Боишься воды?
Глава 1
Она вернётся. Рано или поздно – но ты услышишь её снова. Она придёт с боем часов, со скрипом половиц, с тихим шорохом сверчка за камином. Ты услышишь её в крике выпи на болотах, в шуршании камыша и даже в этой всепоглощающей безжалостной тишине, которая окружает тебя на протяжении многих лет. Как там поётся? «У воды огнестрельный привкус». Не от того ли это утро так пахнет порохом?
Стоя на неровном мостике, поддерживаемом полусгнившими сваями, Джером вглядывался в мутную рябь, заложив руки за спину и хмуря густые брови. Когда-то лесное озерцо поражало своей прозрачностью. Когда-то? Всего лишь тридцать два года назад. Тогда, плывя на лодке меж лесистых берегов, щедро усыпанных галькой и ракушечником, можно было разглядеть каждый камень на дне, каждое бревно, утянутое туда водой и временем, каждую рыбку, за которыми финские и русские рыбаки приезжали круглый год. Сейчас озеро стало болотом. Берега поросли камышом и осокой, лес сомкнулся вокруг них, став ещё ближе к одинокому убежищу Джерома. Теперь птицы со зверьми стали редкими гостями в этих местах, и даже рыбьи косяки нашли себе иные места для нереста. Джером жил сам по себе. Занимался переплавом брёвен по реке, образовывавшей как раз это самое озерцо, следил, чтобы плоты не цеплялись за берега и не увязали на мелководье. В расположенном неподалёку городке он получал свою скромную оплату, которой хватало на поддержание жизни в стареющем теле, и приобретал выпивку – других друзей, кроме алкоголя, у него не осталось. Последний человек, который помимо самого Джерома ступал на порог дома, умер тридцать два года назад. С тех пор Джером ждал его на мостках, смотря в воду, которая мутнела с каждым днём. Скоро, казалось, жидкость в озере достигнет консистенции нефти, и плоты не смогут проплывать к ерику меж двух холмов, выводящего их к городской пристани. В тот день Джерома разбудил острый запах, который он сразу узнал. Пахло порохом. Ещё даже не разлепив глаз, он успел понять, что пахнет не ружьё, висевшее на стене, с помощью которого он отгонял росомах, медведей и волков, не тлеющие угли в камине и не начавшая гнить из-за множества щелей крыша. Утро было ещё тёмным. Звёзды сверкали на небосводе, напоминая рассыпавшуюся по чёрной вуали бриллиантовую крошку, и их отражение терялось в мутной глуби озера. Джером вышел из дома, на ходу натягивая тёплую доху – несмотря на летнюю погоду, ночи в Финляндии холодны и порой даже суровы. Вода позвала его плеском волн и всё тем же резким запахом, продиравшим ноздри и вызывающим ощущение солёности во рту и носу. Джером шёл, пошатываясь от похмелья, запинаясь за торчащие тут и там гвозди и щепки, оскальзываясь на брызгах. Падение в озеро, возможно, отрезвило бы его – но он боялся. Боялся воды, потому что в ней пряталось то, чего он ждал с трепещущим в ужасе сердцем. Когда-то, тридцать два года назад, он вывел свою дочь и свою жену из дома и провёл по мосткам к самой воде. Там он выстрелил из старого револьвера в затылок первой, а потом второй. И тогда он был трезв. И упорно не жалел о содеянном на следующее утро, и на следующее… Даже теперь, когда озеро заволокло чёрной дымкой, и запах пороха щекотал обоняние особенно сильно, Джером не чувствовал вины. А может, он и не был виноват?
Джерома вырастили в религиозной семье, отвергающей языческие ритуалы. В школе ему хотелось посещать уроки истории, но отец запрещал. Будучи ярым фанатиком своих убеждений, он приобщил и мать мальчика, и его самого к православию, водил их в церковь каждое воскресенье, молился с неприятной периодичностью и развесил крестов с иконами по дому. Это повлияло на маленького Джерома не очень хорошо – он и поначалу не слишком понимающе относился к другим верованиям, а под давлением отца так и вовсе стал ограниченным, нелюдимым ребёнком, чуравшимся любых упоминаний языческих богов, пантеонов и общения с детьми католиков, атеистов, евреев и прочих. Когда он похоронил родителей, люди прозвали его Фанатик Джером. В Финляндии моду набирал атеизм, быть адептом определённой религии уже не считалось таким почётным, и над яростно пропагандирующим православие Джеромом посмеивались – сперва тайно, потом открыто. В ответ он бросил фамильное гнездо, выстроил себе домишко в лесной глухомани на берегу озера и повёл аскетический образ жизни в вечном служении Иисусу. Тогда, в возрасте двадцати восьми лет, он познакомился со старой ведуньей Флейрой, обитавшей в ещё более глубокой чаще в пятнадцати километрах на запад от убежища Джерома. Несмотря на то, что старуха отрицала существование единого бога и упорно предлагала мужчине уверовать в какой-то нелепый эгрегор исконных балтийско-скандинавских богов, он почувствовал в этом дряблом костлявом теле невероятную силу. И в ум Джерома, напряжённый фанатизмом, вползла вполне законная мысль обратить старуху в свою собственную веру, чтобы она использовала эту мощь в православных целях. Столкнулись два интереса, два человека с двумя разными мировоззрениями. Джером совершал длинные переходы, полные опасностей и происшествий, только для того чтобы задать старухе вопросы и, получив ответы, начать их оспаривать; она же предпочитала атакам оборону и точку зрения гостя не отвергала, но и не давала ему понять, что согласна с его учением. Это раззадоривало Джерома. Он приносил ведунье Библию, читал вслух отрывки, отчаянно жестикулировал и даже молился в присутствии Флейры. В ответ она показала мужчине магию рун, гадания на птичьих внутренностях и посвятила в древние тайны каменных кругов, затерянных в горах. Она говорила, что у каждого боги свои, и уверовав во что-то одно, глупо принимать иное к сердцу. Всё это казалось Джерому несомненно интересным и занятным, но цель он ставил перед собой другую – во что бы то ни стало доказать Флейре её глупость и старческое безумие. Не зря его прозвали Фанатиком – взявшись за дело, он стремился довести его до конца, чего бы ему это ни стоило. Поэтому несколько раз в году, забросив на плечо ружьё с патронами и двухдневный запас воды и пищи, он направлялся к логову Флейры, чтобы вступить с ней в новые горячие споры. Иной раз ему приходилось пользоваться лыжами, спать на деревьях, отбиваться от волков и питаться подножным кормом – но так как перед глазами у него маячило назойливое видение сдающейся старухи, Джером не переставал предпринимать своих попыток обратить её. Наступил день, когда Флейра больше встать с постели не могла. Её тщедушное тело сотрясалось в приступах дикого кашля, цепкие ручонки не выпускали из пальцев деревянные кулоны с высеченными на них переплетениями загадочных символов, а глаза горели в предвкушении смерти, которое Джером торжествующе принял за страх. - Ну что, старуха? – спросил он, зловеще склоняясь над ней. – Ты боишься? Правильно, бойся – ибо не спасут тебя твои лживые боги. Уверуй же, несчастная, перед смертью в Иисуса Христа… Флейра перебила его тяжким хрипом, сменившимся тихим шёпотом. - Глупый ты, Джером… - губы её скривились в последней усмешке. – Это не мне надо бояться, а тебе! Я покажу тебе силу своей веры. Помогу увидеть, как ты ошибаешься. Выбросив вверх худую ручонку, старуха коснулась кусочка коры, лежавшего на полке. - Скоро сам всё узнаешь, - таинственно прошептала она и закрыла глаза. Через несколько минут дыхание Флейры остановилось. Джером первое время пребывал в недоумении, гадая, что за смысл вложила старуха в последнее прикосновение к куску дерева, а потом прочёл вслух молитву, поставил свечу за упокой и даже попробовал отпеть душу Флейры. Только после этого почувствовав себя спокойнее, он покинул избушку и вернулся домой, а через пару недель жизнь его изменилась кардинальным образом. В очередной раз заготавливая на зиму дрова, рубя полешки пополам мощным топором, Джером услышал, как скрипят сучья где-то за домом. Схватив ружьё, всегда заряженное на случай нападения медведя или волка, мужчина бросился к сарайной пристройке, откуда, прицелившись, стал ждать незваного гостя. Увиденное повергло его в шок. По покрытому первым снегом подлеску, держась за деревья, шла молодая девушка, закутанная в одну лишь оленью шкуру. Щёки алели от холода, руки и ноги дрожали, изо рта вырывались облачка быстро остывающего пара. Джером отбросил ружьё и подскочил к незнакомке, считая делом чести помочь ей – да и разве мог он поступить иначе? Неся её на руках к дому, он не увидел на ней ни крестов, ни звёзд, ни каких-либо ещё религиозных символов, и пришёл к выводу, что бродяжка со своей верой ещё не определилась. Это придало Джерому сил и энтузиазма. Одно он тогда запомнил, и это показалось странным. От тела девушки исходил свежий, приятный запах, совсем не связываемый с истинными ароматами человеческого тела – она пахла древесной корой.
Отогрев и накормив бедняжку, Джером так и не добился от неё внятных объяснений по поводу того, кто она и откуда. Девушка, казалось, забыла это, а может, даже и не знала. Джером предположил, что она отбилась от каких-нибудь странствующих рыбаков-язычников, раз понятия не имеет о том, как держать вилку и нож, и даже не слышала никогда о Господе боге и Иисусе Христе. На ночь мужчина начал читать ей Библию, и когда девушка уснула под звуки его голоса, пришёл в ярость. Он разбудил её и заставил внимать слову божьему, и пока на небе не восстала из-за чёрной завесы космической смерти ущербная луна, он читал ей псалом за псалмом, строку за строкой. Наутро она не ушла. Более того, Джером почувствовал, как девушку тянет к нему. Она влюбилась – иначе чем ещё могло быть столь ласковое проявление благодарности за спасение? Он навсегда запомнил её тогдашний голосок, подобный мелодичному журчанию лесного ручья, её шелковистые волосы, напоминающие пернатый хвост какой-нибудь красивой птицы, её худенькие ручки и ножки – точь-в-точь сучки и палочки. При всём этом сходстве с лесными причудами Ойла – так назвал её Джером – не отлипала ни на миг от своего спасителя, но при этом напрочь отказывалась принять то, что он настойчиво вдалбливал ей в голову. Когда у них родилась дочка Кира, более счастливого отца, чем Джером, нельзя было найти. Он носил на руках и её, и Ойлу, неустанно трудился, лишь бы жилось им в лесной избушке вольготно и просторно. А когда Кире стукнуло четыре года, мать повела её в лес, сказав, что они соберут хвороста для растопки. И чёрт тогда дёрнул Джерома проследить за ними! Он увидел, как Ойла, введя малышку Киру в круг из камней, который располагался в окрестностях избы Джерома, рассказывает той сказки о древних богах, которые до сих пор обитают в душах тех, кто в них верит. Девочка слушала, затаив дыхание – эти рассказы ей понравились куда больше, чем отцовское бормотание про Иисуса. И она хлопала в ладоши, когда мать заканчивала одну историю и начинала новую. Это обожгло сердце Джерома горькой ревностью. Он выскочил из-за кустов, схватил дочь под мышку и уволок в дом. Он посадил её перед иконой и заставил молиться, а когда вошла напуганная Ойла, ударил жену по щеке. И всё бы ещё ничего – да только увидел он на шее у дочери маленький амулет из дерева, вырезанный Ойлой. Тогда ярость превозмогла над здравым рассудком. Терпение Джерома быстро подходило к концу, и вместо