Обложка Дом с заблуждениями

Дом с заблуждениями

Софья Горчакова

0% прочитано
Стандартный
Софья Горчакова

Дом с заблуждениями

Глава 1

ДОМ С ЗАБЛУЖДЕНИЯМИ

1.

Первый луч солнца начинает скользить по деревянным половицам, и я чувствую его тепло на своей щеке. Запах пыли, плесени и высохшей соломы напоминает мне, что просыпаюсь я не дома. На секунду задумываюсь, где мы, но тут с устойчивым ощущением тревоги начинаю вспоминать.

Твоя голова лежит на моем плече, твои пшеничные волосы рассыпались по моей груди, ты тихонько дышишь, но тут же вздрагиваешь, когда я прикасаюсь к тебе. Ты тоже вспоминаешь, зачем мы сюда пришли?

– Мы здесь... Что-нибудь было? Я ничего не помню...

– Нет, всё не так просто...

– Я ждала и заснула. Мне было страшно. А сейчас нет. Она приходила?

– Нет...

– Правда? Почему? Может быть, ты всё придумал?

– Хотел бы я всё придумать, но нормальные люди такое не придумывают...

– Значит ты ненормальный...

– Это точно...

Встаю, отряхиваю пыль с джинсов и аккуратно смотрю в окно чердака. Ранее утро, за окном серебристый туман и вдалеке тихая водная гладь местного озера. Мурашки пробегают по моей шее к центру макушки, потом сбегают по бокам головы и свободно рассеиваются по плечам. Я ёжусь, прижимаю свой свитер ближе к телу. На тебе старый дырявый плед, ты свернулась клубком, как эмбрион, и внимательно наблюдаешь за тем, как я передвигаюсь по комнате.

– Почему она не пришла? Потому что я здесь?

– Нет, я не завёл часы... Сейчас, наверное, около пяти.

– На тебе нет часов...

– Знаю...

Киваю головой на старые часы с кукушкой, висящие на стене.

– Не понимаю, при чём здесь часы? Я хочу тебе верить и не хочу... Расскажи мне всё сначала, пожалуйста...

Закуриваю сигарету, хотя здесь дымить, может быть, смертельно опасно, но мне кажется, что я уже ничего не боюсь, раз уж снова здесь.

– Хорошо, слушай сначала... только не перебивай.

Сажусь в угол на старый холщовый мешок.

2.

Мне тогда было шестнадцать лет, а Мише семнадцать, как ты помнишь, мы родились с ним в один день, только он – на год раньше. Мы всегда жили в этих местах, там же, где и сейчас с тобой живём, через несколько домов отсюда. А этот дом принадлежал знакомой бабке. Она жила совсем одна, в таком большом доме, старая и никому не нужная, хотя было ей не больше семидесяти. В посёлке ее избегали, потому что знали о случившемся. Люди скупы на слова соболезнования, тем более, что после той трагедии прошло уже восемь лет.

– Ты говорил, я помню, но плохо… Что тогда случилось?

Почему ты меня перебиваешь, женщина? Лежи и слушай, хотя я знаю, что тебе, скорее всего, не понравится этот рассказ. В который раз.

Мы встретили бабку на рынке, у церкви, поздоровались. Завязался нелепый разговор о погоде, потом старуха сказала, что у неё сегодня именины и пригласила нас сюда, в этот дом. Мы стали ссылаться на неотложные дела, но мне вдруг сделалось очень неловко из-за того, что она будет совсем одна, потому что я точно знал, больше никто из посёлка не придёт. Я уговорил брата зайти, и мы тихо двинулись мимо озера, по тропинке к дому, слушая обо всех бабкиных болезнях и напастях.

В доме старуха пошла приготовить закуску, а мы стали тихонько обходить комнату за комнатой, этаж за этажом... Вот эта спальня внизу принадлежала бабкиному внуку, Антону, а та, что рядом – его отцу, Георгию. Второй этаж состоял из одной большой комнаты, она полностью была в распоряжении бабки, там мы и осели, оглядывая старинный беспорядок и неожиданную белизну простыней и занавесок.

Хозяйка дома пришла с пирожками и настойкой. Миша разлил, и мы выпили, не чокаясь, за сына её и за внука.

­– И за неё...

– Да и за неё. За её внучку, потому что все умерли в один день.

– Почему?

Я не знаю, почему люди умирают почти всей семьей в один день. Но восемь лет назад так и вышло. Рано утром Антон отправился в город и его сбил грузовик. Отец видел это из окна и у него случился приступ. С летальным исходом. А она упала и ударилась головой. В этой самой комнате, где сейчас сижу я. И где лежишь ты.

– Может, даже на этом самом месте?

– Да...

Сигарета кончилась, в голове немного кружится, поэтому я соглашаюсь сам с собой, что за второй пока лучше не тянуться. Тем более, тебе не обязательно думать, что я нервничаю.

– Но это еще не всё. Точнее не все...

Да, это правда. Погиб также ее полуторамесячный сын, но мы с бабкой об этом промолчали, потому что так было нужно. Как будто мы об этом не знали.

Дальше разговоры пошли еще более нелепые, старуха вспоминала своего сына, сильного человека, которого знал каждый в нашей деревне много лет назад, внука, который должен был пойти по стопам отца... Потом речь зашла о Косте, друге Антона. Мы невольно переглянулись, и нам резко захотелось уйти. Но тут бабке стало плохо и нам пришлось уложить её в постель. Вызвали врача, но ты же знаешь, сколько едет скорая в наши места. Я предложил остаться с бабкой, но Миша был категорически против. Он вспомнил то «свидание» больше двадцати лет назад.

- Какое свидание? Ты мне этого не рассказывал.

Ты садишься на пол и натягиваешь плед до подбородка. Твои глаза пытливо смотрят куда-то мне в висок. Ты очень недоверчива и не любишь недосказанности. И ещё ты очень ревнива. Очень. Но мы с тобой уже много лет вместе и, скорее всего, это навсегда. Ты последний пункт моего путешествия и я с этим уже смирился.

Мне было восемь, Мишке, соответственно девять лет и нас послали на рынок за картошкой. Когда мы нагрузились овощами, нас подловил тот самый Костя, друг Антона и предложил поиграть в карты. Костя всегда шатался по деревенскому рынку пьяный и докапывался до стариков, детей и женщин. К мужикам он не лез, по взаимному согласию с Георгием. Он был единственным другом Антона, помогал ему и отцу в каких-то хозяйственных делах. Парень он был ушлый и хитрый, но деньги на игры и выпивку ему выдавали за работу и не разрешали разводить местных алкашей.

Миша сказал, что нам пора домой, но Костя сверкнул перед нами колодой карт, на которых мы в первый раз увидели обнаженных женщин. Мы подошли поближе.

– Ну, конечно! Прям в восемь лет тебе на голых баб захотелось посмотреть?

Мы тогда, вообще, ничего не видели, кроме рынка и озера. Те женщины взволновали нас. Или возбудили, если хочешь, хотя мы ещё не понимали, что это такое. Мы, как зачарованные, смотрели на голую женскую грудь, но Костя быстро убрал колоду в карман и предложил нам сделку. Он сказал, что если мы хотим увидеть всё это вживую, нам следует сходить на «свидание». И за это мы будем должны принести ему бутылку самогона. Мы колебались, но Костя сделал вид, что уходит, и мы согласились. Дыша перегаром, он назначил нам встречу в полночь у этого дома и приказал молчать о нашем договоре.

Ночью, мы, дрожа от страха, пробрались в чулан, выкрали там бутыль самогона и вышли на холодную улицу, не забыв надеть фуражки.

– Фуражки?

Твои глаза засмеялись. Ты чувствуешь, что сейчас настанет ещё один неприятный момент моего рассказа и пытаешься скрыть свою боязнь за насмешкой.

Фуражки, да. Ну, так тогда носили, как бы это ни было смешно. Мы прокрались по тропинке мимо берега и оказались у этого дома. Стали ждать Костю, умирая от страха. Пугало всё: и пьяный Костя, и то, что дома обнаружат наше отсутствие, а более всего то, что может быть впереди. Свидание с голой женщиной.

– Значит с ней... Ты об этом знал?

Понятное дело, что не с бабкой. Не знал, не думал, я, скорее, представлял себе какие-то расплывчатые формы с той картинки с рынка. Бесформенные груди, живот и длинные волосы.

По договоренности с уродом Костей, мы должны были стоять у сарая со стороны озера и смотреть в щели. Мы пробыли там долго и, когда уже совсем начали замерзать, показался он. Еле вышагивая по двору, он вёл под руку девушку. Мы не сразу поняли кто это, потому что из-за темноты сквозь щели было плохо видно. Он завел её в угол сарая и стал раздевать. Она не сопротивлялась, он начал тискать её, и мне стало очень неприятно. Я вдруг узнал её и подумал, что этот ублюдок хочет сделать ей очень больно. Страх сковал меня и всё, что оставалось делать – это молчать и бояться пошевелиться.

Тут она заговорила. Она сказала, что больше не хочет, что всё расскажет отцу. Костя ударил её по лицу, стал кричать, что мог бы и жениться на ней, если бы она не залетела так быстро, и что теперь Георгий думает, будто бы отец ребенка кто-то из приезжих, а он, Костя, не хочет брать на себя такую ответственность. Она сказала, что ей терять нечего, всё равно из дома её никуда не выпускают уже почти год, и рано или поздно бабка, отец и брат поймут, чей это ребенок, и ему придется ответить за свои поступки. Он ударил её так сильно, что она упала на пол, а я сразу и не понял, что кричу. Громко кричу вслух. Костя вскочил, видимо, протрезвел и вспомнил, что обещал детям поглазеть на голую бабу за самогон. Наверное, он думал, что мы струсим и не придём. Когда до него дошло, что мы слишком много слышали, то бросился через двор к нам.

– А она?

Она так и лежала. Но мы уже ничего не видели, потому что убегали со всех ног. Боясь, что Костя настигнет нас на тропинке, мы бросились в сторону озера. А добежав до берега, поняли, что путь у нас только один. Мишка кивнул мне, и мы нырнули в воду и бросились в разные стороны. Чертыхаясь за нашими спинами, безумный алкаш попытался влезть в воду, но плыть он был не в состоянии. Брат рванул на глубину, а я двинулся вдоль берега. Костя выбрал более легкую жертву и начал перебираться за мной по вязкой мели. Я снял с головы фуражку, и мне стало тяжело грести одной рукой. Я знал, что за её потерю мне влетит, но страх от того, что Костя настигнет меня и расквитается, был ещё больше. Поэтому я бросил ее в камыши и поплыл на глубину вслед за братом. Через какое-то время, проклятья за спиной стихли. Я добрался до берега и чуть не скончался от страха, когда мне на плечо легла чья-то рука. Я уже попрощался с жизнью, но тут услышал Мишин шёпот. Мы тихо, перебежками, двинулись к дому. А на утро узнали, что Костя утонул...

– Нет...

Да. Но оттого, что в этот день погибла вся бабкина семья, его смерти почти никто не придал значения. Потерю моей фуражки заметили только во время похорон, но я сказал, что её стащили на рынке, и меня даже особо не ругали. С тех пор мы никогда не приближались близко к этому дому.

– А как же?..

Именины. Да. Я не мог оставить старуху без присмотра. Тем более, в её именины. И, хотя воспоминания меня угнетали, я решил остаться здесь. Именно здесь, на том месте, где ты сейчас лежишь, я лег спать.

– Тебе было страшно?

Мне было очень страшно. Чтобы не бояться, я подошёл вот к этим часам, потянул вниз гирю, и они пошли... Потом лег под этот плед и попытался уснуть. В ту ночь она пришла ко мне...

3.

– Ты трахал её?

Вот так с тобой всё время, даже рассказывая тебе о девушке, которая умерла, у которой погиб сын-младенец, ты всё равно меня ревнуешь и всё сводишь к интимной близости. А, может быть, дело не в этом? Ты просто хочешь быть единственной. Ты презираешь даже мысль о том, что у меня до тебя кто-то был, даже если это была просто нежная дружба. Мысль о том, что я мог испытывать к кому-то чувства, выводит тебя из равновесия, хотя ты прячешься под пеленой обыденности, задавая вопросы в нарочито грубой форме.

Я прошу тебя...

Я проснулся оттого, что рядом со мной кто-то лежит. Сначала, испугался, что это бабка пришла за помощью и здесь упала. Но потом почувствовал запах каких-то необыкновенных полевых цветов и пыльцы, молока и печенья. Я увидел светлые длинные волосы

– Прекрати... ты же понимаешь, что мне неприятно. И от привидений не пахнет!

Я не говорил тебе, что она была привидением. Я об этом сначала даже не подумал. В жизни я видел ее только издалека, когда был маленький. А потом она исчезла, не выходила из дома, и последний раз вблизи я видел её тогда, в сарае... Ей тогда было шестнадцать, и в этот день она выглядела точно также. Шестнадцать было и мне.

– Что она сказала тебе?

Она открыла глаза и долго-долго смотрела на меня, видимо, не понимая, кто я и зачем я здесь. Потом она села и стала показывать пальцем на дверь из чулана. «Ребенок расшибся...» шептала она. Я всё ещё не мог прийти в себя, старался поговорить с ней, спрашивал её, о чем она, но она мягко, но упорно повторяла «ребенок расшибся!». Не понимая до сих пор, что происходит, я выскочил за дверь, но там ничего не увидел. Я спустился на второй этаж, но там была только бабка. Она лежала неподвижно и на мои крики не отреагировала, я взял её руку, пощупал пульс. Старуха была мертва, видимо, ночью ей стало совсем плохо. Я быстро поднялся наверх, но в комнате оказалось пусто.

– У неё имя-то было?

Все называли ее просто «бабка». А потом, когда деревня превратилась в посёлок, с ней уже никто и не общался, новые жители её не знали. На похороны пришли только я с Мишей и старый священник. Ещё были какие-то люди из местной управы, когда мы пришли сюда выпить по рюмочке за упокой, они в полголоса обсуждали судьбу этого дома и хлама, который здесь скопился. Я вмешался в разговор и сказал, что могу заняться этим, выбросить то, что ненужно, пока они ищут хоть каких-то дальних родственников, которые могли бы претендовать на наследство. Они легко согласились, невооруженным взглядом было видно, что им некогда возиться со всем этим делом. Я проводил их, запер дверь на ключ, и мы пошли домой.

Миша в этот же вечер уехал в город поступать в училище. Кроме него, в деревне и в посёлке у меня не было друзей. В полночь я взял куртку и пошёл в этот дом. Отпер дверь своим ключом, тихо поднялся на чердак и стал ждать. Сон одолевал меня, но я крепился. Часам к трем, как мне казалось, я подумал, что, наверное, мне нужно уснуть, чтобы она появилась. Сон не шёл. Я лежал и ворочался...

4.

– Тебе не было страшно? Я бы с ума сошла от ужаса...

- Нет... не помню...

Да. Мне было очень страшно, до мурашек, до адского холода. Я не знал, чего от неё ждать, какие у неё были намерения, хорошая она или плохая, в конце концов –мертвая или живая? Чего она от меня хотела, но главное – хотела ли, вообще? Но больше всего меня волновало одно – нужна ли ей помощь, и смогу ли я ей помочь?

Я стал кружить по комнате, ходил туда-сюда, потом останавливался и прислушивался к разным звукам. Я боялся посмотреть в окно – вдруг там возникнет мертвая бабка с красным глазом? Тишина была невыносима, а треск половиц вводил меня в уныние. Тут я опять увидел часы. Они стояли. Я подошёл и потянул за гирю... тик так... тик так... Комната потихоньку стала наполняться сладким запахом пыльцы... Я боялся повернуться, но знал, что она там. Ужас, сначала охвативший меня, постепенно превращался в некую форму болезненной истомы, аромат цветов становился интенсивнее, я понял, что зла мне здесь не желают.

Я резко обернулся. Она сидела на полу под пледом и смотрела на меня. В её глазах было столько грусти, что я невольно сделал пару шагов на встречу. Потом остановился, подсознательно боясь, что она исчезнет, если я спугну её. Сделал ещё один нерешительный шаг. Она не исчезла, она убрала прядь волос с лица, и глаза её наполнились какой-то странной нежностью

– Я знаю тебя... Ты тот мальчик, в фуражке. Ты хотел меня защитить. Я тебя не боюсь, а почему ты боишься?

Я опешил. Несколько мгновений не знал, что сказать, а потом подошёл и сел с ней рядом. Мы разговаривали, о чём, уже не помню. Это длилось секунды, а может часы. Но вдруг, в какой-то момент её лицо изменилось, она стала смотреть как будто сквозь меня, и губы её стали шептать. Я сначала не понял, что она хочет сказать, пока не услышал тихое «Ребенок расшибся». Всё, как в предыдущий день. Я попытался её успокоить, но она обхватила лицо руками и стала показывать на дверь. «Ребенок расшибся». Она указывала на лестницу, давая мне понять, что я должен идти туда. Я не знал, что мне делать, но видя ту боль, которая её накрывала, выбежал за дверь, спустился на этаж, потом ещё на один – никого. Запыхавшись, вбежал обратно на чердак, но, как и вчера, комната оказалась пуста...

– Ребенок расшибся... её ребенок, о котором она говорила в сарае... это он... он умер...

– Да, видимо, он упал с лестницы...

– Что она ещё тебе говорила? О чём вы разговаривали? Она сказала, что с ней произошло? Расскажи мне всё!

Занялся рассвет, и я пошёл домой. Я стал приходить к ней каждую ночь. Я знал, что стоит мне завести часы, и она придёт. Но также знал, что как только наступает утро, она забывает обо всём, что было до этого и начинает просить меня выйти. Остаться я не мог. Мне страшно и невыносимо было смотреть, когда у неё начиналась истерика. Я боялся, что она разозлится и исчезнет навсегда. Поэтому я просто выбегал за дверь каждое утро, не рискуя остаться.

Я просто хотел бывать с нею чаще, пытался приходить пораньше, но вскоре понял, что она появляется около часу, а раньше – никогда, во сколько бы я ни пришёл. И уходить я должен около шести, иначе случится, что-то плохое...

– И сколько времени это продолжалось?

– Не могу сказать, я потерял счет времени... годы...

– Ты хочешь сказать, что виделся с ней уже в ту пору, когда появилась я? Ты всё-таки трахал её? Ты спал с ней ночами, когда мы с тобой не виделись?

-Глупая...

Ты не понимаешь, спал я с ней или не спал, но я не стал бы это делать с ТОБОЙ, пока была она. ТЕБЯ бы не было одновременно с ней, я слишком щепетилен в этих вопросах. Она – это она, а ты – это ты и я никогда не смог бы совместить одно с другим.

5.

– Тогда скажи, когда это закончилось? Когда ты последний раз видел её?

Я пришел к ней как обычно, в этот день почему-то сильно волновался. Пока шёл, думал, что наши встречи по ночам – мне этого уже недостаточно. Шагая в темноте по тропинке мимо озера, я твердо решил, что именно сегодня не уйду. Именно сегодня, невзирая на твои слезы и крики, я останусь. Я должен узнать, что случилось...

– Почему же ты так долго ждал? Неужели ты столько времени убегал по её немому требованию, не зная, что будет дальше?

Я очень боялся, что то, о чем узнаю, оставшись, положит конец всему. Опасался, конечно, того, что со мной может что-нибудь случиться, но больше всего я отчаянно боялся, что она исчезнет. Она стала мне так дорога, что я не мог её потерять. Ключ к знаниям мог таить к себе освобождение для неё, но я… я этого не хотел. Я хотел быть с ней.

– Всегда?

Тогда я думал, что хочу быть с ней всегда. Ты упрямая и ревнивая женщина, и тебе этого не понять. Моя нежность и забота сконцентрировались в этих нескольких часах, на этом деревянном полу, в этом спёртом воздухе, пропитанном её нежной сладкой аурой. Я решил остаться. И остался...

6.

Когда пришло время, и её глаза стали стекленеть, я отошел к часам и стал ждать. «Ребенок расшибся...». Я старался думать о другом и не обращать внимания. Её шепот стал переходить на тихий крик, её глаза наполнялись слезами, она изо всех сил показывала, что мне нужно идти туда, за дверь, но я стоял на своём месте. Её крики наполнило отчаяние, она стала дергать себя за волосы, но на ноги так и не вставала. Она прижала к сердцу плед и перестала кричать. Комнату наполнила тишина. Я пытался не смотреть на её несчастное лицо, на её слезы, её трясущиеся руки. Внезапно она стала казаться мне гораздо старше, я увидел морщины, протянувшиеся от крыльев носа до кончиков рта, рассыпавшиеся паутинкой вокруг глаз... Тишина стала невыносимой, а боль в её глазах непередаваемой. И тут я услышал шаги...

– Нет...

Отчаяние на её лице сменило презрение, потом, как мне показалось, ненависть. Она сжала плед в своих руках, а потом, как будто вспомнив что-то, показала мне на окно.

– Прыгай!

Я вздрогнул от страха и удивления, после её последних слов о ребенке, я никогда ничего от неё не слышал до следующего вечера.

– Прыгай...

Она шептала, показывала рукой на окно, но глаза ее смотрели на дверь. Шаги стихли, и я почувствовал, как кто-то собирается скребётся с внешней стороны. Я по стенке, подошел к окну, завел руку за спину и отпер щеколду. Нетерпеливо уставился на дверь, из-под нее вытекала лужа. Кровь? Нет, слишком прозрачная. Это вода... Я ждал, хотя сердце мое остановилась.

– ПРЫГАЙ!!!

Её дикий крик привёл меня в чувства, я открыл окно, взобрался в мгновение на подоконник и посмотрел вниз.

Там я увидел Антона, поймал его взгляд и оторопел, а он вдруг поднял руку, указывая на меня. Я готов был уже залезть обратно в комнату, но потом понял, что он смотрит на окно второго этажа. Навстречу ему вылетел свитер, который выкинула пожилая рука бабки. Антон поймал его и пошёл в сторону дороги. Я, как заколдованный, не мог отвести взгляд, хотя слышал, что дверь на чердак вот-вот откроется, и кто-то, кого я подсознательно до ужаса боялся, сейчас зайдет внутрь. По пути к дороге, Антон махнул тому, кто выглянул из окна первого этажа. Георгий, значит. Тогда, кто же ломится в дверь?.. Я услышал, как она скрипнула и, не дожидаясь своей судьбы, прыгнул вниз...

Земля приблизилась очень быстро и все потемнело.

8.

Когда я открыл глаза, то снова был здесь, в этой комнате.

– Здесь? А ты думал, что будешь лежать на земле?

С одной стороны, я надеялся, что очнусь на земле с небольшими ушибами и спокойно пойду домой, счастливый, что остался жить. С другой стороны, я, наверное, мечтал разбиться, чтобы оказаться там, наверху, быть способным постоять за неё и встретить ту опасность, что ей угрожала, как говорится, лицом к лицу, на одном поле, при равных возможностях. Того, что опять окажусь здесь, я никак не ожидал...

– И что же ты потом сделал?

– Я пошёл домой. И больше никогда сюда не возвращался...

– Почему?

– Я испугался...

– Зачем же ты пришёл сюда сегодня ночью?

– Как зачем? Ты же так хотела узнать о ней, о нас...

– Скажи, а ты действительно не помнишь, о чём вы говорили с ней каждый вечер? Столько ведь лет прошло...

– Действительно, как-то так получалось, что говорили и всё. О чём мы могли говорить? Только о том, что было... Не о будущем же

– А, как ты считаешь, она вспоминала тебя каждый раз, когда ты сюда приходил?

– Глупый вопрос, конечно... Мы всегда начинали разговор заново, в смысле, начинали с того, на чём остановились...

– Сколько времени?

Иногда ты убиваешь меня своими вопросами и непостоянством. За что же ты мне такая досталась?..

– Я не знаю. Тут только одни часы.

Ты сидишь и смотришь на меня своими бездонными грустными глазами. То, что я принимал всё утро за обиду и упрек теперь кажется мне разочарованием и жалостью...

– Ребенок расшибся...

Что? Очень тихо, не слышно... Что ты говоришь?

– Прыгай...

Шаги на лестнице... Твои светлые пушистые волосы, твоя печальная улыбка, твои обречённые глаза, слезы...

– Прыгай...

Я не могу прыгать, я не хочу расшибиться... Ты сидишь и впиваешь свои красивые, но уже немолодые руки в плед... Дверь откроется, что там... Я не хочу умирать, я лучше прыгну сейчас, пока дверь ещё не открылась, а потом вернусь по лестнице и спасу тебя.

– Я СПАСУ ТЕБЯ!

Вниз... Я лечу вниз, как в замедленной съемке, и вижу внизу лицо Антона, который стоит со свёртком в руках. Я падаю прямо на него. Секунда, минута, час, вечность.

Темнота. Открываю глаза. Я не в комнате. Я до сих пор стою внизу, и в лицо мне что-то летит. Инстинктивно, ловлю этот предмет. Это свитер. Я беру его и машу бабке, которая кинула из окна второго этажа. Смотрю на сверток, в другой своей руке. Тяжелый, прямо как тушка какого-нибудь поросенка... Я иду к дороге, по пути останавливаюсь у окна первого этажа и машу отцу. Наши глаза встречаются, и я вижу, как его строгая ухмылка превращается в гримасу боли. Он смотрит мне за спину... Слышу визг тормозов... Что-то приближается сзади, но это гораздо лучше, чем видеть то бледное мокрое лицо в окне, с фуражкой в руке.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге