Режиссёрская версия
Глава 1
– Зла-а-а-ат, – Тоня Базова, подбоченясь и набросив на круглое плечо кухонное вафельное полотенце, смотрела на мужа, – Злат, интернет включи.
Василий после этих слов весь подобрался, предчувствуя неизбежное. Будучи неисправимым оптимистом, он малодушно надеялся, что жена так и не посмотрит то злосчастное видео, которое в одночасье сделало его звездой ютуба.
– Да, Златунь, включи, папку посмотрим, – поддакнула из кухни Тамара, ни на мгновение не прекращая перемешивать кукурузу, нарезанные крабовые палочки и майонез. Василий очень уважал Тамару в целом и её мужа Лёху в частности, но в данной конкретной ситуации почти что был готов пожалеть о том, что учился с ним на одном курсе.
Злата, красивая девочка неопределённо-старшего школьного возраста, похожая на классического вида румяную пионерку, сползла с дивана. Ехидно улыбнулась папе, пряча в задний карман лопату мобильника, и молча профланировала в коридор. Скоро там что-то защёлкало, по комоду нетерпеливо забарабанили ноготки, а ещё через минуту Злата вернулась в зал. Компьютер к тому моменту на всякий случай протёрли специальной салфеткой, перед старым выпуклым монитором расставили стулья.
Компьютер работал предательски медленно и только оттягивал неизбежное. Василий был бы согласен на быстрый и безжалостный просмотр, но электронный друг запускался еле-еле, Тамара ехидно улыбалась, а Лёха сочувственно помаргивал слезящимися глазами в красной сеточке сосудов. Василий за эту свою «проделку» чувствовал себя виноватым, несмотря на то, что не сделал ничего в прямом и переносном смысле порочащего его честь и достоинство. С тем, что его считают безобидным чудиком, он смирился уже давно, ещё в университете. Василий слыл увлекающимся человеком, и увлекающимся странным – ну на кой бес начальнику участка сдалась история царской семьи? Нет бы рыбалка. Игра в компьютерные танки. Клеймовщица Юлечка с румяными щеками и носиком в милых красных прыщиках из соседнего цеха. Нет, Василию хотелось романтики. Василию хотелось контркультуры по отношению к заводским окраинам, Василию хотелось подвига хотя бы духа. И из-за этого он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он любил «Жигулёвское», историю России и ласковый взгляд Тониных глаз, а Юлечку и удочки не любил. Как тут не слыть странным? В школе да университете быть странным было простительно, тогда все были юные и романтичные, Вася с его эполетами, Георгиями и Алисами Гессен-Дармштадскими выглядел худо-бедно адекватно, но не в сорок же с лишним лет! Седина в бороду, бес в ребро.
Златка наконец запустила страничку с видео, быстро-быстро защёлкала ноготками по кнопкам и всем предстала для начала пресловутая реклама бело-зелёного банка. Потом какой-то глуповатого вида актёришка из сериала вывел бодрую канареечную трель про средство от грибка ногтей. И вот на мониторе возник сам Вася, но в парике с буклями, белой распахнутой рубахе и бежевых узких штанах, заправленных в блестящие сапоги. Тамара прицокнула языком, а Тоня положила мужу на плечо красную от горячей воды мягкую руку. Эта рука словно пригвоздила его к стулу. Василий с ужасом понял, что бежать ему некуда. Безвыходность положения придала Базову сил. Сделанного-то не воротишь, вот так! Ну и что! Ну и пусть все знают, он вот нисколечко, ни на граммулечку не жалеет! Пусть смотрят, ишь!
Василий, который на экране, шагнул вперёд. Грозно свёл к переносице подкрашенные гримёром брови. В этот момент он не был похож на обычного Васю Базова, который с аппетитом ест салат «Здоровье» в заводской столовой, нет. В чертах гения касимовской малой сцены прослеживалась истинно царская надменность, помноженная на байроническую суровость. Скулы напряжены, взгляд орлиный, но устремлённый не на зрителя, а куда-то вовнутрь, в мрачную глубину тяжёлых раздумий.
– Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
Василий на экране был вовсе не Василий, а натурально император Павел Первый. С тяжёлым взглядом австрийских предков и гнётом невысказанной обиды. Этот человек – бунтарь и воин, реформатор и учёный муж, это глубоко несчастный отец и нелюбимый сын. Василий вложил в этот монолог весь свой нерастраченный драматический талант. Василий старался так, чтобы вся Россия узнала о том, какого правителя потеряла в лице Павла Первого. Вася продолжал читать монолог, тщательно выверяя каждый звук, каждое движение напомаженных бровей и сухих от волнения губ. Вася читал, и каждый, от Тони до режиссёра, чтоб ему вдоль треснуть и поперёк срастись, верили в то, что Павел Первый – действительно русский Гамлет. Верил и сам Вася, который заучил этот монолог ещё в восьмом классе касимовской средней школы. Ну не дурак ли? Форменный чудик! О нет.
В тот золотой для Василия момент ни одна живая душа не назвала бы Василия странным, не сказала бы, что Васька Базов – не от мира сего. Да и был ли то Вася? Не было Васи вовсе. Был император Павел Первый.
– А то кто снёс бы униженья века,
Неправду угнетателей, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала!
На этой трогательной и эмоциональной ноте Василия наконец-то огрели несчастной табакеркой, кто-то на заднем плане взвыл, а потом залился громким каркающим хохотом. Видео задёргалось, замелькали чьи-то ноги, зазвучал напевный русский мат, а потом всё кончилось.
– Эт чего? – Тонечкина мягкая ладонь неожиданно крепкой хваткой сдавила мужнино плечо, – Вась, ты что устроил?
Вася замялся. Лучистая гордость за себя на экране сменилась острым чувством стыда и неловкости. И правда, что это он? Его дело-то было маленькое – упасть, когда его в височек тронут. Что же он? Как же он! А как дочка теперь в школу пойдёт, у неё теперь отец, как сейчас говорят? На хайпе. А он как в цех свой придёт? Тоже мне, специалист, начальник участка. Словно бы в подтверждение этих мыслей Лёха глухо гоготнул в стакан с пивом. Икнул, закашлялся и, поймав укоризненно-просительный взгляд друга, сделал очень понимающее лицо.
– Что Вась, что Вась! Сорок лет Вась-Вась! – огрызнулся незадачливый актёр, нервно поправил очки и даже притопнул ногой на Тамарку, расплывшуюся в своей фирменной «продающей» улыбке из продуктового. Та моментально скуксилась и приняла свой обычный хабалистый вид, который был намертво привязан в сознании любого покупателя к звучанию сакраментальной фразы: «Га-а-а-а-аль, у меня отмена».
– Ты рассказывать-то будешь, герой? Мне что людям говорить? – напирая своим раскатистым голосом на гласные, патетично воскликнула Тоня, – Вась, а это что, в кино покажут?
– Ну, слушай, значит, – Василий откинулся на стуле, погладил сизую безусую верхнюю губу, и начал сказывать, как Боян, – помните, я ходил смотреть как кино снимают?
Все покивали.
– Красиво всё так! Актёры, костюмы, смешались в кучу кони, люди… Режиссёр кричит, все перед ним скачут. Только Павел главный всё бегает куда-то, психует, то кофе ему, то позвонить, то кальсоны ему жмут.
Вася причмокнул губами, вспоминая тот день. Май, центр Касимова, снимали приезд императора в Михайловский замок. В Питере нельзя, там банкет у кого-то, пришлось ехать в область, где банкета нету. В деревню, к тётке, в глушь, но не в Саратов. Режиссёр – пухлый, маленький, в шарфе и со смешным прогрессивным отчеством Василисович, расхаживал туда-сюда как генерал, командовал и махал руками, требуя дать то фактуры, то водки, то на старый манер нарзану. Преображенцы, семёновцы и измайловцы томились от жары, ворчали и пытались шевелить усами по команде, дабы создавать правильное впечатление. Было жарко, все нещадно потели. День переставал быть томным. К тому же обнаружилось, что дублёр императора, которому положено было спотыкаться о порог бутафорского замка, куда-то испарился. Поговаривали, что проклял он Василисовича до седьмого колена, украл у реквизитора бутылку водки и уехал на ближайшей электричке куда-то дальше в пленительную глубь центральной России.
Сам Василий стоял в толпе зевак и с открытым ртом созерцал происходящее. Он не замечал ни потных гусарских подмышек, ни того, что режиссёр зовёт императора то Петром, то Павлом, то Александром. Василий был как под гипнозом, сродни тому, который заставлял верить в заряженную дураком из телевизора воду. Василий был восторжен, но сосредоточен. Словом, имел подходящую фактуру, если изъясняться режиссёрским языком.
– О, – глубокомысленно изрёк тогда Василисович, – какой колоритный персонаж. Уважаемый, хотите в кино?
В кино Базов, конечно, хотел. Особенно в историческое. Особенно про русского царя. Мечтал, так сказать, с детства.
– Ну, я и согласился, – Тоня закатила глаза. Ещё бы, мол, дурачок, не согласился. Ей богу, «Любовь и голуби» какие-то, только без голубей. И вместо Гурченки – режиссёр московский в дурацком шарфике.
– Меня в костюм нарядили сразу, парик дали, очки забрали. Как встать сказали. Я хотел спросить у главного Павла как смотреть надо, а он на меня зубом цыкнул. Москвич, актёр больших и малых театров, что я ему. Так! – Василий обиженно потёр губу. Видно было, что его оскорбили в самых лучших чувствах. Он человек гордый, а не пудель комнатный, вот так! По первой молодости они с Лёхой были ого-го, большие музыканты. Свитер вязаный, гитара «Кремона», конский хвост и серёжка в правильном ухе. Пели песни про смерть, любовь и государство, всё по моде, по-андерграундному. На Грушинку, понятное дело, не попали, но по местным концертам пошуршать успели. Но тихонечко, чтобы из института не дай боже не отчислили. Словом, Вася – птица гордая, и к вниманию привычный. А тут какой-то позер московский, да вот так!
– Василисович командует, встань, мол, сюда, шагай и споткнись. По его мысли, это должно символизировать недоброе начало. Или, там, витальность бытия. Или даже катарсис. Ну, я споткнулся и лицо сделал трудное, как когда с мамой, – Вася подобострастно посмотрел на жену, – разговариваю. Все похлопали.
В действительности вся эта людская масса просто радовалась, что длинная тяжёлая сцена наконец подошла к логическому завершению. Полки от счастья перестали потеть и втрое активнее зашевелили усами. Василисовича это очень воодушевило. Он как будто на мгновение уловил проблеск понимания того, что значит катарсис.
– Далеко пойдёте, голубчик! Ой вы мой хороший, нет, какой орёл! – маленький усатый режиссёр троекратно по-московски расцеловал опешившего было «императора», – завтра приходи, будем тебя в висок табакеркой тюк снимать!
Василий гордо обвёл взглядом комнату. Посмотрел на флегматичную дочь, клацающую когтями по экрану мобильного. На нелепую разукрашенную Тамару, зажавшую на коленях тазик крабового, на оплывшего с годами Лёху. Тепло улыбнулся своей сдобной жене. Вот пусть знают, что он не просто Васька, чего-то там непонятного начальник. Пусть знают, что папа и муж у них – целый император.
– Я тебе тогда, Тоня, говорить не стал, чтоб ты не нервничала, ты меня прости, – жену он не боялся, нет. Она бы его заботой задушила. Нагладила бы всего, задушила галстуком. Как тут быть Гамлетом, когда родная жена тебе новые трусы ищет! Гамлет, а тем более Павел Первый, должен быть несчастным. Тоня поджала губы, но, как мудрая женщина, тут же отжала обратно. Нельзя расстраивать техническую интеллигенцию, пусть вы и двадцать лет женаты. Василий расслабился, увидев одобрение самого горячо любимого человека, и продолжил рассказ.
– Приехал я, значит, а там такой разброд и шатание, как на площади после дня города. Павел главный, ну, московский, скучает, ботфортой качает, кофе из макдональдса пьёт. Гримёры вокруг него скачут, рядом Василисович подвывает. Головой болеет, наверное. Мне тоже ботфорты выдали, я их потом долго губочкой тёр.
Ещё Василий рассказал, что, несмотря на громкие заявления Василисовича про контекст эпохи, важность, значимость и глубину понимания, всё было как-то бедненько. Декорации – самые скудные, актёры в большинстве своём неизвестные, а императрица и вовсе режиссёрская дочка с двумя курсами журфака. Зато на запястье режиссёра задорно поблёскивали часы как у патриарха всея Руси, и, по слухам, отмечать премьеру поедут на Лазурный берег. Но Василий в такие тонкости не вдавался. Василий твердил монолог Гамлета. Он уже попробовал убедить главного Павла рассказать его, но тот наизусть Шекспира не знал, и больше был заинтересован в удалении волос из своего носа. Василий рассказал, что, глядя как бездарно потрачен бюджет, какой дурак московский режиссёр, и какие все вокруг мерзкие, он задумал свой контркультурный акт. Ишь, приехали, клоуны. Деньги все невесть куда дели, а потом говорят, что российское кино в поле наблюдений проктолога. Не хотят снимать в своей Москве красиво, Василисовичу вообще до фонаря, что маразм, что катарсис, главное, что государственный бюджет выдали. Тьфу на них, вот он им покажет!
– Показал? – криво усмехнулась Тамара, прерывая восторженную тираду злого гения российского кино, – герой, прости господи.
Василий обозлился. Посмотрел на Тамару волком. Сбросил с плеча женину руку.
– Дура ты, Тамара. Всегда дурой была. Ты вот надо мной смеёшься, а сама что? Сейчас я курить уйду, а ты салат этот будешь большой ложкой жрать. Луком пахнуть, Тоне моей рассказывать, какой я олигофрен. Нет, ты послушай.
Он царственным жестом приказал женщине с дурацкой химической завивкой замолчать. То снова был не Василий, то был его императорское величество.
– Я-то, может, и олигофрен, а ты как дурой безыдейной была, так и останешься. Химия твоя в мозги тебе проросла, ты уж меня извини. И салат ешь, а то заветрится. Лёха, пошли покурим.
Он не курил с университета, но сейчас очень уж захотелось – тошно ему. Тошно от Василисовича с его патриаршими часами, от ютуба и банкетов в Михайловском замке. На лестничной клетке, поставив тощие локти на облупившийся подоконник, он долго и хмуро катал сигарету в пальцах.
– Эх, Вася.
– Да ну их всех, сюрреализм какой-то.
– Не говори. «Меня зовут Богадур Одиссей, я уронил палантир в Енисей».
– Лучше прикурить дай.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
