Холанарэн
Глава 1
– Вставай! – Олег взялся за край одеяла и сдернул его с меня. Холод мгновенно пробрался под мое термобелье и вонзился в кожу тысячей острых иголок. – Вставай, говорю!
Я сел на топчане, озираясь в поисках хоть чего-нибудь, что было бы можно на себя натянуть, но вся теплая одежда висела на шесте у печки.
– Геннадьич, отдай одеяло! – взмолился я. – Холодно же!
– Холодно?! – Олег издевательски и зло усмехнулся. – А чья очередь была ночью топить?
Возразить было нечего. Маршрут, по которому мы вчера шли, оказался слишком тяжелым и вымотал меня так, что я едва успел раздеться перед тем, как провалился в черную яму сна – такую глубокую, что, не услышав будильник, я благополучно проспал тот момент, когда огонь в обложенной кирпичами железной печке погас. К утру дом основательно выстыл. Изо рта шел и оседал на одежде инеем пар, а вода в стакане, который я оставлял для себя на полу рядом с топчаном, замерзла. Ну ничего. Не впервой.
– А сколько времени? – спросил я, скосив глаза на окно. Уже рассвело, хотя день давно убыл настолько, что в семь утра – обычное время нашего подъема – еще стояла кромешная тьма.
– Время тебе за дровами идти! – раздраженно бросил Олег в ответ. – Из Валька радиограмму прислали – через час вылетают. Надо дом и баню протопить.
Сегодня на наш кордон вместе с провизией и почтой должны были забросить аспиранта, прилетевшего из Красноярска собирать материал для своей научной работы. Не зная, куда его пристроить, руководство заповедника решило отправить его к нам в помощь для подсчета диких оленей, когда озеро замерзнет и те пойдут обратно на юг. Я обрадовался этому хотя бы потому, что у Олега, который провел здесь безвылазно почти полгода, уже начали сдавать нервы, и с каждым днем мне становилось все сложнее с ним общаться. Впрочем, терпеть друг друга нам оставалось чуть больше месяца: к концу ноября мы оба должны были наконец вернуться в свои теплые благоустроенные городские квартиры, где не придется каждый день считать припасы, таскать воду, топить печь и, что тяжелее всего, круглые сутки вынужденно находиться вместе.
Колотых дров хватило только на одну топку. Поэтому сразу после завтрака мне пришлось отправиться работать топором.
День выдался безветренным и тихим. Низкое октябрьское солнце едва поднималось над окружающими долину горами и красило покрытые снегом склоны в мягкий розоватый цвет. Аян, пока еще не скованный льдом, раздраженно шумел, не желая сдаваться зиме и морозам, но его силы иссякали с каждым новым холодным днем. Некогда мощный и полноводный во время августовских дождей, сейчас он больше походил на пересыхающий ручей. Над озером, в которое он нес свои воды, клубясь, поднимался пар. Он собирался в густой и плотный туман и закрывал сплошной пеленой противоположный берег. Мне почему-то нравилось представлять, что в этой белесой мгле скрываются от посторонних глаз древние боги – настоящие хозяева этого места. Что всё короткое лето они спят в ледяной озерной воде, а сейчас медленно пробуждаются, выходят из нее обратно на каменистые, поросшие редколесьем берега. Что они с интересом наблюдают за нами – чужаками, что вторглись в их владения и злоупотребляют их гостеприимством.
Я раскалывал поленья и слушал, как стук топора разносится по долине гулким эхом, которое уже не могла задержать и заглушить лиственничная тайга, сбросившая хвою и ставшая прозрачной и безмолвной. Обычно мы брали на дрова сухостой или плавник, вынесенный рекой. Но этот ствол был свежим: весной река разлилась шире обычного, подмыла корни, и дерево упало в воду. Олег со свойственной ему педантичностью распилил бревно на чурбаки абсолютно одинаковой длины. Взяв комлевый – самый толстый из них – я не удержался и пересчитал годичные кольца.
Сто шестьдесят. Вся моя жизнь умещалась в узкую полоску шириной в пару сантиметров. Легко можно было найти кольца, наросшие в год моего рождения, в год, когда я с матерью и сестрой переехал в Подмосковье. А вот – совсем близко к краю – год, когда я приехал сюда, на плато, в первый раз. Помню, мой вылет в Норильск был в ночь на первое июня. После того, как огни Шереметьево скрылись за темным покрывалом облаков, а стрелки на часах перевалили за полночь, я облегченно вздохнул и подумал о том, что худшая весна в моей жизни наконец осталась позади.
Той весной окончательно угасла надежда на то, что Лизку удастся спасти. Из последней клиники ее выписали перед Новым годом с настоятельной просьбой обратно не привозить. С черными кругами под глазами, с обтянувшей скелет полупрозрачной кожей, на которой почти не осталось живого места от струпьев и открытых гноящихся язв, она отличалась от трупа лишь тем, что пока еще могла дышать и кое-как шевелить конечностями. Прежняя Лизка – с красивой мордашкой, озаренной счастливой улыбкой, одетая в выпускное платье, из-за выреза на котором мы накануне с ней поругались, – осталась только на фото двухлетней давности. Платье еще висело в шкафу, а фото мне пришлось забрать в свою комнату и убрать в ящик стола.
