самом деле поставит крест на нём как на хирурге. Катаракту Гроссу удалили, и на пенсии он наслаждался тем, чего был лишён с детства, – полноценным зрением.
____________________________________
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Boston Globe, 27/09/2019: «At 88, she recalls…»; Boston Herald, 20/11/2020: «Boston’s official Christmas Tree…»; Karger S. Pediatric neuroscience, 1986; Moore F.D. Robert Edward Gross, 1988; Википедия; Сайт мэрии Бостона; Шифрин М. «Сто рассказов…», 2019; и конечно профессиональная литература!
1943 год - лучистые грибки на мосту в Америку
В августе 1946 г. в СССР нанёс визит 58-летний Зельман Яковлевич Ваксман (Selman Abraham Waksman). Он был звездой первой величины в медицинской науке, одним из тех учёных, за каждым словом которых следит весь мир. Ваксман тогда ещё не получил Нобелевскую премию, но никто не сомневался, что он её получит (и это случилось через 6 лет). Одной из целей его приезда было забрать из родного городка Новые Прилуки Винницкой области в Америку друзей детства и свою первую любовь. Ваксман был достаточно знаменит, чтобы надеяться, что по его просьбе их выпустят из СССР. Он был достаточно богат, чтобы помочь им потом обустроиться в Америке. Но, оказалось, вывозить некого. В годы нацистской оккупации в Новых Прилуках всех евреев согнали в гетто, выжили единицы.
Ваксман приезжал в Новые Прилуки за 16 лет до этого, в 1930-м. И в 1929-м. И в 1924-м. Он видел, как постепенно разрушается городок, как тонет он в грязи и безысходности, как опускаются люди. Каждый раз вокруг Ваксмана собирались его друзья. Их разговоры, в общем-то, сводились к одному — забери нас отсюда. Но тогда Ваксман был никем — как он мог помочь этим людям выехать из СССР? Но даже если бы его друзья как-то сумели выбраться из страны, у него в те времена не было денег, он не мог им помочь с устройством на новом месте.
Теперь мог, ведь он был «отцом антибиотиков». Увы, было слишком поздно.
Собственно, это Ваксман придумал в 1942 году само слово «антибиотик». Он основывался на описательном слове «антибиозис», которое использовал Вюийемен для описания действия ранних противомикробных препаратов.
Эрлих открыл сальварсан (1907, Нобелевка 1908). Пенициллин, как и медицинский эфир, открывали столько раз, что даже трудно сказать, кому по высшей справедливости следует отдать приоритет, но «донёс» до сознания человечества, что такое вещество должно существовать, описал его возможные свойства и указал, где именно его нужно искать, Александр Флеминг (1928, Нобелевка 1945). Домагк открыл сульфаниламид (1932, Нобелевка 1939). Всё это были единичные победы, грандиозные по сути, но не открывавшие для человечества новый мир.
Новый мир, мир, в котором для борьбы с инфекциями существуют десятки «пенициллинов», открыл именно Ваксман. И речь шла не только о множественности антибиотиков как теоретической возможности. Группа Ваксмана сама открыла 15 антибиотиков, в т.ч. актиномицин (дактиномицин), клавацин (патулин), стрептотрицин, гризеин, фрадицин, фумагицин, кандицидин, кандидин. И, конечно, стрептомицин, официально — второй после пенициллина антибиотик «в узком понимании этого слова» (1943, Нобелевка 1952). И, само собой, неомицин (1949).
Почему отцом антибиотиков стал именно Ваксман? Во-первых, потому что уехал из Российской империи. Трудно сказать, когда и в каком виде появилось бы всё наше разнообразие антибиотиков, если бы Ваксман в 1910 году поступил в Одесский университет, как и планировал. Дело не в Одесском университете как таковом, Одесский университет был, как-никак, родным для Мечникова, Хавкина и Филатова. Дело в том, что Ваксман бы застрял в Российской империи в канун всего того, что случилось дальше. За полгода до окончания одесской гимназии, однако, у Ваксмана умерла мать. Его угнетало всё, что было связано с её смертью — и то, как он без билета пробирался в ночном поезде в Винницу, и врачи, которые говорили, что ничего сделать нельзя (а потом он узнал, что сделать, в общем-то, что-то было можно), и ощущение одиночества, охватившее его после похорон. Ваксман бежал от всех этих ощущений, бежал как можно дальше. А дальше всего для новоприлучан 1910 года была Америка. В Нью-Джерси жил его двоюродный брат, который разводил цыплят. К этому родственнику Ваксман и отправился.
Во-вторых, Ваксмана сделало Ваксманом простое отсутствие денег. Будь у него деньги на университет, он бы поступил на медицинский факультет. Но денег не было, и он поступил в ничем не примечательную сельскохозяйственную школу при третьеразрядном в те времена колледже Ратгерса в Нью-Джерси (кстати, университет Ратгерс стали позже всемирно известным только и исключительно благодаря Ваксману — ни одного учёного, круче Ваксмана, этот университет не знал). Плата за учёбу в сельхоз школе была чисто символической. Там можно было бесплатно жить на ферме. Но при этом там можно было изучать микробиологию, которая в те времена уже прочно в умах ассоциировалась с медициной. Объединение микробиологии и сельскохозяйственной направленности учёбы привело к тому, что Ваксман занялся микробами почв, и это оказалось ключом к миру антибиотиков.
В-третьих, Ваксман страстно полюбил нечаянно им обретённую науку о микробах почвы. От этой увлечённости и родились его победы. Сама идея, что исцеление может таиться в почве могла прийти в голову только Ваксману, ведь со времён Пастера и Коха все, весь мир, панически боялись загрязнения раны почвой, почва виделась как скопище болезнетворных микроорганизмов.
Благодаря этой увлечённости у Ваксмана в какой-то момент в руках оказалась самая обширная коллекция почвенных микробов и микроскопических грибков в мире – 500 видов. Такое в одночасье не создашь. Ваксман 25 лет собирал всех этих невидимых обитателей почвы, собирал повсюду, поддерживал их живыми, чтобы однажды осознать, что количество перешло в качество, что многочисленность и разнообразие собранных видов даёт множество никем не виденных, никем не опробованных, никем не изученных новых веществ, которые эти микроскопические существа продуцируют.
Увлечённость заразна, и как-то само собой так получилось, что вокруг Ваксмана собралась группа людей, которые не просто выполняли инструкции, а любили то, что они делают. Эти люди проявляли инициативу, делали больше, чем от них ожидалось, делали ночью и на выходных, делали дома и в увеселительных поездках. Поэтому практически для каждого антибиотика, созданного группой Ваксмана, рядом с именем самого Ваксмана как первооткрывателя стоит имя ещё кого-то.
Эта же увлечённость гнала Ваксмана вперёд, заставляла искать способ получить завтрашний ответ уже сегодня. Он придумал нечто, что теперь называется массовым скринингом. Тысячи веществ, полученных из сотен видов микроскопических обитателей почвы, «пробовались» на сотнях болезнетворных бактерий. Поскольку речь шла о миллионах комбинаций, Ваксман придумал полу-автоматический процесс — горизонтальное поле с рядами колоний микроорганизмов (чаще всего грам-негативных), на которые из вертикальных колонок рядами же по капле подаются испытуемые вещества. При таком дизайне за одно движение экспериментатора испытуемое вещество попадало сразу на десятки колоний. При таком дизайне легко можно было «считывать» результат — глаз мог одновременно видеть десятки рядов с десятками колоний в каждом ряду и легко заметить, если какая-то из колоний погибла. Метод Ваксмана больше не полагался на старую добрую удачу, когда учёный случайно наталкивается на какое-то явление и от этого учёного требуется заметить это явление, не пройти мимо него (именно так, как мы знаем, Флеминг заподозрил возможность существования пенициллина).
При этом Ваксман не занимался «тупым» перебором комбинаций всех случайных веществ со всеми случайными микробами. Напротив, он искал там, где существовала обоснованная возможность удачи. Он знал, например, что палочка туберкулёза, попадая в почву, гибнет. Оставалось лишь найти, какой именно микроскопический обитатель почвы её убивает. И как.
В 1943 году к группе Ваксмана в качестве аспиранта присоединился Альберт Шац. Его диссертационные исследования завершились изолированием двух новых штаммов Streptomyces griseus (т.е. созданием чистых колоний двух новых разновидностей этого микроорганизма).
Из этих-то штаммов и было выделено вещество, которое Ваксман назвал стрептомицином. Оно было явным «пенициллином» (т.е. в нашей терминологии антибиотиком) — убивало кучу разных микроорганизмов, но обладало удивительной способностью убивать так называемые грам-негативные микроорганизмы, то, на что настоящий пенициллин способен не был. В частности, стрептомицин «в пробирке» убивал туберкулёзную бактерию.
В 1945 году Ваксман и Шац подали совместную патентную заявку на это новое лекарство. Ваксман по тогдашнему закону не обязан был включать Шаца в патент, поскольку Шац в момент открытия стептомицина был аспирантом, он выполнял работу, «чтобы научиться работать», но все-таки Ваксман его включил.
К моменту открытия стрептомицина у Ваксмана, университета Ратгерс и фармкомпании Мерк уже пять лет существовало соглашение об эксклюзивных правах на все созданные препараты. По этому соглашению университет должен был получать 4% от мировых продаж, а Ваксман и Шац — 1% (Ваксман гораздо больше, чем Шац).
Настало время испытаний препарата на животных. И тут выяснилось, что уже некоторое время некие Фелдман и Хиншоу (ветеринар и терапевт, оба из знаменитейшей клиники Мэйо) подпольно, по выходным, ночами, в отпуске колют морским свинкам на ферме Фелдмана самые различные вещества в надежде найти эффективное средство против туберкулёза. Их самодеятельность грозила увольнением для обоих, но Мерку для испытаний стрептомицина нужен был отработанный способ моделировать туберкулез на животных, а Фелдман и Хиншоу как раз такой и разработали! Авантюристам прислали ваксмановский стрептомицин для испытаний. И немедленно оказалось, что в руках у исследователей находится первый в истории эффективный препарат против туберкулеза. Да еще и практически безвредный.
Фелдман и Хиншоу, как и полагается настоящим авантюристам, бросились без разрешения Мерка пробовать лекарство на человеке. В начале 1944 года они спасли от туберкулезного менингита маленькую девочку. 20 ноября 1944 начались настоящие, разрешенные Мерком испытания на людях, и к апрелю 1945 года произошло первое чудо — полностью выздоровела умиравшая от легочного туберкулеза 21-летняя девушка.
Дальше случилось нечто, что Мерк и Ваксман рассказывают по-разному. В интерпретации Ваксмана: Ваксман понял, что Мерк выпустит стрептомицин на рынок по заоблачной цене и захотел пересмотреть эксклюзивный контракт так, чтобы препарат могли выпускать и другие компании — конкуренция должна сбить цены. В интерпретации Мерка: Мерк понял, что его мощностей не хватит, чтобы произвести столько препарата, сколько нужно миру, и решил отказаться от эксклюзивности, чтобы препарат могло производить сразу несколько компаний.
В любом случае, отмена эксклюзивности означала, что Мерк получит меньше прибыли, а значит, нужно было пересмотреть соглашение о платежах разработчику. Ваксман и Шац отказались от своих отчислений. Отказался от части своих прав и университет Ратгерс. Эксклюзивность была отменена, и стрептомицин стремительно распространился по той части мира, которая находилась за тем, что через несколько месяцев назовут Железным занавесом. Завозить стептомицин (как стратегическую технологию) в СССР и контролируемые им страны было запрещено.
Итак, университет сохранил права на некоторые отчисления от Мерка и стал из них выплачивать Ваксману «повышенную» зарплату. Этой повышенной «зарплаты» хватило, чтобы Ваксман стал миллионером. Для понимания цифр — в 1952 году Ваксман получил за стрептомицин Нобелевскую премию, которая в то время составляла треть миллиона сегодняшних долларов. Незадолго до этого Ваксман подарил своему университету 10 миллионов сегодняшних долларов, как считается, половину уже заработанного и того, что ещё будет заработано, для организации того, что сегодня называется Институтом Ваксмана.
Шац денег не получал и Нобелевскую премию не получил тоже (в те времена Нобелевский комитет не присуждал премию «исполнителям»). Шац пошёл в суд. Университет Ратгерс и Ваксман предпочли не судиться, а заплатить ему 1,2 млн сегодняшних долларов компенсации, а также выделить ему и остальным 26 членам группы Ваксмана долю от отчислений (Шацу из них досталась львиная доля — эквивалент 150 тыс сегодняшних долларов в год). Трудно судить людей другой эпохи, но, наверное, Шац был прав. Тем не менее, этот поход в суд научное сообщество восприняло как чёрную неблагодарность, назвало Шаца сутягой, и Шац был вынужден уехать в Латинскую Америку (в основном, он работал в Чили). В США заметных научных постов он не занимал. Кроме участия в открытии стрептомицина, Шац прославился ещё тем, что резко возражал против флюоризации питьевой воды, а также разработал теорию гибели динозавров из-за изменения состава растительности и, соответственно, состава микробов. В 1994 году, однако, когда университет Ратгерс осознал, что ничего круче стрептомицина его учёные в науке не сделали, университет позвал единственного дожившего к тому моменту участника этой истории, Шаца, и наградил его специальной медалью. Комната в лаборатории Ваксмана, где Шац работал, была превращена в музей. Из-за этой истории в США был в 1950-е принят закон, который обязал учитывать аспирантов при распределении «плюшек» от открытий.