споров и убеждений он перешёл к кулакам и обидам. Но как говорят – чем больше что-то запрещаешь, тем лакомей оно становится. Джером злился, избивал жену и орал на дочь – а они всё так же уходили в своё лесное убежище, чтобы там предаваться таинственным историям и изучениям различных ритуалов. Что оставалось Джерому? Только принять то, что в одном доме с ним, православным, будут жить чуть ли не язычницы. Мог ли он так поступить? Мог ли Фанатик Джером закрыть глаза на иноверцев? Нет, не мог. Помутившийся разум толкнул его на самое страшное преступление, которому он довольно быстро, тем не менее, нашёл оправдание. Он вывел Ойлу и Киру на мостки перед домом, прицелился и убил обеих. Перед смертью они улыбались, глядя на хрустальную воду озера и поросшую лесом гору. Они держались за руки… И от них пахло древесной корой. - Берегись воды, - сказала Ойла перед тем, как её муж выстрелил. Тела опустились на дно озера, и течение никуда их не унесло. Но с тех пор Джером никогда не купался в озере. Он избегал воды в любом виде, кроме, разве что, алкоголя. Вечера он проводил в кресле перед камином, окружив себя свечами, дающими спасительное пламя. Джером прятался от дождя в сухом подвале и, садясь в лодку, чтобы иной раз поправить сплавляющийся плот с брёвнами, морщился и трясся от страха. Ему сказали – бойся воды, и он боялся. Озеро менялось – и он понимал, что его ждёт расплата, что время на исходе. Так сказала Ойла. Так сказала Флейра. Это тёмное утро пахло порохом, и Джером, кутаясь в доху, разглядывал мёртвую гладь. - Ну что, Ойла, - он посмотрел на небо и перекрестился. – Решила напомнить о себе? Озеро взбурлило. На поверхность поднимались крупные пузыри, лопались, и брызги оставляли на лице склонившегося Джерома тёмные следы. - Нет этого всего, - шептал он. – Господь мне поможет. Я знаю, я верю. Он схватил крест. - Я слишком долго боялся. Покажись же – если ты и вправду пришла! - Конечно, пришла, любимый, - донеслось из-под воды, и через миг знакомое лицо жены проступило через водную пелену. - Нет, тебя нет, тебя нет, - шептал перепуганный Джером. – Я забыл тебя, уходи теперь… - Ты тридцать два года томился и мечтал о прощении, - на губах силуэта заиграла улыбка. – Понял ли ты за это время, что такое настоящая вера? И Джером догадался, что дальнейшее зависит только от его ответа. Но сказать ни слова он больше не смог. - Нет, милый, ты ничего не понял. Вера для тебя – насаждение, подчинение. Для меня же вера – это общение, научение. Как жаль, что ты этого так и не понял. Ни до, ни после убийства. А теперь скажи, родной… Какой привкус у воды? - Огнестрельный, - прошептал Джером и вынул из-под дохи пистолет.
В двенадцати километрах к северу радист отчаянно пытался связаться с Джеромом, живущим на берегу озера и поправляющим плоты с древесиной, плывущие по реке. Так и не дождавшись сигнала, радист сел в катер и добрался до хрустально чистого и гладкого озера за двадцать минут. Он мог видеть каждый сучок, лежащий на дне, каждую рыбёшку, вплывающую в водоём. Мостки причала были пусты. Ничего молодой радист не нашёл и в доме. Дом был покинут. И лишь раздосадованно пнув какой-то предмет, валявшийся на деревянном помосте, он осознал слишком поздно, что упустил возможную зацепку к исчезновению Джерома. Вещица - маленький серебряный крест - упала в воду и заискрилась в холодных струях. Но дна крест так и не достиг, он таял, спускаясь всё ниже, и к моменту соприкосновения с дном озера от него не осталось ничего, кроме ниточки, которую тут же подхватила одна особенно любопытная форель. И конечно, радист не придал значения заливистому смеху из глубины леса, спутав его с криками болотной выпи. Смех был приятным, женским – а вторил ему детский голосочек, подобный колокольчику. Но мужского басовитого голоса среди веселящихся не слышалось. Его смех лежал где-то на дне озера, погребённый под слоем гальки и ила…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