Мать проводила с Лизкой почти все свое время. Она расчесывала ей волосы, колола ей глюкозу, как-то умудряясь найти на ней целые вены, обрабатывала язвы, протирала ее влажной губкой каждый день по нескольку раз и поджигала ладан, чтобы хоть немного сбить исходивший от нее смрад. Многократно усиленный духотой от батарей, еще горячих несмотря на конец апреля и плюс двадцать за окном, этот смрад заполнял всю квартиру, колыхался почти осязаемым маревом в стоялом воздухе, намертво въедался в одежду и волосы и преследовал меня даже на улице.
По ночам Лизка стонала. Она с хрипом втягивала в себя воздух, а затем исторгала его из себя низким, утробным голосом. Этими стонами она будила нас с матерью, как бы крепко мы ни спали. Проснувшись, мать шла в ее комнату, садилась рядом с ней на кровать и, прижав ее голову к груди, медленно раскачивалась из стороны в сторону, гладила ее волосы и что-то шептала. Я же, не зная, как уснуть и куда себя деть, ворочался в кровати или бесцельно слонялся взад-вперед из коридора на кухню.
В нашей квартире уже почти полгода были задернуты все занавески и намертво закупорены все форточки: шум с улицы и солнечный свет беспокоили Лизку, а сквозняки могли простудить ее и погасить натыканные повсюду церковные свечи. Не давая им гаснуть, мать постоянно ставила их у икон и образов, коих к тому времени стало едва ли меньше, чем книг и картин: у рисованных ликов бесчисленных бородатых святых, в чьих именах уже невозможно было разобраться, я смог отвоевать лишь свою комнату.
Частыми гостями у нас стали монахи и священники из лавры. С неприкрытой брезгливостью на лицах они бормотали над Лизкой молитвы, размахивали кадилами, обрызгивали ее святой водой и забирали за это у матери немалые суммы. Коаксил и дезоморфин не только отобрали у меня сестру. Они превратили мою мать – кандидата наук, автора признанных работ по молекулярной биологии – в сутулую, изможденную, набожную старушку со спрятанными под платок спутанными волосами и полубезумным взглядом. Горе забрало у нее все, кроме веры в чудо и божественное исцеление. И я не мог ее в этом винить.
Среди магистрантов геофака МГУ плато Путорана было не самым популярным местом летней практики. Никому не хотелось лететь через полстраны за полярный круг – туда, где нет связи и удобств, где погода непредсказуема и переменчива, а воздух в тихий день кишит всевозможным гнусом. Никому, кроме меня. Больше всего на свете я желал как можно дальше убраться из того кромешного ада, что творился у меня дома. Ради того, чтобы отправиться на практику на месяц раньше, я даже досрочно сдал сессию.
– Бросаешь нас… – устало сказала мать, когда я, собрав чемодан и рюкзак, зашел попрощаться. В этой фразе я услышал одновременно упрек, отчаяние, бессильную злобу и робкую надежду на то, что я передумаю. – Мог бы и остаться. Ждать-то недолго.
Я набрал воздуха, чтобы что-то ответить, но так и выдохнул его обратно, не найдя слов. Я подошел к Лизкиной кровати, взял холодную руку сестры и посмотрел на нее в тщетной надежде на то, что, может быть, ее угасший разум на краткий миг проснется и позволит узнать своего старшего брата. Но ее глаза смотрели куда-то сквозь меня. Я поспешил схватить вещи и выскочить за дверь.
То лето на плато запомнилось мне бескрайним, невероятно синим небом, бесконечными полярными днями, шумом водопадов и яркими бликами солнца на безбрежной глади путоранских озер. Я несколько раз писал домой, но не получил от матери ни одного письма или телеграммы в ответ. Успокаивая меня, начальник кордона говорил, что в этом нет ничего удивительного – ведь у нас не работала рация, а вертолеты за три месяца лишь дважды привозили почту. Но даже когда в сентябре нас перебросили с плато обратно в Норильск, я не обнаружил ни бумажных, ни электронных вестей из дома.
По приезду домой я долго в нерешительности стоял перед дверью в квартиру: меня не оставляло ощущение, что мне здесь больше не место. Я даже не хотел доставать из кармана ключи. Да вот только идти мне было некуда.
Топор опустился на узор из годичных колец. Древесина возрастом в две человеческих жизни треснула и раскололась надвое. Вдалеке послышался гул вертолетных двигателей.
* * *
Аспирант Витя был невысокого роста, жилистым, с плоским лицом и азиатским разрезом глаз. Скромный, задумчивый и молчаливый, он предпочитал держаться особняком даже когда мы втроем собирались за столом. Он упорно обращался на «вы» не только к Олегу, но и ко мне, хотя между нами было всего три года разницы. Байки Геннадьича Витя всегда слушал без особого интереса, а когда тот пытался его разговорить – отвечал односложно и, казалось, еще больше уходил в себя. В конце концов Олег оставил попытки сделать Витю частью команды и лишь хмурил брови каждый раз, когда он первый вставал из-за стола и, устроившись на своей койке в дальнем углу избы, затыкал уши наушниками.
Лед на озере окончательно встал на исходе первой недели ноября. Как только он окреп настолько, что по нему стало можно ходить, Олег отправил нас с Витей сооружать скрадок, в котором мы должны были прятаться, считая оленей. Работы там было на целый день, и мне совсем не хотелось провести его в тягостном молчании. Не зная, о чем завести разговор, я спросил у Вити, откуда он родом. Тот долго медлил с ответом, словно решая, стоит ли мне доверять, но в конце концов сказал:
– Поселок Хантайское озеро. Я местный почти.
– Долган?
– Нет, я эвенк.
Я присвистнул.
– Да ты не просто местный. Ты, можно сказать, коренной. Наверное, у тебя еще родственники остались, которые помнят, как здесь каслали.
– Прабабка только если, – немного подумав, ответил Витя. – Да и ту еще маленькой в поселок переселили. Людей очень меняет оседлая жизнь. Когда всем дали теплые дома, они сразу забыли, как ставить чум и мастерить нарты. А если не забыли, то или спились, или поумирали. Я потому и пошел на антропологию и этнографию, чтобы хоть что-то сохранить, когда никого не останется.
– Тогда тебе летом нужно было сюда прилетать, – покачал головой я. – Мы с Геннадьичем тут в тайге и старые лабазы, и утварь из чумов, и даже традиционные могилы находили. Сейчас по снегу туда не добраться уже.
– Ну я тоже кое-что интересное здесь нашел, – Витя понизил голос. – Хотите – могу и вам показать. Тут недалеко.
Мы отправились вверх по склону. Перешагнули ручей, а после долго петляли по лесу и много раз останавливались из-за того, что мой проводник никак не мог вспомнить дорогу. Когда я уже собирался развернуться и пойти обратно к избе, он схватил меня за рукав.
– Вот, смотрите, – Витя вытянул руку, показывая куда-то в лесную чащу. – Видите?
– Нет, – честно признался я. Там, куда он целился пальцем, не было ничего, кроме таких же, как и везде вокруг, деревьев.
– Да вот же! – он поднял шишку и аккуратно ее бросил. Она приземлилась в снег рядом с то ли обрубленным, то ли обломанным метрах в полутора от земли стволом лиственницы. Присмотревшись, я увидел на нем сначала зарубки и стёсы, и лишь потом разглядел, что в верхней части ствола вырезано что-то вроде головы с венчавшими ее то ли рогами, то ли ушами.
– Что это? – спросил я. – Идол?
– Амикан, – ответил Витя и, встретив мой непонимающий взгляд, добавил. – Ну… В общем – да, что-то вроде идола. Их и раньше было мало, потому что их ставили далеко не везде. А сейчас… Сейчас их почти не осталось. Может этот – вообще последний уцелевший.
С того места, где мы стояли, была видна лишь спина истукана. Движимый любопытством, я решил подойти к нему ближе, чтобы рассмотреть его с лицевой стороны. Витя сперва безучастно наблюдал за мной, и лишь поняв, что я действительно собираюсь это сделать, наконец опомнился и окрикнул меня.
– Стойте! – в его голосе отчетливо звучал испуг. – Не надо!
Я остановился и, обернувшись через плечо, с недоумением посмотрел на Витю.
– Не стоит. Поверьте мне. Их не зря ставили подальше от людей. – протараторил он скороговоркой. – Вернитесь, пожалуйста.
– Да брось ты, – отмахнулся я. – Чего действительно не стоит делать – так это верить во всякую ерунду.
У лица идола были невысокий лоб, два разделенных длинной узкой переносицей глубоко посаженных глаза, выпуклые и несколько продолговатые щеки и широкая прорезь рта внизу. В сгущавшихся сумерках провалы глаз и рта казались бездонными, заполненными какой-то абсолютной, первобытной тьмой. Она словно сочилась из этих провалов, готовясь перелиться, выплеснуться сплошным потоком, чтобы заполнить собой все вокруг. В глазах зарябило. Мне на мгновение показалось, что я вижу перед собою то, о чем так долго пытался забыть…
…Мать пропала в начале зимы. Это не было похоже на запланированный побег: все ее вещи и документы остались на месте. Все выглядело так, будто она просто вышла за порог, собираясь вернуться, но не нашла дорогу домой. Я заявил в полицию на второй день. Тем же вечером ко мне пришел участковый.
– Когда вы видели ее в последний раз? – он пристально смотрел мне в лицо, словно подозревал именно меня и ждал, что я проколюсь на какой-то мелочи. – Помните, как она последний раз ушла? В чем была одета?
– Последний раз видел три дня назад, – я опустил глаза, не выдержав его взгляда. – Тем вечером она еще была дома. А в чем и когда ушла – не видел. Я приехал из универа, и ее уже не было.
– А она не говорила, что собирается куда-то уехать? Отлучиться на несколько дней?
Я попытался сдержать улыбку, но не смог. Участковый сдвинул брови, над его переносицей появилась складка морщин.
– Я что-то смешное спросил?
– Нет-нет, простите. Просто… – я собрался с мыслями, с трудом подавив приступ истерического смеха. – Просто мы с ней не разговаривали больше трех месяцев. Вообще не разговаривали.
С начала осени, когда я вернулся с плато, мать не сказала мне ни слова. Она просто не обращала на меня внимания и всячески делала вид, будто меня и вовсе не существует. Я вполне мог ее понять – ведь когда не стало Лизки, меня не было рядом. По приезду я застал только ее кровать, аккуратно застеленную свежим чистым бельем. Дату ее смерти я узнал из свидетельства, которое сам нашел в папке с документами. В тот день мы на плато отмечали день рождения одного из инспекторов. В тот день я пил самогон и под рассказы бывалых полярников любовался видом столовых гор, плоские вершины которых кутались в облачную дымку. В тот день в моей голове не было ни единой мысли о матери и сестре.
– Может быть, она последнее время вела себя как-то странно, необычно?
Я не сразу нашелся, что ответить. Было ли странным то, что вся ее прежняя набожность вместе с занимавшими все свободное место распятиями, образами, иконами, молитвенниками и келейными кадильницами вдруг бесследно исчезли, словно их и не было вовсе? Было ли необычным то, что она каждый день в любую погоду и непогоду ходила на кладбище и таскала домой землю с Лизкиной могилы? Выходило ли из ряда вон то, что за последний месяц она исхудала, сморщилась, ссохлась и стала выглядеть старше на два десятка лет? Я решил не говорить об этом, чтобы меня не посчитали ненормальным.
– Она врезала замок в дверь своей комнаты, – наконец ответил я. – И постоянно держала ее запертой.
– Она и сейчас заперта?
Я пожал плечами. По правде говоря, мне даже не хотелось это проверять.
Я отчетливо помнил тот сон, в котором мне единственный раз за все время приснилась Лизка. Она стояла в полутемном коридоре нашей квартиры, привалившись к стене возле двери в комнату матери. Дверь была закрыта, а ее прямоугольник слабо мерцал по краям тусклым желто-оранжевым светом, словно там, за дверью, горело и колыхалось пламя нескольких свеч. Из-под двери тянуло едкой гарью, от которой щипало глаза и невыносимо першило в горле.
С Лизки лоскутами свисали полуистлевшие, вымазанные землей и глиной лохмотья, в которых, пусть и с трудом, но все еще можно было различить остатки платья с ее школьного выпускного. От нее несло плесенью и какой-то прогорклой сыростью – так же, как пахнет от белья, надолго забытого в тазу с забродившей водой. Она протягивала мне ключ, зажатый в руке с почерневшими, лишенными ногтей пальцами. Ее лицо было почти полностью закрыто упавшими на него волосами, но мне было видно, как беззвучно шевелятся её губы.
Еще в детстве мы с сестрой научились общаться без слов. Мы всегда могли сказать друг другу то, что не предназначалось для чужих ушей, одними губами, не издавая ни звука. Поэтому я легко мог понять, что Лизка пыталась сказать в моем сне. Она повторяла два слова: «Помоги. Открой.»
Только это не она шевелила губами. Это копошились черви, которыми был набит ее рот…
Проснувшись, я еще долго приходил в себя. Несколько дней мне мерещились разводы желтовато-бурой грязи на полу и стенах и этот прогорклый запах, который был в сотни раз хуже того, что исходил от еще живой Лизки. Со временем это наваждение ушло. Но даже спустя несколько месяцев я все равно старался не смотреть в сторону комнаты матери и не выходил в коридор, не включив там все лампочки.
Я вместе с понятыми стоял в коридоре и, уставившись в пол, разглядывал узоры на линолеуме, пока участковый возился с дверью. После нескольких неловких попыток вскрыть замок, он в итоге просто вынес дверь плечом. Она повисла на перекошенных петлях, издав ими протяжный то ли скрип, то ли стон. Из комнаты пахнуло чем-то затхлым, заброшенным и нежилым.
– Было заперто изнутри, – сказал участковый, показывая на ключ, торчащий из замка с обратной стороны. – Похоже, и искать никого не придется.
Он несколько раз щелкнул выключателем на стене, да только включаться там было нечему. Свет, попадавший в комнату из коридора, лишь немного разгонял царивший в ней мрак, но и его вполне хватало, чтобы разглядеть на месте, где когда-то была люстра, свисающие с потолка оборванные провода. На полу повсюду были разбросаны обугленные куски дерева, когда-то бывшие крестами и иконами. С изголовья заваленной старой одеждой кровати на меня смотрело бледное лицо. Лицо моей сестры.
Подойдя к кровати, участковый посветил на это лицо включенным на телефоне фонариком. Оно оказалось гипсовой маской - должно быть, мать успела снять ее с Лизки после того, как остановилось ее сердце. Приоткрытый рот был наполнен плотно утрамбованной землей, а глаза – закрашены углем. Они были чернее, чем сама тьма. Они зияли как две червоточины, как два колодца, на дне которых – могильный холод, стылая непроглядная мгла и мертвое безмолвие, где из всех звуков слышно лишь как черви вгрызаются в гниющую плоть…
…Кто-то позвал меня по имени. Встряхнув головой, я оторвал взгляд от лица истукана и обернулся на голос. Витя все еще стоял поодаль, не решаясь ко мне подойти. Вокруг стало темнее, но сумерки пока не успели превратиться в ночь, а значит я не простоял у идола слишком долго.
С трудом выбравшись обратно по своим следам, я сказал Вите: «Пойдем». Он молча кивнул. Мы зашагали вниз, обратно к избе. Я старался идти так быстро, как только мог: мне еще никогда так не хотелось оказаться там, где гудела печка, горели лампочки и тарахтел в подсобке старый генератор.
* * *
– Идут, – сказал Олег буднично, как бы между делом, стоя у окна и размешивая сахар в кружке с чаем. – Берите бинокли, ружье и марш в скрадок. Быстро!
Когда мы с Витей залезли в укрытие, на горизонте виднелись лишь несколько едва заметных точек у дальней излучины реки. Но ближе к полудню, когда окончательно рассвело, олени были уже повсюду, насколько хватало глаз. Долина, прежде казавшаяся окончательно замершей, застывшей, скованной до мая снегом, льдом и морозом, вновь наполнилась жизнью и пришла в движение. Снежное покрывало на озерном льду, еще вчера идеально ровное и гладкое, теперь было усыпано миллионами следов раздвоенных плоских копыт. Около устья реки вереницы оленьих стад сливались в единый, казавшийся бесконечным, палево-серый поток, который стремился на юг, к таежным зимовьям где-то у Нижней Тунгуски. Он немного поредел лишь когда солнце зашло за горы.
– Сколько насчитал? – я снял варежки и подул в ладони, чтобы согреть закоченевшие пальцы.
– Где-то тридцать пять сотен, – Витя опустил бинокль и устало потер глаза. – Хотя я не уверен. Сбивался несколько раз.
– Всегда удивлялся, как они каждый раз находят дорогу, – сказал я, натягивая варежки обратно. – И как понимают, что пора идти. Даже Геннадьич говорит, что это загадка природы.
– По нашим, эвенкийским поверьям их уводит Сэвэки, – ответил Витя. – Тем, кого он создал – людям, оленям, собакам – нужно покинуть Долбор, чтобы переждать то время, когда там не встает солнце. Поэтому через шум ветра, шелест травы и листьев, журчание и плеск воды Сэвэки говорит им, что небесный охотник скоро уйдет на юг, и некому будет вызволять солнце из рогов Хэглэн.
– Подожди-подожди, – я помотал головой. – Что за Сэвэки, Долбор, Хэглэн?
Лицо Вити стало задумчивым и серьезным.
– Сэвэки – создатель людей и всех полезных животных. Долбор переводится как «север», а Хэглэн – это небесная лосиха. Каждую ночь она выходит из чащи синей тайги, крадет солнце, прячет его в своих рогах, а затем медленно идет по небу вместе со своим лосенком. Под утро охотник Мани нагоняет ее, убивает, а солнце возвращает обратно на небо. Но лосенка охотник всегда жалеет и отпускает его. Под вечер лосенок вырастает, и все повторяется заново. Так и меняются день с ночью.
– Красивые у вас легенды, – я потупил взгляд и, немного поколебавшись, решил спросить о том, что волновало меня вот уже несколько дней. – А про идолов – ну типа того, к которому ты меня приводил – есть что-то в ваших поверьях? Почему вы так их боитесь?
Витя промолчал, сделав вид, что не слышит. Я не стал переспрашивать.
Отвлекшись на разговор, я не сразу заметил, что над долиной повисла странная, почти мертвая тишина. Я посмотрел в бинокль на озеро и увидел, что олени замерли и, подняв головы, тревожно втягивали воздух.
– Это они из-за нас? – чуть слышно прошептал Витя у меня над ухом.
– Вряд ли, – ответил я, – мы от них слишком далеко. Да и ветер в нашу сторону дует.
Где-то в тайге хрустнула ветка, сломанная то ли под тяжестью снега, то ли под чьей-то неаккуратно переставленной лапой. В то же мгновение стадо бросилось врассыпную, поднимая копытами в воздух снежную пыль. Две серые тени отделились от деревьев и быстро двинулись оленям наперерез. Оттеснив их ближе к каменистому берегу, один из волков мощным прыжком настиг отставшую важенку и повалил ее в снег. Через мгновение подоспел второй и вцепился ей в горло.
Ветер донес до нас ее низкий утробный крик, от которого у меня все сжалось внутри. Этот крик был точь-в-точь похож на те стоны, которые так часто не давали нам с матерью спать по ночам. Которые заставляли меня особенно остро чувствовать, что я ничем не могу помочь, и ненавидеть себя за это бессилие. Которые напоминали мне о скором приходе того, с чем я не был готов встретиться, и потому трусливо сбежал без оглядки сюда.
Руки сами нашли ружье. Зная, что оно заряжено холостыми, я не стал прицеливаться и просто нажал на спусковой крючок. Я на время потерял слух, но мне было все равно – главное, что удалось спугнуть волков. Эхо еще продолжало перекатывать по долине, словно смакуя, грохот выстрела, когда я подбежал к важенке. Она была еще жива, но жизни в ней уже почти не осталось. Волки успели разорвать ей брюшину и повредить шею так, что она буквально захлебывалась собственной кровью. Она дергалась в конвульсиях и коротко всхрапывала, раздувая ноздрями кровяные пузыри. Я поймал ее взгляд, и золотистая радужка ее глаз заслонила собой весь остальной мир. Поначалу плотная и широкая, она вдруг начала расступаться, истончаясь и открывая чернеющую пропасть зрачков, края которой подступали все ближе и ближе ко мне. Я сорвался и мягко заскользил в куда-то вниз, но чьи-то руки подхватили меня и удержали, не позволив упасть.