Но до Нобелевской премии нужно было ещё дожить. На улице шёл 1946 год. Ваксман приехал в СССР и, как оказалось, он, несмотря на запрет, привёз в кармане (буквально, в кармане) 30 граммов стрептомицина. Ещё до этого в СССР успели контрабандой привезти курсовую дозу стрептомицина, так что Ваксман познакомился со спасённой от туберкулёзного менингита 9-летней Ниночкой, первым в СССР пациентом, вылеченным стрептомицином. Ниночка читала Ваксману стихи, Ваксман что-то ей отвечал, хотя Ниночка к тому моменту из-за менингита полностью потеряла слух.
Стрептомицин был самым настоящим чудом. В 1944 году смертность от туберкулёза в США составляла 42,9 на 100 тыс населения, в 1947 — 33,5, в 1950 — 22,2. В Англии упала с 50,6 в 1945 до 18,6 в 1953 (и составляет менее 1 сегодня). В индийском Дели смертность была 132 на 100 тыс населения в 1941 году и 36 в 1950.
Эра наивного оптимизма по поводу туберкулёза продлилась недолго. Уже в 1950 году туберкулёзом заразился тот самый Фелдман, и вдруг оказалось, что его болезнь стрептомицин не берет. В том же году от такого же туберкулёза, не поддающегося стрептомицину, умер Джордж Оруэлл, автор «1984». Всего 7 лет хватило, чтобы появился новый вариант палочки Коха — резистентной к стрептомицину. Дальнейшая борьба с туберкулёзом уже шла «наперегонки» — успеть создать лекарство или схему лечения, которые будут эффективны хотя бы несколько лет, до того, как возбудитель туберкулёза станет к ним резистентным. Сегодня в мире больны туберкулёзом 10 миллионов человек, из них до 500 тысяч имеют форму, которая резистентна по крайней мере к 2 противотуберкулёзным лекарствам одновременно, а из них до 19% — к 4.
____________________________________
Использованные источники: Chemical & Engineering News, Selman…, 2000; Gingsberg J. Selman…, 2005; Hotchkiss R. Selman…, 2003;Woodruff H.B. Selman…, 2014; Yaqub F. Historical Profile…, 2014; Википедия; Глязер Г. Новейшие…, 1966; ВОЗ, 2021; Кушнерова М. Зельман…, 2013; Пухлик Б. Открытие стрептомицина…, 2003; Шифрин М. 100 рассказов…, 2019
1966 год - метеорит, чистая комната и 5 смертей
В августе 1924 г. в городке Бейвей (Нью-Джерси) несколько рабочих только что построенного завода стали странно себя вести. Они бредили, путались в месте и времени, выпрыгивали из окон. При этом они кричали от острой боли в мышцах, жаловались на слабость и странный привкус во рту. Моча у них была похожа на кровь. В течение двух месяцев таких случаев было 32. Пятеро рабочих умерли. Штат Нью-Джерси закрыл завод из-за подозрений в профессиональном отравлении. Коронер вскоре установил, что причиной странного заболевания был производимый на новеньком заводе недавно изобретенный тетраэтилсвинец, антидетонирующая присадка для бензина.
Свинец, попадая в организм, ведет себя как цинк и железо. Он встраивается в молекулы, в том числе и молекулы ферментов, вместо цинка и железа. Такие молекулы перестают выполнять свои функции. Свинец, например, блокирует передачу импульсов от нервных клеток к мышцам, воздействует на рецепторы, отвечающие за память и обучение.
Две корпорации пополам владели патентом на ТЭС – «Дженерал Моторс» и «Стандарт Ойл» (ныне Экссон). С их поддержкой изобретатель тетраэтилсвинца Миджли (Midgley) попытался доказать, что ТЭС безопасен. На специально созванной пресс-конференции он лил ТЭС себе на руки, около минуты вдыхал ТЭС, держа колбу возле носа, и, вроде бы, был убедителен. Через месяц, однако, он тяжело заболел. До его болезни корпорации успели организовать «общеамериканскую» научную конференцию по безопасности ТЭС, на которую правдами и вполне реальными неправдами не пустили ни коронера, который вел расследование, ни журналистов, которые задавали неудобные вопросы. И все равно конференция из-за скандала закончилась в тот же день, хотя должна была длиться три дня.
Расследование продлилось два года. Было установлено, что причиной отравлений был именно ТЭС. Более того, армия США признала, что в свое время рассматривала ТЭС как кандидата в боевые отравляющие вещества, и ее остановила только высокая стоимость вещества. ТЭС жирорастворим и легко проникает через кожные покровы и эпителиальную выстилку легких, что и делает его таким опасным. Корпорации согласились, что на заводах ТЭС все-таки нужно предпринимать меры безопасности, рабочим раздали резиновые перчатки и респираторы, ученые стали разрабатывать «следующие, более безопасные» поколения ТЭС, и на этом, казалось бы, инцидент был исчерпан.
А как же ТЭС, который добавили в бензин? Как же работники бензозаправок, водители, прохожие на тротуарах вдоль улиц? Всем внушали, что, да, тетраэтилсвинец опасен в больших количествах, но сам свинец – нет, поэтому использование крошечных долей ТЭС в бензине безопасно.
Разрасталась агрессивная рекламная компания. Свинцовые краски ярки и долго не блекнут! Насыщенное свинцом стекло электрических ламп пропускает больше света! Галоши с примесью свинца служат вдвое дольше! Детям нравятся свинцовые солдатики! Если в СССР лучшим другом всех детей был Сталин, то в США им был мультяшный герой по имени «Свинец». В кинотеатрах крутили мультики про его веселые приключения.
Кроме эмоциональной базы корпорации подводили под повсеместное использование свинца и базу научную. Был нанят вполне уважаемый профессор Калифорнийского университета Роберт Кехо (Robert A. Kehoe), и он проводил одно исследование за другим, доказывая, что свинец безопасен.
Производство ТЭС росло вместе с ростом автомобильной промышленности. В год производилось 60 миллионов тонн.
Не признавать, что свинец как таковой опасен, было невозможно, но корпорации строили свою аргументацию на том, что с опасными количествами и опасными формами свинца «обычные люди» не сталкиваются. Свинец – неотъемлемая часть окружающей среды. Работа с ним, да, может вызывать профессиональные заболевания, но это легко исправить, отрегулировав процесс производства. Что касается «людей с улицы», то ничтожные количества свинца тут и там не влияют на «общий свинцовый фон». Даже если убрать свинец из бензина и всех изделий, человек все равно будет ежедневно сталкиваться приблизительно с тем же его количеством этого металла, поскольку свинец в естественных условиях есть повсюду.
Приводился и аргумент про Древний Рим. Римляне знали, что свинец вреден для людей, приводит к бесплодию, сводит с ума, и все равно делали из свинца трубы. Настолько эта практика была широко распространена, что в одной из римских колоний аборигены называли «свинцом» сам водопровод. Это слово у них сохранилось, и по-английски «водопровод» звучит как plumbing (от plumbum – свинец). Свинцом римляне обшивали свои бассейны, им же подслащивали слишком кислое вино и покрывали изнутри чаны и горшки. Свинец был дешевый, ковкий, легкий в обработке металл. Римляне отлично отдавали себе отчет в том, что максимальная продолжительность жизни рудокопа на свинцовых шахтах составляет полгода, но это были рабы и это было вдали от городов! А какое влияние оказывало повсеместное использование свинца на «обычных людей»? Древние римляне использовали 80 тысяч тонн свинца в год. И что? Они благополучно правили миром в течение тысячи лет!
Аргумент про Древний Рим пал быстро. Сразу несколько историков выдвинули теорию о том, что, возможно, одной из главных причин упадка Римской империи стало именно повсеместное использование свинца. Но главный аргумент – про «естественный свинцовый фон» - оставался в силе.
Оппоненты свинца, однако, не успокаивались. Их аргумент был таким: если мы берем боевое отравляющее вещество и миллионами автомобилей распыляем его по нашим городам в виде бензиновых выхлопов, то это вещество оседает повсюду, накапливается, достигает опасных уровней. Свинец ведь не разлагается, не растворяется, не включается в какие-нибудь природные круговороты. Он просто ложится на нашу одежду, наши подоконники, столы. Вчера легло немного, сегодня еще немного, завтра еще чуть-чуть и так каждый день все 365 дней в году все десятилетия, прошедшие с момента изобретения ТЭС и внедрения свинца в промышленные и бытовые изделия.
Свинец – нейротоксин. Когда тетраэтилсвинец везут с фабрики, еще до того, как он будет добавлен в бензин, с ним обращаются как с химическим оружием. И неспроста. Но после добавления все становятся совершенно беспечными, будто тетраэтилсвинец куда-то исчез. А на самом деле, куда он девается из выхлопной трубы?
Неформальным главой «диссидентов», сам того не желая, стал некто Паттерсон (Clair Cameron Patterson). Он был… астрономом, и сферой его научных интересов было определение возраста планеты Земля.
В 1650 году уже было известно, что правитель Вавилона Навуходоносор умер в 562 году до н.э. Ирландский архиепископ Джеймс Ашер (James Usserius) сложил по Ветхому завету поколения пророков и патриархов, все 139 упоминаний слова «родил» от Адама до Навуходоносора. Так он выяснил, что мир был сотворен в субботу, 22 октября 4004 года до н.э. Случилось это в 6 часов вечера. Результат Ашера был довольно схож с бытовавшими в то время оценками возраста Земли, и вычисления Ашера были приняты как истина в последней инстанции.
Ко времени, когда «за свинец» схватились две могущественные корпорации с одной стороны и кучка энтузиастов-общественников с другой, способ вычисления возраста Земли уже несколько изменился. Было установлено, что возраст некоторых геологических пород превышает миллиард лет. Но как установить возраст планеты точно?
Искать какие-нибудь особо древние камни бесполезно. Вулканическая деятельность, воздействие воды, окисление кислородом, влияние повсеместно распространенной жизни давно «сбили часы» во всем, до чего ученый мог бы дотянуться на Земле.
А вот в Солнечной системе осталось со времени образования планет много нетронутого «мусора» – астероиды и кометы. Возраст метеоритов, падающих на Землю, таким образом точно такой же, как возраст Земли. Метеориты не подвергались воздействию всего того, что влияет на камни на нашей планете. Если определить возраст метеоритов, это одновременно будет и возраст Земли.
Радиоактивный уран, который содержался в космическом веществе в момент создания Солнечной системы, за прошедшее с того момента время последовательно превратился в полтора десятка других элементов, пока не остановился на стабильном свинце. Скорость распада любого нестабильного элемента постоянна. Что бы ни происходило во внешнем мире, эта скорость не изменяется. Если мы знаем, какая доля урана в метеорите превратилась в свинец, то сможем рассчитать, сколько времени прошло с момента образования этого метеорита.
До этого додумался в 1947 году профессор Чикагского университета Харрисон Браун (Harrison Scott Brown, один из отцов атомной бомбы). Проверить теорию он поручил своему молодому аспиранту, тому самому Клэру Паттерсону.
Определить количества урана в метеорите вообще не было проблемой. А вот измерение количества свинца никак не получалось – в окружающей среде действительно, как и говорил Кехо, было слишком много «фонового» свинца, и этот фоновый свинец немедленно загрязнял любой образец.
Паттерсон вычищал лабораторию тщательнее, чем любую операционную. Он кипятил все сосуды и инструменты в кислоте. В конце концов, Браун и Паттерсон изобрели «чистую комнату» – помещение с изолированным воздухообменом, полностью стерильное, со многими шлюзами, куда входить можно было, лишь полностью сменив одежду на нейтральные «хирургические» костюмы.
Именно так, чистые комнаты изобрели не медики, а астрономы!
В этой чистой комнате Паттерсон шесть лет выслеживал и устранял оставшиеся источники загрязнения, пока не создал нечто, что называют «сверхчистой комнатой». Теперь с помощью масс-спектрометра удалось измерить возраст железного метеорита. Так было определено, что Земле 4,5 млрд лет.
Метод позволял измерить количества свинца где угодно. Далекий от бензиновых баталий Паттэрсон вел вполне «травоядные», безвредные, аполитичные, теоретические изыскания – измерял концентрацию свинца в океанских глубинах и на поверхности воды. И обнаружил нечто для себя неожиданное – содержание свинца на глубине оказалось минимальным, но в прибрежных водах и на поверхности концентрация свинца была в сотни раз выше. На то, чтобы вода с мелководий смешалась с глубинной, уходят сотни лет. Значит, процент свинца в прибрежных водах вырос недавно, в противном случае свинец был бы распределен равномернее. Зная количество свинца на мелководье и время, за которое эти воды смешиваются с глубинными, можно вычислить скорость прироста. Но что может поставлять свинец в океан с такой скоростью?
Вот тут Паттэрсон впервые оглянулся на окружающий мир и попытался понять, как этот мир живет. 11 сентября 1962 года он вместе со своим студентом опубликовал статью о том, что избыточный свинец попал в воду от присадок к топливу.
Уже через 3 дня после отсылки статьи (еще до ее публикации) к Паттерсону пришли вежливые мужчины в дорогих костюмах. Некоторые представились юристами, некоторые бизнесменами, остальные – политиками. Они предложили Паттерсону гранты на изучение… других металлов! Со свинцом уже все ясно, статья написана, эта глава закончена. Пора изучить количества, ну, скажем скандия!
Паттерсон не совсем их понял. Изучение свинца интересно, а других металлов – неинтересно. Вежливые гости ушли. И гранты, на средства которых Паттерсон работал, исчезли. Паттерсона даже попытались уволить из университета. С большим трудом ученый нашел другие гранты. Нашел и продолжил.
Он исследовал в Антарктиде содержание свинца во льду, пробив шурф глубиной 61 метр (поиск снега, выпавшего 300 лет назад, до индустриальной революции). Оказалось, что в снегах возрастом в несколько сотен лет свинца на порядки меньше.
Паттерсон провел другие исследования, но каждое давало один и тот же результат – естественное содержание свинца в воде и воздухе гораздо ниже современных.
Паттерсон разослал свою публикацию членам правительства, в т.ч. одному сенатору – Маски (Edmund Muskie), который возглавлял комиссию по проблемам загрязнений окружающей среды. В 1966 году Маски провел слушания, посвященные свинцу.
Кехо утверждал, что с 1937 года количество свинца, которое получают регулировщики движения и служащие автозаправок, не изменилось.
Паттерсон в это время находился в Антарктике, но на 5-й день слушаний неожиданно появился. Паттерсон говорил, что содержание свинца в организме человека в наши дни типично, но неестественно. Он использовал те же цифры, что и Кехо, но делал другие выводы. Его главной мыслью было то, что фактически мы ежегодно добываем миллионы тонн токсичного металла, только для того, чтобы распылить его по собственным городам.
В результате этих слушаний свинец в потребительских товарах был в США запрещен. Немедленно последовали запреты в европейских странах, а затем – и в остальном мире.
Всего за несколько лет после запрета содержание свинца в крови детей упало на 75%. В течение 1990-х количество свинца в крови взрослых упало на 80%. Кривая падения содержания свинца в бензине точно соответствовала кривой падения содержания свинца в крови. Все мониторинговые исследования подтверждают улучшение здоровья детей по параметрам, которые связаны со свинцом.
Интересные факты:
Высшей наградой Геохимического общества США является Clair C. Patterson AwardФраза «мы сделали это!» ( в смысле «мы сделали Землю много старше»!) впервые была произнесена в публичном выступлении именно Паттерсоном
Данный текст не является научной публикацией, а представляет собой компиляцию нескольких источников, в том числе и нижеперечисленных. Для дальнейшего чтения рекомендуются: Ann Druyan, Steven Soter, Neil deGrasse Tyson, 2014; The Secret History of Lead, 2000; Брайсон Билл, 2007; Википедия; и конечно профессиональная литература!
1974 год - семь игуан наносят ответный удар
Весной 1974 года 28-летний пост-докторант Мичиганского университета Мэттью Клюгер (Matthew J. Kluger) ввёл 7 игуанам взвесь убитых бактерий. Какую реакцию можно ожидать от холоднокровного организма? Бактерии убиты, так что максимум — местную реакцию на чужеродный материал, такую же, как, скажем, на занозу.
Игуаны, однако, повели себя странно. Они сгрудились в террариуме около источника тепла. В течение часа температура их тела повысилась на 1 градус, через 3 часа она была уже на 4 градуса выше. Такой они её и поддерживали, то подвигаясь к обогревателю, то отодвигаясь от него. Зачем? Что за рефлекс такой?
Когда в ответ на простуду повышается температура тела у нас, разве это не то самое нежелательное воздействие бактерии или вируса на теплокровный организм? Инфекция бьёт по нашей «печке», ну, температура и повышается. Мы с этим эффектом боремся, снижая повышенную температуру всякими там аспиринами.
Но повышать собственную температуру искусственно, преднамеренно?
Холоднокровным аспирин не нужен, у них бактерия, даже если и захочет, повышения температуры тела не вызовет. У них, казалось бы, и так всё в порядке. А игуаны вот полезли на обогреватель…
Может, это как-то связано конкретно с введённой бактерией? Она-то хоть и убитая, но её белки всё равно могут как-то воздействовать на организм несчастных ящериц? Клюгер стал вводить взвеси других убитых микроорганизмов. Игуаны настойчиво лезли на обогреватель.
Может, это специфический «игуанный» рефлекс? Другие виды игуан и иных рептилий, включая черепах, квакши и разные лягушки, окуни, синежаберная рыба и даже банальная золотая рыбка — все и каждое холоднокровное животное, которое пробовал Клюгер, пыталось находиться поближе к источнику тепла, повышая свою температуру тела. Рептилии, амфибии, рыбы реагировали одинаково.
Получалось, что это не просто рефлекс, а рефлекс универсальный, настолько древний, что он возник ещё до разделения классов позвоночных и унаследован от общего предка рыбами, амфибиями и рептилиями. Сотни и сотни миллионов лет эволюции он снова и снова доказывал свою полезность. Будь этот рефлекс «ошибкой природы», он до наших дней не дожил бы. А он не просто дожил, но и оказался у всех позвоночных. Во всяком случае, всех холоднокровных.
Клюгер попробовал теплокровных. И у птиц, и у млекопитающих новорождённые детёныши плохо справляются с поддержанием постоянной температуры тела, их температура колеблется вместе с температурой внешней среды, хотя и не так выраженно, как у холоднокровных животных. Клюгер стал вводить взвесь убитых бактерий новорождённым цыплятам. В той степени, в которой они могли двигаться, они подвигались к источнику тепла, повышая свою температуру тела. Более того, курицы, заметив, что их птенцы заболели, сами подтаскивали их поближе к обогревателю, не удовлетворяясь только согреванием собственным теплом. То же происходило и с новорождёнными мышатами. Температура экспериментальных птиц и млекопитающих в результате повышалась на 2-3 градуса.
Тут впору было вспомнить, что и мы, люди, простудившись, как-то мечтаем о тёплом пледе в тёплой комнате, а не о пломбире где-нибудь в сугробе. А ведь мы могли бы помочь своему организму бороться с повышенной температурой, нырнув в прорубь! Нас же тянет не в прорубь, а к камину. Ну, или к батареям центрального отопления.
В общем, рефлекс был и у холоднокровных, и у теплокровных животных — у всех позвоночных.
Человечество не имело определённого мнения о повышенной температуре тела очень долго. Конечно, болезни, сопровождающиеся повышением температуры, всегда воспринимались негативно, но сама повышенная температура отдельно не рассматривалась и, как таковая, особого внимания не привлекала. Возможно потому, что повышение температуры тела и лихорадку не различали, это были синонимы.
В нашей культуре мы интуитивно не считаем «повышенную температуру тела», «горячку» и «лихорадку» полными синонимами. Но попробуйте перевести эти три понятия на тот же английский язык, и вы с удивлением обнаружите, что для современных американцев это одно и то же, fever. Им нужны либо искусственно созданные, ощущаемые чужеродно обороты речи, либо добавочные пояснения, чтобы эти понятия разграничить, — наследие античных времён.
Что думали древние о повышенной температуре?
Хирургический папирус Эдвина Смита (1700 год до н.э.) вскользь упомянул, что повышенную температуру тела можно определить прикосновением.
В VI веке до н.э. всё ещё пользовались аккадским языком и писали на этом языке клинописью, и вот этой клинописью на этом аккадском языке записали, что лихорадки у людей, да, случаются.
Повышенную температуру тела Библия отдельно не рассматривает, а лихорадку трактует как наказание или проклятие, отнюдь не болезнь по природным причинам.
Гиппократ в V веке до н.э. категорически считал, что лихорадка возникает именно по природным причинам. Он то ли сочинил, то ли собрал в одну книгу около 70 работ по медицине. Эта книга называется «Гиппократов корпус» (Corpus Hippocraticum). В «Корпусе» постоянно упоминается лихорадка: «У людей с лихорадкой, у которых моча нарушена, как у мула, [наблюдаются] головные боли или, [если их нет, то] они возникнут… Филистис, жена Гераклида, заболела острой лихорадкой… Примерно на четвёртый день возникла жгучая лихорадка…» Определять повышение температуры тела Гиппократ предлагает прикосновением, а также по внешнему виду больного (дрожь, пот, покраснение лица).
За температуру тела согласно отцу медицины отвечает «желчь», она же «жёлтая желчь» (не путать с «чёрной желчью», ещё одним из четырёх природных соков). Чем больше желчи, тем выше температура. (Получалось, кстати, что у холериков, у которых по Гиппократу вырабатывается избыток желчи, постоянно должна наблюдаться повышенная температура тела.)
Определённые состояния (тяжёлый труд, бег, длительное пребывание на солнце), а также болезни приводят к «загрязнению» организма, количество «жёлтой желчи» увеличивается, растёт температура тела, в теле накапливается излишнее тепло. Когда температура падает, излишнее тепло выделяется из тела с потом и мочой, «вынося прочь» загрязнения, «очищая» тело. Таким способом организм «промывает» себя — так же, как мы нагретой водой «промываем» грязную одежду.
И без того сложную картинку Гиппократ усложняет ещё больше — лихорадка по Гиппократу могла быть ещё и самостоятельной болезнью. Он даже различал разновидности этой болезни (с помутнением сознания и без, пришедшая с болот и возникшая «из ниоткуда»).
Выходило, что при повышении у пациента температуры медик должен был как-то решить, с чем они имеет дело — обычной «очисткой» организма после пребывания на солнце, проявлением вспыльчивого характера, самостоятельным заболеванием или симптомом другого заболевания.
Если не придираться к нестыковкам, то получалось, что повышенная температура тела — это либо болезнь, либо признак болезни, т.е. это плохо, а вот когда этот признак исчезает, когда температура падает — это хорошо.
С этим учением спустя 600 лет полностью соглашался Гален, а ещё через 800 лет — Авиценна.
Впрочем, вопрос оставался чисто теоретическим — эффективных способов влиять на температуру тела пациента не существовало.
Средневековые медики никогда не спорили с античными авторами, но в их восприятии повышенная температура тела приобрела более зловещий характер, стала знаком надвигающегося исхода больного из этого мира. Именно так и описывали симптомы Чёрной Смерти: «бубоны и лихорадка, знаки надвигающего исхода…»
Определяли лихорадку не по ощущению врачом жара, исходящего от тела больного. Это считалось ненадёжным симптомом. Был целый период в средневековой медицине, когда признаками лихорадки считались учащённый пульс, мутная моча и соответствующие жалобы больного, но отнюдь не ощущения руки самого лекаря.
По большому счёту повышение температуры тела как таковое не обращало на себя особого внимания. Лихорадка казалась очевидным, бросающимся в глаза состоянием, заморачиваться с диагностированием повышения температуры тела не имело смысла.
Что с этим повышением делать, кстати, тоже было непонятно, жаропонижающих лекарств ещё не изобрели. «Жаропонижающими» приёмами были ледяная ванна (то самое «ныряние в прорубь») и кровопускание.
Почему кровопускание? Ну, раз целью повышения температуры тела было очистить организм, то этому очищению можно было помочь — выпустить загрязнённую кровь.
Ледяная ванна и кровопускания могли снизить температуру, но исцелению не помогали. Иногда по совету Гиппократа использовали кору вербы, но приготовление отвара разрушало содержащуюся в ней салициловую кислоту, так что не совсем понятно, зачем лекари вообще её рекомендовали. (Много позже, уже в просвещённом XVIII веке, к списку жаропонижающих средств добавили бренди (серьёзно!) и кору хинного дерева — по принципу «помогает от малярии, значит, поможет и от других лихорадок».)
К эпохе Возрождения возник некий метод определения повышенной температуры тела. Конечно, рукой медика. Она была и оставалась единственным диагностическим прибором. Ладонь «некоторое время оставалась парить над или рядом, чтобы ощутить исходящий от тела жар; затем входила в лёгкий контакт с этой поверхностью, чтобы получить впечатление о самой поверхностной температуре; затем, усилив давление, получала впечатление о температуре кожи; затем за счёт более глубокого давления приобретала впечатление более глубокого жара. Каждое из этих давлений с их различными ощущениями тепла оценивалось в искусстве медицины отдельно».
Период успокаивающего неведения закончился незаметно для современников — в 1592 Галилей изобрёл термоскоп, трубку длиной около 50 см, заканчивавшуюся вверху пустотелым шариком размером с яйцо, а нижним, открытым концом опускавшуюся в тазик с водой. Если нагревать шарик рукой, воздух толкал воду вниз по трубке. Если шарик остывал в тени, вода «подсасывалась» из тазика в трубку. Сам Галилей называл своё изобретение «шуточка».
Прибор был далёк от какой-либо точности, но сам факт изменения температуры мог показать. Впрочем, в силу своего устройства термоскоп даже с этим справлялся из рук вон плохо. Он показывал не столько изменения температуры, сколько изменения атмосферного давления — при том, что об атмосферном давлении ещё ничего не знали. Другими словами, для современников Галилея движения жидкости в трубке очень часто были совершенно не объяснимыми, мистическими.
Воспринимался термоскоп как бесполезная игрушка. Однако, как это всегда бывает с революционными изобретениями, все эти игрушки, изначально кажущиеся совершенно бесполезными, постоянно, часто незаметно для стороннего глаза совершенствуются, пока в какой-то момент не оказываются эффективными устройствами, без которых непонятно, как обходились раньше.
Друг Галилея Санторио (Santorius, тот самый, который впервые стал взвешивать пациентов) спустя 20 лет, в 1612 году описал ртутный термометр, столь же бесполезный, как и термоскоп Галилея. Это была многократно изогнутая (чтобы уменьшить общую длину) трубка с таким же пустотелым шариком на верхнем конце. Шарик был поменьше, чтобы помещаться во рту. Нижний конец трубки оставался открытым, только помещали его не в воду, а в ртуть. Почему ртуть? Она тяжелее и соответственно её нужно меньшее количество, чем воды, — прибор получался меньше по размеру. Кроме того, считалось (алхимики не дремали!), что ртуть — более надёжный и предсказуемый материал.
Так же, как и термоскоп, термометр показывал не столько изменения температуры, сколько смешанный показатель изменений температуры и изменений неизвестного ещё атмосферного давления. Само слово «термометр» Санторио изобрёл в 1624 году (одновременно с иезуитом отцом Жаном Лерешоном, Jean Leurechon).
Но Санторио заявил ещё о чём-то — чём-то, что до сих пор никому в голову не приходило. У здорового человека тоже есть температура тела. Санторио даже назвал её «нормальной температурой тела». Эта температура может изменяться. В ходе болезни она перестаёт быть «нормальной» и становится «повышенной». Крайние изменения этой температуры воспринимаются лекарем как «лихорадка».
Разделение синонимов «лихорадка» и «повышенная температура тела», наконец, произошло.
Понятие «температура тела» из одной-единственной точки — «лихорадка», превратилось в отрезок с началом («нормальная температура») и концом («лихорадка»), а между этими двумя точками оказалось множество промежуточных значений. Каких — пока непонятно. И что с ними делать — непонятно тоже.
Одновременно в медицину пришла идея, что температуру тела можно измерять. Непонятно, зачем. И непонятно, как. Но вот возникла-таки такая мысль. Санторио даже придумал наносить на свой прибор шкалу, чтобы легче было отсчитывать изменения температуры: «вверх две рисочки, вниз одна…».
Раз появилась шкала, нужно было придумать, чему будет соответствовать самая нижняя рисочка, а чему — самая верхняя. Санторио предложил взять две калибровочные точки — температуру снега и температуру пламени свечи.
Великий герцог тосканский Фердинанд II Медичи (тот самый, лекарем которого был Франческо Реди, ниспровергатель теории самозарождения жизни) в 1654 году предложил использовать в трубке вместо воздуха окрашенную жидкость (спирт), а саму трубку делать из стекла и запаивать. Он же предложил использовать «самый жестокий зимний мороз» и «самый жестокий летний зной» как калибровочные точки.
Идею с запаянной стеклянной трубкой, заполненной окрашенным спиртом, воплотил в жизнь Отто фон Герике (Otto von Guericke, тот, который обнаружил-таки давление воздуха и изобрёл электрическую машину). Термометр стал в меньшей степени барометром и в большей — именно термометром. Следить за показаниями такого прибора было неизмеримо легче.
В 1659 году Исмаэль Буйо (Ismael Boulliau, Bullialdus, тот который первый сформулировал закон всемирного тяготения) подумал, а почему бы не заменить спирт в трубке на ртуть? Это сделает весь прибор гораздо меньше по размеру, а измерения — гораздо точнее.
Термометр, однако, со всех точек зрения оставался игрушкой. В 1683 году Роберт Бойль (Robert Boyle, тот самый, который закон Бойля-Мариотта) писал, что термометр — это «работа излишнего любопытства или излишнего усердия», и считал, что определение температуры на ощупь является достаточным.
Это при том, что он 20 годами ранее (1665) тоже поучаствовал в дискуссиях по созданию шкалы для термометра — взять фиксированную отправную точку (точку замерзания или кипения чего-нибудь) и от неё идти вверх и вниз согласно фиксированному изменению объёма измерительной жидкости. К этой же идее, кстати, пришли Роберт Гук (Robert Hook) и Христиан Гюйгенс (Christian Huygens).
Оноре Фабри (Honore Fabri, тот который объяснил синий цвет неба и приливы с отливами) предложил в качестве калибровочных пунктов температуру таяния снега и «самый жаркий летний зной» (1669).
Иоахим Даленс (Joachim Dalence) заменил летний зной на температуру плавления сливочного масла (+10 градусов по его шкале), а с температурой таяния снега согласился (-10 градусов).
Карло Ренальди (Carlo Renaldi) в 1694 году вернулся к идее замерзания и кипения чего-нибудь, но на этот раз указал именно на воду. Расстояние между этими точками он, правда, почему-то разделил на 12 градусов.
Через 7 лет, в 1701 году в гонке по созданию температурной шкалы поучаствовал Ньютон. В 1695 году он был назначен Стражем Монетного двора (когда ты англичанин, твои должности иногда звучат так, будто их вычитали в книжке фэнтези), а в 1699 Ньютона повысили до должности Мастера Монетного двора. Определение точки плавления металлов должно было казаться ему принципиально важным. Но шкала, которую Ньютон создал, была мало для этого пригодна. Она сильно напоминала шкалу Ренальди, но за температуру кипения воды было принято 33 градуса. Соответственно Ньютон посчитал, что «наибольшая температура человеческого тела» равняется 12 градусам (36.4 градуса Цельсия). Половина от температуры тела, 6 градусов, — это жара в середине дня в июле (18 градусов Цельсия, лето в Англии в 1701 году явно не задалось). Теоретически при 96 градусах Ньютона плавился свинец, а при 192 градусах раскалённое железо давало самое яркое свечение, но это только теоретически. Для своей шкалы Ньютон построил свой собственный термометр (на основе льняного масла в оловянном корпусе), а олово (точнее 1 часть свинца, 4 части олова и 5 частей висмута) плавятся при 40 градусах Ньютона, так что температуры выше 40 градусов Ньютон не наблюдал — корпус плавился, а масло сгорало. Для целей, которые были нужны Монетному двору, Ньютон изобрёл другой «термометр» — железный прут начинал светиться, чем выше температура, тем ярче, и время остывания прута до температуры, когда свечение больше не было заметно даже в темноте, и было мерилом температуры.
Прорыв в измерении температур, однако, произошёл не тогда, а ещё через 7 лет. В 1708 году датчанин Олаф Рёмер (Ole Christensen Rømer, тот, который измерил скорость света) сломал ногу. Он вынужден был оставаться на постельном режиме и от нечего делать придумал взять в качестве фиксированных точек температуру воздуха в Копенгагене той зимой (а было реально холодно, минус 18 по Цельсию) и температуру кипения воды. Этот отрезок Рёмер разделил на 60 градусов (ну, так же, как мы разделяем минуту на 60 секунд, т.е. он применил самую древнюю из систем счёта, вавилонскую, шестидесятеричную). Понимая, что текущая температура за окном — ненадёжный показатель, Рёмер подогнал свой «ноль» под температуру замерзания рассола. Хотя, возможно, отсылка к температуре воздуха той зимой — это лишь миф, и Рёмер изначально ориентировался на температуру замерзания рассола, холодная зима лишь помогла.
Кроме самой идеи — измерять абсолютное значение температуры — работа Рёмера не была слишком практичной. Разница между температурой замерзания рассола и температурой замерзания воды была лишь 7,5 «рёмеровских» градуса — получался слишком большой шаг. Плюс температура таяния воды в 7,5 градусов? Не целое значение, а половинка?
Той же зимой к Рёмеру в гости заезжал живущий в Голландии то ли немец, то ли поляк из Гданьска Фаренгейт (Gabriel Fahrenheit). Он устранил недостатки шкалы Рёмера, умножив её значения на 4. Ну и заново откалибровав саму шкалу. Ноль остался там же, но теперь это была температура замерзания специальной смеси — вода, нашатырь, поваренная соль в равных долях. За 1 градус было принято изменение объёма ртути на одну десятитысячную (1 / 10 000). Теперь вода замерзала при целом значении температуры, при 32 градусах, а кипела тоже при целом значении, при 212 градусах.
Ещё одно новшество — Фаренгейт сконструировал что-то, что даже мы уже назвали бы термометром. Это был полностью герметичный прибор, единственный наполнитель — ртуть, в свободном от ртути пространстве — ничего, вакуум.
Но самое интересное для наc — это то, что температура тела самого Фаренгейта при первом измерении составила 100 градусов. Даже если это легенда, температура тела Фаренгейта той зимой всё равно оказалась довольно близка к 100 градусам, что не могло ему не понравиться. Если это правда, Фаренгейт должен был воспринять столь круглое да ещё и столь красивое число как ещё одно доказательство своей правоты.
Позже Фаренгейт то ли оправился от простуды (если он был простужен), то ли провёл более тщательное измерение, и нормальная температура тела скакнула вниз к 90 градусам. Ещё несколько измерений заставили поднять её к 96 градусам (35,5 градусов Цельсия). Это число Фаренгейт и зафиксировал как нормальную температуру человеческого тела. Он даже использовал её как калибровочный пункт — температура замерзания воды составляет 32 градуса, а температура здорового человека 96. А что, всё равно получалось красиво — температура тела оказалась ровно в 3 раза выше, чем температура замерзания воды. (Сейчас нормальной температурой тела по шкале Фаренгейта считается 98,6 градуса.)
Только перед самой смертью, в 1724 году Фаренгейт изменил калибровочные пункты — нижний остался тем же, температурой замерзания воды, 32 градуса, а верхний был установлен на более надёжном показателе, температуре кипения воды, 212 градусов.
Ещё через 20 лет, в 1742 году шведский астроном Андерс Цельсий (Anders Celsius) модернизировал идеи Фаренгейта в соответствии с входящей в моду 100-ричной системой измерений, той самой Международной системой единиц, которую Великая французская революция сделает обязательной. Сами опорные точки Цельсий принял без возражений — точку замерзания и точку кипения воды, а вот отрезок между ними он разделил не на 180 градусов, как это получилось у Фаренгейта, а на 100.
Точка кипения воды была принята за «0», а точка замерзания за «100». В чём состояла логика роста чисел в сторону похолодания, уменьшения температуры, непонятно сейчас и, похоже, было непонятно даже тогда. Поэтому уже в следующем, 1743 году, Жан-Пьер Кристен (Jean-Pierre Christin) «перевернул» шкалу, сделав температуру замерзания воды нулём, а температуру кипения — 100 градусами. Кристен жил в Лионе, и новую шкалу называли лионской.
Соотечественник Цельсия швед Карл Линней (Carl Linnaeus, тот, который создал первую классификацию всего живого) тоже перевернул шкалу — но только ещё через год, в 1744 году, что совпало с годом смерти Цельсия. В 1745 году Линней же впервые использовал в научной статье показатели температуры по Цельсию.
После Великой французской революции шкалу стали называть «100-ричной», т.е. основанной на разделении на 100 градусов, «сантиградусной» (тот же способ сформировать слово, что и в слове «сантиметр»). «По умолчанию», когда говорили и писали «градус», имели в виду именно градус по этой сантиградусной шкале. Это создавало предпосылки для возможных недоразумений (мало ли разных градусов использует наука!), так что с 1948 года стали говорить «градус Цельсия». Дольше всех этому новшеству сопротивлялась британская телерадиокомпания ВВС, но и она в 1985 году перестала в своём прогнозе погоды говорить о сантриградусных градусах и стала говорить о градусах Цельсия (что, конечно, потрясло англичан до самой глубины души).
Появление ясной, понятной, практичной шкалы изменило настроение медиков. Если в 1700-х Герман Бургаве (Herman Boerhaave), который во всех остальных отношениях яростно внедрял числа в медицину, писал, что «идея острой лихорадки полностью передаётся ускорением сердцебиения», то уже его ученик Герард ван Свитен (Gerard van Swieten, тот, который доказал, что вампиров не существует, прототип Ван Хельсинга) в 1745 демонстрирует радикально иной взгляд: «Безусловно, самые точные измерения тепла [больного] выполняют термометры».
Неудивительно, что следующий прорыв совершил Антон де Гаен (Anton de Haën), ещё один ученик Бургаве и друг детства «убийцы вампиров» ван Свитена. Де Гаен, начиная с 1760 года, принялся внедрять термометр как атрибут врача. Из диковинной экзотики термометр с каждым годом всё больше превращался во что-то, что можно было ожидать от врача во время его визита к больному. Использованию термометра стали учить в университете, причём не каком-нибудь, а Венском. Конечно, термометр был далеко не таким, как сейчас, носить его в кармане было невозможно, но ведь и доктора в те времена редко передвигались на своих двоих, правильно?
Де Гаен, правда, слишком на точность термометра не полагался. Он считал не слишком эффективным сидеть по 20 минут, ожидая, пока термометр закончит измерения (а именно столько требовалось тогдашним громоздким, массивным термометрам). Де Гаен давал термометру 7,5 минут, а потом к полученным показаниям добавлял то 1, то 1,5, а то и 2 градуса в зависимости от «состояния больного». Почему именно столько? По его наблюдениям именно столько набегало на термометре за оставшиеся 12,5 минут.
Удивительной легкомысленности де Гаена есть вполне понятное объяснение. Нормы для температуры тела не существовало. Собственно, тогда не существовало вообще никакой числовой нормы ни для одного медицинского показателя. Даже столь простая вещь как пульс, пульс, описываемый в медицине с наидревнейших времён, не был нормирован. У каждого врача было своё понимание, сколько ударов в минуту является нормальным и в каких пределах этому числу в норме позволено меняться.
Конечно, определить изменения конкретного показателя у конкретного больного гораздо проще. Если мы знаем, что у больного Н. во время всех наших предыдущих визитов пульс был в пределах 70-80 ударов в минуту, а сегодня пульс у этого же больного составляет 122 удара в минуту и не падает, то ясно, что с больным что-то не так. А вот каким должен быть пульс, скажем, у любого взрослого здорового 25-летнего мужчины в 7 утра, когда он ещё не поднялся после сна с кровати, никто не знал. Собственно, и вопросом таким никто не задавался.
Если же таким вопросом задаться, то тут же возникает множество неразрешимых проблем. Как определить, что те мужчины, у которых мы меряем пульс, чтобы установить норму, являются здоровыми? Они выглядят здоровыми? У них нет жалоб? Но значит ли это, что у них нет заболевания, которое на этом этапе проявляется только изменением пульса? А вдруг вообще существуют заболевания, которые проявляются только изменением пульса, но мы о них не знаем именно потому, что не существует нормы для пульса?
В применении к температуре тела этот же вопрос звучал так: откуда мы знаем, что у этого на вид здорового мужчины, нет скрытого туберкулёза? Или бронхита? Или гонореи? Или ещё бог знает чего? И откуда мы знаем, что не существует заболеваний, которые проявляются только незначительным, неощутимым повышением температуры?
Интуитивно врачи понимали, что чем у большего количества здоровых на вид людей они померяют температуру, тем меньше вероятность, что скрытые заболевания повлияют на результат. Но достаточное количество измерений — это сколько? (Мы, кстати, говорим о временах, когда далеко идущие выводы делались на основании двух наблюдений — как это случилось в 1747 году, когда эффективность лимонов для лечения цинги была «доказана» на выборке именно что из двух больных.)
Неудивительно, что «Британская энциклопедия» в издании 1771 года рассматривает температуру тела не в отдельной статье или в рамках какой-либо медицинской статьи, а в статье о… пневматике.
Будто не заметив всего достигнутого прогресса, консервативная часть медиков продолжает жить в рамках теории Гиппократа, игнорируя уже произошедшее разделение понятий лихорадки и повышения температуры, игнорируя существование нормальной температуры тела и всех промежуточных состояний до лихорадки. Для этих медиков есть только одно состояние, связанное с температурой тела, — лихорадка, и они развивают это учение. К концу XVIII века различают уже 103 разновидности лихорадки, в том числе гнилостную, злокачественную, атаксическую, продолжительную, эссенциальную и т.д. Практического, клинического смысла во всех этих разновидностях не было, но звучало солидно, наукообразно и на пару месяцев занимало студентов-медиков, пока те заучивали эти 103 разновидности наизусть.
В 1775 году было открыто, что мы не просто тёплые на ощупь, а что мы поддерживаем постоянную температуру тела. Чарльз Благден (Charles Blagden), Джон Фордайс (John Fordyce), Джозеф Банкс (Joseph Banks) и Даниэль Соландер (Daniel Solander) подолгу сидели в прокалённых комнатах и установили, что температура их тела при этом не менялась. (Если нужно запомнить только одно имя из этой четвёрки, то это должен быть Благден, поскольку именно он был бескомпромиссным «двигателем» в этом исследовании.)
Губернатор Джорджии Генри Эллис также специально наблюдал, как меняется температура его тела в зависимости от жары на улице, и подтвердил, что температура тела оставалась постоянной, чем повторил более ранние наблюдения Бенджамина Франклина (Benjamin Franklin).
Первая попытка сделать выборку нормальной температуры была предпринята уже 1797 году, через 40 лет после создания шкалы. Этим занялся шотландец Джеймс Кэрри (James Currie, тот самый, который горячо пропагандировал пресловутые ледяные ванны для «лечения» лихорадки).
Спустя несколько десятилетий появилась одна из первых записей температуры тела больного, которая в силу того, кто был этот больной, немедленно приобрела общемировую известность: «Его пульс был 76, температура 96 градусов». Эту запись сделал британский хирург Арчибальд Арно (Archibald Arnott) 3 апреля 1821 года после обследования заболевшего Наполеона. Через пять недель Наполеон умер.
(Интересно, что тот же Арно опубликовал ещё один исторический показатель температуры — температуру Ливингстона в 1851 году в бассейне реки Замбези.)
(Ещё интересно, что температура тела Наполеона составила именно 96 градусов по Фаренгейту, т.е. 35,5 градусов по Цельсию, из-за чего в наши дни существует множество спекуляций об «особенностях» организма императора. Трудно спустя столько лет обвинять Арно в неточности и уже тем более в подгонке цифр, но совпадение температуры тела Наполеона с эмпирической и, как мы знаем, ошибочной нормой по Фаренгейту выглядит уж очень подозрительно.)
В 1835 году впервые появилось число «37 градусов ровно» в качестве нормальной температуры человеческого тела, что было значительно выше эмпирической цифры Фаренгейта. Это число опубликовали почти одновременно Антуан Беккерель (Antoine Cesar Becquerel, физик, который наиболее знаменит своим внуком тоже Антуаном Беккерелем, открывшим радиоактивность) и Жильбер Бреше (Gilbert Breschet, тот который венозный синус Бреше).
В 1842 году вопросом о нормировании температуры тела озаботился некто Gierse, затем — Джон Дэви (John Davy, первооткрыватель химической природы хлора и брат того самого Гемфри Дэви), а в 1850-1851 гг. Barensprung и Людвиг Траубе (Ludwig Traube, тот, который терапия дигиталисом).
Все эти работы выглядели эпизодическими, поверхностными, неубедительными. Те немногие, кто прочитал статьи этих авторов, вполне могли воскликнуть: «Да что он пишет! У меня практика в 2, 3, 10 раз больше, чем он использовал в этой работе пациентов, уж я-то знаю, какая именно температура нормальная!»
Как бы то ни было, спустя 40 лет после записи температуры тела Наполеона врачи, скорее, продолжали игнорировать термометр. В 1861 году умер принц Альберт, муж королевы Виктории, умер после целого месяца тифоидной горячки, и у него никто ни разу не померял температуру.
Всё, однако, изменилось буквально через несколько лет.
В свет вышла статья Карла Вундерлиха (Carl Reinhold August Wunderlich).
Конечно, дело не только в том, что появился некто, кто не стал ограничиваться десятком наблюдений или понял, что время измерения температуры имеет значение. Немаловажным было то, что появились относительно качественные термометры, более-менее компактные и более-менее надёжные.
И всё же именно Вундерлих догадался сделать выборку, против которой никто ничего не мог возразить. Она прибивала любое возражение ещё до того, как оно возникало, прибивало, как молоток прибивает гвоздь, сразу, по самую шляпку.
В 1851-1865 годах Вундерлих провёл миллион измерений температуры.
Было и ещё что-то, что сделало работу Вундерлиха классической. Он понял, что нужно измерить температуру не по одному разу у миллиона человек и не миллион раз у одного человека, что необходим некий баланс. Соответственно он измерил температуру у 25 тысяч здоровых лейпцигцев в среднем по 40 раз у каждого.
Но и это не всё. Он отследил каждое измерение, — дата, время суток, возраст, пол и состояние человека. Собственно, первичные данные у Вундерлиха представлены температурной кривой каждого пациента.
Средний результат по утренней температуре, измеренной в подмышечной впадине у здоровых мужчин, составил 36.6 градусов Цельсия. Максимальный — 37 градусов ровно. Другими словами, нормальная температура — это 37 градусов или ниже.
Понятно, что Вундерлих отследил и суточные колебания температуры, и зависимость температуры от пола и возраста, и колебания температуры в зависимости от физической нагрузки, и изменения при конкретных заболеваниях. В общем, Вундерлих представил финальный, неоспоримый ответ.
С тех пор на наших термометрах число «37» выделено красным цветом. С тех пор слова «тридцать шесть и шесть» имеют на нас магическое воздействие, а вид «36,6» превратился в символ здоровья.
Кстати, уже в наше время на основе анализа измерений у 677,5 тысяч человек установлена новая норма — не максимум 37, а максимум 36,6 градусов.
Как могла нормальная температура тела за 150 лет снизиться на 0,4 градуса?
Ну, самое простое и возбуждающее журналистов объяснение — люди «остыли». Но это не объяснение, поскольку требует объяснений для самого себя.
Термометры времён Вундерлиха всё ещё не фиксировали температуру. Другими словами медик забирает у больного термометр, чтобы считать температуру, а ртутный столбик начинает ползти вниз. И да, время одного измерения таким термометром составляет не менее 20 минут, что неизбежно оставляло возможность, что какой-нибудь нетерпеливый ассистент мог просто не домерить температуру. Длина термометра тогда уже была более-менее вменяемой, но всё равно больше школьной линейки, 22,5 сантиметра, т.е. температура воздуха в комнате могла сказываться на показаниях. Все эти недостатки, вроде, должны приводить к тому, что температура окажется ниже, чем она есть на самом деле, но погрешность самого термометра оказывалась ещё большей — измерение таким термометром в наши дни даёт результат выше, чем измерение эталонным термометром.
Ещё одно возможное пояснение — люди за прошедшие 150 лет стали выше, а у более высоких людей температура ниже.
Говорят, одним из факторов является ещё и то, что Вундерлих мерял температуру у саксонцев, а конкретно — жителей Лейпцига. Тогда миграция населения была минимальной, так что это была очень однородная выборка в очень отдельной демографической группе — в отличие от любой современной выборки. (Серьёзно, доказано, что средняя температура у, например, здорового британца ниже, чем у здорового американца!)
Ну и есть, конечно, фактор тех самых скрытых инфекций, которых так опасались при установлении нормы в середине XIX века и которые, как ни крути, могли тогда встречаться у добрых 3% «здорового» населения.
Уменьшить термометр досовременных размеров сумел Клиффорд Олбатт (Sir Thomas Clifford Allbutt). В 1867 году он сконструировал термометр длиной 7,6 см. Его термометр стоил 7 шиллингов 6 пенсов (это эквивалентно 60 долларам сегодня). Маленький термометр немедленно начал страдать именно от того, чего пытались избежать, осознанно делая термометры большими, — «сжиманием» стекла. Оно либо разрушало весь термометр, либо искривляло капилляр с ртутью, либо нарушало показания. Приходилось такие термометры помещать на 2-3 года в холод (для «созревания»), потом калибровать, а затем — каждый! — сертифицировать в обсерватории Ки Гарденс в Лондоне. Конечно, немедленно появился вторичный рынок сертификатов, отдельных от термометров. Конечно, немедленно появился рынок фальшивых сертификатов. Второй в мире сертифицирующей лабораторией стал Йельский университет в Америке.
Термометры Олбатта были круглыми в сечении и легко скатывались со стола, так что в 1878 году Peroni, производитель термометров, сделал их в сечении треугольными. Верхняя поверхность теперь служила чем-то вроде увеличительного стекла для лёгкости считывания. Это как раз и есть современный термометр. Он появился в год изобретения фонографа и рождения Сталина, за год до изобретения лампочки накаливания и рождения Эйнштейна.
Параллельно, будто по заказу, появилось эффективное жаропонижающее средство. Ещё шумеры заметили, что кора вербы (она же ива, ветла, ветлина, белолоз) может помогать при лихорадке. Подтверждали это и египтяне (папирус Эберса, 1550 год до н.э.), и Гиппократ (около 400 года до н.э.), и вслед за Гиппократом — средневековые медики. В 1838 году Рафаэль Пириа (Raffaele Piria) выделил из экстракта коры вербы салициловую кислоту. В 1853 году (когда Вундерлих вовсю мерял температуру тела у жителей Лейпцига) Шарль Жерар (Charles Frederic Gerhardt) провёл химический синтез ацетилсалициловой кислоты — пока в лабораторных условиях. Феликс Хоффманн (Felix Hoffmann, тот который также синтезировал героин) в 1897 году тоже синтезировал ацетилсалициловую кислоту, но методом, позволявшим массовое производство, и в форме, позволявшей массовое применение. Поскольку Хоффманн был сотрудником немецкой компании «Байер», именно эта компания зарегистрировала ацетилсалициловую кислоту в коммерческой форме («Аспирин») и наводнила им рынок.
Таким образом, к перелому веков революция в нашей способности понять и контролировать температуру тела всё же произошла. Был создан практичный прибор. Была установлена норма. Была доказана важность показателя. В аптеках появилось эффективное средство. И это на фоне того, что лихорадка считалась главной медицинской проблемой человечества. Теперь врачей было не остановить.
Однако…
Однако, через 75 лет после этого ни с Гиппократом, ни с Вундерлихом, ни с производителями жаропонижающих средств, ни с врачами, уже свыкшимися с тем, что температура тела их пациентов — не проблема, ни с мамочками, охающими над термометрами детей, — в общем, с целым миром ни в какую не хотели соглашаться 7 игуан.
Поддержание постоянной температуры — невероятно дорогостоящий процесс. В холодной среде человеку только для того, чтобы поддерживать свою температуру тела, может понадобиться 1500-1800 ккал в день. В жару — значительно больше. Это 90% всей энергии, которую тратит человек в состоянии покоя. Не будь мы теплокровными, нам могло бы хватить столько же энергии, сколько нужно холоднокровному животному того же веса и размера, например, аллигатору — 60 ккал в день. Конечно, у нас есть головной мозг, который разбазаривает энергию направо и налево, но 200 ккал в день хватило бы с головой. Вся остальная энергия, которая нам нужна в покое, — это как раз энергия для нашей внутренней «печки», для поддержания нашей температуры.
К чему такие жертвы? Зачем?
Биохимические реакции ускоряются в 2-3 раза при увеличении температуры на 10 градусов, в то время как чисто кинетическое, химико-физическое ускорение составляет лишь несколько процентов. Логарифмическое ускорение биохимических реакций продолжается до некоторой точки (угадайте, какой), после которой скорость начинает падать. Животные, которые поддерживают постоянную температуру, поддерживают тем самым максимальную скорость биохимических реакций внутри себя, а значит, могут максимально эффективно реагировать на что угодно, происходящее как внутри своего организма, так и во внешней среде. Ещё важнее то, что постоянная температура тела делает организм независимым от изменений во внешней среде. Нам не нужно замедляться, замирать на месте или вообще впадать в сон, если температура воздуха падает. Нам не нужно в жару забиваться под камень и там неподвижно лежать.
Когда мы заболеваем, наша температура идёт вверх. Наши затраты энергии на такое увеличение непропорционально велики, но наш организм идёт на эту жертву. Так же, как организм всех млекопитающих и всех птиц. А холоднокровные животные ради того же эффекта жертвуют своей мобильностью, едой и безопасностью, замирают на самом виду, на солнцепёке — опять же, чтобы поднять температуру своего тела.
Зачем?
Клюгер предположил, что повышение температуры тела — это не ненужная или даже вредная реакция организма на инфекцию и не нейтральное проявление действия болезнетворного организма, это — наш защитный механизм.
Клюгер ввёл игуанам живой на этот раз болезнетворный микроорганизм, а самих игуан распределил по террариумам, где ящерицы не могли выбирать температуру. К 4-му дню в холодной для игуан среде 34 градуса Цельсия погибли все животные, 36 градусов — выжила треть, 38 градусов (комфортная температура пустыни) — выжило почти 40%, 40 градусов (а это уже повышенная температура) — выжило 70%, 42 градуса (это та температура, которую ящерицы создавали себе, приближаясь к обогревателям) — выжило 95% животных.
Ничего себе!
А как же у теплокровных? Конечно, и птицы, и млекопитающие обладают гораздо более эффективной системой иммунитета, но попробовать стоило.
Идею снизить температуру тела инфицированных мышей таблетками пришлось отбросить, ведь жаропонижающие средства обладают множеством эффектов, отличить влияние именно температуры будет сложно.
Пришлось возвращаться к новорождённым детёнышам — мышатам, крольчатам и щенкам — и помещать их, как и игуан с золотыми рыбками, в разные температурные условия. Все детёныши выжили, если их температура тела была на 2 градуса выше обычной. А вот если температура была обычной, некоторые животных гибли — конечно, не в таких количествах, как игуаны, но всё же. При повышенной температуре погибших не было, а при нормальной - были! Те же детёныши, что выживали, болели дольше и тяжелее.
Получалось, что повышение температуры тела — это хорошо, это позитивный фактор, это то, что надо, что бы там ни думали об этом Гиппократ и миллионы врачей по всему миру.
Повышение температуры даже на 1-2 градуса резко уменьшает способность болезнетворных микроорганизмов и вирусов размножаться. За миллионы лет эволюции они настолько приспособились к нашей нормальной температуре тела, что более высокая температура ввергает их в состояние торможения. Например, вирус полиомиелита даёт при температуре 37 градусов в 250 раз больше вирусных частиц, чем при температуре 40 градусов.
При повышении температуры мобильность, подвижность лейкоцитов резко увеличивается, также как и их способность к трансформации. Активизируется фагоцитоз. Активизируются лизосомы. Резко увеличивается количество синтезируемых интерферона, интерлейкинов и других цитокинов. Да что там цитокины! Увеличивается выработка антител!
Как тут не вспомнить, что ещё в 1917 году Нобелевскую премию присудили Юлиусу Вагнер-Яуреггу (Julius Wagner Ritter von Jauregg), который лечил прогрессивный паралич, сифилитическое поражение головного мозга, прививая больным малярию. И ведь помогало! Правда, объясняли это «раздражающим эффектом».
Никто не будет ставить экспериментов на людях, но при анализе статистической информации о лечении кори, ветрянки и пневмонии у детей в зависимости от того, применились ли жаропонижающие средства и, если применялись, то в каких количествах, оказалось, что результат неизменно был лучше, если применение жаропонижающих было ограничено.
В 1993 году Всемирная организация здравоохранения выступила против широкого применения жаропонижающих средств.
В настоящее время врачи не рекомендуют принимать жаропонижающие средства, если температура у взрослого держится до 38,5 градусов Цельсия менее 5 дней. Конечно, речь идёт о «здоровых» больных, без фоновых заболеваний и осложнений. Поскольку жаропонижающие средства — это те же самые лекарства, которые принимают от головной боли, важно также, чтобы заболевший относительно хорошо переносил сопровождающую заболевание головную боль. Ну и, конечно, важно консультироваться у врача.
____________________________________
На картинке: измерение температуры тела по Санторио (1612 год).
____________________________________
Использованные источники: Atkins E. Fever: it’s history…, 1982; Bernheim H. Effects of fever on host…, 1977; Bernheim H. Fever and antipyresis…, 1976; Blatteis C. Fever: is it beneficial? 1985; Blumenthal I. Fever – concepts old and new, 1997; Blumenthal I. The development of the clinical thermometer, 1988; CDC: definitions of symptoms for reportable illnesses, 2017; Haller J. Medical thermometry…, 1985; Kluger M. Fever in ectotherms…, 1979; Kluger M. Fever, 1979; Kluger M. Fever: role of pyrogens…, 1991; Kluger M. The evolution and adaptive value of fever…, 2020; Mackowiak P. A critical appraisal of 98.6…, 1992; Mayo Clinic: Fever treatment: quick guide to treating fever, 2020; Mayo R. An exploration of and reconsideration of normal body temperature…, 2011; Parsonnet J. Decreasing human body temperature in the United States since the Industrial Revolution, 2020; Wright-St. Clair R. Go to the bedside, 1971.
1976 год - новые ботинки, Черная Речка и тамтамы
В 1976 г. в Антверпен обычным пассажирским самолетом доставили обычный термос. В нем находилось две пробирки с кровью умершей в Киншасе от неизвестной инфекции монахини. В термос, кроме двух пробирок поместили записку с описанием случая. По дороге одна из пробирок разбилась, и записка пропиталась кровью. Ее все же следовало прочитать – других записей с образцами не прибыло. К счастью, в лаборатории прикасались к записке только в перчатках. Когда главе лаборатории вручали уцелевшую пробирку, ее упустили из рук, и ее содержимое забрызгало купленные только вчера ботинки вручавшего. Пол дезинфецировали, а ботинки отправились в печь. В том, что осталось от образцов, и обнаружили этот вирус – странный вирус, который выглядел не как морская мина (а так положено выглядеть всем приличным вирусам), а как червячок. Тогда еще не было известно, что смертность от этого вируса составляет 88%.
За несколько недель до этого в деревне Ямбуку в Заире (он же Бельгийский Конго) учитель школы при миссии купил вяленое мясо антилопы и обезьяны. Антилопой ужинала вся его семья, а обезьяну попробовал только он один. И только он один заболел – высокая температура, боль в горле, боль в животе. В деревенской больнице, где ни один сотрудник не имел медицинского образования(!), заподозрили малярию, укололи хлорохин, и лихорадка исчезла. Спустя несколько дней началось желудочное кровотечение, от которого учитель и умер.
Все 9 человек, которые лежали с ним в одной палате, тоже заболели и умерли. Перед смертью у них шла кровь из всех мест, из которых она только может идти.
Тогда в больницу вызвали ближайшего врача с дипломом (он жил в 100 км от деревни). Тот решил, что это неизвестная болезнь и послал курьера в столицу (какие телефоны! о чем вы!).
Из Киншасы прибыли эпидемиологи и поставили диагноз брюшного тифа. Одну из больных монахинь эпидемиологи увезли с собой. Лечение не помогло, и она вскоре умерла. Хоть это и был тривиальный брюшной тиф, ее кровь все-таки решили на всякий случай отправить в настоящую лабораторию – в Антверпен.
Пока в Антверпене пытались разобраться, что за вирус они обнаружили в образце крови этой монахини, в Киншасе заболели все и среди эпидемиологов, приезжавших в деревню, и среди тех, кто лечил монахиню в столице.
Тем временем тот самый доктор-заирец, которого первым вызвали в деревню Ямбуку, сообщил о новой заразе остальным жителям провинции – тамтамами (да! да! тамтамами!).
Среди местных все еще жила память об эпидемиях черной оспы, и входы во все деревни провинции местные жители быстренько забросали бревнами.
Когда в Киншасу прибыли европейские эпидемиологи, там никто не знал, что происходит в провинции. Пилоты отказывались даже пролетать над ней!
Когда эпидемиологи все же добрались до деревень, их встретили с разочарованием – запасов еды не осталось (как раз было время сева), а вместо гуманитарной помощи вездеходы привезли дядек в противочумных костюмах.
Оказалось, что бревна на дороге – эффективное средство карантина. Болезни нигде не было, кроме самой Ямбуку. А там уже умерло 280 человек.
Парадоксально, но закрытие той самой больницы при миссии немедленно резко снизило новые случаи заболевания. Оказалось, что монахини, работавшие в этой больнице, что-то слышали о необходимости стерилизации шприцев (в те времена еще стеклянных), но понимали стерилизацию по-своему – утром шприцы кипятили, а потом весь день ими вводили всем желающим витамин В. В деревне не доверяли таблеткам, единственным эффективным средством считали инъекции, так что беременные женщины постоянно приходили в больницу за инъекцией бодрости («вколите хоть что-нибудь!»). Ну а потом эти женщины распространяли заразу среди своих родных.
Европейцы взялись за 12% тех, кто заболел, но выжил – нужна была сыворотка для помощи болеющим.
Заодно понадобилось дать болезни название – что-то ведь надо писать в отчетах в ВОЗ! Назвать болезнь лихорадкой Ямбуку было нельзя, жители других деревень будут шарахаться от ямбукцев! Решили назвать по имени близлежащей реки. Совсем близко была одна, большая, всем известная – Конго, но болезнь под названием «лихорадка Конго» уже существовала. Тогда выбрали вторую реку, поменьше. Она на языке лингала называлась Черная Речка или Эбола.
1976 год - сколько энергии потребляет мысль?
В понедельник 16 августа 1976 года из здания циклотрона Брукхейвенской национальной лаборатории (остров Лонг-Айленд, Нью-Йорк) выбежало несколько молодых учёных. Один из них нёс коробку, внутри которой находилась свинцовая колба, а в ней — пробирка с только что синтезированным в циклотроне веществом. Вещество испускало антиматерию (для знатоков — античастицы, частицы антиматерии), которая тут же, конечно, аннигилировалась, испуская гамма-радиацию. Период полураспада вещества, находившегося в пробирке, составлял 110 минут.
Учёные вскочили в машину, ожидавшую их с заведённым мотором, и та рванула к находящемуся рядом, в 7 км, крошечному аэродромчику Калабро. Через 10 минут они погрузились в моторный самолёт, также поджидавший их в полной готовности к взлёту. Двести семьдесят километров до международного аэропорта Филадельфии они преодолели за 1 час 10 минут. Там их тоже ждала машина с заведённым мотором. Ей понадобилось 15 минут, чтобы добраться до госпиталя Университета Пенсильвании. Полностью готовый к обследованию доброволец уже лежал в лаборатории головой в томографе «Марк IV». Этот томограф сам по себе был достижением тогдашней техники — своими 32 независимыми детекторами, движущимися по кругу, он был способен улавливать гамма-излучение. Свинцовую колбу открыли, несколько миллилитров вещества из пробирки ввели добровольцу в вену. Томограф запустили.
Это случилось через 110 минут после синтеза вещества на циклотроне в Брукхейвене. Вещество к этому моменту уже наполовину распалось, но ещё испускало достаточное количество античастиц, чтобы провести эксперимент.
Конечно, времена одиночек в медицине уже давно закончились, и к происходящему имело отношение не менее трёх десятков человек — каждый со своим уникальным вкладом в этот эксперимент. Но началось всё за 23 года до описываемого дня, в 1953, когда 32-летний нейрофизиолог и отставной военный психиатр Льюис Соколофф задался вопросом, сколько энергии потребляет мысль.
Свою фамилию Соколофф произносил с ударением на первом слоге. Его отец эмигрировал в США из Елисаветграда (Кропивницкий), а мать — из маленького городка в Царстве Польском, из-под самой границы с Германией, но родители осознанно говорили только на английском (ну, иногда, когда в гости приезжали бабушка и дедушка, на идише), так что Льюис всю жизнь искренне думал, что такое произношение фамилии, на английский манер, единственно возможное и правильное.
В 1953 году Соколофф закончил исследовательский проект по потреблению энергии головным мозгом при гипертиреозе. Гипертиреоз — это заболевание, при котором щитовидная железа вырабатывает слишком много своих гормонов (тироксина и трийодтиронина), а те ускоряют обмен веществ, а следовательно, и выработку энергии во всех тканях и органах.
Всех, кроме головного мозга.
Во всяком случае, так показывало измерение концентрации закиси азота в крови, забираемой из внутренней яремной вены (она несёт кровь от головного мозга к сердцу).
Если сознание подавлено (кома, опухоль мозга, анестезия), выработка энергии в головном мозге падает. Однако ни одного состояния, при котором выработка энергии повышалась бы, уходила вверх от некого среднего уровня, найти не удавалось. Не повышалась она и при гипертиреозе — несмотря на то, что всё тело «горело», несмотря на то, что больные испытывали постоянное беспокойство, тревогу, не могли «перестать думать».
Интересно, что не повышалась выработка энергии и в яичках. Значит, есть что-то общее у головного мозга и яичек? Что? Если предположить, что гормоны щитовидной железы в основном влияют на интенсивность обмена белка, а на выработку энергии — не прямо, а через обмен того же белка, то получалось, что в головном мозге и яичках для получения энергии «сжигается» что угодно, но не белок. Кроме того, дыхательный коэффициент (соотношение выработанного углекислого газа к потреблённому кислороду) для взрослого, зрелого головного мозга и для яичек близок к единице, а это указывает на «сжигание» углеводов. В головном мозге и яичках практически не используются для выработки энергии ни белки, ни жиры — только глюкоза. Так и получается, что взрослый мозг, который имеет сравнительно низкий уровень синтеза белка, слабо реагирует на повышение уровня гормонов щитовидной железы.
Влияние гормонов щитовидной железы на синтез белка Соколофф доказал в 1959 г.
Это, однако, не дало ответа на вопрос, материальна ли мысль, потребляет ли она энергию. Почему не изменяется выработка энергии в головном мозге в моменты усиления его работы — нормального, связанного с большими умственными усилиями, и ненормального (например, при психозах или под воздействием ЛСД)?
Версий, почему изменений не наблюдалось, могло быть три:
1) мысль нематериальна, лежит вне материального мира и его законов, энергию не потребляет,
2) выработка энергии на самом деле увеличивается, но только в той области мозга, которая подвергается нагрузке, в других областях мозга она при этом снижается, поэтому в целом по мозгу изменения не улавливаются; и
3) области мозга, которые подвергаются нагрузке, сравнительно малы, и потому не удаётся ничего уловить существующими методами (вроде того же определения концентрации закиси азота в яремной вене).
Нужно было поставить принципиально другой эксперимент с совсем другим способом измерения.
К 1961 году Соколофф это сделал. В клетке с подопытными котами в течение 5 минут быстро мигал свет. Затем животному в вену вводили радиоактивный йод-131 (в составе молекулы 3-флор-йодметана). Кровообращение разносило его по всему телу, и там, где крови было в данный момент больше, куда она прилила, больше было и йода.
Головной мозг извлекали, замораживали и делали тонкие последовательные срезы. В каждом срезе можно было определить участки с увеличенным содержанием йода-131. Анализируя все срезы, можно было составить (вручную!) трёхмерную модель.
Миф об инертности головного мозга к собственным нагрузкам был развенчан.
Трёхмерная модель показывала, что при стимуляции светом во всех компонентах головного мозга, ответственных за зрение, увеличивалась интенсивность кровообращения. Это было не поглощение клетками мозга кислорода, не выработка энергии, тем более это не была модель мыслей человека, но это были первые данные о том, что активность конкретных участков головного мозга напрямую зависит от того, чем в данный момент этот самый головной мозг занимается.
Теперь нужно было как-то измерить не кровоток, косвенный признак, а прямой признак, говорящий именно об энергообмене в клетках мозга. Ориентироваться здесь можно было на два вещества — поглощение клетками кислорода и поглощение глюкозы (ну, раз взрослый головной мозг питается практически только глюкозой, а не белками и жирами). Поглощение и кислорода, и глюкозы измерению не поддавалось — едва эти вещества проникали внутрь клетки, они сразу утилизировались. Оказавшись внутри, глюкоза мгновенно «сгорала» в кислороде, оказавшемся внутри одновременно с ней. Запасы глюкозы и кислорода для клеток головного мозга организм держит в крови, а не в нейронах. Это как подавать больше электричества на лампочку — растут температура спирали и яркость свечения, лампочка в какой-то момент может даже перегореть, но вот количество электричества внутри лампочки не растёт.
После многих мытарств, участия в других проектах, работы с тупиковыми идеями Соколофф в 1971 г. начал экспериментировать с дезокси-глюкозой, по всем признакам глюкозой, но без одного «хвоста» –ОН. Глюкоза — это замкнутый шестиугольник, с четырёх углов которого «свисают» «хвосты» этой самой –ОН. Одного из этих «хвостов» в дезокси-глюкозе нет (для знатоков — во второй позиции).
В результате клетки воспринимают дезокси-глюкозу как настоящую глюкозу, пожирают её, а энергию из неё получить не могут — не «горит» такая «глюкоза». Соответственно, вся поглощённая дезокси-глюкоза остаётся внутри клетки. Дезокси-глюкозу можно в клетке определить, её количество можно померить — если заменить один из атомов углерода на радиоактивный углерод-14. Такая радиоактивная [С-14]-дезокси-глюкоза и была использована.
Метод был тот же, что и 10 лет назад. Только использовались теперь крысы (потом ещё два года будет потрачено на то, чтобы адаптировать метод к обезьянам). Раздражителями в разных сериях эксперимента были мигающий свет, громкие гудки, прикосновения. И ещё одно изменение — впервые для восстановления трёхмерной картины головного мозга был применён компьютер с приданием определённых цветов определённым концентрациям дезокси-глюкозы. Результаты были настолько очевидными, показательными и просто красивыми, что произвели настоящий фурор. Любой человек, даже не специалист, мог сам увидеть, как в зависимости от вида раздражителя нейроны соответствующих структур головного мозга переходят в «турбо-режим», «взрываются» активностью, резко увеличивают энергообмен.
Теперь нужно было «оцифровать» мысль, т.е. провести сходные измерения у человека. Понятно, что задача была на порядок сложнее — предстояло перейти от исследования срезов извлечённого из тела мозга к исследованию мозга у живого человека.
Сама постановка задачи была бы невозможна, если бы за эти 10 лет не появился способ получения послойных изображений органов живых людей. Способ назвали «томография». Первым в 1969 г. был построен томограф, использующий рентгеновские лучи (компьютерная томография, КТ, Нобелевская премия 1979 г). Затем — томограф на основе магнитного резонанса ядер водорода в постоянном магнитном поле (МРТ, 1973 г., Нобелевская премия 2003 г).
Как Соколофф ни пытался придумать способ использования для своих целей КТ и МРТ, ничего не получалось. Нужен был томограф, который бы отслеживал потребление глюкозы. А как это сделать рентгеновскими лучами или магнитным резонансом?
К счастью, Соколофф наткнулся на Дэвида Кёля (David Edmund Kuhl). К 1975 году уже были реализованы идеи Кёля по построению томографа, использующего гамма-излучение. Не совсем понятно, на какое практическое применение томографа рассчитывали его конструкторы. Исследования, проводимые на нём, выглядели экзотикой даже для «глубокой» науки. В отличие от той задачи, которую пытался решить Соколофф.
Задачу Соколоффа перефразировали так: если найти какой-то атом, который испускает гамма-лучи и который можно встроить в дезокси-глюкозу, то это бы позволило получить послойные изображения потребления глюкозы головным мозгом живого человека.
Гамма-лучи испускаются, например, при аннигиляции антиматерии и обычного вещества.
Протон и нейтрон состоят из кварков двух разновидностей: «верхнего» и «нижнего».
Верхний кварк имеет заряд +2/3, а «нижний» имеет заряд -1/3.
Эти кварки «ходят» исключительно по трое.
Если 2 верхних кварка присоединяют к себе 1 нижний, то получается частица с зарядом +2/3 +2/3 -1/3 = +1, т.е. протон. Если 2 нижних кварка присоединяют 1 верхний, то получится частица с зарядом -1/3 -1/3 + 2/3 = 0, т.е. нейтрон.
Возможно так сложить ядро атома, что получится неустойчивая система, в которой хотя бы один верхний кварк рано или поздно захочет превратиться в нижний кварк, т.е. от заряда +2/3 перейти к заряду -1/3. Это можно сделать, только выбросив из ядра частицу с зарядом +1, т.е. позитрон.
Вот некоторые неустойчивые ядра действительно, переходя в устойчивое состояние, и выбрасывают позитроны.
Позитрон – это частица антиматерии, античастица, противоположность электрону (у электрона заряд -1). При встрече позитрона с первым же попавшимся по дороге электроном они оба исчезают, их масса превращается в энергию в форме двух (и гораздо реже — трёх и более) гамма-квантов.
Другими словами, нестабильное вещество в данном случае излучает гамма-радиацию. Как раз то, что нужно.
Молекула дезокси-глюкозы содержит только атомы углерода, водорода и кислорода. У водорода нет изотопа, который бы испускал позитроны. У кислорода и углерода есть — во время разговоров в коридорах и курилках учёные их называют по-простому: соответственно кислород-15 и углерод-11. Период полураспада у кислорода-15 составляет 2 минуты, а у углерода-11 — 20 минут. За это время нужно успеть «вставить» синтезированный атом в дезокси-глюкозу, доставить вещество к больному и провести исследование. Задача невыполнимая. Нужен был более долгоживущий элемент.
Тут и возникла мысль использовать фтор-18 с периодом полураспада 110 минут. Период всё равно слишком короткий, но можно было попытаться.
Синтез фтор-дезокси-глюкозы (со стабильным фтором) уже был описан — его совершили в 1968 году учёные Карлова университета в Праге. Сотрудники Брукхейвенской национальной лаборатории на острове Лонг-Айленд обладали собственным циклотроном и брались и синтезировать фтор-18, и в считанные минуты включить его в молекулу дезокси-глюкозы.
Вот только ближайший гамма-томограф, на котором можно бы было использовать [фтор-18]-дезокси-глюкозу, находился в Филадельфии, в 270 километрах от циклотрона.
Пришлось организовывать спецоперацию с бегущими аспирантами, двумя машинами с заведёнными моторами, самолётом и добровольцем, уже лежащим головой в томограф.
Трудно себе представить, что бы было, если бы томограф в Филадельфии сломался или его вообще не построили. Во всём мире существовал ещё только один «Марк IV» — в Сент-Луисе, в Миссури. А это 1700 километров от Лонг-Айленда.
Как бы то ни было, операция прошла успешно. Источающая античастицы фтор-дезокси-глюкоза была синтезирована, доставлена в Филадельфию и введена человеку. Томограф заработал.
И всё немедленно подтвердилось.
Вся группа наблюдала на экране, как разливаются по головному мозгу зоны активности, зоны повешенного энергообмена в зависимости от того, рассматривал ли доброволец что-то, слушал чью-то речь, двигал пальцем, вычислял в уме, вспоминал выученные когда-то стихи, обдумывал логическую задачу. Мысль была материальна. И она затрачивала энергию.
Тут же ждал ещё один доброволец, на него тоже было получено разрешение FDA, и фтор-дезокси-глюкоза с остаточными, ещё не распавшимися количествами фтор-18 была введена и ему. Картинка была уже не столь чёткой, яркой и красивой, но подтверждала всё!
Головной мозг, образование, которое имеет вес около 2% веса тела человека, потребляет 20% всего поступающего в организм кислорода. На фоне столь гигантского энергообмена скачки в потреблении глюкозы в отдельных частях головного мозга не улавливались допотопным методом определения закиси азота в крови яремной вены, которым пользовался Соколофф в 1953 году. Подтвердилась третья из гипотез, которые в свой время выдвинул Соколофф, чтобы объяснить отсутствие реакции головного мозга на гипертиреоз, то парадоксальное явление, которое он наблюдал 23 года назад.
На этом история, вроде как, заканчивается. И, вроде как, полным хэппи-эндом.
Но стоила ли овчинка выделки? Столько усилий, затрат, десятки лет исследований и всё лишь для того, чтобы подтвердить и так, вроде, очевидную вещь — думание потребляет энергию.
Оставим в стороне ту бурю счастья, которая охватила тогда нейрофизиологов по всему миру. Оставим в стороне и миллионы читателей массовых журналов, которые с изумлением разглядывали фотографии, демонстрировавшие изображение(!), как головной мозг мыслит.
Было у этой истории и ещё одно последствие, не менее важное. Повышенным энергообменом, повышенным потреблением глюкозы обладают также и быстро растущие, интенсивно делящиеся клетки. Чем быстрее клетка растёт, чем чаще делится, тем больше глюкозы потребляет. Самым высоким энергообменом таким образом обладает клетка злокачественной опухоли. Применение [фтор-18]-дезокси-глюкозы с последующей томографией подозрительного участка или даже всего тела позволяет с невероятной точностью выявлять опухоль. Опухоль прямо аж светится на таких снимках.
После эксперимента в Филадельфии Кёль со товарищи переехал в Калифорнию, где на основе томографа «Марк IV» к 1983 году создал позитронно-эмиссионный томограф (ПЭТ). Работа ПЭТ и по сей день в основном базируется на [фтор-18]-дезокси-глюкозе. Её синтезируют тут же, на месте, и сразу после синтеза вводят обследуемому.
Теперь ответ на вопрос, где на нашей планете ежедневно, рутинно используются частицы антиматерии, стал таким: везде!
Повседневное использование частиц антиматерии в медицине для диагностики злокачественных опухолей стало настолько обыденным, что даже врачи, работающие на ПЭТ, часто не задумываются, насколько фундаментальны те законы мироздания, на которых базируется каждая томограмма в их руках.
_
Интересные факты:
• В одной только Германии в 2016 году работало 126 ПЭТ-центров. В 2018 году в США ПЭТ-томография была проведена 2 млн 86 тыс. пациентам
• В русскоязычной литературе в силу неправильного перевода распространился миф о том, что Соколофф в юности участвовал в уличной банде. Некоторые авторы даже для создания атмосферы ссылаются на «Банды Нью-Йорка». Это, конечно, полная чушь. Мальчишки в возрасте 11-12 лет в районе, где жил Соколофф, часто играли в «войнушку». Льюис тоже. В качестве оружия иногда использовались рогатки, снарядами служили разогнутые скрепки. Игры прекратились, когда один из участников потерял глаз.
