Время и мастер
Глава 1
Дед мой был мастером-механиком. Талантливым если не гениальным. Он пламенно любил железки, и они отвечали ему взаимностью.
Одно из последних воспоминаний мамы — как она в 58-м году провожала его на железнодорожном вокзале в родной Сальск, уже совсем пожилого, и они наблюдали беготню вокруг склада у платформы. Сначала один работник прибежал, потыкал ключом в навесной замок, пытаясь открыть дверь, потом их набежала целая толпа — но замок не открывался.
- Да что ж они его мучают! - в сердцах выговорил дед Кузьма, раздвинул взопревшую, крикливую толкучку возле запертой двери, по-хозяйски забрал у очередного «открывальщика» ключ, ласково взял замок в ладонь, осторожно вставил ключ, повернул — и всё открылось.
Может деда и ждала бы другая судьба, но его мать, моя прабабка, не отпустила сына в ремесленное училище. В своей церковно-приходской школе он настолько превосходил всех знаниями и тягой к учёбе, что когда из губернии приехала комиссия по отбору способных детей в техническое училище (была, оказывается, такая практика в царской России), то сразу отличился — «с лёту» решил предложенные заковыристые задачи и получил право обучаться и содержаться на «казённый кошт».
Только его мать рассудила иначе: отца в доме нет, недавно умер, кроме неё, бабы, в семье ещё двое дочерей, и Кузьма, получается, единственный мужик, будущий кормилец. Нельзя такого отдавать на сторону.
И отправила его в купеческую лавку, помогать приказчикам.
И всё бы ничего, но там он проштрафился. В одну из ночей посадили парнишку переливать керосин из больших бочек в малые тары. Керосин течёт, а Кузьма следит, вовремя подставляя новые ёмкости. Следил-следил — да и уснул. А когда разлепил глаза (уже под утро) — весь пол в керосине. Пацан пытался присыпать лужи песочком — да куда! А тут и хозяин-купец явился. И с разворота — затрещину работничку. Тот и свалился в беспамятстве.
А когда очухался, подобрал с пола какой-то дрючок, спустился в подпол, на склад — и давай крушить всё подряд!
Хорошо, ребята-приказчики вовремя услыхали, набежали, Кузьму скрутили, осколки убрали, кой-какой порядок навели, чтоб не так заметны были следы погрома — а хозяину не сказали. Но и работать там Кузьма больше не стал.
И определила его мать в помощники к молодому инженеру, надзиравшему, в частности, за окрестными паровыми мельницами.
И вот приезжают они на одну — молчит мельница. Вроде заведётся: пых-пых-пых — и вновь замолчала.
А по дороге к ней уже очередь из мужицких телег вытянулась: время горячее, мельница здесь одна, ехать больше некуда.
Инженер чуть ни по винтику весь механизм перебрал — не работает мельница! А Кузьма стоит рядом, на подхвате — подай-принеси — и наблюдает внимательно.
Наконец, утомился расстроенный инженер, повели его обедать, возчики тоже забрались в тенёк, под телеги — подремать. А Кузьма остался при полуразобранном механизме.
Да и собрал его. И запустил. Пых-пых-пых — пошла мельница.
Мужики повыскакивали из-под телег, инженер бежит — салфетка обеденная в руке:
- Кто запустил мельницу?
А Кузьма важно прохаживается рядом, ветошью замасленные руки вытирает:
- Я запустил.
- Да как?
- Да вот так.
Он хоть и невелик ещё тогда был, а понимал: чтоб тебя уважали, нельзя сразу все секреты раскрывать. А маме моей много лет после рассказывал:
- Когда они механизм десять раз перебирали, я заметил, что одну тонкую трубочку ни разу не тронули. Я вынул её, промыл-продул, и оказалась, что её закупоривала тоненькая ниточка…
Вот так и началась его карьера умельца-механика.
Через время его уже и самостоятельно отправляли с мельницами разбираться. И стал он уважаемым человеком. Кузьмой Петровичем. Добытчиком в свою семью Шатиловых.
Может и правильно, что мать его не отпустила учиться — он и так всю жизнь самообразованием занимался. В советское время его приняли сразу в институт. Он там даже несколько семестров отучился, но потом Тарасенко (давний его знакомый) уговорил переехать в только что организованный Конезавод (сначала — имени Фрунзе, потом — Будённого). Управляющим Конезавода был тогда бывший красный командир Чумаков, который в недавно закончившейся Гражданской войне бился под Царицыным (позже переименованном в Сталинград, а ныне — в город Волгоград). А в начальниках и близких друзьях у Чумакова были и Будённый, и Ворошилов, и даже сам Сталин.
А в Конезаводе Тарасенко был замом у Чумакова. Ну и переманил к себе Кузьму Петровича.