Весь вечер Олег бормотал что-то про «идиотов в руководстве», вечно ставящих ему в напарники «слабаков, сопляков и молокососов», которые «сходят с ума, не проведя и пяти месяцев в тайге». Я молчал. Пытаясь унять бившую меня мелкую дрожь, я вливал в себя мерзкое пойло – самогон, настоянный на собранных летом шиповнике и травах. Он неприятно жег горло, но зато разливался внутри мягким, успокаивающим теплом. Моя фляга опустела аккурат перед тем, как Олег погасил свет и заглушил генератор.
Спал я беспокойно, то и дело просыпаясь от скрипа снега снаружи. Кто-то ходил вокруг избы, терся об ее углы и стены и шумно вздыхал. Я несколько раз вставал, выглядывал в окна, но сквозь намерзший на стеклах иней невозможно было хоть что-то разглядеть. В конце концов усталость взяла свое, и я все-таки отключился. Мне снилось, как участковый ломает дверь в комнату матери. Вместо понятых рядом со мной стояли Олег и Витя, а за выбитой дверью оказалась не комната, а чаща заснеженной путоранской тайги, сквозь которую в мягком зеленоватом свете полярного сияния проглядывал силуэт рогатого идола. Ледяной ветер мотал дверь из стороны в сторону, а ее перекошенные петли натужно скрежетали. И в этом скрежете были отчетливо слышны и стоны Лизки, и крик умирающей важенки…
Утром, выйдя по нужде, я заметил на снегу рядом с избой цепочку оленьих следов, петлявших среди лиственниц и уходивших куда-то далеко наверх. С углов избы я снял несколько клочков бело-серой шерсти с налипшей на них замерзшей кровью.
* * *
Они окунулись в озерную полынью оба, неосторожно наступив на тонкий лед. Олег смог выбраться первым, но потратил слишком много времени на то, чтобы вытащить Витю из ледяной воды. Витя был уже почти без сознания от переохлаждения, когда я помогал Олегу заносить его в избу.
Им не помогли ни баня, ни горячий чай с водкой, ни раскочегаренная чуть ли не докрасна печка в избе: уже ночью у Вити появились жар и озноб, а следующим вечером с тем же самым свалился Олег. Поначалу они еще были в сознании и могли разговаривать. Несмотря на слабость, температуру и изнуряющий, выворачивающий наизнанку грудной кашель, Олег бодрился и даже пытался шутить. Но вскоре они оба начали бредить, а после и вовсе впали в беспамятство. О том, что они еще живы, можно было догадаться лишь по их частому, неглубокому хриплому дыханию. Я снова ничем не мог помочь. После того, как иссякла наша скудная дежурная аптечка, мне оставалось только смачивать их губы водой и обтирать их тела мокрым холодным полотенцем, чтобы хотя бы немного сбить жар.
Экстренно вызванный из Норильска вертолет все никак не мог вылететь к нам из-за пурги. Она так бушевала и злилась, что сквозь летевшую параллельно земле снежную крупу не было видно даже стволов ближайших деревьев. Несмотря на это у меня появилось стойкое ощущение того, что за мной кто-то наблюдает. Когда я выходил на улицу, чтобы расчистить тропинку от крыльца и до дровника, я чувствовал на себе пристальный взгляд кого-то, чьим глазам совсем не мешала плотная завеса пурги. Иногда мне даже казалось, что сквозь эту завесу проглядывают чьи-то силуэты. Это чувство не оставляло меня даже в избе, и чтобы хоть как-то избавиться от него, мне приходилось плотно занавешивать все окна.
На четвертые сутки бензин закончился и в баке генератора, и в канистре, что стояла в подсобке. День уже давно превратился в полутемные сумерки, лишь на пару часов сменявшие ночь, и остаться без света и связи для меня было даже страшнее, чем замерзнуть. В избе были свечи, но их я собирался использовать в самую последнюю очередь. Я возненавидел их еще тогда, когда мать бесконечно жгла их, натыкав по всей квартире.
Бочку с бензином засыпало снегом так, что я уже вряд ли смог бы ее найти и откопать. Вся надежда была на запасную канистру, закинутую на деревянный настил, где хранились палатка и припасы на случай, если изба сгорит. До него была всего сотня шагов, но из-за метели пройти даже туда и обратно было сродни подвигу. Нацепив лыжи, неуклюже перебирая ногами, я кое-как преодолел чуть больше половины пути, но стихия оказалась сильнее меня. Когда порыв ветра сбил меня с ног, я сразу попытался подняться, но не смог найти опоры: руки проваливались в рыхлый снег, а ноги застряли в креплениях лыж, из которых я никак не мог высвободить свои валяные сапоги. За время, потраченное мною на то, чтобы скинуть обувь и кое-как встать на четвереньки, ветер усилился, а метель снова встала стеной и скрыла от глаз все, что было дальше вытянутой руки. Я вновь почувствовал чей-то пристальный взгляд, прожигавший мне спину. Сквозь адскую какофонию пурги и скрипа качавшихся на ветру деревьев я четко услышал, как кто-то, приминая снег, неторопливо приближался ко мне. Он знал, что спешить нет нужды, ведь я все равно не смогу убежать. Я бросился обратно к избе. Проваливаясь по самую грудь, почти ослепнув от летевших в лицо снежных игл, я пробирался по сугробам, пытаясь держаться своих следов. Я почувствовал прикосновение того, кто шел за мной следом, уже когда добрался до спасительного крыльца. Из последних сил я рванулся вперед, распахнул дверь, ввалился внутрь избы и упал навзничь на пол рядом с печкой. Теряя сознание, я успел подумать лишь о том, что дверь осталась незакрытой…
Очнулся я на своем топчане. Кто-то укрыл меня одеялом и подбросил дрова в печь. Снаружи уже не завывал ветер, а через стекла оттаявших окон были видны яркие звезды. Пахло багульником и свежей хвоей лиственницы. Я приподнялся на локте и увидел в темноте очертания фигуры, сидевшей за столом.
– Геннадьич?.. Витя?.. – позвал я, приняв эту фигуру за кого-то из них.
– Привет! – ответил мне из темноты звонкий девичий голос. Знакомый голос, который я никогда бы не смог спутать ни с чьим другим. Мое сердце подпрыгнуло и бешено забилось. Я не мог поверить в то, что действительно его слышал.
– Кто вы? – спросил я, едва разбирая собственные слова из-за тяжелого бухания в груди, отдававшегося громким эхом в ушах.
– Не притворяйся, что не узнал меня, – Лизка встала из-за стола и, подойдя к моему топчану, присела на его край. Льющийся из окна звездный свет выхватил из темноты ее лицо. Оно было таким же юным и прекрасным, как на фото, спрятанном в ящике моего стола где-то там, на бесконечно далеком другом краю земли.
– Я не верю, – пролепетал я, вжавшись в стену. – Ты… Тебя не может здесь быть.
– Можешь себя ущипнуть, – сказала она, смеясь. – Но ты не спишь и не бредишь.
На мою щеку легла ее ладонь. Она была гладкой, мягкой и теплой.
– Перестань уже дрожать, – улыбка не сходила с ее лица. – Видишь? Я не призрак.
– Но… – я сглотнул, чтобы унять дрожь в голосе. – Я не понимаю. Как?..
– Если хочешь узнать, то пойдем со мной.
Мы поднялись наверх, аккуратно ступая след в след. Мы не проваливались в наметенные пургой снежные наструги, словно под ногами был прочный апрельский наст. Ночь была безлунной, но не темной благодаря россыпи звезд в ясном небе. На снег, искрящийся в их свете, падали синие тени от кустов и деревьев. Переплетаясь между собой, они сливались в причудливую вязь – быть может, когда-то шаманы читали по ней послания древних богов…
Сестра привела меня к идолу. Он стоял на том же месте, безразлично глядя своими пустыми глазницами на сидевшую перед ним седую старуху – в ней я с трудом узнал женщину, которую когда-то называл своей матерью. Рядом с ней лежала важенка – та самая, что погибла на моих глазах от волчьих зубов. Глаза матери были прикрыты. Медленно покачиваясь из стороны в сторону и обнажив свои тощие, увядшие груди, мать прикладывала к одной из них голову этого мертвого животного.
– Бега! – позвала сестра.
Важенка оторвалась от груди и подняла голову, а затем встала на ноги и подковыляла к Лизке, волоча за собой по снегу внутренности, выпавшие из ее разорванной брюшины. На ее шее темным пятном зияла глубокая рана с рваными краями. Не веря своим глазам, я попятился, готовясь развернуться и броситься прочь со всех ног. Заметив это, сестра улыбнулась.
– Не бойся, – она присела перед важенкой и провела рукой по ее шерсти. – Ведь меня ты боишься уже не так сильно, как тогда, когда я просила открыть замок на двери?
Меня бросило в жар. Перед глазами поплыли размытые образы. Ключ, неприятно холодящий мою ладонь. Послушный щелчок замка. Распятия и иконы, горящие в железном ведре. Обнаженная седая мать за открывшейся дверью. И рыжий огонь, отражающийся в ее глазах... Проснувшись утром, я все еще сжимал в руке этот ключ. Выбросив его, я выбросил из памяти и самые жуткие воспоминания о той ночи. А то, о чем не получилось забыть, посчитал просто кошмарным сном.
– Я не боюсь, – соврал я. – Просто... Не могу поверить. Те, кто умер – они ведь не могут ожить.
– В этом мире полно тех, кто верит в воскрешение мертвого бога, распятого на кресте. Ты разве не слышал о таких?
– Но это же...
– Сказка, придуманная для наивных взрослых, чтобы дать им надежду на вечную жизнь?
Я промолчал. Но сестра и не ждала от меня ответа.
– Почитатели мертвого бога назвали воскрешение чудом и возвели в культ. Только в нем нет никакого чуда, акин. Знание о том, как призвать обратно тех, кто ушел на ту сторону, такое же древнее, как и сам этот мир. Просто не все готовы принять его. Ведь с той стороны приходят такими, – она подвела важенку ближе ко мне. – С уродливыми ранами и неутолимым голодом. С гнилью и червями, тленом и смрадом. Они все еще чувствуют боль, которую испытывали, умирая. От всего этого можно со временем излечить молоком матери мира, впитавшим ее любовь и силу, данную духами земли. Но даже тогда они не будут такими же, какими были до ухода в нижний мир.
Она подступила ко мне вплотную и подняла на меня глаза. Они горели холодным огнем.
– Я знаю, что не давало тебе покоя все это время. Ты постоянно винил себя за то, что бросил нас с энин в беде и не был рядом тогда, когда был больше всего нужен. Но она давно простила тебя. Потому что ты позволил мне вернуться. Потому что открыл мне дверь и не прогнал обратно туда, где я бы сгнила в земле. Ты помог этой эвкан, не дав волкам ее растерзать, – она снова пригладила шерсть важенки и кивнула в сторону избы. – Твои друзья не доживут до рассвета. Но ты можешь помочь и им тоже. Этот амикан даст им новую жизнь. Благодаря тебе они смогут увидеть новый юксэн. Принеси их сюда. Помоги им!
Витя и Олег оказались легче, чем я думал: болезнь иссушила их и выпила полностью, без остатка. Погрузив их уже почти бездыханные тела на волокушу, приспособленную для дров, я отправился обратно наверх. Я шел легко, не чувствуя ни усталости, ни тяжести своей ноши. Важенка бежала за мной следом. Когда я останавливался и оглядывался назад, она опускала голову и наставляла на меня рога, словно предостерегая от того, чтобы передумать и развернуться.
Когда я подтащил волокушу к идолу, сестра запрокинула головы лежавших в них Олега и Вити, оголив им шеи, а затем достала из складок своей одежды нож и протянула его мне.
Я снова ощутил в руке холод и тяжесть металла. Но на этот раз они не пугали, а, наоборот, успокаивали меня. Я понял без слов, что мне нужно сделать. Не ощутив ни страха, ни брезгливости, я надрезал Олегу и Вите вены на шее и собрал пролившуюся из них горячую сэксэ в сложенные ладони. Амикан ждал. Тьма в его глазницах как будто сжалась, стала гуще и завибрировала от напряжения. Чувствуя его жажду и нетерпение, я не стал медлить и влил кровь во впадину его рта. Темные струйки потекли по стволу. Когда они стекли до самого его низа и окрасили снег, Олег и Витя открыли глаза. Они были еще слишком слабы, чтобы двигаться, и поэтому я сам на руках поднес их к энин. Увидев, как они приникли к ее грудям, я почувствовал опустошение и повалился без сил.
Лежа на спине с раскинутыми руками, я смотрел вверх, в темное небо. На его северной стороне переливались, мерцали и подрагивали зеленые сполохи холанарэн. Я наблюдал за ними, как завороженный – за всю свою жизнь я не видел ничего прекраснее этого сияния. А прямо надо мной красовались Хэглэн, несущая в рогах украденное солнце, и ее нинан. Когда-то я по глупости называл их большой и малой медведицами - наверное, все это время что-то мешало моим глазам видеть очевидное. Через все небо протянулась лыжня небесного охотника. Пройдя по ней, охотник заберет у воровки дылача и вернет его обратно на небо. Но всего через восемь ночей он уйдет слишком далеко на юг и уже не сможет за ней угнаться. И на протяжении полутора лун Хэглэн сможет спокойно гулять вместе со своим нинан по небесным хребтам, и, ничего не боясь, забираться почти на самую верхушку мира…
Я спал в избе, когда прилетел вертолет. По моим следам спасатели и пилоты добрались до амикана, но не нашли там ничего, кроме пустой волокуши, окровавленного ножа и нескольких алых пятен на снегу. Перед тем, как забрать меня с собой в Норильск, они еще долго тщетно прочесывали тайгу, разыскивая Олега и Витю. Потом они возвращались туда уже летом – и эти поиски тоже окончились ничем. Многие пытались расспросить меня о том, что с ними случилось, да только я ничего никому не рассказал. Не потому, что мне было что скрывать – просто все слова отныне стали для меня пусты, как и любые разговоры, состоящие из этих слов. Когда всем стало понятно, что от меня ничего не добиться, меня отправили обратно в Москву.
В моем новом доме много похожих друг на друга комнат с белыми стенами, и в каждой из них большие окна, так что ясными ночами мне ничто не мешает любоваться звездами. Жаль только, что здесь они не сияют так же ярко, как в морозные ночи на плато.
Иногда по ночам ко мне приходит Олег. Он стесняется оставленной мною раны на шее и, хотя она уже почти зажила, постоянно пытается спрятать ее за своим длинным воротником. От него пахнет костром и снегом, багульником и молодой хвоей лиственниц. Он рассказывает мне о том, что изба на нашем старом кордоне стоит с тех пор заброшенной – теперь в ней останавливаются только проезжие охотники и рыбаки. Что стада проходящих через долину Аяна оленей очень поредели, из-за чего оттуда ушли почти все рыси, росомахи и волки.
Еще он передает мне приветы от Лизки и Вити и обещает, что скоро придет и мое время. Тогда я смогу отправиться вместе с ними в путешествие по путоранским долинам и ущельям. Они отведут меня на Оранский водопад и там, сидя рядом с ними на обрыве, я наконец смогу снова увидеть в небе дрожание и переливы зеленых волн сияния холанарэн.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
