Обложка Чрево

Чрево

Марина Мурашова

0% прочитано
Стандартный
Марина Мурашова

Чрево

Чрево

Чрево

В поселении третий день гремел гром. Так громко, что люди подолгу стояли у окон и крестили улицу. Только Мирослава не подходила к окнам, боялась выкидыша. Баба Нина, ведьма-колдовка, предрекла ей горе на всю жизнь, если она потеряет ребёнка. Сказала, что мужа в лесу медведь растерзал не просто так, а чтобы ребёнок выжил. Теперь Мирослава берегла и себя, и своего первенца.

— Ой, как Он гневается, как гневается, — шептала мать, непрестанно крестясь. — Ты лежи, не вставай.

— Пшено всё помнётся. Зёрна высушить не успеем, как холода придут.

— Полно тебе о зёрнах думать. У тебя другая забота.

По стёклам хлестал злой и никак не унимающийся дождь. Мирослава гладила себя по животу, будто успокаивала не себя и не ребёнка, а какую-то животину. Стоило грому ударить, как её всю пробирала дрожь, и она принималась гладить живот ещё сильнее. Вспомнила себя до беременности и показалось ей, что то была не её жизнь, а чья-то чужая. Она весёлая была, босиком бегала по сырой земле, не боялась ни дождя, ни грозы, а только ждала опасностей. Теперь же, с дитём во чреве, держала ноги в тепле, забыла, каково это — бегать, и боялась дождя со снегом, лишь бы не простудиться.

Напротив дома под ветром всё колыхались из стороны в сторону колосья, да ломались под сильным ливнем, прибиваясь к земле. Небо заволокло тучами, дороги размыло, а животные и вовсе попрятались. Одна Мирослава лежала на лавке у печи, грелась и водила грубоватой ладонью по животу.

— Со дня на день появится, — сказала мать, наматывая пряжу. — Как звать-то будешь?

— Святополком назову, как отца звали.

— С ума, что ль, сошла именем покойника нарекать? Ты давай не дури. Имён, что ли, мало?

— А мне другие не нужны. Святополк, если мальчик, Ярослава, если девочка.

— Дай Бог нам всем девочку, — сказала мать, перекрестилась и продолжила наматывать пряжу, напевая себе под нос.

Дождь всё шёл и шёл, а у Мирославы заболел живот. Все ждали, когда отойдут воды, но боль не утихала. Она ковыляла по избе, опираясь на бревенчатые стены. Думала, что расходится, живот отпустит, ребёнок успокоится. Но нет.

Несмотря на предостережения матери, Мирослава вышла на улицу, как только ливень сменился мелким дождём. Крыльцо было мокрым и скользким, идти по нему опасно, но вот шаг, другой, и она уже стояла на мокрой зелёной траве. Мирослава вздохнула полной грудью, и в нос ударил запах мокрого сена и земли. Собаки попрятались в будки, лишь бы не мокнуть, коты забились в самые укромные углы дома, а Мирослава пошлёпала по грязи в амбар. На сеновал садиться не стала, побоялась, что потом не встанет. Огляделась, нашла пенёк и опустилась на него.

Дыхание участилось, волосы прилипли к влажному лбу. Низ живота болел так страшно, словно её резали заживо. Мирослава застонала, схватилась за живот и закрыла глаза. Дождь всё барабанил по крыше, собаки изредка поскуливали, а запах сена немного успокаивал. У лаптя что-то щекотнуло ногу, будто травинка попала под ленту. Мирослава открыла глаза и увидела у своих ног капли крови. Долго смотрела на них, словно не понимала, откуда они взялись. Потом коснулась щеки и обнаружила, что плачет. Надо позвать матушку, крикнуть бабу Нину, попытаться спасти того, кому она уже выбрала имя, — да только сил не было.

Лишь несколько часов спустя её нашла мать. Открыла дверь в амбар и тут же закричала, увидев красный подол белого платья. Мирослава сидела ни жива ни мертва, но всё ещё держалась, будто ждала, что младенец вот-вот родится и надежда ещё есть. Вокруг неё засуетились баба Нина, мать и другие старухи, что бегали как куры наседки. Когда стало ясно, что спасать некого и в животе поселилась смерть, Мирославу словно подменили. Будто умер не ребёнок, а она сама.

Мирослава спала днями и ночами, не различая ни того ни другого. Все приходившие сливались в одно лицо. Не было ни солнца, ни дождя — только пустота на месте, которое прежде занимал кто-то или что-то. Лишь однажды ночью, в полудреме, ее разбудил звук. Такой странный и неестественный, словно из другого мира. Будто ребенок босыми ножками по полу прошлёпал. Прямо у ее уха.

Мирослава приоткрыла глаз, увидела чью-то тень, но тут же провалилась в сон. Полудрёма преследовала её и днём, и ночью, а время слилось в одни бесконечные сутки. Казалось, она не спала, а находилась между мирами, между жизнью и смертью.

— Да как ты это объяснишь-то? — донёсся до её воспалённого сознания шёпот.

— Уверена ты, что не убила она его?

— Уверена, уверена.

— Тогда, думаю, это игоша у вас поселился.

На пол упала скамейка, с которой мать слишком резко встала и тут же принялась причитать. Для Мирославы голоса Бабы и Нины и мамы слились в один, но главное она расслышала.

Избу освещала холодная яркая луна, роняя свет на всё, что не пряталось в тени. Сквозь сон Мирослава снова услышала, как кто-то пробежал по деревянному полу. Она села на кровать и опустила ноги. Сначала поставила на пол одну босую ступню, затем другую и присмотрелась. Прямо у двери виднелась совсем маленькая тень, будто там стоял ребёнок. Мирослава одними губами произнесла: «Святополк». Дверь хлопнула, а тёмное пятно исчезло.

Боковым зрением она заметила у кровати взлохмаченную мать. Та крестилась то на себя, то на Мирославу, то на входную дверь и без конца шептала: «Свят-свят-свят». Старухи думали, что это дух мертворождённого пришёл их кошмарить, но Мирослава знала — это её Святополк приходил. Она и вправду родила его, только не в этом мире, а в другом. Вот он теперь и навещал их. Дни ужаса и пустоты закончились. Мирослава сидела на кровати и улыбалась, глядя на освещённую луной входную дверь.

Шли дни, поспевал урожай, жители деревни готовились к осени. Мирослава снова ходила босиком, не боясь простудиться. Бегала по земле и чувствовала, как та наполняет её силой. Теперь она сидела на крыльце, грелась от солнечных лучей. Собака положила морду ей на колени, зажмурилась, принимая ласку хозяйки. Мирослава зарывалась пальцами в собачью шерсть и ждала встречи с сыном. Он приходил редко, но каждый раз сердце её радовалось. Природа словно вместе с ней ожила и успокоилась, радуя всех солнечными днями.

— Мира! Иди воды, что ль, налей курам!

Она встала, отряхнула платье от рыжей шерсти и вприпрыжку направилась к курятнику. Куры облепили её со всех сторон, и Мирослава раскрошила им хлеб, который достала из кармана. Птицы толкались, наступали друг другу то на крылья, то на головы, но есть хотелось всем.

Много часов Мирослава провела подле кур, затем темнеть стало. Убранное поле с оголённой землёй окрасилось розоватым закатным светом. День становился всё короче. Подходя к крыльцу, Мирослава услышала, как мать стонет. Та сидела на ступеньках, раскачиваясь из стороны в сторону.

Она держала голову собаки в руках и плакала. Всё крыльцо было залито кровью, а на ступеньки валялись выпавшие внутренности из распоротого брюха. Мирославе сначала стало смерть как грустно, но потом она поняла — сын приходил, гостинцы передал. Как только мать смогла рассмотреть лицо дочери, то ужаснулась ее улыбке, словно та блаженная какая. И смотрела на мертвую животину так, как будто увидала милое что.

