Песни Кортоны
Глава 1
В небе, синем, без единого облака, на изогнутых крыльях высоко парил коршун, иногда переливчато клекоча, угрожая суетным, пугливым маленьким существам, населяющим склоны зеленых холмов. Те скрывались от него в кронах, и под сенью редких деревьев, морщили влажные носы в высокой траве. Коршун поворачивал голову, то одним, то другим глазом поглядывая вниз, не метнется ли там быстрая, отчаянная тень. Но вся Умбрия, казалось, замерла. Только стелилась по земле его собственная тень, только трещали кузнечики, только по извивающейся серой ленте дороги двигался неспешно одинокий всадник.
Копыта коня мягко ступали в густую дорожную пыль. Животное вдруг шумно втянуло ноздрями воздух, встрепенулось, мотнуло головой с фырканьем, разбудив своего наездника, до того полудремлющего, убаюканного мерным покачиванием и теплом сентябрьского солнца. Он похлопал коня по шее, наклонившись к прядающему уху прошептал:
— Да, мы близко уже. Скоро будем дома.
Город показался из-за поворота. Сизая дымка расплывающаяся из печных труб укрывала дома, приземистые, как будто оплывшие, стекающие по склону холма. При виде черепичных крыш цвета охры, узких бойниц замка стоящего на вершине, от боли узнавания, сердце Доминико дрогнуло, наполнилось щемящей, холодной любовью, воспоминанием долгой тоски по родине, по Терни. Шесть лет в языческих краях. Шесть лет в дороге, в боях, в чужих домах, у походных костров, пролетели перед внутренним взором в один миг. И поблекли, растворились, будто и не было их вовсе, как забывается сон после пробуждения. Он вернулся.
Почти неосознанно он сдавил коленями бока коня, понукая его идти быстрее. Тот тронулся легкой рысью, не чувствуя веса седока и тяжелых седельных сумок. Ветер бросился Доминико в лицо, развевая волосы и в нем тоже было что-то давно забытое. Это был не жесткий, полный скрипящей на зубах пыли ветер который бил ему в грудь, когда он шел в атаку, вперед, туда где блестели грозно ряды копий и хмурились жесткие смуглые лица. Это был воздух полный свежести и горького полынного аромата потерянной юности.
Но еще не достигнув городских стен, Доминико почувствовал смутное беспокойство. Слишком безлюдно было вокруг. Пустынна была дорога. Около ворот не толпились торговцы, споря со стражниками, проклиная пошлины, пока их лошади, впряженные в повозки, лениво пощипывали пыльную вытоптанную траву. Да и сами ворота были закрыты, словно в ожидании врага. Крестоносец замедлил ход. Тщетно он пытался высмотреть на немых стенах какой-то признак войны или поветрия, какое-то объяснение запустению.
Приблизившись, он постучал пятой копья в окованное железом дерево ворот. Удары отозвались гулким эхом. Никто не окликнул Доминико, ничто не пошевелилось. Он постучал снова.
— Кого там несет… — недовольный голос прозвучал за спиной, откуда-то сверху.
Доминико выехал из-под каменной арки врат, посмотрел вверх. Там на стене, щурясь от бьющего в глаза солнца, стоял человек в кольчуге с помятым, заспанным лицом и взъерошенными волосами. В руках он держал легкий арбалет.
— Кто таков? — спросил он.
— Не узнаешь, Бруно? Доминико Кампореали. Открывай.
— Мастер Доминико? Вернулись из Святой Земли?
— До Святой Земли мы так и не дошли. Впусти, все расскажу.
Катафрактарии, люди из железа на железных конях, неумолимо надвигающиеся, врезающиеся в стену щитов со звуком похожим на гром, опрокидывая, растаптывая венецианцев, усеивая землю щепой сломанных копий. Варяжская стража у подножия Галатского маяка, великаны в кольчужных рубахах с длинными топорами, кричащие что-то на странном, лающем языке, отбрасывающие атаку за атакой, пока, наконец, тяжелый град арбалетных стрел не поставил их на колени. Дож Дандоло, слепой столетний старик, лидер армии крестоносцев, со знаменем высоко поднятым над головой знаменем, через прибой ступающий один к самым стенами Константинополя, вдохновляя солдат на последний, успешный приступ. Огромный, невероятный город роскошных садов, прекрасных статуй, величественных храмов, теперь наполненный лязгом железа, окутанный огнем.
Что-то из этого Доминико видел сам. Что-то ему рассказали соратники в долгие месяцы зимовки, в перерыв между осадами. Бруно слушал задумчиво опустив голову.
— Для кого-то крестовый поход на этом и кончился. Погрузили награбленное на корабли и отправились обратно. Я решил задержаться.
— Что, при дележе обидели, недодали золота?
Доминико улыбнулся одними углами рта.
— Можно и так сказать. Те, кто остался, двинулись глубже в Анатолию. Для всякого, кто знает с какой стороны держатся за копье была работа. За несколько лет я скопил больше денег, чем заработал бы в лавке отца за всю жизнь. И вдвое больше спустил. Веселая была жизнь. Но тяжелая. Да и чужие страны интересны только первое время. Когда новизна выветрилась, я начал все чаще вспоминать Терни. Тянуло домой. Ну и вот я здесь. — Доминико замолк, отхлебнул разбавленного вина. — Твоя очередь рассказывать.
— Да у нас все так же как и было. Только вот что разбойники на дорогах пошаливают, купцы опасаются ездить. Ну сам видел, дорога пустая, ворота закрыты. Хотели своими силами с ними справиться, но их разве найдешь так просто? Да и рекруты наши наверное и не смогли бы с ними ничего сделать если нашли, они же боя серьезнее трактирной драки не видели. Было бы неплохо чтобы их подтянул опытный солдат. — Бруно уперся взглядом в собеседника с явным намеком.
— Так и быть, подтяну, если найду время.
— Хорошо! — довольный капитан стражи хлопнул ладонями и даже привстал с кресла, но тут же его лицо изменилось, помрачнело, глаза опустились. — Доминико, насчет новостей. Может было бы лучше если ты узнал от близких, но не хочу от тебя скрывать, хотя рассказывать о таком не слишком приятно. Насчет твоего отца…
Странно было думать что отец, шумный, упрямый как мул, совсем еще не старый, мог умереть. Для Доминико он был таким же естественной и вечной частью мира, как окружающие город холмы. Но вот его больше нет, в считаные недели угас от болезни, всего через год после того как крестоносец покинул родной город.
Оставив коня в стойле у ворот, Доминико шел по узким улице, легко вспоминая привычную дорогу к дому. Действительно, мало что изменилось в Терни. Каждый поворот, каждая стена, каждый камень мостовой были знакомы, были точно такими же каким он их оставил полдюжины лет назад. Но вот люди были другими. Меньше было улыбок. Загорелого, высокого солдата, с лицом и руками испещренными белыми узлами шрамов они провожали долгими, настороженными взглядами, переговаривались у него за спиной.
Скоро уже перед ним была его собственная дверь. Она распахнулась от легкого толчка. Просторная комната, почти зал, осталась почти такой же какой он ее помнил. Камин, сейчас пустой, очищенный от золы, светильники на стенах, полуистлевший гобелен, стол с медными весам на нем, с каплями воска на темном дереве. Но человек сидящий за столом был новым, незнакомым, чужим здесь. Строгое, сухое лицо, он сосредоточенно подсчитывал что-то на абаке, отмечая результаты мелом на небольшой дощечке. Подняв глаза на Доминико, сказал вопросительно:
— Я вас слушаю?
На мгновение крестоносец застыл. Слова не находились, нужно было спросить его кто он, что он здесь делает, может даже силой выбросить на улицу. Но вместо этого на язык пришла одна, самая простая, самая очевидная фраза:
— Это мой дом.
Несколько секунду мужчина непонимающе смотрел, но наконец до него дошло.
— Лукреция! — крикнул он в глубь дома.
“Ах вот даже как”, подумал Доминико, скорее с глухим раздражением, чем реальной ревностью или злобой. Значит жена его не дождалась, нашла себе нового хозяина в дом. Едва ли ее можно было винить — муж ее пропал на семь лет, не одной вести о нем не приходило во все это время, причем муж нелюбимый, с которым она почти не виделась до свадьбы, сыгранной по прихоти родителей, и который бросил ее до того еще как успели увянуть цветы в их венце. И сам Доминико вовсе не был святым эти годы, не отказывая себе в корыстной любви византийских блудниц. И все же скрипнул он зубами, не в силах так легко простить это предательство.
Послышались шаги, Лукреция вошла. Это была уже не та большеглазая, худая девочка с мрачным, испуганным лицом, которую он помнил. Она превратилась в полнотелую, уверенную женщину. Входя, Лукреция улыбалась, но стоило ее взгляду упасть на Доминико, как эту улыбку смахнуло с лица. Остановившись на полушаге, она вытянулась, опустила руки перед собой, сплела пальцы в замок. Подождав, не скажет ли он что-то первым, Лукреция сказала просто:
— Я думала ты погиб.
— Нет, как видишь.
Пауза. Ее сложенные ладони подрагивали от напряжения, краснели.
— Когда прошло пять лет, я попросила разрешения у епископа снова выйти замуж. Он дал свое благословение. Ты не можешь меня ни в чем упрекнуть.
— Я и не упрекаю. — Доминико почувствовал что на него навалилась страшная усталость. — Но это все еще мой дом и мне некуда больше пойти. Поэтому будь добра, проводи меня в мою комнату.
— У нас нет сейчас свободных...
— Найдутся.
Ему выделили детскую. Колыбель с младенцем Николо и Лукреция забрали к себе в спальню, кровать кормилицы перенесли на первый этаж, в зал, рядом с камином, туда же отправился старший ребенок, Антонио, внимательный семилетний мальчик. Сходство его с Доминико было удивительным, будто двадцатилетней давности отражение вышло из зеркальных глубин, начало жить собственной жизнью. В нем крестоносцу легче было узнать себя, чем в том жестком, с острыми глазами, человеке, который во время бритья смотрел на него с поверхности полированной бронзы.
Несколько раз он пытался заговорить с Антонио, но разговор каждый раз спотыкался, иссякал. Мальчик отвечал вежливо, но односложно. И только недоверие мелькало в темных глазах, когда Доминико называл себя его отцом. Оставалось только терпеливо ждать когда, может быть, он вырастет и поймет.
Из-за сына, и в меньшей степени потому, что это доставляло ему некоторое мстительное удовольствие, крестоносец не искал себе другого жилища, хотя привезенного золота хватило бы на небольшой дворец. Лукреция была все так же холодна и только метала в чужака недовольные взгляды, если им приходилось столкнуться. Николо же, после нескольких дней, заинтересовался гостем. Скоро, неспешные вечерние беседы вошли в привычку. Доминико рассказывал о своих ратных подвигах и дальних странах, часто безбожно преувеличивая, иногда и вовсе выдумывая. Николо и Антонио слушали, первый внимательно, иногда задавая вопросы, иногда поддерживая рассказчика восклицаниями вроде “Не может быть!”, второй лежа на животе у себя на кровати, подперев голову руками, болтая ногами.
Обещание, данное Бруно, Доминико сдержал. Каждый день, пополудни, он отправлялся к гарнизону стражи. Рекруты и в самом деле были сырыми и мягкими, как неиспеченное тесто. Они едва могли держать строй, переговариваясь, шутя, почти не обращая внимания на нового командира. Не удивительно — стража содержалась на деньги видных людей города, которым хуже смерти было бы расставаться с деньгами, поэтому в нее набирали младших сыновей тех самых видных людей и их знакомых. В тихом, маленьком городе, в самом сердце цивилизованных земель, никому и в голову не могло прийти относиться к подобной должности серьезно, не говоря уже о том чтобы быть готовыми к бою. Они могли разнять драку, остудить горячие головы самим присутствием вооруженных людей… но сами они начинали потасовки чаще всех остальных жителей Терни.
В первый день он собрал вокруг себя своих подопечных. Бравые воины встали, лениво почесываясь, недовольные тем, что их оторвали от игры в кости. Выбрав самого выского средни них, самого наглого, Доминико вручил ему обезглавленное древко копья и сказал просто:
— Нападай.
Атака едва не застала его врасплох — крестоносец ожидал что стражник помнется немного — для соблюдения приличий, либо же почуяв подвох. Куда там! Ученик бросился на него сразу же, так будто только этой возможности и ждал всю жизнь. Чем навредил только себе — хотя Доминико планировал просто обезоружить его, внезапный натиск заставил действовать его не разумом, но телом. Рекрут покатился в пыль, орошая землю кровью из разбитого носа. Когда крестоносец протянул поверженному руку, предлагая мир и помощь, тот вцепился в нее, дернул изо всех сил, пытаясь повалить обидичика. Но к чему-то подобному Доминико был готов, успел увидеть огонек безумия в диких, сделавшихся бессмысленными от ярости глазах, успел правильно перенести вес. Так что парень только подтянулся, приподнимая себя слегка над землей. Оттуда его легко было поставить на ноги. Тяжело дыша и озираясь по сторонам, он как бы искал на окружающих лицах подтверждение, что все произошедшее в последние мгновения случилось на самом деле. Он не сопротивлялся, когда Доминико отряхнул с него пыль и похлопал по плечу.
— Кто может сказать мне, что Анжело сделал не так?
— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — подал голос Анжело.
— Я тебя помню, хоть ты и был на две головы ниже когда мы в прошлый раз виделись. И твою ватагу помню. И как вы смеялись, когда вылили на стражника целый ушат помоев. Этим стражником, кстати, был я. Тогда я вас не поймал, но...
Удовлетворившись эффектом который произвели эти слова, Доминико продолжил:
— Но то было раньше, дело былое, вода под мостом. Зла не держу, и если я сгоню с вас семь потов и сдеру семь шкур, пока вы не начнете молится на меня как Господа — то это просто потому что я желаю вам добра. — Доминико обвел взглядом толпу, приметил еще одну знакомую физиономию. — И да, Марио, можешь не пытаться изображать непричастность и отрешенность, тебя я тоже не забыл. Ладно, это выяснили. Теперь еще раз, на какие ошибки вы можете указать Анжело?
Молчание.
— Ладно. Возвращаемся к практике. Кто следующий?
Дружно, как один человек, рекруты сделали шаг назад.
Дело шло на лад, но прежде чем они успели выступить против скрывающихся в холмах бандитов, с теми расправился отряд из Перуджи. Пусть и хорошая новость, но из-за нее Доминико приуныл. Хотя он и сам бы себе в этом не признался, предстоящая стычка была ветром в его парусах. Без нее в его будущем не оставалось ничего, кроме совершенно мирной жизни. Жизни от которой он отвык. Тело, приноровившееся к дальним походам и долгим боям, звенело как натянутая струна от избытка энергии. Когда рекруты валились с ног и умоляли об отдыхе, он, наградивший их всех по очереди новыми синяками и ссадинами, едва ли даже дышал чаще. Тренировки и следующие за ними попойки едва ли удовлетворяли его жажду деятельности. Но что мог он делать? Начать работать? Золота, что у него было, ему хватило бы на всю оставшуюся жизнь, да и не привлекали его занятия доступные в Терни. Не его одного — все его друзья разъехались по крупным городам: Венеции, Генуе, Риму, Перудже. Пойти поиграть в политику? От одной только мысли об этом Доминико одолевала зевота. Или может самому податься в холмы? Нет, это совсем уж праздная фантазия.
Так ничего не придумав и ничего не решив, он просто плыл по течению. Шли недели. Чтобы хоть чем-то развеять скуку, Доминико взял за обыкновение проводить дни сидя у фонтана. Фонтан был совершенно сухим — последний раз вода в нем текла в какие-то страшно древние времена, даже самые ветхие старики не могли вспомнить его журчащим и блистающим на солнце, безмолвным он был и во времена их дедов, и их дедов, и бог знает скольких еще поколений. И все же сохранялось, каким-то чудом, знание, что в этих плоских чашах должна плескаться чистая вода. И оставалась надежда что когда-то она вернется. В этой мысли Доминико чудилось какое-то особое значение.
Когда разошлась молва, что дороги снова безопасны, площадь, еще недавно мрачная и безлюдная в предзакатные часы, снова наполнилась пчелиным гудением толпы. Голоса гневные и радостные, детский плач и девичий смех, серебряный звон монет и медный звон тамбуринов. Притягательно пахло уличной едой: жареным тестом, луком и требухой. В этом многолюдье можно было раствориться, отпустить чувство себя, не думать ни о чем.
В один из таких дней изменилось хаотичное движение народа. Головы все больше поворачивались на север, люди посматривали удивленно в сторону городских ворот. Оттуда звучала музыка, далекая, негромкая еще, но ритмичной силой своей уже способная побороть беспорядочный шум обычных площадных музыкантов. В ней был бой, непоколебимая вера, дальние марши и горящие глаза. Но чуткое ухо Доминико улавливало, что это не просто строевая песня, было в ней что-то большее, высокое.
Песня плыла, приближалась и в нестройном многоголосье можно было уже различить отдельные повторяющися слова: “Любовь”, “Брат”, “Иисус”, “Франческо”. Показались наконец поющие. Серые рясы, подпоясанные узловатыми веревками, откинутые назад капюшоны открывали головы сверкающие тонзурами. Монахи шли, одни — помахивая в такт деревянными кружками, другие — раздувая щеки дули в флейты. Толпа расступалась перед ними. Они остановились в центре площади, музыка вознеслась в последнем победном куплете и затихла. Засмеявшись, монахи отвесили поклон, кивнули друг другу и стали разбредаться. Один из них, тот, что шел впереди, тот, чей голос возвышался над остальными, направился к фонтану, присел на край, снял сандалий с грязной ноги, чтобы вытряхнуть попавший под стопу камешек, оглянулся на Доминико, смотревшего на него с любопытством.
— Не знал что сегодня какой-то праздник. — сказал крестносец.
— Каждый день праздник для человека который живет богоугодно, брат. Меня зовут Антонио, Антонио из Кортоны. — монах выпрямился, с удовольствием вытянул натруженные ноги.
— Доминико. “Богоугодно”? То есть живет так, как вы?
— Наш — лишь один из многих путей к господу. Жить заветами Христа, исповедовать смирение и бедность — это радость понятная не всякому. Нам же не вполне ясны радости мирские.
— Кроме музыки.
— Ах, музыка это не мирское, музыка — это самое явное проявление божественной искры в человеке. Впрочем, утверждая это я рискую впасть в грех гордыни, слышанная тобой песня была моим скромным подарком братству. Да и то, Франческо только машет на нее руками, говорит нельзя так прославлять обычного монаха. И не верит остальным, когда те говорят, что обычного в нем нет ничего. Мы продолжаем ее петь, но только когда он нас не слышит.
— Франческо?
— Франческо из Ассизи, первый брат, основатель нашего ордена. Неужели ты о нем не слышал? Мне казалось вся Умбрия уже знает его. Ему являлся Иисус, сказал что дом его в руинах и Франческо следует его восстановить. И он сам, своими руками, по одному камню, которые ему пожертвовали горожане, восстановил заброшенную церковь. Хотя, скажу тебе по секрету, многие из ордена думают что Франческо понял свое видение слишком буквально, и не одну только тварную часть единственной церкви Христос имел в виду.
В последних словах звучала опасная, кощунственная правда. Если вера в Бога и не пошатнулась в сознании Доминико, но вера в Церковь таяла с каждым днем с самого начала крестового похода. Индульгенции, епископы в шелках, жирные монахи с богатыми закромами, прячущися за высокими стенами монастырей от плебса. Папы взывающие к войне. Войне, которая кончилась разграблением и сожжением велиачйшего города христиан, пусть и заблудших. Невозможно было примирить это с учением Христа о любви к ближним, о любви к врагам, о том что богатым не найдется места в раю. Но вот перед ним доказательство того, что не все еще забыли его проповеди. Что жива еще в людях истинная вера.
Решение пришло легко и внезапно. Чего Доминико не хватало? Долгой дороги впереди, плечом к плечу с братьями, тягот и ощущения что его дело правое. И вот, ему в лицо смотрела возможность все это обрести.
— Всякий ли может к вам присоединится? — спросил он.
— Всякий, но не сразу. Перед тем как отречься от земных богаств и принять постриг, мы просим желающих попутешествовать с нами, посмотреть могут ли они справиться.
— Тогда из Терни я уйду вместе с вами.
— Добро пожаловать, брат. И чем ты будешь заниматься у нас? Проповедовать? Собирать подаяние? Строить?
— Все, что потребуется. Со временем. Но для начала? Для начала я буду играть на флейте.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
