Еще одно письмо Мюрриэл
Глава 1
Дневник Анжело Ланца. 21 июня 1886. Ее сто двадцать третье письмо. Оно пришло ко мне, когда я уже не ждал. Странные приступы болезни одолевали меня. Я не мог есть или пить. Милая Мюрриэл приходила и готовила мне лимонад. О, она леди, а я простой клерк с зарплатой в десять шиллингов. Неужели она может бросить всё ради меня. Люблю. 25 июня 1886. Наш роман длится уже полгода. Я храню платок с ее монограммой и письма. О, Мюрриэл. Сначала такие робкие и стеснительные, теперь они полны страсти и чувств. Она точно меня любит. 3 августа 1886 года. Сегодня она сказала, что это последняя ночь. Родители нашли ей жениха. Ей придется выйти замуж, Генри готов принять отсутствие невинности невесты и промолчать. Но ради этого она порвет со мной навсегда. Как так? Разве я не любил ее больше жизни? Нет, Мюрриэл, я не верну твои письма. Если ты не откажешься от брака с кем-то другим, я покажу их твоему отцу. Вас не примут ни в одном доме, если я покажу это кому-то. Ты упадешь навсегда. Разве примет высший свет признание в запретной любви? Они живут в пороках и грехах, отравлены своим же ядом. Но примут ли они чистую страсть и любовь к тому, кто не стоит тебя в их глазах? Тогда для тебя закроются все двери.
В салоне для богемы знаменитой Эжени Дюбуа состоялся писательский дебют Эмиля Мартинса. Дамы в платьях свободного кроя, мужчины с сигарами хвалили его. А у него внутри еще всё холодело, в ушах стучало сердце, руки казались потными, он не мог слегка расстегнуть жилет, дрожали пальцы. Сам себе он казался страшно неуклюжим, неловким. Ноги и руки стали слишком длинными, он не знал, куда их деть. Было надушено и накурено, виски и бренди он пить не умел. Хозяйка вечера плавно подплыла к нему. Именно подплыла, с ее ровной осанкой и текучестью движений. Темные волосы, блестящие темные глаза без рыжей искры, часто присущей кареглазым, в легком терракотовом платье, что струилось за ней. Она была красива неброской красотой, за которой крылась тайна. Она участливо посмотрела в его глаза, мягко коснулась руки, приглашая сесть в одно из двух кресел в алькове. Он неуклюже сел, кресло застонало. — Милый Эмиль, я приказала сварить вам какао. Сегодня много гостей, но если мы подружимся, я приготовлю его сама однажды. — Спасибо, миссис Дюбуа, я польщен. — О Боже! Какой же дурак, она подумает, что он никогда не говорил с женщинами. — Я старше вас, Эмиль. На правах старшей попрошу вас звать меня по имени. Эжени. Попробуйте. Ведь мы подружимся? — Эжени, — он попробовал имя на вкус. Оно, казалось, отражало цвет портьер, звучало бархатом и шелком, обволакивало, как нежное тягучее танго на его родине, как знакомая мелодия испанской гитары. — Эжени. — Вот, у вас же получается, — ее смех был хриплым. И всё же манящим. — Сойду за тетушку? — Что вы такое говорите! Вы прекрасны! — он выпалил это и понял, что не дышал. — Вы как моя ровесница. — О, вы еще так юны! И пылки. — Эжени села в кресло напротив него. — Не смущайтесь, я ваш друг. Мне понравилась ваша идея. — Вы полагаете, что я не слишком мелодраматичен? Как вам сама история? Эжени взяла мундштук и закурила. Молча смотрела на него, чуть сузив глаза. Закинула ногу на ногу, так и глядела на него несколько изучающе. Почти черные глаза не мигали примерно минуту. — Неужели я так сплоховал? Я думал, что мой детектив оригинален. — Эмиль расстроился. — Нет, вы талантливы. Есть недочеты. Но история живая, мрачная и настоящая. Мне нравится, иначе бы я не пригласила вас. — Но что изменили бы именно вы? — Зачем? Ведь вы автор и вам решать. Рассказ имел успех. Далее вас могут печатать. А станете известным, не забудьте меня, останьтесь моим другом. — Эжени, умоляю вас. Скажите мне. Мне нужно знать. — Он пытался взять ее за руку. — «Дневник Анжело Ланца». Название книги тяжеловато. Назвать бы «Какао по-венски» или «Стучи тише.» — Но… Там нет какао и нет этой фразы. — А здесь кроется иная деталь, мой юный друг. — Она снова закурила. — Мышьяк в те годы продавался с добавлением синьки, в лимонаде заметны цвет и вкус. Желай ваша прекрасная отравительница убить любовника, она взяла бы какао или кофе, с ними легче подмешать яд. А Вена, просто звучит красиво. — О. Я не знал таких тонкостей. — он расстроенно откинулся в кресле. — Неужели придется переделывать? — Публика в восторге. А передать издателю вы можете в ином виде. На слух никто не запоминает текст. — Она приподнялась, чуть поправила выбившийся из пучка каштановый завиток. — Мне нужно к гостям. Вы можете посидеть здесь или пойти познакомиться с другими. — Эжени. — Она обернулась. — Почему «стучи тише»? — О, это я расскажу потом. — она загадочно улыбнулась. — Возможно.
Он сидел в этом углу, когда ему принесли какао в чашке из тонкого фарфора и десерт со сливками. Вскоре на кресло напротив упала пара, которая явно хотела поболтать с глазу на глазу. Он встал и пошел бродить по дому. Обои с листьями ив и красными гранатами, картины прерафаэлитов на стенах, вазы из голубоватого фарфора с белыми лилиями, абажуры масляных ламп были из витражного стекла. Свечи в латунных подсвечниках отбрасывали мягкий свет на плетеную мебель, низкие столики с книгами и мягкие льняные портьеры. Смешивались запахи цветов, свежего трубочного табака, воска, крепкого чая и шоколада. Разговоры и темы сменяли друг друга, обсуждались постановки, на которых Эмиль не был, книги, которые он не читал. Но Эжени незримо была рядом, словно ангел, она вытаскивала его из неуютных положений. Истинная хозяйка салона, она умела задать тон вечеру и всё же оставить гостям быть главными актерами на сцене. Словно никто не видел этого, даже ее муж, который что-то писал в блокноте, не забывая кинуть на жену ободряющий взгляд, чтобы затем забыть о ней. — О, женщина и эти пуританские нравы! — возмущалась девушка в темном платье. — Брак выгоден мужчинам! Он дает им власть над телом и душой. Однажды мы станем свободнее. — Милочка, выйдете замуж, нарожаете пяток детишек и все глупости о равенстве забудете, — хмыкнул мужчина в синем сюртуке. — Вот и юное дарование не слишком чтит приличия и логику! У него женщина пишет неприличные письма мужчине, который ниже ее по положению. Да как она могла вообще его найти? В те времена лишиться невинности до брака немыслимо! А еще и отравить шантажиста! — Женщина закрыта в клетке! Ее ли вина, что у нее был выбор между преступлением и позором?— Эмиль сжал тонкий фарфор в руке. — Высший свет прощает джентльмену любые прелюбодейства, но женщину покроет позором! Заметьте: у вас вызывает порицание поступок не соблазнителя, а той, которая могла потерять жизнь! Такова ваша мораль? — Вы наивны, юное дарование. С возрастом ваш пыл утихнет, — покровительственно хмыкнул критик. — Письма не горят. А коль она столь глупа, что всучила свое тело без брака да такие личные письма мужчине, то пусть не жалуется, что над ней занесли дамоклов меч. Эжени поправляла белые лилии в сине-голубой вазе, она подошла ближе, шурша складками платья. — Мистер Крэншоу, вы ошибаетесь. Бумага отлично горит. А тот, кто запер женщину в клетку, пусть не жалуется на клыки хищника. — Эмиль, скажите мне, откуда у вас такая идея? — художник Джон Артен попытался перевести тему. — Ведь вы юны, вы так хорошо передали атмосферу, что я словно сам выживал на десять шиллингов в кармане и хранил чужой платок с монограммой. — Я купил в лавке у старьевщика потрепанный блокнот, бумага пожелтела, чернила почти выцвели. В нем я нашел записи некоего клерка. Они и легли в основу истории. Меня поразило сочетание. Признания во внеземной любви и какая-то будничность описаний планов шантажа. Это меня покоробило. Но не отпускало. — Желание мелкой власти. — Эжени села в плетеное кресло. Свет падал иначе, создавая тени под ее глазами. Они казались бездонными. — Такому мужчине нужна не женщина, а власть над ней. Как говорила Кармен: «Пока ты был моей причудой — минчорро, я любила тебя больше». Мужчины думают, что женщина должна принадлежать им безвозвратно, если имела неосторожность одной ночью открыть дверь. — Увы, но пришлось дописывать рассказ самому. Ведь ее писем у меня нет. Додумывать — сложное занятие. — И опасное, мой друг. — Эжени откинулась в кресле и замолчала.
Вечер заканчивался. Обсудили свежие пьесы и выставки, даже случай вспомнили про реальное отравление, где не нашли состава преступления, отпустили обвиняемую. Эмиль задержался у японской гравюры. Хозяйка вечера поманила его в альков. — Вы хотите ответ на свой вопрос? — она задумчиво играла янтарной брошью на платье. — Да. Эжени. Я хочу знать, — он открыто любовался ей. — Вы пылки, но благородны. Я думаю, могу ли вам довериться... — Можете, Эжени, можете, — он целовал ее холодные руки. Она не отнимала их. На секунду она вышла, остановив его жестом руки. Вернулась через пять минут с маленькой шкатулкой. — Здесь несколько писем. Много писем. Может, это вам поможет составить мнение. — Она чуть задрожала. — Эжени, если это сложно, то я не возьму. — Он сел около нее, она казалась бледной. — Приходите тогда, когда прочитаете. В пятницу я здесь одна. Тогда я отдам вам последнее письмо. И вы узнаете, почему я так сказала. — Я прочитаю, я приду. — он снова покрывал поцелуями руки. — Эжени, я счастлив. Вы не сказали «да», но и не отвергли прямо. — Если вы осудите… ее, меня, то можете не заходить. Не мучайтесь. Но верните мне письма, тогда просто поставьте их на столик. Я верю, что вы не скажете никому. Он не помнил, что шептал ей. Она устало улыбалась, с тенью сомнения провела рукой по его щеке. А затем вышла.
В тишине снятой им комнатки он достал шкатулку. Желтоватые письма были бережно перевязаны кружевной лентой. Он открыл первое и начал читать. Мой милый Анжело, Вы так мило улыбались мне. А я стеснялась и краснела под Вашим взглядом. Какой наивной и глупой я Вам показалась! Я сгорала от стыда. Сестра Бесси спрашивала меня, почему же я так покраснела. Если бы она знала мои мысли, мои чувства к Вам. Если бы она знала, что на той прогулке я сказала Вам, что тоже влюблена в Вас, она бы высмеяла меня, сказала, что неприлично девушке признаваться в любви. Что леди должна быть отстраненной и холодной, джентльмен должен долго добиваться поцелуя руки, а поцелуй в щеку и в губы — только на помолвке. Знали бы Бесс и ее гувернантка мисс Рубен, что я храню Ваш старый медальон. Жаль, что нельзя хранить Ваши письма, Вы указали мне их сжигать после прочтения. Ваша М. Перед ним разворачивалась история первой любви, первых встреч и нежных поцелуев. Он читал письмо за письмом, они все были пропитаны чувством юной страсти. Он так и видел прогулки по парку, случайные касания, краснеющее личико юной девушки, тонкое розовое ушко, дрожащие пальчики, вскрывающие письмо в тишине спальни. Пока тон письма не изменился. Мой муж, мой любимый, мой Анжело! Сегодня я стала Вашей женой перед богом и мирозданием. Я лежу в темноте спальни и всё еще чувствую Ваше дыхание у моего уха, моя кожа горит еще от Ваших поцелуев и помнит Ваши руки на моем бедре. Я и не знала, что бывает так. Я еще стыжусь даже кинуть взгляд в зеркало. Неужели мы зашли так далеко? Мне боязно и сладко сразу, мой дорогой. Когда несколько месяцев назад я впервые открыла Вам окно, я не представляла, что мы сделаем это. Только поцелуи, Вы говорили так. Теперь я Ваша жена и не буду жалеть об этом. Возлюбленный мой супруг. Ваша М. Анжело, мой Анжело. Почему я люблю тебя с таким безумием, с такой силой? Кружится голова, стучит сердце, подгибаются колени. Как только я вспоминаю твои поцелуи, твои ласки, твои руки. Я забываю о приличиях, о своей строгой семье и о своей репутации. Всё это становится таким далеким и неважным. Я чувствую этот жар на своей коже. Я буду ждать тебя у окна в одной сорочке в эту пятницу. До встречи у нашего окна, мой Анжело. Я тоже ужасно скучала по тебе. Твоя страдающая без тебя М. Моя любовь, мое горькое и сладкое счастье. Я вынуждена быть днем строгой леди, носить эту броню приличий и правил, вести разговоры с чопорными особами из матушкиного клуба благотворительности. Пустые разговоры, светская болтовня и никакой настоящей помощи тем, о ком они говорят. Только закрыв дверь в комнату, садясь за стол, я становлюсь собой. Той женщиной, что любит тебя без оглядки. Твоя М.
Он читал истории, пронизанные страстью, влечением, чувственностью. Он внимал и его кровь кипела вместе с этими тайными любовниками. Но постепенно письма сменялись тревогой, отчаянием и страхом. Писавшая боялась беременности, страх оказался ложным. Но дальше листы были наполнены холодом и паникой. Анжело. Мне сложно это писать тебе. Я не отвечала на твои письма. Но я не люблю тебя больше так, как любила прежде. Между нами всё кончено. Это было безумием, ведущим нас в темноту. Отец нашел для меня партию. Верни мои письма, заклинаю, умоляю тебя. Не губи мою жизнь из упрямства. Ты еще сможешь быть счастлив. Уже не твоя, М. Анжело, заклинаю и молю Богом. Если ты отдашь письма отцу — я пропаду. Но и в этом случае он не отдаст тебя мне. Я не смогу жить с позором. Пожалей ту, что так любила тебя. Отдай мне письма или сожги их. Проси, что захочешь, но не погуби меня. Стою на коленях и умоляю тебя не губить. Анжело, ты прав. Мы должны быть вместе. Посидим в кафе, поговорим о планах. Прости за прежние резкие слова. Это просто был страх за свою жизнь. Мы любим друг друга, мы вместе. Всё будет так, за чашкой горячего какао. Как в первую встречу.
К пятнице он сделал правки в своем рассказе. Вечером он поднимался по лестнице, прислуга открыла дверь. В алькове комнаты сидела Эжени. Бархатное золотистое платье оттеняло глаза, что казались черными и уставшими. Он встал на колено и отдал ей шкатулку. Она наклонила голову набок, только трепетание ресниц выдавало ее интерес. — Вы прочитали,— она не спрашивала, скорее утверждала. — И вы не осудили. Ее. — Он осаждал вниманием невинную девушку из хорошей семьи. Она же живая, из плоти и крови. Так кто виноват? Она разве сама всё сделала? Кажется, что тут участвуют двое. Простите, если я сказал неловкость. — Интересно. — Легкий взмах руки — и еще одно письмо ложится перед ним. — Тогда читайте. А я пока сварю вам какао.
Я ждала и мерзла. Ты не пришел в тот вечер, милый мой. Глупышка Бесс ворочалась за стенкой. А я прислушивалась к звукам в саду. Приходи в эту пятницу. Я оставлю что-нибудь теплое, нам нужно будет согреться. Приходи в мою спальню, я больше не сержусь. Я докажу тебе это и то, что мы еще вместе. Что ты еще мой муж, а я — твоя жена. Стучи тихо. Как прежде. Всегда твоя М.
Он сидел в кресле напротив. Эжени вернулась с подносом. На нем были две чашки из тонкого фарфора цвета слоновой кости, в них было ароматное какао, пар поднимался вверх. — Я обещала сварить вам этот напиток, если мы будем друзьями. — Я не уверен, что его можно пить, — он попробовал пошутить. — По легенде она травила только любовников. Можно не выбирать эту роль, тогда вы в безопасности. — Эжени лукаво улыбнулась. — Я лучше отставлю чашку. — Эмиль протянул руку к лампе.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