Зарплату-то Шатилову положили как мастеру-механику не столь и великую, зато к ней прилагался продуктовый паёк, причём, не на него одного, а на всю семью — включая жену и двух детей (паёк, кстати, и спас их во время жуткого голода в начале 30-х годов). А зарплата… что зарплата? Частенько, приходя домой в день получки, Кузьма Петрович перед женой только руками разводил:
- Нету, Манюшка, денег. Опять на всю зарплату пришлось подписаться на облигации Государственного займа...
Под руководством Чумакова Конезавод (предприятие серьёзного оборонного значения по тем временам) стал обретать черты образцового социалистического производственно-культурного центра: ровные ряды домов-бараков, дорожки посыпаны песком, чистота (даже в квартирах) проверяется специальной комиссией.
Конезавод был на виду, туда частенько наезжало высочайшее начальство, начиная с того же Будённого — и до Сталина включительно.
А времени у Кузьмы Петровича совсем не стало: хозяйство большое, вокруг механизация началась, да и интересно же с новой техникой — вот и засиживался он подолгу на работе, в механических мастерских.
Жена, Манюшка, посылала Володю, старшего их сына, перед сном посмотреть — всё ли у отца в порядке? Володя, чтоб отцу не мешать, обычно приставлял лестницу к стене мастерских — рядышком с высоко расположенным, одиноко горящим оконцем, и заглядывал через стекло. Если сидит Кузьма Петрович за столом под лампой, чертежи разбирает, или у станка возится, что-то вытачивает — значит, всё в порядке.
О том матери и докладывал.
С этими ночными посиделками как-то весьма запоминающийся случай произошёл. Это уже со слов самого Кузьмы Петровича. Сидит он в своей каморке в мастерских, вокруг тишина, время за полночь, вдруг слышит вдалеке шаги — от входной двери в мастерские. И разговор негромкий, неотчётливый.
Вышел он, смотрит — из темноты появляются Чумаков с Будённым.
А дело было так: в очередной приезд бывшего командующего Первой Конной Армией в любимый Конезавод своего имени засиделись они со старым армейским другом, вспоминая да выпивая. И в процессе разговора Будённый упомянул, что любимый именной маузер совсем что-то сломался, не стреляет. Уже даже в Тулу, на оружейный завод он обращался, но и там не смогли помочь: нету, говорят, таких деталей.
- А у меня мастер есть, - похвалился Чумаков, - такой, что починит даже и то, что в Туле починить не смогли. Идём!
- Куда? Ночь на дворе!
- А вот и идём! - хитро подмигнул Чумаков.
Он тоже знал, что Кузьму Петровича и ночью вполне можно застать в мастерских — туда друга и повёл.
Представленный Будённому мастер Шатилов сноровисто разобрал именное оружие, осмотрел.
Кивнул:
- Исправлю. Через месяц приходите за ним.
Почему такой срок назначил? Так ведь нужно было сначала деталь необходимую выплавить, до этого сплав для неё подобрать, потом обточить да отладить механизм — а ведь ежедневную работу никто не отменял. Вот и прикинул он, что раньше месяца не уложится. А в месяц — как раз.
И вернул починенный маузер в срок.
Будённый очень доволен остался. Долго потом хвалил Чумакова, что тот такими мастерами обзавёлся.
Но едва только Кузьма Петрович с одним поручением разобрался — новая напасть. Порешило руководство Конезавода завести у себя очаг культуры. Да не просто очаг, а целый дом — Дом Культуры. А ещё бы лучше - Дворец. Такой, чтоб не стыдно было и высшее руководство принимать.
Огляделось начальство — и поручило быстренько спроектировать и построить этот Дворец главному инженеру Конезавода. Причём, отказов от того инженера никаких не принималось: делай и не выпендривайся!
Главный инженер пришёл в ужас. Он ведь не строитель. И не проектировщик.
Но когда ещё малость поразмышлял, то выход нашёл: прибежал к Кузьме Петровичу — и бух на колени! Реально стал на колени — моя мама наблюдала эту сцену малолетней девчонкой, и так тому зрелищу поразилась, что запомнила коленопреклонённого дядьку на всю жизнь.
- ...выручай, Кузьма Петрович, на тебя вся надежда!
А тот и задумался. С одной стороны — тут и без Дворца Культуры работы невпроворот. С другой же — интересно себя посмотреть в новом деле.
Так и взялись они с главным инженером за проектирование будущего очага.
Тоже ночами сидели, считали, чертили.
А потом и строительством руководили.
И вышел Дворец на славу. Зал в нём получился такой, что и оперные труппы выступали с удовольствием: кресла — амфитеатром, акустика отменная — даже шёпот со сцены можно было слышать в самом последнем, верхнем ряду.
Чем главного инженера отблагодарило руководство — о том история умалчивает. А вот Кузьму Петровича по итогам работы премировали молодым поросёнком.
Тарасенко вскоре после успешного ввода в строй Конезаводского Дворца Культуры зашёл к Кузьме Петровичу домой, сел угоститься за стол, а снизу, из-под стола, на него: «Хрю-хрю»!
Он как подскочил:
- Что за непорядок такой у тебя в доме, Кузьма!
- Так это ж ваша премия хрюкает.
Посмеялся Тарасенко и на следующий день прислал плотников, которые перед порогом барака, где квартировала семья Кузьмы Петровича, выстроили будочку-загончик для кабанчика. Впрочем, ненадолго. Животное ведь кормить надо — а чем? Пришлось поросёнка руководству вернуть с благодарностью.
Но главный инженер, воодушевлённый успехом в строительстве, вскоре навестил Кузьму Петровича с весьма заманчивым предложением: провести в зале Дворца Культуры дополнительное усовершенствование, добавив навесных лож полукольцом — чтоб было совсем как в столичных оперных театрах.
И неожиданно для себя получил категорический отказ на это своё замечательное предложение. Кузьме Петровичу и поросёнка хватило.
Мотивировал свой отказ Кузьма Петрович, конечно, не поросёнком, а исключительно собственной дремучей необразованностью: дескать, не хватает ему, простому самоучке, технического кругозора для расчётов несущих конструкций навесных лож. А без точного расчёта те ложи запросто завалиться могут — да ещё и с жертвами. А если и со смертельными?..
Про необразованность — это была как бы и правда. Ведь за круговертью непрестанных трудов-забот у Кузьмы Петровича времени на обучение в институте уже никак не оставалось. Пришлось институт бросать. Хотя вызовы оттуда долго ещё приходили — и даже личные письма из деканата. С настоятельными просьбами продолжить образование.
А надо сказать, что в этот же институт и тогда же поступил сосед (из дома напротив), который не только с Кузьмой Петровичем на сессии ездил, но и курсовые скатывал у него под копирку. И когда мой дед (ну, тогда ещё не дед, а вполне молодой человек) бросил учёбу, так и сосед перестал туда ездить.
- Тебе вызовы продолжают присылать? - спросил как-то Кузьма Петрович.
- Не-а, - обидчиво скривился тот, - я же не Кузьма Петрович.
Впрочем, коммунистическое житьё-бытьё Шатиловых в Конезаводе после этого случая не так уж и долго продлилось.
Когда Чумакова с Тарасенко в очередной раз вызвали в Москву, никто не заподозрил неладное. Но при входе в Кремль произошло удивительное несчастье: в нешироком проходе-проезде под башней Кремля, уже после предъявления пропуска, на Чумакова внезапно выскочила легковая машина на большой скорости — и сбила бывшего комбрига.
Покалечила сильно, но, как оказалось, не насмерть. И отправили его на долечивание в курортную местность под Пятигорском. И только после лечения арестовали.
А Тарасенко взяли прямо в гостинице.
Но потом на некоторое время отпустили.
Мама рассказывала, как видела его последний приезд в Конезавод.
Он тогда зашёл попрощаться к Кузьме Петровичу — неожиданно седой, исхудавший, с забинтованными руками.
Детей, чтоб не мешали разговору, отправили в другую комнату, но кое-что из того разговора мама всё-таки слышала. Как Тарасенко заставляли написать покаянные признания — будто бы он «враг народа». Как вместо признаний он писал, что верно служит делу Ленина-Сталина. Как эти бумаги у него забирали, а на подпись приносили другие, где практически его же почерком было изложено совершенно противоположное. А когда он отказывался подписывать кляузы на самого себя, его били, а пальцы вставляли в дверную щель (около петель), а дверь неплотно прикрывали — но так, что он слышал хруст своих, ломаемых, костей.
После ухода Тарасенко Кузьма Петрович недолго посовещался с женой. Было понятно, что в Конезаводе становится «горячо», и с отставкой руководителей ничего и не закончилось. Поэтому Шатиловы быстро собрались и уехали.
Недалеко. Обратно в Сальск.
Там Кузьма Петрович без работы не остался — его отлично помнили и сразу приняли на Маслозавод.
Да и паровые мельницы он по старой памяти продолжил курировать.
А окружающим колхозам начали понемногу выдавать трактора. И кому с ними разбираться тут, в глубинке? Опять посылают за Кузьмой Петровичем. Однажды даже приехали издалека, из Калмыкии. И забрали его с собой то ли на месяц, то ли даже больше. Но за работу заплатили. Пять тысяч рублей — не знаю много это или мало по тогдашним ценам?
А в Конезавод он больше так ни разу и не заглянул.
На память Конезаводу от Кузьмы Петровича долгое время оставался Дворец Культуры, но вряд ли он сохранился до нынешнего времени.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