• Соколофф отметил у себя удивительный феномен — он не мог удержать в голове более одного иностранного языка. В колледже он учил немецкий, и это немедленно удалило у него все знания идиша, будто смыло, полностью и безвозвратно. Уже в зрелом возрасте он стал изучать французский, и сразу же потерял немецкий, тоже без каких-либо остаточных знаний
• Главные катастрофы 20 века для Америки – Великая Депрессия и война – имели для Соколоффа скорее позитивный эффект. В годы Великой Депрессии отец Соколоффа потерял работу (он шил шубы), и соответственно семья потеряла дом. Они переехали в крошечный арендованный домик в трёх кварталах от прежнего жилья, так что Льюис должен был проходить мимо своего родного дома каждый день — по дороге в школу и обратно. Довольно болезненный опыт. Но при этом борьба за учительские должности в его школе стала настолько серьёзной, что в конце концов в его школе практически каждый учитель был с дипломом доктора философии, каждый был энтузиастом своего предмета, каждый имел за плечами багаж каких-то исследовательских достижений, каждый заражал учеников своей любовью к предмету. Так что Соколофф получил наилучшее возможное школьное образование. Он был первым в выпускном классе, а город Филадельфия, где он жил, как раз из-за Депрессии принял решение всем выпускникам школы с рейтингом №1 и №2 оплачивать учёбу в Пеннсильванском университете, если эти выпускники туда поступят. Соколофф поступил и соответственно учился в колледже бесплатно. В те годы Пеннсильванский университет не имел программы в пред-медицине (базовый курс для обучения медицине в США). Чтобы стать врачом, нужно было после Пенна поступать в другой университет и там платить по полной. Не стать нищему Соколоффу врачом, если бы не война. Были нужны военные врачи, и специально созданные военные медицинские школы предлагали бесплатный ускоренный курс (с продлённым рабочим днём и без каникул). Более того, ещё и доплачивали студентам 54 доллара в месяц (более 900 долларов сегодня). Соколофф закончил эту школу в конце 1945 года, так что на фронт он не попал, и его назначением (после необходимых ротаций) стала позиция нейропсихиатра (так это называлось) в военном госпитале в Вирджинии, который в то время был забит пациентами с посттравматическим синдромом.
• После демобилизации Соколофф начал карьеру учёного-нейрофизиолога, где он получал 208 долларов в месяц (2300 долларов сегодня). В 1952 его зарплату повысили до 330 долларов в месяц (3300 сегодня).
• Соколофф был рьяным противником изменения американской системы научных грантов в 1970-х. Раньше руководитель проекта (principal investigator) не мог платить себе зарплату из гранта. Он платил зарплату другим, но себе не мог. Следовательно, руководителями проектов могли себе позволить быть только учёные, которые имели постоянную, оплачиваемую должность в университете. А такие должности доставались тем, кто уже добился чего-то значительного в науке. После изменения грантовой системы у руководителей проектов появилась возможность платить себе из грантов зарплату. Более того, без ограничений по тому, насколько большая часть гранта направляется на зарплату. По мнению Соколоффа это означало, что теперь к науке стало прибиваться большое количество «грантоежек», «пожирателей грантов», главной целью которых было обеспечить себе безбедное существование, а не наука. Соколофф делал даже статистические выкладки, показывающее взрыв количества сотрудников в университетах как раз в это время. Он также демонстрировал статистику о главных темах обсуждений научных групп «до» и «после» — соответственно это была наука «до» и способы получения грантов «после».
• Сам Соколофф относился к своим нейрофизиологическим исследованиям критично. Он говорил, что дом состоит из кучи камней, но куча камней сама по себе не образует дом. Так же и наука состоит из научных фактов, но научные факты сами по себе не образуют науку. «Наука – это понимание, как природа делает то, что она делает». Результаты своих исследований он относил скорее к фактам. Просто так уж получилось, что эти факты упали в нужное место. Ну а практические приложения всего этого «вывалились» из его исследований как-то сами собой.
____________________________________
Использованные источники: Alavi A., Reivich M. The Conception of FDG-PET Imaging, 2002; Fowler J. Working Against Time: Designing and Synthesizing…, 2016; Harby K. Seymour S. Kety, Louis Sokoloff to Receive…, 1988; Sokoloff L. Autobiography, The History of Neuroscience in…, 1996; Википедия; Шифрин М. «Сто рассказов…», 2019
1977 год - книга Толстого и побег из-под замка
Кроме «русского гриппа» 1889-1895 гг., унесшего миллион жизней, истории известна еще одна пандемия с тем же названием – пандемия 1977-1978 гг. Это была 4-я пандемия XX века. Удивительным в этом «русском гриппе» было то, что им заболевали почти исключительно дети и молодёжь (люди моложе 23 лет).
Считается, что пандемия была вызвана тем же штаммом вируса, который вызывал «обычные» эпидемии гриппа за 20-30 лет до этого (в 1947-1957 гг.). Таким образом, в 1977 г. большинство взрослых имели к этому штамму вируса иммунитет. В отличие от детей.
То, что после 1957 г. этот штамм исчез, удивления не вызывает – вирус гриппа постоянно мутирует (в этом, собственно, заключается секрет «неубиваемости» этого заболевания). Для старого штамма переболевшими и вакцинированными создаётся коллективный иммунитет. Старому штамму негде «жить» и он погибает. Но грипп «меняет обличие», происходит «антигенный дрифт», появляется новый штамм. Иммунитет к старому штамму на новый штамм не действует, и вуаля – очередная эпидемия гриппа.
Однако, однажды исчезнув, этот старый штамм гриппа 1947-1957 гг. вновь появиться не мог. Если из детских кубиков выложить главу из «Войны и мира», а потом этот набор встряхнуть, то главы «Войны и мира» больше не будет, будет беспорядочный набор букв. Если встряхивать этот набор двадцать лет подряд, главы тем более не будет. Но вот в 1977 г. при очередном встряхивании кубики вдруг сложились в ту же главу «Войны и мира»!
Как же случилось, что в 1977 г. появился вирус точно такой же, как в 1957?
Считается, что пандемия «русского гриппа» 1977/1978 гг. была вызвана вирусом, «сбежавшим» из лаборатории. Возможно, в СССР. Возможно, в Китае. Поскольку обе страны принадлежали к социалистическому лагерю, пандемию также называют «красным гриппом».
Конечно, обе страны категорически это отрицали.
В вакцине, которую применяли в следующий сезон (1978/1979 г.), был использован этот вирус-«беглец», и пандемия прекратилась.
1982 год - болезнь каннибалов и частицы ионов
Ученый, живущий среди каннибалов на острове посреди Тихого океана и вечерами читающий у костра «Вечера на хуторе близ Диканьки», – такая картинка из XIX века под стать какому-нибудь роману «под Жюль Верна». И тем не менее, это происходило на самом деле и происходило всего 60 лет назад.
В 1982 г. был выделен принципиально новый инфекционный агент – не бактерия, не вирус, не грибок, не паразит. Об инфекциях, им вызываемых, было известно с 1700-х, но потребовалось изучение болезней каннибалов, чтобы понять, что речь идет именно об инфекции.
Педиатр-инфекционист Гайдузек (Daniel Carleton Gajdusek) приехал в Новую Гвинею, где в нагорье вдали от моря жил народ форе. У этих людей (среди женщин и детей – четверть населения!) была распространена странная болезнь – дрожь, которая сначала не позволяет стоять, потом – сидеть, а потом вызывает паралич и смерть. Болезнь именно так и называли – «дрожь» («куру» на языке форе). Форе были одними из последних на Земле практикующих каннибалов. На глазах у Гайдузека они поедали умерших прямо на поминках. Потом австралийские власти взялись за каннибализм всерьез, поедание умерших прекратилось, но воспоминания об этом продолжали у форе жить.
Мозг умерших от куру был похож на губку (из-за массовой гибели нейронов) и этим напоминал картину известной с 1920-х болезни Крейтцфельдта – Якоба. А та, в свою очередь, напоминала «почесуху» овец, известную с 1732-го. Болезнь усиливалась в каждом следующем поколении заболевших (при поедании умершего от куру, который в свою очередь поедал умершего от куру и т.д.).
Для начала Гайдузек обнаружил, что куру не сопровождается ни температурой, ни воспалением. Антибиотики от куру не помогают. Возбудитель и антитела в крови не обнаруживаются. Напрашивался вывод, что это не инфекция. Чтобы проверить это, Гайдузек покормил 5 шимпанзе мозгом погибшего от куру, но обезьяны не заболели. Теперь Гайдузек был уверен, что куру – наследственное заболевание.
Ученый заинтересовал нескольких антропологов из Австралии. Те приехали и за несколько месяцев и сумели отследить генеалогические древа больных. Прямой наследственной связи не отслеживалось. Более того, обнаружилось, что до 1910 г. никакой куру не существовало. Значит, не инфекция и не наследственное заболевание? А что же тогда?
А почему куру в основном болеют женщины и дети? Народ форе жил простой, примитивной жизнью, еда у всех одинакова, быт одинаков… Единственное явное отличие в жизни мужчин и женщин с детьми было именно в практике каннибализма. Мужчинам доставались «носители» силы – мышцы умершего, а женщинам и детям – остальное, причем детям старались дать «носитель» мудрости – мозг.
С момента реального прекращения каннибализма количество случаев куру среди маленьких детей, но не среди взрослых резко пошло на спад. А это как понимать?
(Потом выяснилось, что латентный период куру может быть 20 лет (а то и все 50), поэтому несколько лет отсутствия каннибализма не сказалось на заболеваемости взрослых, успевших поесть человечину. А вот дети оказались «чистыми».)
Гайдузек предположил, что куру все-таки может быть инфекцией. Поскольку обезьяны не заболели, значит, не той инфекцией, что передается через еду.
Может, контактно? Руками, которыми раскладывали сырые мозги, женщины чесались, терли глаза, царапины и укусы насекомых, ласкали детей. Воротами инфекции могли быть слизистые и поврежденная кожа. Кашицу мозжечка умерших от куру ввели двум шимпанзе прямо в мозг. И… Снова ничего не произошло. Снова все теории о природе болезни рухнули.
(Опять же, о длительном латентном периоде болезни ничего не было известно.)
Но Гайдузек этих шимпанзе «не списал» и для других опытов «не отдал». И вот через 21 месяц одна из обезьян все же заболела. Ее мозжечок вызвал болезнь у следующего поколения всего за год. Настоящий пассаж, как в производстве вакцин!
Все-таки инфекция!
Но почему невозможно определить инфекционный агент? Понятно, что это что-то совсем маленькое, не бактерия или грибок. Уж тем более не паразит. Может, какой-то особый вирус, который не выявляется обычными методами? Но почему его не видно даже в электронный микроскоп?
Гайдузек попытался определить размер этого «вируса». Известно, что если облучать инфекционный агент ионизирующим излучением достаточной дозы, то он гибнет. Доза тем больше, чем меньше размеры возбудителя (нужно больше радиации, чтобы ионизирующие частицы не пролетели мимо инфекционного агента, а таки ударились в него). Таинственная зараза куру требовала невероятно, просто таки немыслимо высокой дозы. Значит, возбудитель меньше даже вируса?!
Спустя 25 лет после прибытия Гайдузека в Новую Гвинею Стенли Прузинер сумел выделить этот таинственный инфекционный агент.
Любой вирус – это комбинация нуклеиновых кислот и белков. Чтобы быть меньше вируса, таинственный агент должен был иметь структуру еще проще.
Им оказался белок. Просто белок, никаких нуклеиновых кислот. Более того, это был нормальный белок клетки, просто уложенный в пространстве несколько по-другому. В присутствии такого «уродца» другие молекулы такого же белка тоже сворачиваются в пространстве «по-другому». И так далее по экспоненте.
Такой инфекционный агент назвали «прион»: две первые буквы слова «protein» и три последние буквы слова «infection». PRotein+infectION=PRION.
Гайдузек получил Нобелевскую премию в 1976 г., Прузинер – в 1997 г.
Как назло, почти сразу же в Великобритании произошла эпидемия «коровьего бешенства», т.е. эпидемия вызываемой прионами губчатой энцефалопатии крупного рогатого скота. В 1980-е от нее пало 179 тыс животных. Умерло более 200 человек.
Ну а единственной ненаучной книгой, которую Гайдузек захватил с собой в Новую Гвинею, действительно были «Вечера на хуторе близ Диканьки».
2015 год - от мутации до пандемии за 100 лет
Мы узнаем о новом вирусе, когда он впервые вызывает болезнь.
С этим вирусом все было наоборот – о нем знали давно, но как-то так получилось, что никто не пытался остановить его распространение.
По генетическим данным вирус возник в 1917 г. в лесу размером 1,5 х 0,5 км на берегу озера Виктория в Уганде. Спустя 30 лет вирус все еще жил в том же лесу, там его и открыли британцы – у макаки-резус, которую покусал комар Aedes africanus. С этим комаром повезло. Он не любит людей, считает их невкусными.
Тогда проверка крови 99 угандийцев выявила вирус лишь у шестерых, да и те не помнили у себя никакой особенной лихорадки.
Вирус, однако, обладает фантастической скоростью мутаций – 1% генома меняется каждые 10 лет.
В 1962 г. вновь приехавший туда британский исследователь заболел. Кроме лихорадки и отека суставов, у него наблюдалась розовая сыпь по всему телу, даже на ладонях и подошвах стоп.
В 1976 г. уже 40% населения Нигерии имели антитела к этому вирусу.
В 2007 г. 75% населения микронезийского острова Яп переболело непонятной болезнью, но без страшных последствий.
В 2013 г. лихорадка вспыхнула на Таити. Там уже регистрировали передачу вируса от матери к плоду и временный паралич мышц, в т.ч. дыхательных, но реанимация всех спасла.
В том же году сборная Таити по футболу вместе с болельщиками прилетела в Бразилию на Кубок конфедераций. Таитяне проиграли Испании 0:10, но оставили бразильцам вирус. Тот к этому моменту уже научился размножаться в теле комара Aedes aegypti (того, что переносит желтую лихорадку). Результат – пандемия 2015-16 гг, 40 пострадавших стран, 700 тысяч заболевших, 1400 рожденных микроцефалов.
А тот лес на берегу озера Виктория еще стоит, хотя его и планируют вырубить под жилую застройку (берег озера все-таки!). На языке лингала он называется «Заросший» или «Зиика», но европейцам трудно это произносить, и они называют его «Зика», а вирус, соответственно, – вирусом Зика.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