— Ты совсем дура?! Опять за своё колдовство взялась? — мать вскочила с крыльца.

— Это не я! Это Святополк приходил, неужели ты не понимаешь? Он ещё ребёнок и, видит лишь хо…

— Мёртвый он, Мира! Мёртвый! Ты совсем помешалась. Да, горе, но ты не первая. Ещё мужа найдёшь, и детки будут. Чего живых-то калечить? Ты давай прекращай!

Под вечер крик такой стоял на всю деревню, что слышали соседи. Они-то и стали разносить слухи по деревне, что Мирослава совсем из ума выжила: сидит с мертвецами общается, да животных убивает. Мать стыдливыми и быстрыми шагами теперь не шла, а бежала до дома, лишь бы не терпеть это осуждение. А Мирослава только не понимала почему ее не поздравляют с материнством, ведь родила же.

По ночам слышались теперь не только шаги, но и детские крики. Однажды мать снова принялась ругать Мирославу за то, что та говорит сама с собой, а дочь всё твердила своё: «Я с сыном говорю, а не сама с собой». И тут из-за печки донеслись детские стоны, крики и плач. У матери прибавилось седых волос, а Мира улыбалась всякий раз, когда сын приходил.

Пришла к ним как-то баба Нина. Чернее тучи, насупившаяся и сильно задумчивая, что состарило ее сразу в глазах Мирославы лет на десять. Та села на скамью напротив нее и призадумалась. Говорить не спешила.

— Мирочка, мы все тебя знаем, любим и помним. Но скажи мне: ты кого-нибудь видишь?

— Баб Нин, я мать, у меня сын родился. Конечно, вижу, — ответила Мирослава, будто объясняла что-то маленькому ребёнку. — Святополк у нас тут бегает.

— Он же умер. Ты и кровь видела, и мы с твоей матерью труп его выкидывали. Выкидыш у тебя случился.

— Вы привыкли, что все рожают одинаково. А я на том свете родила Святополка. Он вот и навещает нас, потому что на этом свете не вышло.

— Живые с живыми должны быть, а мёртвые с мёртвыми. Не перестанешь с ним общаться, кара настигнет. И не тебя одну, а всю деревню.

Мирослава на предостережение лишь закатила глаза и взялась за пряжу. Колдовка снова заокала, схватилась за застуженную спину и хлопнула дверью. После этого разговора баба Нина больше к ним не заходила. Мать понемногу привыкала к странностям в доме и перестала обращать внимания на дочь. Дни стояли спокойные, осенние и тёплые.

Как-то Мирослава пошла кормить свиней. Мать привела чуть ли не половину деревни, сказав, что будут отмечать какой-то церковный праздник. Мирослава в праздниках не разбиралась, но всё равно поздравляла каждого встречного. Мать крикнула ей, чтобы та принесла мешок муки из амбара, мол, приготовит угощение и накроет стол. Стоило Мирославе зайти внутрь, как дверь за ней захлопнулась. Сначала она подумала на ветер, но, дёрнув за ручку, услышала, как снаружи кричат:

— Ведьма!

— Нечестивая!

— Погибель деревни!

Крики сливались с причитаниями матери и её завываниями.

По полу прошелся дым из всех щелей, дышать все сложнее становилось. Мирослава давай ребенка своего искать, чтобы спасти, но показалось ей в дыму, что тот подкоп сделал, да и выбрался из амбара. Юркий малый, как она сама в детстве.

Мира закашлялась, стала просить людей смилостивиться, кричала, что она не ведьма, а просто мать, но никто не внял её мольбам. Дым сменился огнём. Мирослава чувствовала, как горит кожа; амбар наполнился запахом дыма, сена и горелого мяса. Она долго мучилась, а потом упала замертво, радуясь, что сынок выбрался.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге