Обложка Дух

Дух

Тайное Я

0% прочитано
Стандартный
Тайное Я

Дух

Глава 1

Я не сразу понял, что вновь свободен. Больше нет границ плоти – лишь земля. Я прах. Давно ничего не чувствую, не ощущаю.

Где-то вверху шевельнулась жизнь, поманила.

Червь.

Его извивающееся тельце – слишком маленькое вместилище для меня, я могу лишь прикоснуться, проникнуть лишь небольшой частью. Но так приятно вновь ощутить хоть что-то: сокращения мышц, трение кожи о землю.

Когда-то давно миллионы лет назад, этого мне было достаточно. Я помещался даже в такого червя. Помню, как наслаждался столь примитивными ощущениями. Но с тех пор я познал слишком много, видел настоящую жизнь. Мне нужно наверх, на поверхность, к солнцу, к людям.

Люди – моё проклятие, люди и их познание… они научили меня мыслить словами. Благодаря им я осознаю, что сейчас я слепой червь, что под землёй темно и промозгло и что наверху есть солнце. Я могу не просто желать, я могу мечтать. Но тело червя слишком примитивно, чтобы я ощущал что-то сполна. Я не в состоянии даже вспомнить, как оно там, наверху. И это хорошо. Мне нужно время, чтобы ожить, адаптироваться. Я позволяю себе ползать и жрать дерьмо. Мне хорошо.

Тельце червя пронзает боль, и я рад, что не вместился в него, а то сейчас меня бы тоже скрутило всего целиком. Я ощущаю новую жизнь, сложную. Переползаю в неё.

Крот.

Червячок был вкусный, и в желудке стало приятно. Шум крови в ушах сперва мешает, но вскоре становится сладким. Это уже почти настоящая жизнь. Я всё ещё не вмещаюсь, но ощущаю тёплое тело, чувствую, как крошечное сердечко бьётся в груди.

Теперь я вспоминаю отчетливее последние минуты жизни предыдущего теплокровного тела, моё отчаяние и ужас, смешанные с наркотической эйфорией моего одержимого. Меня рвало на части, даже от воспоминаний становится плохо, и я цепенею. Из ступора выводит резкая боль.

Страх крота прокатывается через меня и исчезает. Его сердечко трепещет и замирает, а у меня новое тело.

Змея.

Теперь я вижу! Я стремлюсь на поверхность, в тепло, к солнцу.

Змею я могу контролировать почти целиком. С людьми и даже высшими животными так не выходит. Я могу посылать импульсы, желания, вызывать рефлексы, но этого недостаточно, чтобы совершать координированные движения.

Выныриваю из норы и замираю. Невообразимо. Прекрасно! На поверхности воздух сладкий, наполненный тысячью ароматов, вокруг – краски и солнце. Я ползу на поляну, вытягиваю длинное упругое тело и загибаюсь кольцами, подставляя лучам тонкую кожу живота растянутого кротом.

Благодать. Нирвана. Люди придумали множество слов, чтобы описать это состояние отсутствия помыслов и желаний. Я счастлив, сыт и доволен. Мозга змеи недостаточно, чтобы я мог мечтать по-настоящему, но я помню, каково это. Я мыслю, я существую, я вернусь к людям. Но не сейчас. Сейчас я буду предаваться простому блаженству — гадскому, я ведь гадюка, кажется. Мне хорошо.

Я слышу зов. Много отчаяния.

Люди рядом.

Оглядываюсь. Конечно же, я на кладбище, где же ещё мне быть. Я даже помнил его название… Не важно. Рядом город… тоже не помню какой. Помню, с севера от кладбища церковь, за ней монастырь.

Меня цепляет и тащит.

Человек.

Наваливается всё и разом. Его эмоции и собственные воспоминания. Парень настолько не в себе, что меня буквально засасывает. Могила его матери, но он не горюет, он злится и ненавидит себя. Это мне не подходит.

Я цепляюсь за край его сознания, не позволяя себе проникнуть в глубь. Я не готов. Не хочу раствориться в первом встречном. После слияния обратной дороги уже не будет.

Мысленно глубоко вдыхаю, как это делают люди. Мерещится, будто мой парень тоже вдохнул, но это вряд ли. Я не ощущаю его тело, не чувствую и не вижу ничего вокруг. С людьми это не так просто, но я пока не стремлюсь. Сперва присмотрюсь. Пока не слился с телом, смогу его сменить. Мой последний носитель оказался наркоманом и этот опыт мне не понравился. Надо быть осмотрительней.

Вспоминаю, что хотел быть женщиной. Последний раз, когда я вселился в женщину, меня закидали камнями за прелюбодеяния, и я решил не повторять этот опыт. Но с тех пор времена изменились, теперь женщинам позволено многое. Надо лишь дождаться подходящей кандидатуры.

Сворачиваюсь на краю чужого сознания, почти не касаясь его. Лишь из праздного любопытства протягиваю и погружаю тоненький щуп, померять температуру, так сказать. Совсем юное здоровое тело манит ощутить его сполна, но остальное мне не нравится. Парень отмороженный и зашоренный. Мысли я не слышу, но ощущаю общий фон — холодный и мрачный. Желаний вообще никаких. Расшевелить такого трудно, проще вытеснить сознание, но это не то, чего я хочу.

Поначалу мне нравилось овладевать ими, одерживать верх над сознанием, а потом заставлять жрать и совокупляться до одури. О, люди испытывают от этого особое наслаждение, недоступное прочим тварям. Но если сохранить их сознание, они способны подарить мне намного больше эмоций.

Они способны выдумывать новое! Я всё ещё помню, как впервые отведал жареное мясо. Мы были голодны, а вялить мясо на камнях очень долго, тогда мой носитель придумал сунуть его в огонь. Вообще-то люди не ели мяса, пока я не заразил одного из них охотничьим азартом. Тогда я вдруг вспомнил, какого это, вонзать зубы в живую добычу. Клыков у моего носителя не было, но он всё же придумал, как воплотить мою страсть.

А чего стоит любовь! Люди должны были научиться говорить и мыслить, осознать себя и мир, прежде чем открыли мне это чувство и превратили простое совокупление в настоящее наслаждение. Тогда они ещё не придумали мораль, и я мог свободно играть и мужскими, и женскими телами. Я познал и радость материнства, и сладкое томление. Я любил быть желанной, соблазнять, заставлять мужчин терять голову, бегая за мной по лесам. Потом всё стало сложнее, но в то же время прекрасней. Люди любят из простых вещей делать сложные, добавлять в сладкое терпкие нотки, превращая обычное блюдо в нечто изысканное. Они превратили совокупление в секс, а потом стигматизировали похоть, придав сексу особую остроту.

Я вернулся. Я вспомнил. Я жду свой шанс.

Такое ощущение, что мой парень вообще с людьми не общается. Мне нужно, чтобы он встретился с женщиной. Во время секса контроль над сознанием ослабевает, я могу перебраться в любую, сперва оценив, что получаю.

Но вокруг ничего. Я даже не уверен, ушёл ли мой парень с кладбища. Приходится снова пощупать его. Ничего не могу понять. Ещё жду, но потом решаюсь погрузиться чуть глубже, но не до слияния. Я будто щупаю мысли, ощущаю их тени, по ним можно приблизительно воссоздать изначальные образы восприятия.

Женщин вокруг нет ни одной. Похоже, я в монастыре. Это плохо. Ещё хуже, мой парень не хочет жить, я ощущаю гнетущий суицидальный фон и ненависть к себе. Если он грохнет себя, мне снова придётся гнить вместе с его телом.

Не знаю, поможет ли ему вера… Я мог бы… подлить ему утешения, убедить, что бог любит его. Ну при условии, что парень примет меня, услышит, а так бывает не всегда, возможно, мы просто окажемся в психушке или хуже того, в монастыре найдётся проклятый еретик, меня начнут изгонять…

Нет, я должен выбраться. Пусть это будет не женщина, но хоть кто-то. Я хочу полноценную жизнь, хочу ощущать её вкус.

В монастыре должны быть отчаявшиеся, слабые духом, но ещё не утратившие желания жить и ждущие чуда. Я их волшебная таблетка, чудодейственный пендель. Я открою перед ними новые горизонты. Но они должны мысленно воззвать ко мне, прошептать просьбу, обращаясь к пустоте, тогда я услышу, нащупаю, а сейчас я словно в вакууме.

Я снова жду, но теперь отслеживаю состояние парня. Если он решится покончить с собой, – вмешаюсь. У меня будет шанс его остановить, но для этого придётся слиться с телом.

Он обращается к богу, читает молитвы, но ни о чём не просит, не ищет божественной любви и благодати. Он ненавидит себя настолько, что не решается даже молить о прощении.

Одну из своих жизней я уже провёл в монастыре. Я хотел испробовать всё и это был не худший мой опыт, но повторять его я не намерен. И сомневаюсь, что этот парень способен обрести благодать, слишком пусто в его душе. В нём нет ни единой эмоции, которую я мог бы раздуть, чтобы облегчить его состояние, а к полному погружению я не готов, я не хочу испытывать его чувства, не хочу ничего знать.

Я тоже впадаю в отчаяние. Он меня подавляет. Нужно переломить ситуацию. Я пытаюсь влиять на его сны. Это для меня безопасно: во сне почти нет контакта с телом, я не сольюсь с плотью. Я делаю сны лёгкими и приятными, но даже тут мне удаётся не много.

Я в унынии. Нужно выманить его из монастыря любой ценой. Добавляю в сны эротические нотки, а то у парня нет даже утренних эррекций. Когда он спит, я могу позволить себе чуток поиграться с телом… Пробую осторожно, не погружаясь, хотя хочется неимоверно, помню каково это! Ощупываю издалека, ориентируюсь в пространстве и запускаю тоненький усик в пах, щекочу там, разгоняя кровь. Тело приятно отзывается, манит меня, но я не увлекаюсь, держусь и до поллюций не довожу, я хочу просто расшевелить парня.

Жалею, что вообще полез, сразу, как он просыпается. Такой жгучей ненависти к себе, к своему телу, я ещё не испытывал. Меня чуть не засасывает, едва успеваю ускользнуть из его сознания и сворачиваюсь клубочком, пытаясь прийти в себя.

С трудом вспоминаю, что я-то себя не презираю, не ненавижу — это его эмоции, их липкий след остался на мне. Будь у меня зубы, я бы себя сейчас покусал — не чтобы покалечить, чтобы привести в чувство.

Нужно выбираться из этого кошмара. Но что я могу сделать? Стягиваю себя в тугой узел и тупо жду, когда парня отпустит. Надеюсь, у меня всё же будет шанс выбраться…

Но вместо этого я вдруг проваливаюсь в него, пронзённый физической, остро осязаемой болью.

Какого?..

Парень будто пытается вырваться из своего тела, предоставив его мне.

Снова пронзает боль. Он истязает себя? Наказывает? Не похоже. И вроде такие практики уже в прошлом. Я дёргаюсь в его теле, и меня, нас, пронзает новая волна отупляющей боли. Кажется, мы привязаны.

И несмотря ни на что, как же приятно ощутить тело! Руки, ноги, бешеный стук сердца. Я даже могу пошевелить пальцами. Но боль!

Чёрт! Боль пронзает ягодицы.

Это кнут? Нас бьют кнутом. Но болит не только спина и зад, жжет и в паху.

Парень выталкивает меня прочь, и я с облегчением вырываюсь из тела. Нафиг.

А он… он считает, что заслужил это, что должен принять наказание, прочувствовать всё сполна.

Это из-за эрекции? Это я виноват? Парень, очнись, мы в двадцать первом веке! Я вроде бы сдерживаюсь, не кричу это, по крайней мере, он не слышит или вида не подаёт. А, ну да, пожалуй, в данный момент ему не до этого, его избивают хлыстом. Счастье, что я не сплавился с телом и ощущаю лишь его эмоции, но и этого мне не хочется.

Избивают, значит рядом кто-то ещё! Вытягиваю щупальца в пространство наружу, слепо шарю вокруг, натыкаюсь на сгусток… ярости и возбуждения. Сексуального возбуждения, как ни странно.

Вот это другое дело, вот это настоящая жизнь. Тянусь туда, но натыкаюсь на нечто… на себе подобного. Нерешительно замираю. Дух в том теле кажется смутно знакомым, но нет… не может быть. Отдёргиваю свой щуп, но вскоре тяну снова и изучаю. Тело мужское, крепкий стояк.

Хорошо…

Он становится ближе. Трахает моего парня? Сейчас? Тот дух уже тоже должен меня заметить. Но он, наверное, слишком занят процессом. Уже чувствую фрикции, мужик вот-вот кончит. Если оргазм будет достаточно ярким, чтобы угасить его разум, то я смогу пробраться.

Мне не приходится прикладывать усилий, меня будто засасывает в мужика и накрывает острым наслаждением. Так неожиданно и резко, что темнеет в глазах. В глазах! Я вижу! И чувствую.

Боже! Я готов в него поверить, хотя, скорее, в дьявола. Меня разрывает от бури эмоций и ощущений. После десятилетия забвения и обычный оргазм это слишком, но этот… он острый, невыносимый, он приправлен злостью, презрением, ощущением собственного превосходства и чёрт знает чего ещё. Я задыхаюсь, меня плющит и выворачивает. Не выдерживаю и сжимаюсь, отстраняясь от тела.

Это чересчур.

Но было так охренительно! Мысленно вдыхаю и снова разворачиваюсь, проникая в тело. Пик миновал, и я наслаждаюсь сладким послевкусием.

Я снова вижу.

Лицо Иисуса, мать твою, вот что я вижу.

Прямо передо мной мраморное изваяние. Я люблю Иисуса. В смысле, не я, а он — мой носитель. Но трахаем мы не каменного Иисуса, член в тёплой утробе… в заднице моего парня! Который привязан к распятию…

Долбанная херня!

Владелец тела опускает глаза и с удовольствием пялится на истерзанные кнутом ягодицы, сжимая их пальцами, раздвигает, любуясь своим членом. Приятно…

А под пальцами сочится кровь моего парня, и я остро вспоминаю каково было там. Бля…

Дёргаюсь и меня вышвыривает из сознания, но я ещё успеваю услышать голос мужика:

— Ра?

Лиа? Моя Лиа? Только она меня так называла. Но как? Почему?

Меня вышвыривает обратно в парня — он зовёт. Теперь он молит об избавлении, не бога молит, просто взывает к… ко мне, можно сказать. Но даже если бы я хотел, сейчас не время его утешать. Я выпускаю ментальный щуп, обвиваю горло и грудь парня и сжимаю. Это не мешает ему дышать, но он задыхается. Хотел наказания, пусть получит.

Я же снова сжимаюсь в узел, как можно туже. Не могу поверить, что это была Лиа…

Я мог бы занять тело парня прямо сейчас и поговорить с ней… Но стоит ли?

Она считала себя женским духом. Всегда выбирала женские тела. Мы с Лиа любили друг-друга несколько жизней. Чудесных жизней, наполненных смыслом. Потом наши пути разошлись, а когда я вновь отыскал её, она ударилась в борьбу за права женщин, и заявила, что я ей не нужен. Я смирился. Но теперь это…

Я не замечаю, что вновь развернулся и будто тоже наслаждаюсь болью. Теперь я вспомнил все краски человеческой жизни.

Я понимаю, почему Лиа делает это. Ощущения того мужика офигенные. Я и сам раньше ставил подобные эксперименты — не всегда удачные, слишком многое зависит от носителя.

Она дала мне испытать оргазм, а потом вытолкнула. Сам я не смог бы оторваться от плоти после подобного погружения.

А в нашу первую встречу было наоборот. Я впустил её в своего одержимого.

Мы с Лиа не нашли способа общаться напрямую, ни через мысли, никак, но разговаривали много — по очереди занимая тело. С одержимым мы не смогли настроить духовную связь, и большая часть нашей жизни прошла в психушке, и всё же это был незабываемый опыт. А потом мы трижды встречались вновь уже в разных телах.

Очевидно Лиа приелась пассивная роль, видимо, она вовсе разочаровалась в женщинах. Может, мне остаться в парне? Он сейчас задыхается от презрения к себе — уже без моей помощи. Но, возможно, я смогу приучить его получать наслаждение от подобного…

Нет, нет. Стоп. Я найду женщину, испытаю радость материнства и тихой безопасной жизни, которой никогда не знал в женском обличии. Теперь это возможно, отчасти благодаря Лиа. Она добилась своего – теперь у женщин равные права.

И всё же странно, что она ими не пользуется…

И чёрт побери, Лиа не будет отцом моих детей, не в этой ипостаси. Я провёл без неё несколько последних жизней и бесчисленное количество до нашей первой встречи. Видимо, теперь наши пути опять разошлись.

Я всё же тихонько касаюсь сознания парня. Только самой поверхности, нежно. Он лежит на кровати, лицом в подушку. Ни в какой другой позе он в ближайшее время лежать не сможет. Всё же это безумие. Но не моё. Я в это не полезу. Я буду показывать ему светлые сны без эротики, буду гладить по головке и ждать своего шанса слинять.

Глава 2

Кажется, у меня депрессия. Вряд ли у меня может быть депрессия, у меня ведь нет гормонов и всей этой лабуды, я просто пустой дух, который научился у людей складывать слова. Возможно, я слишком многому у них научился, проникся идеями гуманизма и безграничной ценности каждой конкретной жизни. Раньше, на заре эпох я творил такое, отчего у современного человека бы волосы встали дыбом. А тогда было просто… никак, нормально. Да, люди всё усложняют и усложняются сами, теперь у них эта психология и уже совсем другой уровень осознания добра и зла. А что я?

Ничего не предпринимаю. Даже не знаю, сколько прошло времени, день или неделя. Раны на моём парне почти зажили, но лежать на спине он всё ещё не может. Больше ничего не меняется.

Внезапно слышу отчётливый зов совсем рядом.

Женщина!

Эврика! Касаюсь её сознания смело, я ведь мечтал об этом. И буря отчаяния мне только на руку, мы быстрее сойдёмся — она нуждается в поддержке, мечтает о чуде. Я проскальзываю легко, но отчего-то ещё цепляюсь за своего парня.

Молодая, здоровая женщина, и она – как открытая книга, вся на ладони. Я легко читаю её. Мы возле церкви, я слышу звон колоколов, он отдаётся эхом в её голове и дарит надежду. Что-то подсказывает притормозить. Прислушиваюсь.

Ей нужно не утешение, не ментальный друг, она ищет ребёнка… умоляет моего парня помолиться за дочь. Пропавшая дочь это плохо. Если девочка не найдётся, я обречён на годы стенаний. Я хотел познать материнскую любовь, но не это…

А дочь не найдется, мать знает об этом. Похоже, полиция уже ищет тело.

Нафиг, ломлюсь обратно к своему парню. К облегчению, он впускает, уже привык к моему присутствию. Я снова замираю, лишь наблюдаю одним «глазом», как он пытается утешать несчастную мать.

А я трус…

Но что я могу? Я не святой дух. Совсем не святой. Я старый грязный извращенец потрёпанный жизнью. Я могу сделать из бедной матери развязную шлюху, но не могу вернуть её дочь и не могу унять её боль, я лишь растворюсь в ней.

Я упустил шанс. Мой парень опять не выходит из монастыря.

Я устал сдерживать себя. Я хочу жить, чувствовать хоть что-то, но только не ненависть к себе. Даже если я заслужил.

И я снова слышу зов. Тот же зов матери, но в нём ещё больше отчаяния и горечи. Я опять без труда читаю её, едва прикоснувшись, даже не покидая своего парня. Похоже, нашли тело её дочери. Изувеченное.

Мы у стен монастыря, видимо, она попросила о личной встрече с моим парнем. Теперь она попросит его помолиться о душе дочери?

Я чувствую её облегчение.

Что мой парень сказал? Что девочка в раю? Что Бог забрал её к себе, перед смертью позволив какому-то выродку поиздеваться над ребёнком?

Я в ярости. Я ненавижу их всех. Они заслужили. Я не могу ненавидеть. Эмоции, видимо, принадлежат парню, но они захлестывают меня.

Нет, я хочу слышать, что мой святоша, который даёт ебать себя в жопу привязанным к распятью, говорит убитой горем матери.

Я будто ощущаю одновременно и её и его. Пытаюсь отстранится хотя бы от неё. И проникаю глубже в него. Пару секунд свыкаюсь с ощущениями... Фон ненависти падает, сейчас мы даже не ненавидим себя. Да неужели! У нас ведь тут миссия!

Бесит!

Мать рыдает у нас на груди и мы нежно её обнимаем. Мы сопереживаем утрате. Мы прижимаем её к груди и шепчем слова утешения — божественный бред. Нам тоже больно. Но не так больно, по сравнению с тем, когда нас истязали, и это бесит. Он меня бесит, наше божественное лицемерие! Я хочу это остановить. Ему есть за что себя ненавидеть, хотя бы за то, что испортил мне жизнь. Или ещё нет? Прямо сейчас я ещё могу выбраться, я ещё не ощущаю его тело. Но он ведь не даст мне нормального шанса. Я обречён.

Я тоже ненавижу его! Напомню ему, кто он есть. Лезу ментальными щупальцами ему в пах и буквально вздрачиваю, заставляя прижаться к женском телу. Выходит забавно. Он в панике. Ещё с минуту пытается бороться со мной, но затем бежит…

Так, стоп. Это я зря. В психушку я не хочу. Стоп. И зачем я это сделал? Вопрос приходит слишком поздно. Я поддался его эмоциям, его самобичеванию, а возможно, просто хотел остановить поток ощущений. Я не знаю. Пытаюсь успокоить парня, но не очень выходит. Это, наверное, хорошо, я ещё не слился с ним.

Или слился? Я не чувствую тела, не вижу, но ощущаю сырость. Возможно, это ментальное ощущение… но отчего-то мне кажется мы идём в подвал, мы идём к Лиа. Нет!

— Стой, не надо! — ору.

Он слышит и замирает. Пытается понять. Я голос в его голове. Будет лучше, если он решит, что внутренний. Я шепчу тихо и вкрадчиво:

— Не надо, пожалуйста.

— Кто ты? Или что? — спрашивает мысленно. Знает, что услышу?

У меня на секунду пропадает дар речи. С такой лёгкостью меня ещё не принимали.

— Просто бесплотный дух. Прости, это я виноват. Я вызвал стояк.

— Я знаю.

Знает? Это странно… Я даже теряюсь. А он вопрошает:

— Что тебе от меня нужно?

Я приободряюсь:

— Я оставлю тебя. Только доставь меня к людям. Мне нужен носитель.

Я будто бы вижу свет, кажется, парень смотрит в окно и твёрдо решает:

— Нет. Я не могу так поступить с людьми.

— Я не бес… Я… — стону. А он опять смотрит в темноту, в ту сторону, где Лиа, я чувствую это. — Не ходи туда. Это не искупление. Она просто использует тебя.

— Она?

— Он. Святой отец, твой. Он просто ебёт тебя, неужели не ясно?

— Отец, — повторяет парень. — Бог создал мужчину по образу и подобию своему, да? — Мне чудится в словах сарказм, но он добавляет: — Троица: Отец, сын и… святой дух — это «она»?

— Ты… — Слов нет! — Ты хоть соображаешь, что этот извращенец пытается трахнуть Христа. И это никакое не искупление, не обряд единения или что он тебе наплёл. И тогда, по твоей же логике, вместе со мной, нас теперь четверо, это уже не троица.

— Ты демон, — заключает он. — Значит, не хочешь наказания? Боишься боли?

Он прибавляет шаг, а я проваливаюсь в вакуум. Он своей волей вытолкнул меня из сознания.

Как он это сделал? Такого со мной ещё не было. Похоже, парень не так прост. Мелькает мысль, что я уже давно слился с ним, что это он манипулирует мной, а я просто боюсь признать этот факт.

Он впускает меня в тело в тот момент, когда «отец» привязывает нашу левую руку скотчем к руке мраморного Христа. Левая уже крепко прикручена и нам приходится стоять на цыпочках, чтобы не вывернуть плечи. Кроме того, у нас чем-то перетянут член, и я ощущаю там застой крови. Если он разбухнет, будет более чем неприятно.

Всё — теперь очевидно, я слилися с телом… Но ощущения странные, будто парень стоит у меня за спиной и всё контролирует.

— Лиа? — выдыхаю вслух с надеждой глядя в лицо небритого мужика.

Тот смотрит на меня и меняется, черты становятся мягче:

— Ра… — в глазах будто мелькает нежность, но тут же сменяется презрением, — как тебя угораздило?

— Тоже самое хотел бы спросить, — огрызаюсь.

Она кривится:

— Это мой выбор.

Я обречённо вздыхаю:

— К сожалению, не могу похвастаться тем же.

— Ох, мой бедный Ра… — мужик протягивает лапищу и гладит меня по щеке.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить нас с Лиа в других телах, в другой обстановке. Но сложно забыть тот факт, что я стою нагишом на носочках, привязанный к каменному Христу, и в паху уже гудит подступающая боль.

— Лиа, умоляю, отпусти меня…

— Он сам пришёл, — напоминает она.

— Но тут я, Лиа.

— Ты хоть знаешь, почему? — продолжает она. — Знаешь, что он сделал, Ра? Давай, Крис, скажи ему.

Крис… Имя парня словно сильнее сближает с ним. Шепчу:

— Это я. Я заставил его.

— Ты заставил его трахнуть мать?

Меня, нас обоих, пронзает новая волна отвращения к себе. Крис из-за моей спины будто подаётся вперёд, вытесняя меня. Он зажмуривает глаза и сжимает зубы, говорить я больше не могу.

Вздрагиваю от резкого звука. Лиа ножом разрезает скотч, и я валюсь на пол. Крис корчится от ненависти к себе, но я выползаю из-под его тени. Я себя калечить не хочу. Беру контроль над телом, пытаюсь стянуть херотень с нашего члена. Пальцы, конечно, не слушаются, я не могу управлять такой мелкой моторикой. Мысленно сжимаю горло Криса и внушаю ему необходимость освободится. Он повинуется. Член, блин, уже нездорового цвета и теперь нас накрывает боль. Я почти теряю сознание, а парень держится, хоть бы что. Лиа стоит спиной, смотрит в никуда. Мы одеваемся, и я подталкиваю Криса подойти к ней.

Крис сам, без принуждения, словно отступает за спину и я снова обретаю власть над речью:

— Лиа, что случилось? У тебя ведь всё получилось. Женщины свободны, у них равные права! Почему ты здесь?

— Равные права? — Она резко оборачивается, и я вижу перекошенное злостью лицо мужика. — В Британии медперсоналу запретили называть рожениц матерями. Какая разница, кто рожает «родитель один» или «родитель два»! Вот и всё равенство. Всё, чего я добилась. Больше ничего не изменилось. — Она встряхивает руками, указывая на Криса.

Мы инстинктивно отшатываемся:

— И ты решила наказать мужчин? Лиа, опомнись, взгляни вокруг! Всё изменилось. Женщины имеют права, могут свободно себя выражать.

Она с силой зажмуривается и дёргает головой совершенно по-женски:

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Лиа. — Снова шагаю к ней.

Она взмахивает рукой:

— Иди. И не появляйся тут. Если не понравилось… — Она указывает на мраморное распятие.

Мне не понравилось... Мы пятимся к выходу и потом стремительно мчимся наверх, на улицу, на свежий воздух. Вдыхаем полной грудью.

Крис весь оставшийся день упрямо молчит. Я тоже молчу. Нам тяжело. В мыслях Криса ловлю тени Лиа и, видимо, себя. Никаких суждений, он, похоже, не выносит, просто строит свою картину мира, а я пытаюсь восстановить свою.

Мы бесконечно подметаем полы в тёмных коридорах, и я постепенно смиряюсь со своей участью и пытаюсь расслабиться. В конце концов, я снова живу, снова вижу и чувствую тело. Если отрешиться от боли в паху и сосредоточится на ритмичном однообразном движении мышц, то можно получить удовольствие.

Меня восхищает биология, сама жизнь, даже черви. Жизнь это движение, воплощение стремлений материи. Даже примитивное осязание мира это уже феерично. Но природа придумала зрение, вкус и запах, и всё это мне доступно сейчас. А человеческое тело прекрасно, я люблю его. Меня восхищает механика его движений, выверенное строение мышц и скелета. И всё это живо, уязвимо и недолговечно. Бесспорно, мне жаль, если это тело всю жизнь будет прозябать вот так… оно требует заботы, заслуживает нежности и удовольствий. Уж точно не наказаний и истязаний — этого я больше не допущу, теперь оно и моё тоже.

— Ты не можешь выбраться, да? — неожиданно вопрошает Крис про себя, замерев, и будто прислушивается к своим ощущениям, ко мне.

— Теперь нет. Я с тобой навсегда, — вздыхаю бесцветно.

Он кивает и входит в часовню на вечернюю молитву, а меня вышибает в вакуум. Больше не чувствую и не вижу ничего. Чёрт, как он делает это?

Возвращаюсь в тело, только когда Крис начинает засыпать. В его голове уже почти пусто, а измотанное работой уставшее тело всё ещё напряжено, будто бы Крис ждёт чего-то неприятного.

— Как ты делаешь это? — шепчу. — Как подавляешь меня?

— Просто. Практика осознанности.

Ясно, мы, видимо, хотим всё контролировать. И внеплановые эррекции нас бесят, за это мы себя наказываем. Вряд ли это объяснение, скорее цепочку причинно-следственных связей, следует развернуть, но сейчас я просто злюсь. Я пропустил этап развития человечества и появление вот таких практик, а теперь торчу в монастыре с парнем, который не любит наше тело и саму жизнь. Я имею право злиться, несмотря на то, что у меня нет своих гормонов. Пусть тоже позлится…

Про эрекции я всё же молчу:

— А осознавать потребности тела твоя практика не учит?

Чувство, будто меня сдавливает тисками и вот-вот опять вышвырнет, я цепляюсь и спешно добавляю:

— Расслабляться хотя бы? Напряжение ты не осознаёшь?

Отпускает чуток. Крис обращает на меня внутренний взор, будто ощупывает им, осознаёт моё присутствие, но не сопротивляется, а пытается расслабиться. У него не очень выходит. Я осторожно разворачиваюсь, расползаюсь по мышцам, мягко выталкивая напряжение. Крис поддаётся, отступает, и я с благодарностью кайфую, ощущая, как расслабляется тело, и кровь по нему бежит легче и веселее.

Я позабочусь о нём, нам нужен отдых и здоровый сон. Обволакиваю угасающее сознание Криса и увлекаю в собственные воспоминания. Выбираю приятное и нейтральное: я новорожденный оленёнок, только встал на ноги и учусь пользоваться непослушным телом, а мать заботливо вылизывает меня, лишая при этом шаткого равновесия. Я неуклюже переставляю ноги и удивлённо смотрю на чудесный мир, вспыхнувший вокруг сотнями красок. Я быстро учусь пользоваться новым телом и уже вскоре наслаждаюсь им, прыгая среди высокой травы. Я беззаботен и счастлив.

Утром Крис просыпается в неге, но она длится ровно одно мгновение, пока он продирает глаза и осознаёт себя. Я сжимаюсь, уступая его железной воле.

Всё же приятно вновь ощутить силу мышц и движения. Я, ощущая тотальный контроль Криса, тихо молчу, решив постигать смирение, раз уж снова оказался в монастыре. Выбраться отсюда даже и не мечтаю и на спасительную благодать вряд ли можно надеяться. Лишь бы Крис меня не отрубал.

Я снова живу. Чувствую прикосновение к коже воды, когда мы умываемся. Крис, потакая моему порыву вновь ополаскивает лицо и я безмерно ему благодарен. Не уверен, но мне кажется, он чувствует это, будто прислушивается ко мне и изучает. Пусть. Самому интересно, куда это нас приведёт.

Крис останавливается перед входом в часовню, и я, вспомнив, как это было вчера, всхлипываю:

— Не надо. Я не помешаю.

Он задумывается, но потом кивает и входит.

Пока он талдычит молитвы, понимаю, что он не верит в Бога и не из-за меня или Лиа. Он тут не ради веры, а ради отречения. Не знаю, что для меня хуже, но вспоминаю, что с тех пор, как я слился с ним, его ещё не посещали мысли о суициде. Возможно, я их надумал сам, или он всё же поддаётся моему влиянию?

Я молчу. Мы снова метём полы, я постигаю смирение. Особенно важно это становится в купальне, когда Крис дерёт нашу кожу жёсткой щёткой. Я, конечно, слышал, что в чистом теле – чистый дух, но, блин, там ещё было и про здоровый, а это истязание. У нас и так член до сих пор болит…

Я терплю. Лучше это, чем если он пойдёт к Лиа.

Глава 3

День тянется за днём однообразно. Временами мне даже нравится тихо и размеренно постигать существование без малейших стремлений и без угрозы — вот такого со мной ещё не было. В мирской жизни всегда есть какие-то опасности, трудности, а свою жизнь в монастыре я провёл в стремлении к благодати. Сейчас же я погружен в примитивную физиологию, словно червяк. И всё же радуюсь человеческому облику, тому, что я не под землёй, у нас есть ноги и руки, прекрасное тело. Я живу только им, причём стараюсь не касаться паха, дабы не искушать себя и не нарываться на наказание. Из-за этого мне приходится всё время быть в напряжении, чтобы не растекаться, чтобы не захлестнуло туда случайно. Боль в этом месте помогает избежать этого, и её я чувствую всегда, хочу того или нет.

Сегодня Крис после утренней молитвы, выйдя из часовни, вдруг останавливается и подставляет лицо солнцу. По щекам щекочет тёплый ветерок, треплет волосы. Это приятно. Он впервые делает что-то такое… Я прилипаю к коже, ловлю и разгоняю ощущения, но эмоций не получаю почти никаких — Крису всё равно, он испытывает лишь лёгкое любопытство, прислушиваясь ко мне и мысленно замечает:

— Ты так хочешь жить.

Ещё бы я не хотел… Философски вздыхаю:

— Мне есть с чем сравнивать. Я провёл в небытие последнее десятилетие.

Крис хмыкает, приподнимает голову и разворачивает ладони, ловя ими ветер. Это он ради меня? Слышу:

— Я иду к отцу Марку.

— К Лиа? — Я паникую, дёргаюсь.

Крис выдавливает меня на край сознания, почти лишая всех ощущений и добавляет с ухмылкой:

— На исповедь.

Он, кажется, ждёт моей реакции. Я собираюсь с духом — сворачиваю его из ошмётков, которые раскидало моей паникой и волей Криса. Я не хочу видеть Лиа, точнее то, чем она стала, даже если наказания в этот раз не будет.

Крис тем временем возвращается в часовню и замирает перед дверью, видимо — исповедальней. К счастью, это не то место, где нас истязали.

Он спрашивает:

— Ну?

Понимаю, что он предоставляет мне выбор быть с ним или «вздремнуть», и я даже на секунду задумываюсь. Такого со мной ещё не было.

— Я с тобой. — Не хочу, чтобы он шёл один, хоть и знаю, что в случае чего, он даст слабину, ослабит контроль, и я вернусь, как это было в тот раз, но решаю, что не хочу ничего пропускать.

Отец Марк встречает скептической улыбкой. Крис опускается на колени, смотрит в пол и просит прощения за грехи. Он вожделел женщину и не понёс наказания, не искупил вину, он раскаивается. Я явственно ощущаю в словах скепсис, но раскаивается он искренне. Я вижу в мыслях тень матери Криса, и она чудится мне зловещей, при этом я не вижу и тени вожделения, зато вновь ощущаю безмерную ненависть к себе, которой меня выдавливает и прижимает к позвоночнику.

На полу перед глазами появляются ботинки, и над ними колышется ряса. Я пытаюсь отпрянуть, но Крис удерживается, даже не вздрагивает. Нам на затылок опускается рука отца Марка, он говорит, что прощает Криса и назначает в искупление пятьдесят молитв и перечитать какое-то житиё, после чего Крису будет позволено причаститься.

— Вы обещали избавить меня от похоти, — хмыкает Крис саркастически.

Он хочет, чтобы его наказали, меня наказали… а лучше вообще уничтожили, раздавили. Он хочет вырваться из тела, как сделал в тот момент, когда предоставил мне сносить истязания Лиа.

Рука отца Марка скользит по щеке и цепляет наш подбородок, тянет вверх. Крис поднимает голову, и я вижу в мужских ухмыляющихся глазах отблеск Лиа:

— У нас, видимо, возникли препятствия, да, Ра?

Крис будто бросает на меня мысленный взор, но затем отвечает сам:

— Никаких препятствий, Лиа. — Наши губы искажает что-то типа улыбки.

Отец Марк сдвигает брови. А мне так хочется снова увидеть мою Лиа, ту, которую я знал когда-то, пусть с другим лицом, пусть с мужским. И я готов ублажать её, как она пожелает. Я могу эротизировать боль, могу заставить Криса получать от неё удовольствие. Прямо сейчас он не держит контроль, я могу одержать верх, завладеть телом, могу просто задавить его окончательно, это не трудно, он и так не хочет жить. А я-то хочу. Хочу настоящей жизни. Хоть один глоток. Пусть Лиа в своей неистовой страсти порвёт меня на части.

По лицу отца Марка ползёт остервенело-похотливая гримаса, он открывает рот и грубо сжимает пальцы на нашем подбородке, дёргает вверх.

Стоп. Я опять поддался эмоциям Криса. Я не хочу, чтобы меня рвали на части и не дам калечить наше тело. И унижать не дам.

Отмираю и обвиваю сознание Криса, качаю, баюкаю и одновременно мысленно умоляю остановить это. Если он сейчас не предпримет что-то, я возьму верх и ударю святого отца. Крису это не понравится.

— Спасибо, святой отец, — произносит Крис саркастическим тоном, — я искуплю вину послушанием.

Меня чуток коробит, но вспоминаю, что в здешних стенах «послушание» обычно не означает подставление зада. Хотя это спорный вопрос... Но мой Крис явно парень с юморком.

Отец Марк кривится, пару раз дёргается, борясь с собой, и отступает.

Я глубоко вдыхаю. На самом деле вдыхаю — Крис будто провалился в несознанку. Я мысленно отступаю ему за спину и подталкиваю его, заставляю нас встать. Исповедь окончена.

Перед вечерней молитвой Крис снова даёт мне подышать. Мы сидим на каменной скамейке, а над изгородью алеет закат — красиво, хорошо. Воздух уже прохладный, приятно щекочет кожу. Я шевелю пальцами, ощупывая шершавый ещё нагретый солнцем за день каменный барельеф. Крис отстранился, предоставив мне тело, наблюдает со стороны. Если бы он мог насладится этим… но он не может или не хочет и это печалит.

— Ты любишь её? — вопрошает он.

— Лиа? Любил.

— А сейчас?

— Я испытываю только твои эмоции.

Он опять будто всматривается в меня, прислушивается и заключает:

— Не похоже.

Я хмыкаю и потираю пальцы, рассматривая их и впитывая собственные касания:

— У меня только ты, Крис.

Он словно отворачивается, оставляя меня наедине с телом, я почти не ощущаю присутствия, но знаю, что Крис здесь, в сознании, иначе мне было бы трудно самому удерживать тело в таком положении: для этого я должен бы контролировать более сотни мышц одновременно.

Это так странно...

Всё же задаю вопрос, который давно меня занимает:

— Так что это было про Троицу? Ты ведь не веришь в Бога.

— Почти поверил, когда ты появился, — усмехается Крис.

— Всё ещё считаешь меня демоном?

— Искусителем… — хмыкает он скептически. — Знаешь, я думал, почему «отец». В смысле, если Бог создал мужчину по своему подобию, когда женщины ещё не было. Зачем ему… — Крис делает жест рукой, будто дрочит кому-то.

Я морщусь:

— Член, Крис. Это называется половой член.

— Орган, — отрезает он.

— Явно не для того, чтобы трахать сына!

— Но у них троица. Это так символично, — кривится Крис и нас накрывает новой волной ненависти к себе.

Я едва вдыхаю и мысленно обнимаю его, окутываю, пряча от мира, от которого он бежит, прижимаюсь губами к виску.

В этот раз получается — он успокаивается.

Странно, но ни разу не замечал в его мыслях ничего похожего на образ отца, думаю, своего отца Крис не знал. Не важно. Просто впредь буду тщательно избегать темы членов.

После молебна Крис делает мне ещё один подарок — сегодня мы моемся не щёткой, а обычной мочалкой. Ему не нравится, он словно брезгует прикасаться к коже и меня не пускает — не доверяет. И правильно делает, я вряд ли смогу удержаться и не поласкать себя хоть немного, очень хочется. Но то, что сегодня он не дерёт нас щеткой, уже счастье, я безмерно ему благодарен. А Крис, облившись водой, замирает, позволяя мне прочувствовать, как капли стекают по коже.

Похоже у нас негласная сделка – я держу себя в рамках дозволенного, не искушаю его, а он меня не калечит и даже балует чуток. Я не против, и на это уже не рассчитывал. Ночью я тоже его побалую, покажу увлекательный сон. Сегодня у меня по плану дельфины. Они, помимо прочего, любят секс, но этот сюжет я приберегу на потом, может в будущем, как нибудь. Сегодня будем плавать и наслаждаться водой.

Проходит ещё пара дней, и теперь мы гуляем, подставляем лицо солнцу, трогаем камни, листья, траву. Мне нестерпимо хочется, чтобы Крис проникся этими ощущениями, но он по-прежнему лишь отстранённо наблюдает за мной. Сегодня мы выходим за периметр монастыря и идём через рощу к реке. Я воодушевлён, мы улыбаемся, мне даже кажется, Крис улыбается тоже.

На причале мы снимаем обувь и опускаем ступни в прохладную воду. Я впервые вижу в отражении наше лицо – в зеркало мы ещё не смотрелись ни разу. Собственно вижу я только глаза и нос, всё остальное скрывает пегая борода. Крис морщится и отстраняется от меня, а я шевелю в воде пальцами, любуясь на стопы:

— Крис, они прекрасны. Ты, прекрасен, как ты не видишь?

Крис снова морщит наше лицо, вытесняя меня, но потом опять отступает. А я продолжаю, разглядывая ноги:

— Только подумай, этот сложный, выверенный механизм с пятью несуразными на вид отросточками позволяет удерживать вертикально целое тело. Это ведь чудо. И когда ты ходишь, тебе не нужно осознавать, какую мышцу напрячь в данный момент, чтобы не упасть.

А всё, что могу я — невпопад дёргать пальцами и бить по воде пятками. Но это чудесно!

Крис снова оттесняет меня и сам шевелит пальцами на ногах, пытаясь осознать, какими мышцами это делает. Прекрасно, хоть что-то в себе мы не ненавидим! Я смеюсь:

— Осторожно, а то ходить разучишься. Придётся осознавать это всё время. Поверь мне, сомнительное удовольствие.

Мы, кажется, впервые по-настоящему улыбаемся…

Мы ложимся на спину, распластав по доскам причала руки и я впитываю солнечные лучи и ласку тёплого ветерка, разгоняю по коже эти ощущения и почти уверен, – Крису нравится. Я чувствую тёплую волну в груди, растворяюсь в этом ощущении, раздуваю его чуть сильнее, но Крис вдруг напрягается и оттесняет меня.

— Кри-и-ис, — чуть не реву.

Он отзывается, отступает, позволяя мне вернуться. Я выдыхаю и растекаюсь по телу тихой негой, снова ловлю кожей ветерок и всё же не выдерживаю:

— Крис, ну признайся, приятно ведь. Это просто жизнь, не грех и не похоть…

Крис прислушивается к своим ощущениям и хмыкает:

— Знаешь, мне приятно, что приятно тебе. Хотя это странно, ведь ты…

Он хмурится, и я заканчиваю за него:

— Демон-искуситель, хочешь сказать?

— Воплощение того, что я стремился в себе уничтожить. И у меня почти получилось. — Он опять напрягается.

— Кри-и-ис, — выдыхаю бессильно и разворачиваюсь к нему, вовнутрь. Обнимаю, окутываю сознание. Хочется сделать что-то большее, поцеловать… Мысленно касаюсь его щеки в том месте, где её щекочет ветер. Он этого не ощущает, сейчас он отрешённо расслабился, доверившись мне, а я вслед за ним будто ускользаю из тела, и теперь мы с Крисом вдвоём качаемся в пустоте на волнах безмятежности. Удивительно. Странно, но тоже приятно.

Я ещё долго вспоминаю этот опыт, пока мы метём полы. Я провёл за пределами тела множество времени, возможно тысячи или миллионы лет, и никогда не ощущал ничего, кроме неясных стремлений. Чтобы почувствовать хоть что-то, нужно тело, и я всегда связывал все эмоции с физическими ощущениями. И в этот раз тело было, мы были внутри него, но не в нём, а будто во сне, в ментальном поле. Но я не вижу снов, я оставался собой и Крис тоже. Это так необычно.

Вечером, когда мы оказываемся в постели, мелькает мысль повторить этот опыт, но Крис, как всегда, донельзя вымотан. В монастыре заведено укрощать плоть тяжким трудом, но отдых в итоге нужен не только плоти, а Крис, как обычно, пытаясь уснуть, не может расслабить тело.

Он боится утратить контроль, но уже почти доверяет мне. Это приятно. Я растекаюсь по мышцам, погружая их в негу, и Крис засыпает. Мне остаётся лишь подкинуть ему образ из своих воспоминаний, чтобы он видел безмятежные сны.

Крис находит немного времени днём, чтобы мы могли погулять, и каждый день даёт мне побыть в теле и подышать самому. Я в ответ забочусь о нём, как могу, как он позволяет.

Сегодня, пока мы метём полы, на улице громыхает гроза. Там жарко, дождик должно быть тёплый…

— Хочешь? — спрашивает Крис.

Ещё бы…

Мы выходим под ливень. Крис задирает лицо и поднимает ладони, подставляясь хлестким струям и отстраняется, а я открываю рот, ловя капли. Это так круто. Холодная вода струится по горячей коже, затекает за шиворот. Я в восторге. Крис в восторге? Мне хочется скакать от радости, как ребёнку. Я разворачиваюсь вовнутрь и мысленно бросаюсь Курису на шею. Хочется расцеловать, стать этим дождём, который скользит по коже. Замираю, впитывая ощущения, но глядя вовнутрь, на изумлённый образ Криса.

Он внезапно вздрагивает, выступает вперёд, не давая упасть телу, которое, кажется, потеряло равновесие. Наша одежда промокла насквозь и мы заскакиваем под крышу, приваливаемся спиной к стене и улыбаемся вместе. Я счастлив. Мы…

Я снова оборачиваюсь к нему. Так хочется заглянуть в глаза… Заглядываю в душу, которая сейчас замерла взволнованно и немного тревожно. Я никогда не смотрел на своих носителей вот так… Мне было достаточно чувствовать.

Крис тоже будто бы смотрит на меня, и мне жутко любопытно, как он меня представляет… Он вздрагивает и оглядывается, возвращая меня в тело. К счастью никто не видел наше дурачество под дождём, вряд ли подобное в монастыре одобряют.

Потом мы опять метём полы, и Крис сосредоточенно что-то обдумывает. Я не могу поймать даже тени его мыслей, но наше сердце стучит быстрее обычного, а мне то радостно, то тревожно. Я вроде не сделал ничего предосудительного. Ну порадовались чуток, ну промокли, дык он сам предложил. Ради меня… Это так странно… волнительно. Но я теперь отчего-то шевельнуться боюсь.

Робко разворачиваюсь, только когда мы закрываем глаза в постели. Я, как обычно, растекаюсь по мышцам, освобождая их от напряжения, но сегодня Крис пристально следит за мной, будто снова не доверяет ,и не засыпает. Мне чуток страшно, но я всё же разворачиваюсь к нему и представляю, будто смотрю в глаза. Крис тоже глядит на меня пристальным изучающим внутренним взором и вдруг обволакивает тёплой волной и отступает, мягко увлекая с собой в пустоту.

И… нежит? Я не знаю… в ответ обволакиваю его сознание, а он податливо прогибается. Я ласкаю его, может даже целую, только не знаю чем и что, а он будто бы распадается, мы проникаем друг в друга, сливаемся. Это охренительно… Невообразимо. Но Крис ускользает, исчезает совсем. Он уснул… мягко и невесомо.

А я остаюсь в пьянящей неге и неясном волнении, и мне чудится, Крис сейчас видит эротический сон. Я не вижу в его сознании никаких образов, но меня невыносимо тянет в пах. Я помню о наказании… но он ведь спит… а я там ни разу не был, не касался ни разу с тех пор.

Не удерживаюсь и сползаю вниз живота, впервые разворачиваюсь целиком. Приятно. И у нас тут застой… Это не хорошо. Телу нужна разрядка, мне нужна. Это ведь физиология, не похоть. Я стекаюсь плотнее, наполняю собой крайнюю плоть, будто сам разрастаюсь. Приятно… чуть тесновато в трусах, но всё же приятно.

На всякий случай касаюсь сознания Криса, убедится, что он не проснётся. Он безмятежен, сон ровный и мягкий.

Я осторожно двигаюсь в паху, почти невесомо, стараясь на задевать ничего вокруг, даже головки члена почти не касаюсь, чтобы не потревожить сон. Оргазма без участия Криса не будет, но я жду разрядки, нам это нужно. Наконец изливаюсь, плавно вытекаю наружу. Хорошо… Становится просторней, легче, я вновь растекаюсь по мягкому телу, будто бы тоже засыпаю.

Настороженно замираю, когда Крис просыпается. Он обнаруживает пятно на трусах, хмурится и обращает взор на меня. Мне хочется заорать, что я не виноват, что это физиология, но я беру себя в руки и всхлипываю:

— Прости.

Крис будто бы и не сердится:

— Тебе это так нужно, да?

Я ощущаю себя как нашкодивший ребёнок под взором строгого, но справедливого родителя. Приободряюсь:

— Нам, Крис, нам обоим это нужно, в здоровом теле здоровый дух, помнишь?

Крис опять морщиться, но обречённо вздыхает:

— Ладно. Только меня в это не втягивай.

Я ликую!

Я… ощущаю себя любимым… Это взаимно, Крис… Я буду паинькой, буду служить тебе, как ты этого хочешь, ради твоей любви, Крис. Кри-и-ис…

Он сдвигает брови, и я, опомнившись, собираю себя, стараюсь не лыбиться, как дебил, но выглядим, мы, наверное, именно так.

Дни текут безмятежно. Я почти не вспоминаю о прежних жизнях и просто благодарен Крису за то, что живу, за то, что он позволяет мне маленькие радости. Наши отношения стали лучше. Крис не только не осуждает меня за мокрые по утрам трусы, он по-настоящему заботится обо мне, даже дарит чуток нежности. Теперь мы моемся бережно, аккуратно и заботливо растирая кожу.

Сегодня после купания, Крис, поддавшись моим робким порывам, разминает руками уставшие мышцы. Я благодарно млею, журчу под пальцами, разливаясь негой по телу. Совсем расслабившись, случайно заплёскиваюсь в пах и чуток дальше. Тут же вспоминаю про наказание и замираю.

Крис одаривает суровым взором, и я оборачиваюсь к нему, мысленно обнимаю, ласкаю сознание, вымаливая пощады. Представляю, будто целую руку, целую везде: живот, грудь, плечи. Мой Крис…

Он отступает, опрокидывая тело на спину и я, не успев собраться, разливаюсь сразу и везде. И где нельзя тоже.

Замираю, не встретив ни сопротивления, ни осуждающего взора. Неуверенно шепчу:

— Кри-и-ис…

Он размыкает наши губы и больше ничего. Это разрешение? Меня от одной мысли изгибает, скручивает и тянет… к паху тянет журчащими струйками. Я ещё с минуту ожидаю подвоха, что Крис взбунтуется, остановит, но он лишь отстранённо наблюдает за мной.

Я смелею и уже толчками разливаюсь, разворачиваюсь, упруго наполняю собой член до самых краёв. В этот раз не таясь, не страшась нарушить сон. Так приятно… будто впервые ощущаю себя собой. Хорошо…

Меня стягивает в пах, там я уплотняюсь и будто материализуюсь собственным телом, твердею, мне становится тесно. Но я жив, как никогда, наполнен собой, им…

— Кри-и-ис, — поднимаюсь по телу вверх, разворачиваюсь и вновь пытаюсь заглянуть в глаза. — Я люблю тебя, Крис, — шиплю у него в голове как змея и извиваюсь, клублюсь, ласкаюсь, втираюсь в сознание и тяну за собой, требуя ласки в ответ. — Давай, Крис… Это не грех, ты ведь не веришь в бога. Просто освободи меня…

Он рвано вдыхает, вслед за мной вступает в тело и тянет руку, спускает трусы.

О, да…

Я окончательно разворачиваюсь, выпархиваю, ощущая свободу и воздух, вскидываюсь толчками. Да, Крис.

— Кри-и-ис, посмотри на меня.

— На тебя? — скептически ухмыляется он, чуток охлаждая мой пыл и возвращая в реальность.

— Просто взгляни на него, Крис. Я хочу видеть… нас.

Он чуть морщиться, но опускает глаза.

Да… Мне нравится. Я любуюсь нашей ожившей, наполненной нежной плотью, будто и правда смотрю на себя со стороны и жалею, что на головке нет глаз и я не могу глянуть оттуда на Криса в ответ. Зато могу ему станцевать… Под ироничным взглядом выделываю членом незамысловатые па. Крис улыбается. Мой Крис. Шепчу ему:

— Обожаю тебя.

И он сам тянет руку и дарит нам робкую ласку. Я взвиваюсь, извиваюсь, скручиваюсь спазмами. Смотри, Крис. Будь со мной, Крис, ласкай меня…

И он следует за мной, вместе со мной растворяется в теле, в плоти, в физических ощущениях. Он весь мой, целиком. Нам хорошо вместе, как никогда. Мы сплетаемся, распадаемся, сплетаемся вновь.

Крис ласкает меня, а я обвиваю его сознание, качаю на нарастающих волнах взаимного удовольствия. На миг застываем на пике. Я впиваюсь в Криса, не давая ему ускользнуть, когда нас накрывает ураган сладких дурманящих спазмов. Меня разрывает в ошмётки, раскидывает по телу, а я вновь рвусь к нему, не хочу упускать, хочу, чтобы он прочувствовал это так же, как я.

Даже радуюсь, когда оргазм отпускает, и нас накрывает томным блаженством, и я вновь ощущаю Криса. Я стекаю вглубь, к нему. Крис сейчас тоже как аморфная субстанция и ускользает от меня. Я не хочу его отпускать, хочу продлить наше единение ещё немного, но не решаюсь нарушать его блаженство. Лишь качаю чуток и мягко провожаю в сон.

Утром просыпаемся со стояком. Я по-привычке испуганно замираю. Крис хмурится, но вроде не злится, просто пристально наблюдает за мной. А я ничего и не делал, ничего не имел в виду, просто слишком расслабился… И, блин, это нормально, это физиология, а не похоть…

Да, знаю, нам на работу. Я и не рассчитывал ни на что. Под его пристальным взором подтягиваюсь, подворачиваю лишнее осторожно, без резких движений, чтобы не дай бог, не всколыхнуть ничего.

Крис ещё пару минут лежит, пялясь в потолок, а потом вдруг резко встаёт, вытаскивает рюкзак и скидывает туда вещи. Не знаю, радоваться мне или плакать, ощущение, что Крис всё-таки зол.

Я отмираю только когда мы оказываемся за стенами монастыря и шагаем в сторону города.

— Кри-и-ис, — тревожно выдыхаю я.

— Всё нормально, — отрезает он.

Но всё явно не так.

Глава 4

На вокзале Крис покупает бритвенный станок и здоровенный гамбургер.

Похоже, больше у нас наличности нет. Зато вскоре Крис являет мне своё лицо в зеркале общественного туалета. Когда он сбривает бороду, я прихожу в восторг: мне безумно нравится, как он выглядит. Но Крис кривится ехидной усмешкой, потом облизывает губы и складывает их на манер шлюхи, отправляя в зеркало воздушный поцелуй.

И это мне не нравится. Ещё больше мне не нравится, когда мы бессмысленно стоим в сквере у привокзальной площади. Я молчу до тех пор, пока Крис не озвучивает мужику ценник на минет и анал. Тот кивает и Крис идёт за ним.

Я всякое делал в предыдущие жизни: и в женских телах и в мужских, я люблю секс. Проблема в том, что я знаю, мы не получим удовольствия и опять будем себя ненавидеть.

— Не дёргайся, это не больно, — предвосхищает он меня: — Нам нужны деньги.

Крис не даёт мне возможности возразить, отрубает от тела и отправляет в небытие. Я в ярости, я зол, пусть у меня нет гормонов, но я чувствую это. И именно с этим ощущением возвращаюсь в тело, в тот момент, как перед нашим лицом расстёгивают ширинку. Криса скрючивает от отвращения, сознание мечется, но он явно намерен сосать. А я — нет. Собираю весь свой дух, концентрируюсь и кидаюсь в правую руку, сжимая её в кулак, отправляю мужику в живот. Получается. Мужик загибается.

Крис вскакивает с корточек, секунду оторопело пялится, но потом поддаёт мужику ещё и вытаскивает у него бумажник и телефон.

Пока я прихожу в себя, Крис чинно вышагивает по площади. Я ору, что надо бежать, но он ухмыляется:

— Не боись, он не будет звать полицию.

Мы сворачиваем в переулок и всё же срываемся в бег, радостно несёмся пару кварталов, задыхаемся и смеёмся. Наконец валимся на скамейку в тихом дворике. Ещё ни разу нам не было так весело, но мне нисколько не нравится подобное поведение, такие риски. Крису такой образ жизни, видимо, привычен. Я же люблю комфорт и безопасность. И я ещё зол. Раз мы больше не в монастыре, то никаких компромиссов. Если Крис относится к телу вот так, я буду пользоваться всеми его частями, в том числе и членом, и Крису придётся привыкнуть и принять это.

Он пока даже не замечает, что я опять целиком развернулся, и хорошо. Крис находит в украденном кошельке немного налички и успевает потратить приличную сумму с карты прежде, чем её блокируют.

Спустя пару часов у нас есть еда, солнечные очки, бейсболка и ещё куча фигни. Мы сидим на скамейке на набережной и жуём чипсы. Вкусно. После монастыркой еды даже волшебно. Вообще-то мне хорошо, но одновременно тревожно:

— Крис, нам есть куда пойти?

Он перестаёт жевать, напрягается и в мыслях всплывает образ матери. Слышу:

— Угу.

Уже хорошо. Наверное. Вот только идти туда Крис, похоже, не хочет.

Но мы всё же идём.

Комнатка в общаге. Маленькая, тёмная, захламлённая. Тут давно никто не был и всё вокруг покрыто толстым слоем пыли.

— Как долго ты жил в монастыре? — решаюсь спросить, ощущая сильную тревогу за наше будущее.

— Почти год, — бросает Крис, мрачно глядя на скомканную кровать, и меня раздирает его ненавистью. Образ матери болезненно пульсирует в голове, я помню всю подоплеку и наказание тоже помню, но даже не дёргаюсь. Не позволю ему над собой издеваться, хватит.

— Поговори со мной, Крис, — не выдерживаю молчания.

— Мать умерла тут от передоза. Она была шлюхой. И, да — я её трахнул.

Мне трудно в это поверить…

— Как это случилось?

— Её дилер хотел посмотреть… — Крис болезненно сморщивается и отворачивается, нас накрывает волной отвращения к себе, к этому месту, ко всему на свете и к матери тоже.

Хочется что-то сказать. Что-то чего он не знает… Он не хотел, он не заслуживает… но сейчас у меня ощущение, что вот я заслуживаю наказания, будто это моя вина. Но меня тогда не было… и никакой похоти Крис не ощущал. Он ненавидит своё тело, за то, что это в принципе оказалось возможным. Но я не отступлю, больше нет.

Я не решаюсь сказать, что это физиология, что член может встать и помимо воли. Думаю, он и сам это знает. Обволакиваю сознание и нежно-нежно касаюсь бешено стучащегося сердца, пытаясь угомонить. Как же хочется обнять его по-настоящему…

Вот Лиа нашлась бы, что сказать. Моя Лиа, та, которую я знал когда-то. Она умела не только баловать, но и утешать, всегда чутко заботилась о своих носителях.

Впрочем, куда это её завело?..

А я просто трус…

Крис замирает, завернув за шкаф и глядя на узкую раскладушку в углу. Меня вдруг сворачивает в узел и теперь мне на самом деле хочется вырваться из тела. Просто прочь.

— Крис, уйдём отсюда. Лучше вернёмся….

— Тебе же там не нравилось. — Крис обдает меня новой волной презрения, упрямо дёргает головой, стаскивает с кровати простынь и начинает скидывать на неё всё, что попадается под руку.

Я не могу шелохнуться, молчу, вжатый в хребет его волей, я не способен больше ничего предпринять.

К ночи Крис вытаскивает весь хлам из комнатки на помойку, прибирается, а потом падает на раскладушку за шкафом и пялится в закуренный потолок. Нам хреново. Нам нужно расслабиться, но Крис не даёт мне шанса, будто сжимает меня тисками, не могу даже коснуться его сознания.

Я узнаю это ощущение — у нас почти ломка, я познал её в десятикратной мере. Он думает о наркотиках…

— Нет, Крис, пожалуйста…

Крис искренне удивляется:

— Ты ведь хочешь наслаждений.

— От наркотиков я их не получаю. Они разрушат наш с тобой контакт и мне будет только хреново. А потом будут ломки, Крис, и хреново будет нам обоим. Лучше вернёмся в монастырь. Клянусь, я не буду больше тебя тревожить. Клянусь, никаких искушений, только… просто не издевайся надо мной, Крис.

Крис с силой сжимает веки и обращает взор на меня:

— Прости…

— Ты прости. Обещаю, я буду молчать. Больше голоса не подам.

— Нет, не надо. — Он кладёт руку на живот, и я ощущаю поток тепла и даже нежности, а Крис чуть отступает, давая мне немного свободы. Благодарно шепчу:

— Спасибо. — С облегчением разворачиваюсь, становится полегче. Но едва начинаю растекаться по телу, меня, нас скручивает болезненным воспоминанием, пережитым прямо здесь, в этом месте. Меня будто кипятком обдаёт и я вновь сжимаюсь уже сам, но меня придавливает парализующим бессилием. Крис мечется, его сознание пытается вырваться прочь – уже знакомое мне ощущение, так было у Лиа. Я собираюсь с духом, вернувшись в тело, вздёргиваю его, заставляя сесть, обволакиваю сердце, пытаясь угомонить ритм и тянусь к сознанию Криса: — Я тут, я с тобой, Крис.

Он открывает глаза. На нас давят стены, воздух, всё тут невыносимо. Крис вскакивает и начинает ломать мебель, потом сдирает обои. Вокруг висит пыль, но дышать будто бы легче…

До утра вытаскиваем хлам. Я поддерживаю Криса, как могу. Сам креплюсь. Наконец, остаётся пустая комната с голыми стенами. Мы, пользуясь соседским моющим средством, тщательно драим полы три раза.

Под утро едва стоим на ногах, высовываясь в окно. Прохладный воздух приятно освежает, и Крис отступает, давая мне возможность вдохнуть. Это приносит облегчение и мне и ему. Без сил оседаем на пол, упираясь лбом в подоконник. Я собираюсь с духом, шепчу:

— Я с тобой, Крис. Мы справимся.

Он устало чуть улыбается, одаривает меня робкой надеждой и сворачивается калачиком на полу.

— Спи, Крис, — качаю его сознание, убаюкиваю. Сам растекаюсь, выталкивая из мышц напряжение, повторяю: — Всё хорошо, Крис. Мы в порядке, мы справимся.

Я утягиваю его в сон — ещё более примитивный, чем обычно. Мы будем змейкой греться на солнышке и слушать шум ветра.

Когда Крис просыпается, меня ломит, сил мало, но я креплюсь. Я решил ни к чему его не подталкивать, я буду поддерживать и служить, ожидая заботы и немного любви в ответ, знаю, он на это способен. Пусть у нас не будет настоящего секса, с его багажом даже мне думать об этом тошно, но у нас всё равно будет жизнь, и я буду использовать все возможности нашего тела.

Сим-карта на украденном телефоне уже заблокирована. Мы полдня шатаемся по городу, потом Крис умудряется продать кому-то аппарат — гамбургер нам весьма кстати, хотя я отважно молчал, несмотря на давно охватившие желудок голодные спазмы.

Мы разваливаемся на лавочке у фонтана, глядя на захудалую закусочную. На дверях висит объявление, что тут требуется уборщица и повар. Убираться Крис умеет, по крайней мере — подметать — точно, а я могу больше:

— Я, кстати, неплохо готовлю, — замечаю ему, и по его растерянности понимаю, что он объявление и не читал, хотя мы пялились прямо туда.

Нам нужно есть, нам нужны деньги, я поклялся не давить на него, но в ответ на злые мысли о проституции и грабежах сжимаю ему горло и кишки:

— Нет, Крис, я готов тебе служить, но издеваться над собой не позволю. Закусочная хороший вариант, там наверняка всегда можно что-то перехватить.

— Ладно, — вздыхает он и мы идём внутрь.

Пышная розовощёкая дама с ярко-красной помадой, скептически и брезгливо пялится на нас. Видок у нас, должно быть жуткий. Одежда и так была не в лучшем состоянии, а после ночной уборки покрыта пылью и грязью. Мы даже не умылись с утра…

— Ты где живёшь? — вопрошает женщина.

— На Юной. В общаге, — вздыхает Крис.

Она ещё с минуту морщится, оглядывая нас, а потом притаскивает тарелку с пельменями и ставит перед нами:

— Завтра к девяти приходи. Только помойся.

Крис кивает и порывается свалить, но я останавливаю, пуская слюньки на пельмени, рычу на него:

— Нет, Крис, это не так унизительно, как сосать на вокзале. — Заставляю остаться и поесть, перебарывая его неприязнь ко мне.

Вечером Крис проявляет зачатки благоразумия, покупая на оставшиеся от продажи девайса деньги хлеб и крупу вместо гамбургеров. Это хорошо. Он вспоминает свои практики осознанности, и после ужина, растянувшись на жестком полу, позволяет мне заняться нашим телом, одаривая надеждой на завтра. Я благодарно расслабляюсь, отправляя его в безмятежный сон.

Работа в кафешке не сложная: помыть, принести, подать, иногда разгрузить. Мы устаем меньше, чем в монастыре и, как я и надеялся, нам перепадает бесплатная еда.

Мы с Крисом вновь обретаем взаимопонимание, даже гармонию. Днём я исправно служу ему, а по ночам разряжаюсь, как могу. Крис заботится обо мне, даже балует. Он начинает позволять нам получать настоящее удовольствие. После работы мы гуляем, наслаждаясь вечерней прохладой, иногда музыкой уличных музыкантов. Крис любит музыку и дарит мне маленькое счастье, прислушиваясь к мелодии звуков. А с первого аванса я получаю настоящий подарок – матрас и постельное бельё.

Впервые за две недели мы растягиваемся на мягком матрасе. Крис с улыбкой наблюдает, как я балдею, растекаясь по телу. Я с благодарностью вновь и вновь шепчу:

— Спасибо.

Он принимает меня, возвращает физические ощущения с привкусом настоящего удовольствия, я млею еще больше, шепчу:

— Люблю тебя, Крис, люблю.

И получаю любовь в ответ. Как же хорошо! Как хочется приласкать его по-настоящему.

Крис, улавливая моё желание, проводит ладонями по коже пресса от живота до груди, я журчу под его руками, впитывая нежность, превращая в наслаждение. Он, следуя за мной, опускает руки, просовывает одну в штаны.

— Да, Крис. Люби меня, люби по-настоящему.

Я устремляюсь туда, наполняю его крайнюю плоть, разворачиваюсь в руке, разрастаюсь и расцветаю, впитывая ласку.

Крис освобождает меня из плена одежды и дарит настоящее наслаждение. Осознание, что он делает это ради меня, сводит с ума. Я оборачиваюсь к нему и мы словно смотрим друг друга, снова сплетаемся вместе, рвёмся друг другу навстречу. Мой Крис, обожаю его, впитываю его, задыхаюсь им, снова мой целиком, вцепляюсь в него, удерживая на пике, не отпускаю:

— Будь со мной до конца, Крис.

Нас на момент раскидывает в ошметки, но потом он снова со мной, растворяется во мне и мы сплетаемся воедино и качаемся на волнах сладкой неги.

Обожаю его. И Крис отвечает взаимностью.

Наша жизнь становится красочней.

С первой зарплаты Крис покупает с рук кровать, стол и комод, вместе с этим богатством нам достаётся большое зеркало с отбитым уголком. Крис порывается его выбросить, но я упрашиваю оставить. Хочу его видеть…

Он поначалу сопротивляется, но всё же идёт навстречу, позволяя мне лицезреть себя в первозданном виде. Я расползаюсь улыбкой на наших губах. А так хочется их коснуться. Коснуться Криса по-настоящему, не изнутри. Крис, потакая мне, проводит по губами пальцем, потом очерчивает ладонями тело. Обожаю его, и он отвечает лаской. Да, Крис. Смотри на нас, на меня, люби меня, Крис. И он любит, нежит, ласкает. И сводит с ума. Хочу его. Видеть, ощущать. Даже с Лиа не испытывал подобного. Ведь Крис делает всё это только ради меня.

Крис теперь не просто балует меня, а ублажает по-настоящему. У нас даже появляется пара игрушек, и Крис уже беззастенчиво дарит мне откровенное наслаждение. Мы оба, кажется впадаем в безумие, и плевать.

Но мне этого мало. Я хочу его. Не просто его ласк, не только изливаться спермой, хочу наших детей. Я окончательно спятил?

Вскоре Крис оформляет медицинские справки, и нас повышают до помощника повара. Теперь на работе мы готовим. Мне нравится. Я кайфую от мелкой моторики, когда Крис ловко режет овощи, балдею, когда мы пробуем на готовность разные блюда. Я счастлив, но навязчивые мысли, что я хочу быть с Крисом по-настоящему, как люди, не отпускает.

Однажды на глаза попадается необычное объявление о переселении душ. Я слышал о множестве шарлатанов. Я испытывал на себе безуспешный средневековый обряд изгнания, но тут ощущаю что-то иное. Уговариваю Криса всё разузнать. На сайте довольно расплывчатая информация, но я почти уверен, её писал одни из нас. Уходит ещё пара недель моих стенаний, прежде чем Крис соглашается на визит.

Меня ждёт настоящий сюрприз – нас встречает истинная троица – жена, муж и беплотный дух, один на двоих. Он научился по собственной воле менять тело в любой момент. Говорит, для этого навыка мало одной жизни, но он может изгнать меня, введя Криса в глубокий гипноз.

Криса это не радует. Я рассказываю ему, как хочу быть женщиной, как хочу настоящего секса с ним, хочу ощущать его у себя внутри. Вот только Крис подобного не хочет. Вздыхаю:

— Крис, ведь это буду я. Мы будем любить друг-друга по настоящему…

Спустя пару недель он всё же поддаётся на мои уговоры. Мы вместе выбираем носителя. Мия – милая девчонка из нашей общаги: красивая, стройная и с лёгкой степенью умственной отсталости – то, что надо, я с лёгкостью смогу внушить ей любые желания. Родители наркоманы, но Мия физически вполне здорова. Большую часть жизни она провела в интернате, а теперь ей исполнилось восемнадцать и она вернулась сюда. Я дам ей настоящую жизнь. Мы с Крисом.

Но тащить Мию на сеанс довольно проблематично, изгонять меня решили сперва в кошку.

Мы с Крисом забираем из приюта милую ласковую котейку. Сперва даём прижится и привыкнуть к Крису, так будет проще, когда я окажусь в её теле.

Наконец, спустя две недели едем на экзекуцию. Крис мрачен, а я, наоборот, полон предвкушения. Уже совсем скоро я увижу и смогу ощутить его со стороны, даже в кошачьем теле, это уже манящая перспектива.

Процедура оказывается весьма мучительной для меня, и вместо обещанных получаса занимает почти два часа. Мне больно. Не физически, не Крису, а мне больно неимоверно, хочется орать. Крис под гипнозом выталкивает меня из тела, но при этом будто не отпускает сознанием. Я уже перемещаюсь в кошку, ощущаю её тело, но никак не могу оторваться от Криса, меня разрывает болью.

Когда всё получается, я так измождён, что не могу шелохнутся и кошка моя засыпает в своем контейнере по пути домой. В общаге всё же прихожу постепенно в себя и понимаю, что Крис оставил контейнер запертым на полу. Сам он распластался ничком на кровати и, кажется, спит.

Меня накрывает паника. Кошка заходится ором, пытаясь выбраться из переноски и только тогда, кажется, Крис о нас вспоминает и открывает дверцу.

Я бросаюсь к нему, вдыхаю его запах, трусь, ласкаюсь, а он остаётся ко всему безучастен, вновь валится на кровать и смотрит в потолок. Я тыкаюсь в него носиком, притираюсь мордочкой к его шее, пытаюсь позвать, жалобно мявкая, но не получаю в ответ никакой реакции.

Мне становится страшно. Я сделал ошибку. Крис пошёл на всё это безумие ради меня, но он никогда не полюбит Мию, не воспылает к ней страстью. Понимаю, что я могу его потерять. Он может и не пустить обратно, чтобы я смог вернуться, он должен позвать…

Я ещё долго трусь об него и ласкаюсь, пытаюсь окликнуть его, бессильно мявкая, но потом меня накрывает отчаяние. Сажусь на краю кровати и смотрю на него. Я идиот. Я был счастлив, мы были счастливы, но мне всегда мало…

Вот теперь я ненавижу себя. Я эгоистичный ублюдок… Я – его любовь, я его утраченная связь с собственным телом. Я не имел права его покинуть.

Кажется только теперь я осознал свою суть, своё предназначение:

Я – воплощение плоти,

Я – голос тела,

Естественная часть жизни.

Без меня Крис не может любить своё тело, любить себя, не то, что кого-то ещё…

Крис тяжело вздыхает и, наконец, смотрит на меня. На драную, кошку:

— Ра? — он впервые называет меня по имени, которое дала мне Лиа.

Я подрываюсь навстречу и ощущаю его зов — сильный, полный отчаяния.

Миг и мы снова вместе, улыбаемся, а Крис ласкает нас.

Мой Крис. Только мой. Повторяю:

— Я с тобой, Крис, я с тобой.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге