"In valle tenebre mortis"
Глава 1
Марк влил в рот обжигающую жидкость, скривился – приторно-кислый запах прошиб нос, дополнив огненную вспышку в глотке вонью перебродившей вишни. Глиняный бокал сухо стукнул по доскам столешницы:
- Эй, ты чего? – вскинулся Келе, схватив пустую посудину. - Я на двоих налил! Проглот!
Глошек утробно хохотнул, от чего пухлые щёки колыхнулись студнем.
- Батя мне шкуру спустит, – сокрушенно покачал головой Келе, театрально вытряхивая рубиновые капли наливки из бокала. Все трое знали, что его папаше не нужен повод, чтобы спустить шкуру со старшего сына. Поэтому не будет разницы: выпьют они пол бутыля припасённой им вишнёвой настойки или три четверти. Келе уже заслужил неслабую взбучку: к наливке ему притрагиваться запретили строго настрого, поэтому счет шел только на серьёзность побоев.
- Давай ещё по одной, – прохрипел Марк, чувствуя, как по внутренностям расплавленным оловом стекает хмель:
- Может, мне хватит смелости утащить у твоего папаши все вожжи, авось, всё обойдётся без порки – получишь всего несколько затрещин, да тумаков?
- Иди к чёрту, – огрызнулся Келе, но в погреб за добавкой побежал. Пока его отец в Свиднице, боятся нечего. Впрочем, идея пить прямо в саду за домом – идея самого Келе. Странно, что его мать, хлопочущая по хозяйству в доме, не вышла, и не высыпала всем троим коромыслом или скалкой: ещё пять минут назад они во всё горло распевали похабные песенки, ругались и дурачились. Шум стоял такой, что даже дятлы в лесу притихли.
- Крепкая штука, – заплетающимся языком пожаловался Глошек, рассеяно потирая круглое брюхо. Марк неопределённо кивнул. Откуда этому толстопузу знать, что такое настоящая выпивка, если он не пробовал ничего крепче кваса? Увидев их троицу, многие бы сказали, что ранимому и чрезмерно «правильному» Глошеку, вовсе не место рядом с двумя раздолбаями вроде Келе и Марка: очень уж бросались в глаза их различия. Глошек был единственным ребенком, и его мать, овдовевшая ещё до родов, посвящала всю себя воспитанию чада. Довольно внушительные накопления покойного мужа позволили ей перебраться подальше от пересудов о её причастности к смерти мужа, и ни в чём себе, а главное – сыну, не отказывать. В нелегкие времена, когда голод и война бродили буквально по околице, Глошек мог похвастаться обхватом талии в два аршина, румяными щеками, и беспечным, добродушным нравом. От него всегда вкусно пахло выпечкой, а светлые, аккуратно остриженные волосы, неизменно были расчесаны со всей возможной тщательностью. Не смотря на то, что он был одногодкой Келе, толстяк был его полнейшей противоположностью. Насколько знал Марк, семья Келе перебралась в Швиерк из Праги, во времена первых погромов, которые в последствии стали регулярными. Громили только евреев – их обвиняли в распространении чумы, в схизме, в ростовщичестве, называли убийцами христа, и не было и дня, чтобы десяток-другой евреев не висели на шибенице… Судя по черным курчавым волосам и карим глазам, которые были у отца Келе, у самого Келе, и его младших братьев и сестренки – уехали они не зря. По заверениям Келе, евреями они не были. Исправно посещали все службы, молились вместе со всеми. Марк, конечно, любил подшутить по этому поводу, но с другой стороны – ему было абсолютно всё равно еврей Келе, чех или турок. В первую очередь, он был отличным парнем – смышлёным, дерзким, и выносливым, хоть и худым настолько, что его можно было использовать в качестве стиральной доски. Не говоря уже о тяге к глупым шуткам, за которые Келе не раз и не два бывал бит. Впрочем, никакие побои и угрозы не могли погасить дьявольский блеск в глазах шельмеца: уж за что Марк уважал Келе, так это за его безрассудность. Не было такого дня, чтобы он не придумал забаву, за которую они могли бы поплатиться целостью своей шкуры: будь то замена воды в корыте, в котором кузнец Гжегож закалял раскалённые докрасна железяки, на коровью мочу. Или кража яблок из сада самого войта, который мог и к позорному столбу приговорить. В подобных проделках Келе был большим спецом. И порой выдумывал такое, что даже Марк, считавшийся в народе хулиганом и задирой, качал головой с о смесью благоговенного ужаса и восхищения. И неизменно участвовал во всех этих затеях. Катание на свиньях? Да запросто! Прыжки с овина в стог сена? С лёгкостью! Не было в Ельничке ни одного человека, который смог бы сказать, что Келе и Марк – толковые ребята. Не было и таких, кто смог бы разгадать, почему розовощекий и холёный Глошек вдруг оказался в их компании. По правде говоря, сами Марк с Келе не смогли бы ответить, каким образом толстяк смог стать их другом. С Марком их объединяло только одно: отцовские могилы уже не первый год зарастали травой. Однако, решающую роль играло именно то, что все трое были одногодками. В остальном же, Глошек был противоположностью Келе: в проделках не участвовал, бегал он так, что даже обрюзгший и неповоротливый войт Калеб мог без труда его догнать. Любая ссадина или синяк вызывали у его матери ужас, и Марк не сомневался: приди к ней сосед с жалобой на сына, её точно хватил бы удар. Что будет, попадись ей на глаза Глошек, пьющий брагу из грязной глиняной посудины… Марк даже вздрогнул, представив чем это грозит. Хоть толстяк сам согласился пить, влетело бы всем троим.
И всё же, сколь бы малы ни были его познания в выпивке, в чём то Глошек был прав: яблоневые ветви над головой плыли, грубо срубленная лавка раскачивалась, норовя скинуть Марка на кружащуюся землю. Мать не обрадуется, увидев его таким. Впрочем, она редко чему-то радуется. Разговор, конечно, будет не самым приятным – она может и слезу пустить. С тех пор, как умер отец, это было её главным оружием. Но Марк давно раскусил эту женскую уловку, и перестал верить таким сценам. Уж успокоить мать он сможет в любом состоянии- достаточно обнять и улыбнуться. Но его главным козырем было то, что сколько бы он не выпил, голова всегда оставалась ясной, и он мог трезво мыслить. Хоть и не мог связно говорить.
К тому же, целью было напоить Глошека, а не напиться самим.
Марк глупо захихикал: больше трёх лет они целыми днями вместе, и он ни разу не видел, чтобы Глошек пил так много. Вполне возможно, что он и вовсе пил впервые. Вот бы хоть одним глазом взглянуть на лицо его матери, когда толстяк заявится домой в таком виде. Это будет умора!
- Глянь-ка, – кивнул за плетень Глошек, изгоняя из головы Марка яркую картинку его матери с вилами наперевес:
- Марика идёт!
Марика была местной травницей. Её привели солдаты несколько лет назад – обыкновенная жертва войны. Таких по стране бродили тысячи: потерявшие всё – родителей, дом, детство. Но, на свою беду, сохранившие жизнь. Девушку приютила Лили, слывшая в народе целительницей и ведьмой.
К старухе обращались при любых проблемах со здоровьем – от нарывов и язв до помощи с родами. Она жила одна на самом краю деревни, прямо у опушки леса. Её боялись и уважали. Но две весны назад, бабка умерла, оставив дом и всё хозяйство на Марику. Судя по тому, что тропинка, ведущая к покосившейся хижине, не успевала зарастать сорняками, люди продолжали ходить за помощью уже к девушке. Старая карга успела обучить несчастную сироту почти всему, что сама знала и умела. Во многие секреты успела посвятить. Естественно, не все доверяли её молодости, кто-то даже побаивался девушку: в её глазах ещё не угас отблеск огня, в котором пылала её прошлая жизнь. Но сказать, что она могла справиться хуже старой Лили, не мог никто. Девушку нечасто можно было увидеть вне её хижины. Изредка она бродила по рынку, раз в два-три дня неспешно прохаживалась за водой к общему колодцу, и ни разу не появлялась в церкви. Говорила редко и только по делу – никто не видел её в компании местных сплетниц. Кто-то считал её сумасшедшей, кто-то совершенно нормальной. Марк полагал, что слухи о ней преувеличены, или вовсе высосаны из пальца. Марика ни с кем не делилась своими проблемами, никогда не рассказывала о себе. Можно было лишь догадываться, что она пережила в прошлом, кем была, где жила. Даже её точный возраст был загадкой: когда она поселилась у Лили, на вид ей можно было дать не больше тринадцати. Сейчас она выглядела немногим старше Марка.
Аура загадочности и скрытность Марики пугали и раздражали. Особенно тех ухажёров, которые время от времени, пытались к ней свататься. На таких Марика смотрела с искренним недоумением и неприязнью, словно вообще не понимала чего от неё хотят.
- Слыхал, она навела порчу на дочурку мельника, и та целую молебну билась в корчах, пока преподобный Томаш, не брызнул ей в лицо святой водой, читая псалмы? – полушёпотом скорее сообщил, чем спросил Глошек.
- Это ты о Беате? Сдаётся мне, что она просто объелась белены, – фыркнул подошедший с полным бокалом Келе. Марк понимающе закивал. Дочь мельника была немного не в себе, и вряд ли виной была Марика.
- Она хороша, – сделав солидный глоток, заявил Марк
- Отец целую неделю возился с ягодами, фильтровал брагу, и…
- Да я о Марике, дурень!
Келе сконфузился, а Глошек захихикал:
- Келе, небось, и не догадывается, что у девок под подолом?
- А ты, поди, каждую перещупал? – обиделся парень, отбирая у толстяка бокал, хоть был черёд Глошека.
- Каждую, или нет, но ведьму я бы… - он с силой похлопал пухлой ладошкой по столу, разбрызгав липкую лужицу настойки на лица ребят.
- Так вон она возвращается, дерзай! – хитро прищурился Марк. - Или, ты только на словах мастак баб щупать?
Глошек бросил полный ярости взгляд на друга, но кривая ухмылка Марка не сулила ничего хорошего, поэтому он лишь обиженно надул щёки, и вызывающе фыркнул:
- Да запросто! Тоже мне, подумаешь…
О чём «подумаешь», ребята так и не узнали: Марика поровнялась с двумя раскидистыми яблонями, под которыми расположились парни. Её взгляд блуждал по пыльной тропе, лишь изредка поднимаясь выше репея, которым густо заросли обочины. В руках у неё была кадка с водой – довольно тяжёлая, что выдавал румянец на бледных щеках девушки – но шла она легко, даже пританцовывая. Парни всегда засматривались ей вслед, а кто постарше – с сожалением покачивали головой, мол, жаль что ведьма, могла бы стать хорошей хозяйкой. Большинство девушек смотрели на неё с презрением и плохо скрываемой завистью: причиной были даже не фигура и грация, а длинные, пшенично-русые волосы, собранные в тугую косу, что было большой редкостью в их краях. О таких волосах многие могли лишь мечтать, им ничего не оставалось кроме горькой, как сок полыни, зависти. Сейчас её волосы были распущены и золотистым каскадом струились до самых бёдер. Марк представил, как бы грубо её обозвал преподобный, повстречайся она ему в таком виде– хоть белое, целомудренное ситцевое платье скрывало всё самое интересное, но этот образ босоногой красавицы с распущенными волосами вызывал неясную дрожь в руках, не позволял оторвать взгляд от фаянсово-белой кожи на ключицах ведьмы.
- Эй, Марика! – поперхнувшись на «эй!», пискнул Глошек. Но, услыхав, как захихикал Келе, уже более уверенно крикнул:
- Не хочешь выпить с нами?
Девушка прошла мимо, удостоив их лишь небрежным взглядом.
- Что она о себе возомнила?! – возмутился Марк. По праву, его считали самым перспективным парнем на деревне. Его мать уже не единожды получала предложения о женитьбе сына. Подмастерье кузнеца, сын охотника, о меткости и умении которого, даже после его кончины, ходили легенды. Сам Марк, конечно, о женитьбе думать не хотел, но привык, что от одного взгляда на него, девушки глупо хихикали и покрывались румянцем. А эта безотцовщина смеет проходить мимо, словно она царевна какая!
- Марика, погоди! – немного громче и яростнее, чем сам того хотел, выкрикнул он, вскакивая из-за стола.
- Погоди, говорю! – он уже не слышал протесты друзей, когда перепрыгивал плетень.
Девушка шла, словно не замечая его криков. Это возмутило Марка ещё сильнее. Хоть он и старался скрыть злость, но девушку за плечо дёрнул гораздо сильнее, чем хотел. Марика вскрикнула и обронила кадку: вода разлилась, образовав небольшое болотце в пыли тропы.
- Ты что, глухая? – грубо встряхнул её Марк, - Мы с тобой говорим, или с колодой?
Она лишь холодно взглянула на него из-под непослушной чёлки. Голубые чёртики сверкнули во взгляде, но тут же погасли.
-Марк, оставь её, пойдём! – сквозь пелену вскипающей ярости, услышал он голос Келе. Но голос был так далёк и незначителен, что сознание даже не уловило смысла сказанного:
- Ты почему не отвечаешь, ведьма? – услышал он гораздо более близкий и понятный голос. Свой голос, но одновременно чужой:
- Если с тобой говорят, нужно отвечать! Понятно?- он ещё сильнее встряхнул девушку, заставив волноваться жидкое золото её волос. - Или ты не уважаешь нас?
Она, словно силясь убедиться, что всё происходит в действительности, покосилась на его грязную от пыли и вишнёвой настойки руку, сжимающую её плечо:
- Ты делаешь мне больно, Марк – её голос звучал слишком тихо и спокойно, чтобы не разозлить парня ещё сильнее:
- Отпусти, мне нужно идти.
- Никуда ты не пойдёшь, пока не выпьешь с нами, – на его лице вновь появилась кривая ухмылка.
- Отпусти, сейчас же!
- Или что?- зловеще прошипел парень, свободной рукой, хватая её за подбородок, - порчу на меня наведёшь?
- Лучше тебе не знать, – вопреки его ожиданиям улыбнулась Марика, яростно стряхнув его руку с лица. Чёртики в её взгляде вспыхнули ещё ярче: - Я не стану подставлять вторую щёку. Не проверяй на прочность моё терпение.
- Марк, завязывал бы ты! – не унимался Келе. - Она не в себе, пусти её!
На сей раз, голос добрался до его рассудка, и пелена начала спадать. Он отпустил девушку, отступил на шаг и плюнул в бурую придорожную пыль:
- Обязательно проверю, но прежде преподам тебе урок, почему нельзя отказывать добрым людям. – Уверенность из голоса уже исчезла, но ядовитой злобы ещё хватало. И, пнув кадку так, что та укатилась в колючие заросли сорняков, он твёрдо зашагал обратно к яблоням.
Глошек и Келе стояли у плетня, и на встревоженных лицах читалось облегчение от того, что Марк оставил ведьму в покое.
- Я это так не оставлю, - цедил парень, перебираясь через забор:
- Сатанинское отродье!
А спиной ощущал обжигающе-холодный взгляд васильковых глаз и понимал, что боится её. Хуже того, что он никак не мог понять природу этого страха, и это его дико бесило.
- Умеешь ты общаться с барышнями, – захихикал Келе, похлопав Марка по плечу:
- Иди к чёрту!- Марк грубо оттолкнул его в сторону и тремя глотками осушил остатки настойки.
- Псякрев ! Что эта ведьма себе позволяет?! – не унимался он, не обращая внимания на посерьёзневшее лицо Глошека и обиженного Келе. - Её терпят здесь лишь потому, что она ученица Лили!
- Она помогла моей матери разродиться, – осторожно возразил Келе - И людей лечит.
- Забыл, сколько твоя сестрёнка опосля болела? Тоже мне повитуха! – огрызнулся Марк. Марика, возможно, многому научилась у Лили. Вот только, сама Лили помогала далеко не всегда и не всем: когда его отца притащили с охоты с жуткой раной на бедре, старуха лишь покачала головой и сказала, что ногу не спасти. Мать Марка вся извелась, она три дня ходила к хижине ведьмы, выпрашивая хоть какие-то снадобья. Но зелья не спасли его отца: он умер от горячки на четвёртые сутки. С тех пор, Марк не чувствовал ничего, кроме отвращения к ведьмам. И сейчас ничего не изменилось:
- Правильно говорил преподобный: не от бога её дар! Зуб даю, эти чёртовы дожди, что льют два месяца подряд – её рук дело. Делает вид, что помогает, а на самом деле лишь вредит.
Словно в подтверждение его слов, небо на востоке полыхнуло молнией:
- Завтра пойдём к отцу Томашу. И вы двое тоже пойдёте и подтвердите каждое моё слово. Она угрожала нам, хоть мы ей ничего плохого не сделали, ясно?
Парни молчали. Далёкий рокот грома утонул в беспрерывном стрекоте сверчков и звоне цикад в кронах деревьев.
- Я спрашиваю, ясно вам?
Глошек неуверенно кивнул. Келе угрюмо опустил взгляд.
- Эта чужачка узнает, что бывает с задавалами. – Злорадно усмехнулся Марк, оглянувшись на пустую уже дорогу. По доскам стола забарабанили первые капли дождя.
***
Марк принёс очередную вязанку хвороста и бросил её в общую кучу. Вместе с ней что-то упало и в его душе. Не этого он хотел: он надеялся, что преподобный накажет наглую ведьму – проведёт кругом позора, привяжет к плетню, и жители забросали её грязью и гнилыми кабачками. Изгонит, на крайний случай.
Но когда после воскресной службы он рассказал Томашу о случившемся, а ребята подтвердили эти слова… Преподобный тут же приказал арестовать Марику. Марк, как и каждый в округе, знал, что преподобный пытался взять девушку в жёны, как он сам выражался: «спасти её душу», заставив отказаться от ведьмовства. Ходил слух, что Марика лишь рассмеялась в ответ на такое предложение. И судя по тому, что не успело солнце подняться в зенит, а дружина уже доставила ведьму к дверям церкви, Марк начал верить, что слухи вовсе не безосновательны. День ушёл на допрос. Ещё день – на суд. Войт Калеб, был против казни, как и многие главы семейств. Но отец Томаш был непреклонен, твердя, что зло нужно искоренять - «ferrum et ignis» . Он был уважаемым человеком, с ним считался каждый. Ещё бы! Отец Томаш учился в семинарии, водил знакомства с дворянством и высокопоставленными священнослужителями. Он участвовал в двух крестовых походах, последний из которых оставил его без глаза и с хромотой.
В своём желании уйти на покой, он явился в деревню именно тогда, когда люди больше всего нуждались в лидере, и не дал жителям бросить всё, и уйти с потоком беженцев во Вроцлав. Именно под его руководством была заново отстроена их церковь, после того, как её сожгли табориты . Именно он, с благословения епископа Лукаша Олесницкого стал алтаристом их прихода. Кто мог спорить с человеком, чьё слово значило больше слова самого войта? Деревенскую дружину назначал Томаш, а не Калеб. Все главы семейств боялись отца Томаша, а не главу деревни.
На утренней службе, отец Томаш приказал каждому, кто будет присутствовать на казни, принести охапку сухого хвороста – после обильных дождей, раздобыть сушняк в болотистом лесу было непросто.
Марк исподлобья осмотрел внушительную кучу сухих веток. Похоже, вся деревня будет присутствовать вне зависимости от того, кто против и кто за такие мероприятия.
- Почему кислый такой? – хлопнул Марка по плечу подошедший сзади Гжегож. Здоровенная ладонь, привыкшая гнуть раскалённый металл клещами в кузне, едва не свалила парня на землю. Марк не переставал удивляться, как такой величины человек, может ходить так бесшумно? Краткое мгновение, пока сердце, подпрыгнувшее от неожиданности выравнивало свой ход, парень ощутил себя проказливым несмышлёнышем, пойманным на очередной пакости.
- Устал, – солгал Марк. Уже три года Гжегож учил Марка кузнечному ремеслу – вполне достаточно, чтобы видеть парня насквозь. Да и в дом к ним с матерью он был хож: после смерти отца, он не редко помогал по хозяйству. Марк понимал, что кузнеца не проведёшь, и всё же, ему не хотелось, чтобы тот знал, кто заварил всю эту кашу.
- Мать говорила, что ты второй день не ешь, мрачный ходишь, неразговорчивый. Случилось чего?
Марк только сплюнул под ноги, что могло бы значить только «нет»:
-Ну, не хочешь говорить, и не надо, – усмехнулся в усы здоровяк, оббивая комья грязи с сапог: он только что закончил вкапывать толстое бревно с небольшой дощечкой у основания, вокруг которого и будет разведён последний костёр в жизни ведьмы.
- Мне тоже не по душе эта затея. Уж не знаю, что там задумал Томаш, но боюсь я, что если это дойдёт до глав диоцеза … - он тяжело вздохнул, уподобившись кузнечным мехам:
- Недоброе у меня предчувствие, ох недоброе!
Кузнец всё так же неслышно удалился, оставив Марка наедине с мрачными мыслями.
«Она заслуживает этого» - убеждал он себя. Но тут же представлял, как огонь обдирает мясо с костей, обращая некогда живое тело, в кучку золы, и вздрагивал: что, если на этом всё не закончится? Приедет инквизитор, начнется расследование. Гжегож полжизни прожил в Свиднице, пока его не проговорили к позорному столбу за учинение беспорядков. Как и любой, кого хоть однажды задерживала стража, он был наслышан о тёмных казематах, о пыточных, об изощрённых методах допроса. А всё, о чём был наслышан болтливый кузнец, было на слуху у всей деревни.
Марк ярко представлял, как ему выдирают ногти щипцами, как вгоняют под кожу раскалённые иглы. Несколько сломанных конечностей без труда заставят Марка признаться в чём угодно, и тогда то костра не миновать и ему.
«Она, ведь, даже не скрывает, что ведьма!» - упорствовал голос рассудка:
«Она связалась с нечистью, пала в глазах бога!»
Любопытно, как инквизитор будет допрашивать покойную? Ему придётся обыскать её дом, а к моменту обыска, можно смело рассчитывать, что местные выгребут оттуда всё, что плохо лежит.
А ещё, бог говорил: «Не лжесвидетельствуй!». Поэтому, оба будут гореть в аду. С одним лишь отличием: у Марики, похоже, там уже заведены знакомства.
Местом казни стала рыночная площадь («площадью» её называл только отец Томаш, а на деле это был лишь небольшой клочок открытого пространства перед воротами церкви, куда по утрам стягивались местные матроны – больше посплетничать, чём что-то продать или купить). Стрижи носились над самой землёй, пророча дождь, и их крики глухо отдавались в сознании. Воздух стал тяжёлым и влажным, и сумерки уже проглотили дневной свет, когда на площадь начали стягиваться люди.
Марк со странным безразличием заметил Келе с отцом и двумя младшими братьями. Чуть позже к ним подошла и мать, неся на руках младшенькую Анну. Марк поморщился. Когда ему не было и пяти лет, ещё живой отец заставил помогать свежевать дикого вепря, которого подстрелил на охоте. Он вложил в ладонь Марка кривой, погрызенный патиной нож, и показал где резать. Когда мальчик зажмурился, чтобы не видеть чёрные точки блох, снующих в жёсткой щетине, не видеть жирные, налитые кровью тельца клещей, не видеть обломанный клык с остатками крови, и вонзил лезвие в мохнатый бок лесного чудища, кабан дёрнулся в посмертной судороге и свалил его на землю. С тех пор прошло одиннадцать зим, а Марк всё равно иногда просыпался от кошмаров, где полуразделанный кабан пытался его догнать. Последние годы он и думать забыл о своём детском страхе, но… Этой ночью кошмар повторился: он вновь стал пятилетним мальчуганом, занёсшим изогнутое лезвие над недвижимой тушей. Вдруг, голова зверя обернулась к нему самым невозможным образом, и их взгляды встретились – на краткий миг, но этого было достаточно, чтобы Марк успел прочесть немой укор в подёрнутых белесой пеленой глазах-виноградинах. Упрёк и что-то ещё, что было ещё хуже, но не поддавалось никакому описанию. Словно огонь войны, сама природа смерти на мгновение блеснула в мутной вуали мёртвого взора.
Проснувшись утром, он ощутил угнездившуюся в душе тревогу, которая всё возрастала по мере того, как солнце двигалось с востока на запад. Когда невидимое за пушистыми облаками светило коснулось горизонта, неясная тревога переросла в устойчивое предчувствие чего-то невообразимо ужасного. Сидя на одном из деревянных прилавков, которые убрали с площади на передний двор кузни, он пытался унять дрожь в руках. Марк не спешил идти к друзьям или к матери, которые уже стояли неподалеку от кострища - он не хотел, чтобы они видели его таким. Не спешил он идти и поближе к месту действа. Хотел ли он видеть всё это? Нет. Ему было жаль, что малые дети станут свидетелями казни. Скорее всего, Марика станет для них тем самым вепрем. Он и сам был не прочь уйти подальше от площади, умыться ледяной водой и просто побыть в одиночестве, но… Некая сила не позволяла ему подняться с места. Не любопытство, нет. Скорее, то самое ощущение неотвратимости происходящего. Он просто обязан присутствовать. По-другому быть не может. Так и сидел, застряв между желанием убраться подальше, и невозможностью уйти, пока из церкви не вывели Марику.
Расстояние было не маленьким, но Марк отчётливо видел, что девушку вёл Гжегож – его огромная фигура почти на две сажени возвышалась над хрупкой фигуркой ведьмы. Следом вышел и отец Томаш, облаченный в черный подрясник, с вышитой золотом ризой поверх него. На шее был красный стихарь, в руках Евангелие. Шум толпы мгновенно стих. Марк внутренне сжался, когда Гжегож провёл Марику к столбу и помог взобраться на дощечку. Казалось, ведьме абсолютно безразлично происходящее. Казалось лишь до того момента, пока он не увидел её взгляд, которым она окинула всех пришедших. Её волосы растрепались и спутались, практически закрыв лицо. Простой серый сарафан лишь подчеркивал тщедушные формы девушки. Она была босой и жалкой. Её вид вполне мог бы вызвать сочувствие, если бы не глаза, смотревшие исподлобья, с насмешливым превосходством и чем-то ещё, от чего у парня пробежали ледяные мурашки по спине. Он вновь ощутил себя пятилетним испуганным мальчишкой, занёсшим нож над поверженным зверем.
Преподобный взобрался на один из прилавков, к которому Марк собственноручно приладил несколько деревянных ступеней, получив в результате импровизированную трибуну.
- Мы собрались здесь, дабы узреть правосудие! – обвёв притихшую толпу взглядом единственного блеклого серо-стального глаза, начал он:
- Пусть же, во имя Господа, зло получит по заслугам! Пусть это станет уроком для всякого, кто носит в душе семя демонической порчи!
Он обернулся к ведьме, которую Гжегож успел накрепко привязать к столбу:
- Ты, именующая себя Марикой, преемница Лили Травницы, обвиняешься в колдовстве, распространении ереси, и содействии тёмным силам. Это преступление против людей и Бога! Что ты можешь сказать в своё оправдание?
Ответом ему стало молчание, но преподобный ни капли не смутился:
- Мы доверяли тебе, приняли в свою общину. Но ты наплевав на нашу доброту, угрожала колдовскими чарами честным людям! Твою вину подтвердили свидетели. Суд пришёл к соглашению, что помилование невозможно. Властью, данной мне викарием самого Христа, приговором становится умервщление путём сожжения. Есть ли, среди присутствующих тот, кто желает выступить в защиту ведьмы и оспорить приговор?
Ответом вновь стала тишина.
- Да будет так, – удовлетворённо кивнул Томаш:
- Перед сожжением, не желаешь ли ты, Марика, приемница Лили Травницы, отречься от колдовства и принять в своё сердце учение Христово?
Марк с содроганием увидел, как на лице ведьмы появилась кривая усмешка, словно она сейчас скажет что-то колкое, но та не вымолвила ни слова:
- Что ж, твоё дело-
ухмыльнулся преподобный в ответ:
- Отныне, имя твоё, данное крещением, не принадлежит тебе боле и подлежит забвению. Войдёшь ты в царство мёртвых без имени, дабы не смог никто позвать тебя обратно. «Кто не прибудет во Мне, извергается вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают!»
За спинами людей, заслоняющих подножие кострища, Марк заметил жёлтые отблески огня, и увидел широкую спину кузнеца, который держал зажжённый факел:
- Огонь очистит тебя, – вознёс руки горе преподобный, и едва заметно кивнул Гжегожу. Факел, описав пологую дугу, упал прямо у босых ног ведьмы, сыпанул искрами и скатился вниз. Первые, робкие язычки пламени лизнули сушняк и, войдя во вкус, поползли вверх и в стороны. Марика дёрнулась. Люди, кто был поближе, начали понемногу отодвигаться от возрастающего жара. Сердце в груди у Марка бухало кузнечным молотом. Народ зашумел – кто одобрительно, кто злорадно. Вопреки ожиданиям, никто не вопил от восторга, не выкрикивал проклятий, не распевал гимнов, не насмехался и кривлялся, как это часто бывало на общественных казнях. Марку «посчастливилось» присутствовать на четвертовании еретика в Свиднице – там толпа была менее сдержанной. Видимо, всё дело в привычке. В их глуши ещё помнили о почтении к смерти. Все чувствовали её испепеляющее дыхание. В этот раз костлявая пришла не за ними. Никто не знает, когда придётся заглянуть в её пустые глазницы.
Она закричала, лишь когда занялся подол сарафана. Пламя загудело, поднялось выше груди, и с сухим треском пожрало золотистую копну волос. Крик превратился в дикий, нечеловеческий визг, и Марк закрыл глаза. Вскоре не осталось ничего, кроме треска и шипения огня, и он решился вновь взглянуть: огненный столб, казалось, доставал до низко плывущих туч, припекая их свинцово-синие брюха. Искры смешивались со звёздами, которые уже выглядывали сквозь прорехи в облаках.
«Ну, вот и всё» - подумал Марк. Но внезапно, сквозь гомон толпы и гул пламени, раздался шепот - сухой, как пепел в печи:
- Эр хун сыз веди маруна алл веру,– неслись над головами непонятные звуки, неуловимо сочетаясь с отвратительной вонью горелой плоти. Было сложно понять, откуда исходит звук – он звучал отовсюду, словно поселился в голове, но Марк видел, что слышат его все присутствующие:
- Онд атгэвода эн вуй, - люди испуганно крутили головами в поисках говорившего, многие крестились, но похоже, не замечали того, что даже на большом расстоянии видел Марк. Он с ужасающей ясностью видел, как двигалась почерневшая челюсть обугленного трупа, привязанного к мерцающему жаром, деревянному столбу:
- Эн грэвах, эн галедах наг о'р блайн! – последнее слово сопроводилось целым снопом искр: останки оторвались от столба, и провалились в кучу углей, моментально сбив остатки пламени. Повалили клубы едкого дыма, стелясь над землёй сизыми пластами. Люди в страхе попятились, словно ведьма могла встать и броситься на них. Заплакали дети, кто-то из женщин тихонько забормотал молитву. Марк провёл рукой по омертвевшему лицу, с трудом веря своим глазам. И, едва не упал от неожиданности: жирной точкой к загадочным словами, в небе полыхнула красно-оранжевая ветвистая молния, на краткий миг озарив окрест ослепительной вспышкой. Почти без промедления пророкотал гулкий, как камнепад, раскат грома, и внезапный порыв ветра повалил подточенный огнём столб, разбросав по земле остатки костра. Могло показаться, будто что-то огромное задуло свечу. Искры и пепел взвились вихрем и пронеслись над головами собравшихся. Люди поспешили убраться: воздух стал слишком напряжённым и густым, в нём повисла неясная угроза, неотвратимая как восход солнца. Марк последовал примеру большинства, лишь оглянувшись напоследок, чтобы увидеть, как Гжегож заливает водой тлеющие угли, а преподобный спешно захлопывает створки церковных ворот.
Теперь, когда площадь почти опустела, Марк смог рассмотреть подножие костра. И в нём не было видно останков ведьмы. Можно было подумать, что она сгорела полностью или, сморщившись в пламени, труп стал так мал, что просто утонул в небольшой кучке золы. Ни в первый, ни во второй вариант Марк поверить не мог: ветер сдул большую часть золы, а человек полностью, без остатка сгореть не может. По крайней мере, не так быстро - парень не единожды сжигал в печи тушки больных кур, и знал, что кости, даже птичьи, практически не горят и рассыпаться начинают очень нескоро. Стараясь не думать об этом, Марк поспешил домой.
Мать, едва слышно мурлыкая под нос какую-то незамысловатую мелодию, увлечённо чинила спицы в прялке. Под боком тепло и уютно потрескивала печь. По потолочным балкам плавали невесомые тени заигрывая с красноватыми сполохами свечей. Всё было обыденно, размеренно, и если подумать – так проходили почти все вечера в этом доме. Только что-то, всё же, изменилось. Даже колючее похрустывание язычков пламени пожирающих в печи поленце за поленцем, слышалось Марку совершенно иначе, чем в любой другой день. И, всё таки, он смог уснуть.
Этой ночью дождя не было, хоть небо периодически и вспарывало зарницами темноту. Тугие порывы ветра хлестали по домам, шуршали в соломе крыш, постукивали в слюдяные окна ветвями, тревожно подвывая в дымоходах. Скотина в загонах неспокойно ворочалась, собаки лаяли без умолку. В эту ночь никто в деревне не ложился спать без молитвы и зажжённой лучины или свечи. Вырвавшись из лона самой ночи, бродили призраки ночных кошмаров по округе. Изредка заглядывали сквозь мутные пластинки окон в тускло освещённые жилища. И тогда, ох как несладко приходилось тем, на кого пал взгляд этих невидимых и неслышимых созданий: стонали и ворочались во сне, скрипели зубами, словно от боли, кто-то даже вскакивал обливаясь холодным потом, и безумно вращая глазами. И немудрено: видели они очень жуткие вещи. В основном, грядущее.
***
Первым к церкви пришёл Гжегож: горизонт только начал светлеть, когда он забарабанил в массивную дверь. Преподобный попросил его помочь вынести прах ведьмы за пределы деревни и сделать это рано утром, чтобы пришедшие на службу не видели этого непотребства прямо перед святым местом. Гжегож пил почти всю ночь напролет и сам удивлялся, что вино выветрилось сразу, как он вышел из дома. И это целый кувшин! Но, как выяснилось, выветрилось оно совсем не полностью и давало о себе знать приступами тошноты и тяжестью в голове.
Кузнецу показалось чудным, что Томаш заперся изнутри, хоть они и договаривались, что убираться будут вместе. Решив, что преподобный ещё спит, забыв об уговоре, Гжегож присел на пороге и стал ждать, наблюдая за потешным псом, который трепал толи придушенного голубя, толи украденный где-то кусок мяса. Ветер поутих, только когдаа небо посветлело так, что неясные силуэты домов и деревьев стали приобретать цвета и форму. Ощутимо похолодало, а в повисшей тишине отчётливо стали слышны соловьиные трели, доносившиеся откуда-то с опушки. Кузнец не сразу заметил тёмную лужицу совсем рядом с собой. Заметил совершенно случайно: влез в неё ладонью, когда едва не задремал, и решил подняться размять немного спину. Багряная, маслянистая – это могла быть только кровь. Чувствуя, как дрожат поджилки, а крупные мураши пробегают по спине, Гжегож проследил взглядом к месту, откуда проистекала лужица. Кровь струилась по деревянной стене несколькими подтёками. Ему совсем не хотелось видеть, откуда она течет, и тем более знать, откуда вообще взялась кровь на церковной стене. Но всё же он отошёл чуть дальше и проследил взглядом от лужицы на пороге, к самим «истокам». И замер, широко раскрыв рот: невесть как, надглавный крест был увенчан тем, что осталось от преподобного Томаша. А осталось не так уж и много: большая часть преподобного была разбросана окрест небольшими кусочками. Покачиваясь на ветру, с водостока свисала синеватая кишка. Гжегож, постепенно осознавая, что это не сон, перевёл взгляд округлившихся глаз на ворчащую поодаль дворнягу. И, когда понял, что такое она грызёт, его обильно вырвало кислым, бордовым потоком. Только спустя несколько минут округа содрогнулась от жуткого вопля кузнеца.
***
- Это точно она, – мрачно констатировал Марк, наблюдая, как Гжегож снимает с креста останки преподобного. На это пришли поглазеть не меньше народа, чем на вчерашнюю казнь. Большинство собирались на службу, но издали завидев собравшуюся толпу, каким-то сверхъестественным чутьём понимали, что службы уже не будет. Ни утренней, ни обедней. Люди подходили ближе, и в большинстве даже не спрашивали что произошло. Спрашивали с кем произошло, а получив ответ, лишь обречённо кивали, крестились и наблюдали, как кузнец выгребает из водостока кусочки их пастыря и складывает в кадку. Даже с расстояния было заметно, как беззвучно шевелятся губы Гжегожа, осыпая ругательствами тот день, когда он записался в деревенскую дружину:
- Это точно Марика! Вернулась с того света, чтобы утащить нас к себе, в ад!
Келе, лицо которого выражало крайнюю степень отвращения и ужаса, в очередной раз сплюнул и перекрестился:
- Не зря отец говорил, что ведьму нужно было сначала повесить, утопить и только после этого сжечь. Только так можно не сомневаться, что она сдохла окончательно.
- Это все знают, – с поразительным спокойствием подтвердил Глошек. Даже наблюдая, как раскачивается на канате мало чем напоминающее человека тело, короткими рывками спускаясь вдоль стены, он умудрялся жевать калач:
- Оказия в том, что топить её негде. Не на болота, ведь, идти! Все слышали, как она шептала. Она прокляла нас. Всю деревню прокляла, говорю я вам.
Марк косо взглянул на друга, но ничего не ответил. Он понимал, что они напуганы, хоть и стараются не подавать виду. Он и сам был напуган. Пожалуй, даже больше, чем в тот день, когда им пришлось скрываться в лесах от чехов. Тогда деревня выгорела дотла, а жители провели в лесу почти пять суток, наблюдая, как всё нажитое ими, в виде плотного дымного столба, уносит ветер. Марку не было и десяти, но тогда он смирился, что вряд ли сумеет выбраться живым из этого леса. Смерть в тот день была близка, как никогда. Пусть и обошла стороной: тяжеловооруженные конники не решились лезть в болотистые заросли – только это спасло жителей от гибели. Было очень страшно тогда, но сейчас страх был иного рода: его источник был необъясним, и, в отличие от живых солдат из плоти и крови, никто толком не знал, как с ним бороться.
- Ты думаешь, она вернулась, чтобы отомстить…нам? – осторожно, плохо скрывая дрожь в голосе, переспросил Келе.
- Нет, ты что? Зачем ей мстить? – издевательски огрызнулся Марк. - Мы просто сожгли её, с кем не бывает? Угостит нас сахарными петушками и отправится обратно на тот свет!
- И, что будем делать? – не дал ответить Келе Глошек.
- Калачи жрать, – холодно подтрунил его Марк.
- Нужно загнать её обратно, иначе она и нам выпустит кишки.
- Действительно! – всплеснул руками Келе.
- Чего уж проще! Это же всего-то ведьма, восставшая из мёртвых. Мы таких по дюжине в год загоняем в могилы. Глошек, вон, и вовсе спокоен как гадюка на солнышке. Поди, и план у тебя есть? Учти, пожиранием калачей делу не поможешь.
- Я ем, когда нервничаю, – обиделся толстяк. - Но план у меня есть, это правда.
- Судя по твоему брюху, частенько ты нервничаешь, массовик ты наш, затейник, – немного удивлённо отметил Марк, отбирая остатки калача. - Хватит жрать. Выкладывай свой план.
- Я думаю, нужно пробраться к ведьме в дом. Почти наверняка, она спит там, боясь солнечного света. Всем известно, что вурдалаки, как и прочая нечисть, не любят солнце и днём прячется по норам. Чтобы убить вурдалака, нужно вогнать ему осиновый кол в самое сердце. И лучше поторопиться: этой ночью ведьма может посетить одного из нас.
- Кто тебе такие сказки рассказывает? Бабка? – нервно хмыкнул Келе, и, похоже, попал в точку.
- Старики много знают, – смутился и покраснел Глошек:
- Если знаешь варианты получше, с радостью их послушаю.
- Глошек прав, – рассудил Марк. - Можно пойти к войту Калебу, но я чувствую, что это бессмысленно. Он скажет, что мы выдумщики, да ещё и плетей отсыплет. Лично у меня больше нет никаких идей. Где раздобыть осину? Лес то у нас больше сосновый…
- У отца есть много досок, – почесал затылок Келе:
- Говорил, что тополевых и осиновых. Только я не знаю, как определить какие из них тополевые, а какие нет.
Его отец жил в надежде открыть свою смолокурню , выгонять смолу и деготь и продавать в Свиднице или, если дела пойдут совсем хорошо, в самом Вроцлаве! Не зря же их деревню прозвали Крайним Швиерком, или просто Ельничком. Всё потому, что лесистая местность на много вёрст вокруг, состояла в основном из ельника и сосняка, потому и древесины для выгонки смолы было в избытке - бери не хочу! А оставшимся древесным углём можно было бы годами снабжать кузню Гжегожа. Строительство затянулось, ведь денег, которые остались после бегства из Праги, было не так уж и много, а глиняные кирпичи и прочий строительный материал для смоляных печей стоил дорого. Не говоря об оплате рабочим, которые заготавливали бы смольняк, плотникам да углежогам. Всё, что успели построить: закладку под бондарный цех, где сбивались бы бочки под дёготь. На большее накоплений не хватило, поэтому, на данный момент цех представлял собой деревянный каркас с каменным фундаментом. Расположился он на окраине, где частенько играли в салки или в войну местные ребята. Цех устоял даже после того, как через деревню прошли отряды гуситов. Одна из немногих построек, которых огонь не коснулся. Деревню, же, сожжённую до тла, восстановили за удивительно короткий срок. И чудом было уже то, что пять лет все конфликты обходили её стороной. Многие считали это заслугой отца Томаша, но сам преподобный неустанно твердил, что всё проще: отрядам не с руки бродить по узкому, лесистому тракту, где и привал негде организовать, а уж о постоянно раскисающей дороге, в которой вязли даже птицы, с глупости решившие прогуляться пешком, и говорить не стоит. Тем более, что купцы общими усилиями проложили широкий, мощеный камнем тракт через Вроцлав. Преподобный уверял жителей, что гуситы их больше не потревожат: деревня далеко от границы, людей в ней мало, вокруг леса, да и переться через непролазные дебри – не лучшая затея. Единственным напоминанием, что не всегда можно уповать на здравомыслие солдат, и остался деревянный скелет, который, как многие говорили, уже никогда и не достроится.
Вся троица была выряжена так, что позавидовали бы и городские модники (этот «обычай» возник после того, как на обеднюю службу, народ заявился в том, в чём работал в поле. Томаш не допустил к службе никого, сказав, что в доме Господнем не место замызганным неряхам, и с этого дня, так будет всегда – всякого, кто явится в рванье и лохмотьях, преподобный будет лично выбрасывать из храма). Никто из троих и не подумал переодеться- смело продирались сквозь пыльные заросли репея, ничуть не щадя парадную одёжку. Решительность на лицах постепенно поугасла, когда они обнаружили несколько совершенно разных куч брёвен и досок. Некоторые посерели и потрескались от времени, некоторые выглядели совсем свежими, выглядывая из зарослей дикого винограда желтовато-белыми нагромождениями.
- Эти, – без тени сомнения, указал Келе на неприметную груду досок. - Эти осиновые.
- Ты уверен? – недоверчиво постукал по зернистой поверхности Глошек. - Как по мне, это тополь
- Да чёрт их разберёт. Доски как доски. Думаешь, есть разница? – пожал плечами Келе. - На всякий случай, можно из каждой кучи взять по одной колоде, застрогать и вколотить этой сволочи по самые…
- Довольно болтать, – отрезал Марк. - Если вы оба правы, всё должно получиться. Если хоть один ошибается – нам конец. Берём по доске, и дружно шагаем к Гжегожу в кузню. Он будет занят ещё долго, поди успеем соорудить колья.
Управились менее чем за час – кузня была пуста, как и рыночная площадь. Большинство народу ушло по своим делам, но не главы семейств под предводительством Войта: они совещались прямо под воротами церкви, решая, видимо, как быть теперь без духовного лидера и как пресечь ростки суеверного ужаса, прочно вплетшиеся в сердца людей.
Парни прошмыгнули мимо, стараясь не попадаться им на глаза. Что они успели усвоить за свою жизнь - что взрослые всегда найдут занятие для бездельников. Даже если бездельники решили спасать их жизни.
Марк показал, как лучше заточить кол – обжечь конец полена в печи, а затем снять золу, потерев о плоский камень. Оставалось только придать остроты, и в ход уже шёл устрашающий шкуросьёмный нож с кривым, бритвенно-острым лезвием, которым Гжегож частенько срезал дубовую кору, когда у него болели зубы, и ни разу не использовал по назначению. Этим же ножом Марк снял немного стружки с обратной стороны кольев – чтобы не заработать заноз. Получились увесистые орудия, напоминающие наконечник рыцарской пики – очень острые и достаточно опасные на вид, чтобы вселить уверенность в каждого, кто брал их в руки. Недалеки те дни, когда Марк таким же образом строгал себе меч, чтобы потом часами напролёт сражаться с репеем на опушке, воображая, что это орды вооруженных до зубов врагов. Славное было время: много побед, и ни единого поражения. Он бы с удовольствием повоевал таким же образом и сейчас, но, похоже, сегодня противник будет куда опаснее колючих сорняков.
- К дому Марики идём все вместе, – когда работа была закончена, начал излагать свой план Марк. - Смотрим в оба. Помните, бежать бессмысленно: мы, в любом случае покойники. Но если Глошек прав, и ведьма сидит дома, шансов всяко больше, чем если она явится к нам. Надеюсь, это ясно?
Парни неуверенно закивали – точно так, как кивал Марк, когда Гжегож объяснял ему особо хитрые способы ковки, и спрашивал, понял ли он, как это делается.
- А, если её нет? – робко поинтересовался Келе.
- Значит, вскоре наши кишки будут развешаны по всей округе, – похлопал его по плечу Марк. Глошек судорожно сглотнул, и покрепче стиснул рукоять своего оружия. Марк и сам нервничал: всё происходящее приобретало тем большую реальность, чем ближе становилась их цель. И то, что раньше казалось далёким и совершенно невозможным, теперь дышало ему прямо в затылок. Он чувствовал, насколько близка сейчас смерть. И все же, раз они решили идти до конца – пути назад нет.
Как назло, солнце скрылось за плотными, уныло-серыми облаками, укрыв мир полуденной тишиной – дремотной и густой. Воздух неподвижно замер, лишь лениво покачиваясь в душном танце, предвещающем очередную грозу. Троица шагала по окраине деревни, совершенно молча, каждый осознавал, что игры кончились. Марк боялся, что друзья могут плюнуть на всё, развернуться и дать стрекача обратно к деревне. Он видел, как парни нервно озираются и оборачиваются в сторону дома гораздо чаще обычного. Уверенность таяла с каждым шагом. Они приближались к зловеще тихой опушке, где и расположился домик ведьмы, укрытый пышной листвой яблонь и груш.
Узкая тропинка вилась меж кустами бузины и тёрна, заставляя на поворотах пристально вглядываться в каждую тень, притаившуюся в зарослях. Изредка из-под ног, отчаянно трепеща крылышками, выскакивала малиновка, заставляя сердце подпрыгивать к горлу.
Когда сквозь листву завиднелась соломенная стреха приземистой хижины, парни дружно остановились и переглянулись. Никаких признаков ведьмы не было, но отчётливый запах дыма щекотал ноздри. Впрочем, этот запах преследовал каждого из них ещё со вчерашнего вечера и никак не хотел выветриваться.
- Как тихо, – почему-то шёпотом произнёс Глошек, зябко поёжившись. Марк поудобнее перехватил кол и решительно выступил вперёд. - Я пойду первым, – сам не веря, что говорит это, прошептал он. - Вы за мной. В случае чего – драпайте так, словно сам дьявол кусает вас за пятки. Особенно это касается Глошека.- он исподлобья взглянул на слегка бледного толстяка:
- Это не Калеб, который вам по шее даст или уши намнёт. Здесь так легко не отделаетесь. Ясно?
Парни синхронно кивнули.
Последние двадцать шагов они буквально крались. Словно воры, пробирающиеся мимо своры спящих собак. «Что мы делаем? С деревяшками против мстительной нечисти?» - крутились в голове мысли:
«А, если Глошек прав? Если обугленная, злая как чёрт ведьма, поджидает внутри?»
В глубине души Марк не хотел в это верить. Часто, когда их троице доводилось пасти скот далеко за деревней, они сидели у костра и травили байки. О злобных призраках, о людоедах, рыскающих по здешней округе, о русалках и мавках, которые заманивали неосторожных путников в торт. Марк был настоящим мастером в выдумывании таких сказок. Парни слушали с открытым ртом, изредка ойкая на особенно страшных моментах. Но сам Марк считал, что все истории о леших и домовых, которые вот так же рассказывали люди друг другу, сидя под звёздами, точно такая же выдумка. Но сейчас, когда перед глазами стоял окровавленный труп Томаша, нанизанный на верхушку церкви, как поросенок на вертел, а в ушах стоял зловещий шепот, несущийся из полыхающего костра… Что стало с его миром? Откуда в нём появилось место для этого первобытного ужаса, заставляющего вздрагивать от каждого шороха?
В хижине было пусто: лениво поскрипывала распахнутая настежь дверь, сквозь окошки вглубь проникал бледный дневной свет, являя миру скромное убранство единственной светлицы в доме: старая, растрескавшаяся лавка, грубо сколоченный стол и два пня, служивших стульями – вот и всё, что ждало их внутри. На остывшей печи стояли горшки, а на стенах и под потолочными балками висели пучки сухих трав, распространяя головокружительные запахи, от которых отчаянно хотелось чихнуть.
- Может, в подполе спряталась? – предположил Келе.
- Вот и проверь, – буркнул Марк и сунул в руки друга лучину. На печи нашлись огниво и трут, и зажечь её не составило никакого труда. Келе стоял над дощатой дверцей, закрывающей вход в подпол, пока Марк яростно не шикнул на него. Сделав глубокий вдох, словно собираясь прыгнуть в прорубь, Келе откинул крышку и с опаской заглянул внутрь, держа на вытянутых руках горящую лучину и кол.
- Пусто!- приглушённый досками пола вскрик был полон непритворного облегчения. - Тут только склянки, и какие то…штуки.
- Дай гляну, - оттолкнул его в сторону Марк. Глаза довольно быстро привыкли к угольному сумраку. Земляной погреб был на удивление чист и просторен, хоть и запах снадобий был так густо, что можно было топор вешать. В неверном свете горящей лучины поблескивали пузатые пузырьки из мутно-коричневого стекла, выстроившиеся рядами на простых, деревянных полках. Целая армия пузырьков со снадобьями – от чирей, болеутоляющими, снотворным, вполне возможно, что и приворотными зельями, да и ещё бог знает с чем. Каждый был подписан то ли мелом, то ли алебастровой краской, но Марк не умел читать, поэтому надписи казались ему замысловатыми каракулями. По центру погреба стоял ещё один стол, заваленный травами, бутылочками и деревянными дощечками с чернеющими на них завитками таинственных символов. Вся дальняя стена была завешана такими же дощечками, среди которых виднелось несколько берестяных свитков и глиняных табличек.
Марк, не раздумывая, спустился вниз и собрал их столько, сколько мог унести.
- Что ты делаешь? – забеспокоился Келе. - Положь на место! Это же колдовское!
- Это её записи, – отрезал Марк, передавая охапку дощечек наверх. - Сумеем прочитать, возможно спасём свои шкуры! Меньше болтай, лучше разыщи сумку какую или полотнище…
- Отец меня убьёт, если узнает, – обречённо простонал Келе, но послушно побежал искать сумку.
- Марк, никто из нас не умеет читать, – попробовал протестовать Глошек. - Да и написано здесь не по-нашенски.
- Закрой пасть и помоги. Это твоя идея была проткнуть ведьму осиной? Твоя. Она провалилась, как скоро провалишься подпол и ты, если не станешь меньше жрать и умничать. Теперь моя очередь. Бери эту пакость и тащи к Келе!
Толстяк понуро принял очередную охапку и исчез следом за Келе. Марк пошарил ещё немного: кто знает, какая из этих дощечек испещрённых витиеватыми символами могла спасти их жизни? Ещё раз окинул взглядом стол со стоящим на нём масляным светильником, исключая возможность пропустить именно ту табличку или свиток, который поможет им спастись. И только он хотел выбраться наружу, уже поставил ногу на первую ступеньку, ведущую наружу, как внезапный порыв ветра, с грохотом захлопнувшейся двери выгнал из хижины большую часть дневного света. Ветер пронёсся по комнате, нырнул в подпол, закрыв за собой дощатую крышку люка, и без труда загасил догорающую лучину в руке парня, оставив того в кромешной тьме.
Марк замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сверху неслись встревоженные крики друзей, но он напряжённо вслушивался в сухой шелест, раздававшийся из дальнего конца погреба. Шелест удивительным образом складывался в слова:
«Я усвоила урок, Марк. Теперь твоя очередь. Думаешь, эти записи как-то помогут вам? Вас не спасёт ничто – ни рецепты моих зелий, ни ваш всемогущий бог. Однако, я дам вам шанс, которого вы не оставили мне» - парень ощутил, как нечто метнулось через весь погреб и, быстрее чем он успел моргнуть, оказалось совсем рядом. Его обдало волной нестерпимой вони – подгнивающего, пережаренного мяса. Шёпот раздался над самым его ухом:
«Моя госпожа живёт в этих лесах. Карту вы найдёте на одной из табличек. Благодаря ей я могу сейчас ходить среди вас. Хотите, чтобы деревня выжила: вам нужно отнести ей хлеб, замешанный на вашей проклятой крови. Как многие годы делала Лили, а после неё и я, оберегая ваши жалкие жизни от её гнева. Не справитесь: лес проглотит деревушку быстрее, чем луна станет полной. Если госпожа найдёт в ваших никчёмных душонках хоть каплю добра и примет подношение, вы останетесь живы»
Правая рука Марка скребла по доскам люка, который никак не поддавался. Кол остался лежать наверху, где слышались отчаянные вопли друзей. Они доносились до сознания, словно через слой плотной патоки. Шёпот был так близко, что Марк буквально чувствовал движение воздуха, создаваемое шевелящейся челюстью. Но что его пугало ещё больше: он не ощущал от притаившегося во тьме мертвеца ни злобы, ни ненависти. Только игривый азарт. Ведьма забавлялась.
«У вас три дня. И каждый из них, будет стоить жизни тех, кого ты любишь. Поторопись, иначе не останется совсем никого…»
Когда Марк готов был потерять сознание от ужаса, шёпот столь же внезапно и быстро, переместился обратно в дальнюю часть подпола. Парень даже ощутил нечто вроде удивления: как она миновала стол, даже не опрокинув светильник?
«Едва не запамятовала…» - ведьма издала подобие сухого смешка, похожего на треск горящего хвороста:
«Колышки-то, прихватите с собой: хлеб будет манить всю нечисть в округе запахом ваших душ. Потеряете хлеб – потеряете души. Не буду желать удачи…»
Всё прекратилось так же быстро, как и началось: шёпот и запах растворились в тугом порыве воздуха, с треском сорвавшим часть пола вместе с крышкой люка и разнесшим половину дома, далеко разбросав солому с крыши, разорвав все пузыри на окнах и сорвав дверь с петель. Марк свалился на земляной пол, оглушенный и ошеломлённый.
Сверху сыпались песок и солома. В ушах звенело так, что озверелый вой Глошека, казался ему далёким комариным писком. Ещё дальше слышались вопли Келе, который звал Марка. Но отвечать ему было так сложно, словно рот залили расплавленным оловом:
- Я в порядке, – выдавил Марк, увидев бледные лица друзей над краем дыры, в которую превратился вход в погреб. У Глошека на лбу красовалась огромная шишка, у Келе с кончика носа капала кровь.
- Что это было?- тяжело и натужно дыша, прохрипел Глошек:
- Как будто бы ураган прошёлся!
- Марика, – кратко объяснил Марк, с трудом поднимаясь на ноги.
- Пресвятая дева Мария!- охнул Келе, когда он вылез из погреба. - Это плохо… это очень плохо!
Марк непонимающе уставился на Глошека, который зажал рот от ужаса:
- Что? Что не так?
- Твои волосы, – прошептал Келе. - Седые! Прямо как у моей бабки!
- Дурни, – облегченно выдохнул Марк:
- Я уж подумал, что ведьма у меня на закорках, или бревно из головы торчит, - он дрожащей рукой провёл по волосам:
- Что, прямо-таки, совсем седые?
- Как мукой притрушенные, - подтвердил Глошек:
- Неужто, она такая…страшная? Она говорила с тобой? Хотела убить?
Марк не ответил. Молча, подошёл к вороху табличек, которые парни успели загрузить в большой мешок толи из-под крупы, толи ещё чего-то. Мешок перевернулся, и большая часть деревяшек рассыпались по всему полу. Искать долго не пришлось: табличка с картой обнаружилась очень быстро. Марк с любопытством осмотрел выжженные на её поверхности линии и значки.
- Кто из вас умеет печь хлеб?- обернулся он к друзьям. – Или читать карты?
***
В эту пору дня, почти все жители выбирались на поля – вот-вот должен был начаться сбор урожая, и работы хватало на всех. Если бы не переполох, вызванный гибелью их пастора, парни тоже были бы сейчас на поле с родителями. Вместо этого, они по очереди тащили тяжёлую кадку с мукой, которую Глошек стащил из дома. Несли они её к домику ведьмы- единственному месту, где их точно не станут искать, и где они смогут испечь проклятый хлеб.
Пока они шли в деревню, а затем добирались обратно к домику Марики, Марк объяснил условия, которые выдвинула им ведьма, поэтому лица у всех троих были крайне серьезные – что Глошек, что Келе могли бы отказаться давать свою кровь. Достаточно было бы и одного хлебца, но друзья решили, что так не годится: они заварили эту кашу вместе, не остановили Марка, когда он шёл к Преподобному.
Все трое стояли над мисками с мукой, словно подготавливая ту часть себя, которую собирались отдать таинственной «госпоже». У каждого в глазах отчётливо читалось: «что мы, во имя всего святого, делаем?». Но присутствовал и решительный, лихорадочный блеск - каждому было что терять. Было за что отдать душу. Наконец, Глошек достал с печи три глиняные миски, и насыпал в каждую муки.
Марк вытащил из-за пазухи кривой нож Гжегожа. Почти одновременно, все трое вытянули руки - каждый над своей миской. Глошек зажмурился.
- Готовы?- нервно поинтересовался Марк. Оба отрицательно покачали головой в ответ:
- Я тоже.
Лезвие прошлось по его руке, оставив тонкую красную линию, которая почти мгновенно набухла кровью. Обжигающе-горячая струйка потекла по пальцам и закапала в миску, разбрасывая крошечные рубиновые шарики по сыпучей поверхности. Мука плохо впитывала кровь, и та собиралась в небольшом углублении по центру.
- Режь уже, – чуть не плача, простонал Глошек. Марк, с трудом оторвав взгляд от миски, полоснул лезвием по пухлой, серой от пыли ладони друга. И, не давая себе времени, чтобы пожалеть пустившего слезу Глошека, провёл ножом по узкой кисти Келе. Тот лишь зашипел и крепче стиснул зубы.
- Сколько нужно крови? – спохватился Глошек, когда в его миске собралась солидная лужица с комками муки, всплывшими в ней. Марк задумчиво пожал плечами:
- Не думаю, что очень много. Наверное, чтобы хлеб приобрёл…вкус. Глошек, ты точно сможешь испечь этот хлеб?
- Крови будет мало, чтобы замешать тесто только на ней. Надеюсь, эта «госпожа» не будет против, если я добавлю воду? В остальном - никаких проблем. Затопите печь, а дальше я справлюсь.
Парни рассеяно наблюдали, как толстяк тщательно замешивает тесто, как кладёт получившиеся три буро-коричневые лепёшки на лист железа, смазанный маслом, и засовывает в печь. Мысли в голове путались, наскакивали одна на другую. Все эти «что, если?» сводили с ума не меньше, чем поваливший из печи отвратительный запах. Он мало чем отличался от запаха любого другого выпекаемого хлеба, если бы не обстоятельства.
Келе нервно кусал губы и постоянно теребил льняную повязку, которой перемотал себе руку. Марк лениво водил ножом по колу, осыпая пол тоненькой, как волос, стружкой. Глошек угрюмо пялился в огонь, изредка шевеля кочергой жар в печи.
Наконец, Марк не выдержал:
- Нам нужен Ян, – заявил он, откладывая в сторону нож. - До захода солнца не так долго, а этот лягушонок единственный, кто может прочесть эту карту!
- Я лучше просто дождусь, пока ведьма не оторвёт мне башку, – горько усмехнулся Келе. - С чего ты взял, что этот сученок станет нам помогать?
Ян был младшим сыном войта. Его лично учил преподобный Томаш, и он действительно мог бы прочесть и карту и надпись на табличке. Проблема была в другом: если и существовал в этом мире чертёнок, способный испортить жизнь всем живым существам в округе одним своим появлением на свет, то это был он. Его не раз застукивали над замученными курами, собаками и кошками. Владельцы несчастных зверей шли жаловаться к Калебу, но тот лишь блаженно улыбался в ответ и, с нежностью глядя на полные слёз невинные глазенки своего отпрыска, заявлял, что «Дитя любопытное и просто постигает мир таким способом. Или вы в детстве мухам крылышки никогда не отрывали?» А мелкий деспот хныкал, и божился, что больше так не будет. Каждый в деревне был уверен, что остаётся лишь вопросом времени, когда маленький изверг вырастет, куры с собаками перестанут его интересовать, и он возьмётся активно «постигать мир» с помощью убийств и пыток себе подобных. По крайней мере, так продолжалось до недавних пор. Прошлой зимой дочь мельника получила самодельной стрелой прямо в то место, которое приказал ему показать любопытный Ян. Стрела оказалась недостаточно острой и тяжёлой, чтобы нанести серьёзный вред, но несчастная Беата целый месяц ходила, прихрамывая, с перевязанной под подолом кормой. Что прекраснее всего, об этом случае знали только трое: Ян, Беата, и Марк, которому девушка, питавшая нежные чувства, пожаловалась. Ян слёзно просил не говорить отцу. Преподобный только начал заниматься с ним и повелел войту быть строже с сыном. Теперь отец не закрывал глаза на провинности чада и мог всыпать, как следует. Тем более, если речь шла о таких пикантных «шалостях». Неизвестно, в кого чертёнок удался характером, но с флегматичным и откровенно глуповатым Калебом, они были похожи не больше, чем ослица со ступой. Несмотря на все свои странности, Ян был невероятно хитёр и не по годам умён: Гжегож не раз ставил его Марку в пример, говоря, что если бы непутёвый подмастерье кузнеца учился так же быстро, как сынок войта, давно уже смог бы ковать подковы лаптем. За это Марк ненавидел чертёнка ещё пуще и не упускал случая наподдать заносчивому Яну. За что и сам бывал бит. И случай с мельниковой дочкой давал ему неограниченный простор для шантажа.
- О, уж доверьте это мне, – зловеще усмехнулся Марк. - Он не просто прочитает это, он пропоёт каждую буковку, как лучший придворный герольд !
Яна они обнаружили за любимым занятием: чертёнок пытался изловить очередную дворнягу, имевшую неосторожность попасть в его поле зрения. Пёс спасался бегством, поджав хвост, но прыткий мальчуган не отставал, стараясь загнать добычу в подворотню и накинуть на шею уже подготовленную верёвку.
- Ба! Кого я вижу, – преградил ему путь Келе. - Это же наш любимейший принц, его высочество пан Янош! – он комично изогнулся в неуклюжем реверансе:
- Не уделите ли вы, милостивый государь, немного своего драгоценного времени?
- Исчезни с глаз, – огрызнулось «его высочество», пытаясь обогнуть вставших на пути парней. - Пшли вон, лапотники! – возмутился он, видя, что так просто не отделается. - Не то папке расскажу, он вас на ремни распустит!
- Но-но-но! – погрозил ему пальцем Глошек:
- Нам тоже есть, что рассказать твоему папке, так что на ремни нас распускать будут вместе, стрелок наш, непутёвый
Это поубавило пыл юного «принца». Хоть он и продолжал злобно зыркать, перебегая взглядом от одного лица к другому. Наконец, поняв, что его просто так не отпустят, он встал в горделивую позу, скрестив руки на груди и задрав подбородок:
- Ладно, минутка у меня найдётся, чево вам от меня надо? Что у тебя с волосами? Ты в муку макушкой влез, что-ли? И, что это за дрыны у вас? Решили шатёр ставить?
Марк ничего не ответил. Молча вытащил из-за пазухи табличку и протянул ему:
- Прочесть сможешь?
Ян, наморщив лоб, некоторое время разглядывал вещицу со всех сторон:
- Где вы это достали? Украли? – удивлённо поинтересовался он.
- Не твоё дело, – почти хором ответили парни
- Ну, раз не моё, – пожал он плечами, протягивая табличку обратно:
- Значит, можете иттить ко всем чертям!
- Вначале заглянем к твоему папке и спросим, что он слышал о том луке и стрелах, что ты прячешь у старой мельницы, – гаденько улыбнулся Марк.
- Думаешь, он поверит вам больше, чем мне? – остренькая, как у куницы, физиономия паренька стала яростно пунцовой.
- А Беате он поверит, – спокойно возразил Марк. - Это та, которая не захотела перед тобой юбку задирать, помнишь? У неё до сих пор шрам на заднице.
- Ладно, шельмецы, ладно!- сдавшись, тяжело вздохнул Ян. - Дайте немного времени, сейчас переведу вам, неучи поганые, вашу поганую…что это вообще такое? – он вновь повертел табличку, но уже с явным интересом.
- Это ты нам скажи. Мы же неучи, – с вызовом вздёрнул нос Келе.
- Написано на латыни, – вновь нахмурился паренёк и зашевелил губами, перечитывая по слогам надпись на лицевой стороне деревяшки. Вдруг лицо его прояснилось, и он оживлённо взмахнул рукой с табличкой, едва не разбив Глошеку нос:
-Хо-хо! Да это же сказка! Ещё и интересная!
- И о чём она?- заглядывая через его плечо, нетерпеливо поинтересовался Марк:
- Скажу, если оставите дощечку мне, – надул щёки Ян
- Мы тебе целый мешок таких дощечек притащим, если ты поскорее расскажешь, что там написано, – подмигнул ему Келе.
- Правда? – недоверчиво почесал затылок Ян:
- Ну, значится, сказано тут, что живёт в лесу жуткое чудовище – костяная ведьма. А лес её, аккурат с нашей деревней граничит. Вот, видали? Тут нарисовано, - он ткнул в обратную сторону дощечки:
- И она не хочет, чтобы люди жили в её владениях, не нравится это ей. Но нашлась среди жителей другая ведьма – добрая - и заключила уговор, что будет поддерживать мир и согласие между лесом и людьми. Не даст рубить деревьев больше чем нужно, не даст охотникам зверья убивать больше, чем надобно для пропитания. И присягнула костяной ведьме на верность своей душой, поделившись хлебом и кровью, – Марк инстинктивно потрогал небольшой хлебец, который спрятал за пазухой. Вот зачем он нужен, оказывается. - И каждая следующая ведьма, живущая в деревне, должна точно так же присягать своей кровью и душой на верность хранительницы леса и кормить её хлебом каждую новую луну, иначе лес сожрёт деревню. Вот так и написано.
- А, карту читать умеешь?- Марк забрал из его рук табличку:
- Где эта хранительница обретается, как её найти?
- Сбрендил что ли? – рассмеялся паренёк:
- Это же бабкины выдумки! Нету никакой костяной ведьмы, это сказки! Нашу вон, - спалили, и лес никого не сожрал. Или ты впрямь веришь в эту чушь?
- Ага, никого, как же. Кроме Томаша, – пробормотал Келе, но Ян его не расслышал.
- Так и знал, что не умеешь, – язвительно ухмыльнулся Марк. - А гонору сколько было, да парни?
- Знамо дело умею, – выпятил губу Ян, заносчиво вырвав дощечку из рук Марка:
- Смотри сюда, – он повертел табличку, повертелся сам, пока не встал лицом к опушке, вновь нахмурился, бегая глазами по замысловатым линиям, выжженным на дереве:
- Значит это, – он ткнул пальцем в маленький, чёрный квадратик в уголке карты. - Это хижина покойной Марики, а это, – палец прошёлся по изогнутой линии. - Это опушка леса. Вот эти чёрточки – тропы. Видите? Одна берёт начало сразу за хижиной, у опушки, и ведёт к большому дереву где-то на болотах. Написано: «custos lignum»- «Хранительница» тобишь. Теперь отстанете?
- Это далеко?- встревожился Глошек. - Скоро стемнеет, я не пойду в эти топи ночью!
- Точно сбрендили, – констатировал Ян, повертел пальцем у виска и дал стрекача. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии насмешливо выкрикнул:
- Чтоб вас черти сожрали в лесу, холопы! – и скрылся за углом.
Марк сочно харкнул на то место, где стоял мелкий подонок, развернулся на пятке и зашагал прочь.
- Ты хочешь идти сейчас? – ужаснулся за его спиной Келе:
- Помнишь, что сказала ведьма? Вся нечисть захочет полакомиться этим хлебом! Это самоубийство!
Марк оглянулся на друзей, которые и не думали идти следом:
- А ещё я помню, что ведьма обещала убивать по одному близкому мне человеку каждый день промедления. Не пойдём, считай совершим убийство. Уж не знаю как вы двое, если с матерью что-то случится, простить себя я не смогу.
- Буря собирается, – тихо, но отчётливо возразил Глошек. - Этой ночью я видел сон, в котором умер. В бурю.
Марк невольно поёжился: он тоже видел кошмар. В нём был огонь, дождь и кровь.
- Я тоже видел, – подтвердил Келе его опасения. - Это было как наяву. Это вещий сон!
- Какая разница!- не выдержав, яростно гаркнул Марк. - Мы сдохнем в любом случае! Или до вас ещё не дошло? – он злобно пнул коровью лепёшку, разбросав вокруг куски навоза:
- Хоть пойдём к ведьме, хоть ведьма сама придёт за нами – нам по-любому несдобровать! Уж лучше я хоть что-то попытаюсь сделать, чем сдохну, сидя на заднице! Не хотите идти? Хрен с вами: пойду один.
Он покрепче затянул кушак , сбросил остатки навоза с носка лаптя, и, не оглядываясь, зашагал в сторону опушки. Внутри пылал пожар из смеси жгучей обиды и ярости, который, однако, довольно быстро утонул в ледяном ужасе от одной мысли идти в одиночку на болота. Обернувшись, он некоторое время с надеждой смотрел на друзей, всё ещё стоявших в подворотне, и о чём то оживленно споривших. Они могут отказаться и не идти – это их право. Разве не его упёртость и гордыня завели Марику на костёр? Он досадливо сплюнул и поспешил скрыться за очередным плетнем: ещё заметят, решат, что сдрейфил. Дудки! Если ему суждено погибнуть в одиночку, он сделает это достойно. Хоть, конечно, и предпочёл бы не менее достойно вернуться обратно живёхоньким.
***
Иногда так случается, что надежды оказываются не напрасными: друзья нагнали Марка, когда он уже отыскал тропку и стоял, собираясь с духом. До захода солнца осталось совсем немного, но это не имело значения – небо на западе уже было по-ночному тёмным. Скрытые свинцовой ватой громадных, словно горы, туч, вдалеке полыхали голубоватые вспышки молний, но гром доносился лишь едва слышным, недовольным ворчанием. Стена леса, до которой от хижины ведьмы было рукой подать, стояла черным, безмолвным гребнем. Тишина сгустила воздух до состояния патоки, убивая каждый звук ещё в зародыше - поэтому Марк и не услышал шаги друзей. Он подпрыгнул от неожиданности, когда раздался голос Глошека, окликнувший его. И не смог скрыть улыбки облегчения.
- Что, решились-таки? - похлопал он по плечу толстяка.
- Ну… - замялся тот. - Мы подумали, и… Знаешь, жизнь иногда может надавить сильнее, чем обычно. И от того, выдержишь ты или сломаешься, зависит то, какой она будет дальше.
- Да ты прям хвилософ, эк как мудрёно загнул!– изумлённо хохотнул Марк, шутливо толкнув засмущавшегося Глошека. - Но, псякрев, мудрёно, или нет, но чертовски верно. Уж я, грешным делом, решил, что вы способны меня бросить!
- Прости, – буркнул Келе. – Я понял, что должен идти. Чем бы это не кончилось. Если что-то произойдет с Анной, я до конца жизни буду проклинать себя за слабость. Ты прав: сидя на заднице я целее не буду, но и родных под удар подставлю. Просто… всё это жуть как страшно.
- Жуть как страшно, – серьезно согласился Марк. - Как ни крути, затея не из лучших. Даже хуже, чем кататься на корове. Правда, Глошек?
Хоть на миг, пусть и нервная, но всё-таки улыбка, появилась на бледном лице друга и тут же растаяла без следа – горизонт разорвала чудовищная лента голубого света.
- Давайте держаться поближе, – дождавшись, пока пророкочет громовой раскат, вздохнул Марк. - Я пойду первым. Стараемся не шуметь и не отставать. Усекли?
На опушке, где сосны стояли не слишком густо, было всё ещё достаточно светло. Под ногами похрустывала хвоя, покрывшая узкую тропку толстым, пружинящим слоем. Они часто бродили здесь в поисках земляники и грибов.
Прошлым летом умудрились заблудиться и три дня плутали в поисках тропы. Лес всегда казался таким приветливым, тёплым, знакомым. Даже когда они шли целую ночь, вслушиваясь в каждый шорох, а затем и вторую ночь – неимоверно уставшие, потерянные и разбитые. Даже тогда лес не казался враждебным или опасным. Но не в этот раз: поднявшийся ветер шипел, продираясь сквозь колючие ветви сосен, подхватывал с земли и бросал прямо в лицо сухие иглы и стебли пастушьей сумки. Густые побеги папоротника пригибались к самой почве, словно в тщетной попытке спрятаться от надвигающегося ненастья. В спину упирался буквально осязаемый взгляд, и, хоть ему очень хотелось обернуться, Марк старался не отрывать взгляда от едва заметной тропы под ногами, покрепче сжимая чёрствую лепёшку за пазухой – внутри поселилось странное беспокойство за неё. Хлебец ощущался, как часть него самого – вроде ещё одной ноги, только гораздо важнее.
Вскоре тропа пошла под уклон, воздух приобрёл тот непередаваемый запах, который каждый, кто хоть однажды бывал на болотах, опишет, как «запах трясины». У Марка этот запах ассоциировался, как ни странно, с лягушками. С самого детства он думал, что именно так должны пахнуть эти скользкие, холодные, зелено-коричневые твари. Сыростью и гниением. Сосняк сменился густо переплетенными кронами дубов и грабов, окончательно окунув троицу в зелёный сумрак. Тропинка под ногами стала скользкой от влаги, покрылась округлыми кочками, заставив сбавить шаг.
- Кажется, дождь начинается, – кислым, как простокваша, голосом, пожаловался Глошек. Первые капли зашумели по верхушкам, однако до земли не достигли – слишком плотной была листва.
- Я весь крапивой пожёгся, – поддакнул ему Келе. - Ноги уже, как шкурка у жабы! Может, передохнём?
- На том свете передохнём, – прорычал в ответ Марк, остервенело расчёсывая искусанные комарами голени. И добавил, немного сдержаннее:
- Думаешь, мне легко? Некогда отдыхать. Нужно управиться побыстрее. Туда версту ходу, не больше. Отдадим хлеб и домой. Неужто забыли, как заплутали прошлым летом? Тогда ходить пришлось побольше, - Марк, на самом деле, понятия не имел, сколько им предстоит идти. Он сказал навскидку, руководствуясь тем, что до границы, где начинались топи, было немногим меньше версты. Сколько нужно будет пройти по болоту, он не знал. Судя по карте на табличке, где болота обозначались волнистыми линиями, не меньше пяти вёрст. И это его пугало до чёртиков – вот-вот нагрянет ночь, а ночью на болотах, да ещё и в бурю… Лучше в колодец броситься, даже полный ядовитых змей.
Ливень пустился нешуточный: «крыша» из листьев быстро прохудилась, и парни шагали под плотными потоками воды, с трудом отрывая ноги от раскисшей тропы. Вспышки молний вычерчивали каждый листик из нависших над головами крон, неразличимых в опустившейся тьме, вычерчивали своим бледным светом резкие тени на земле. Треск и грохот ударов грома сливался в чудовищную какофонию сродни рокоту камнепада. За голени то и дело цеплялись мокрые листья: их прикосновения напоминали лёгкие поглаживания холодных, липких пальцев, отчего шагать приходилось высоко поднимая ноги.
- Я больше не могу! – чуть не плача, сорвался Келе. - Вы как хотите, но мне нужно передохнуть. Где-нибудь, где мне не будет лить на голову!
Он уверенно свернул с тропы и присел под широкий, замшелый ствол векового дуба, изгиб которого образовывал естественный козырёк.
- Идите сюда, здесь почти сухо!- помахал он друзьям.
Марк не мог сказать, почему он остановил Глошека, в последний момент схватив того за плечо: возможно, интуитивно, или на ум пришёл очень смутный момент его вчерашнего кошмара, но вместо того, чтобы присоединиться к Келе в его укрытии, он упал на землю и повалил за собой Глошека.
-Что ты де… - заикнулся, было, толстяк, но договорить не успел: ослепительная вспышка и грохот заполнили собой весь мир. Марк ощутил, как вздрогнула земля, а в уши словно вонзились раскалённые гвозди – он вскрикнул и схватился за голову. Перед глазами поплыло сине-фиолетовое пятно, не позволяя разглядеть ничего, кроме неясных силуэтов далеко на периферии зрения. Что-то тяжёлое огрело его по спине и ногам, больно вдавив в землю.
- Что случилось? Я умер?- ошеломлённо выдохнул он и испугался, что слышит свой голос как-то слишком глухо и далеко. Он чувствовал, как рука Глошека сжимает его запястье, но свои руки поднести к лицу, чтобы протереть глаза, он не смог.
- Марк! – услышал он голос друга сквозь редеющий кровавый туман в голове:
- Марк! Что это было?!!!
Кажется, у него на спине лежала тяжёлая ветка. Дерево упало? Он беспомощно хлопал глазами, пытаясь сморгнуть наконец это настырное пятно, застлавшее взор жутковатыми переливами несуществующих в природе цветов. Вышло не очень, но зрение понемногу возвращалось. В ушах тоненько пульсировала сверлящая боль, наполняя мозг монотонным жужжанием и звоном.
- Где Келе? – Марк с усилием заворочался и сбросил-таки огромный сук со своего тела. Спина и рёбра тут же отозвались острой болью. Сил придавал жуткий запах – тот самый, который распространялся вчера от костра, на котором горела ведьма:
- Келе! Подай голос, я ничего не вижу!
- Марк! – заскулил Глошек. - С ним что-то случилось?
- Заткнись! Я не знаю!- он на ощупь, оскальзываясь в густой траве, спотыкаясь на валежнике и кочках, подошёл к дереву, под которым прятался Келе. Но дерева не было. Зрение возвращалось куда медленнее слуха, но в глазах прояснилось достаточно, чтобы во вспышках молний разглядеть высокий пень, который остался от дерева. Сердце рухнуло в желудок. Молния. В дерево угодила молния. Вокруг были разбросаны обломки ствола, щепы, ветви и листва. Пень тлел, распространяя ставший Марку ненавистным запах гари.
- Ты цел? Что с Келе?- не унимался Глошек. – На нас упало дерево?
Тело друга он нашёл под большим обломком ствола, чернеющего подпалинами на желтоватой древесине. Дрожащими руками сбросил обломок и в отчаянии прижался ухом к неподвижной груди, облепленной мокрой тканью рубахи.
- Марк!- глухо рыдал Глошек, извиваясь в грязи. - Скажи, что он в порядке!
Келе был не в порядке. Марк чувствовал, как от ужаса и неотвратимости произошедшего тело перестаёт слушаться. Из горла, помимо его воли, вырываются невнятные хрипы и стоны, а кожа немеет, словно он и сам вот-вот умрёт. В голове пульсировала судорожная мысль: Келе нужно закопать в землю по шею. Ведь так делают с теми, в кого угодила молния? Земля забирает в себя всю силу удара, и… Большая, почерневшая по краям рана, на том месте, где раньше были белокурые волосы. Обугленные кончики пальцев, обугленные стопы: Келе был мертв. Ничто не сможет его оживить, так? Почему же в таком случае он открыл глаза и уставился на Марка непонимающим взглядом? Почему его пальцы с силой сдавили его ладонь?
- Ты жив?- ахнул Марк. - Нужно срочно отнести тебя в деревню! Ты ранен. Погоди, сейчас мы соорудим носилки и...
Он дёрнулся к Глошеку, чтобы вытащить его из под упавшей ветки, но пальцы Келе сжались на его руке до боли:
- Я в порядке, – неестественно металлическим голосом заговорил он. - Не нужно боятся, всё будет хорошо, – Марк непонимающе уставился в неподвижные зрачки друга. Казалось, он смотрел мимо. В саму вечность. И взгляд этот отдавался морозом по коже:
- Марк, я в порядке, всё будет хорошо, - Келе, словно тряпичная куколка, подвешенная на нить кукловода, поднялся одним резким движением, так и не расцепив стальную хватку:
- Видишь? Со мной всё замечательно!- его лицо растянулось в чрезмерно широкой улыбке. - И вы будете в порядке. Сейчас, только дождитесь, – его голова упала набок, и он замолчал. Марк резким движением выдернул руку и отступил на шаг:
- Чего дождаться?- заискивающе поинтересовался он, отступая ещё на шаг. Неподвижный взгляд Келе был направлен в другую сторону, но Марк отчего-то не сомневался, что он его видит.
- Помощь уже близко, – монотонно ответствовал Келе, раскачиваясь под мощными струями дождя. - Дедушка этого леса со свитой. Они нам помогут. Они всем помогают. Не нужно бояться!
- Хорошо, Келе, – Марк пытался сохранить спокойствие в голосе, и постепенно отступал к кряхтящему под тяжёлой веткой, Глошеку. - Мы спокойны, и всё хорошо. А кто этот дедушка? И что у него за свита?
- Как, ты позабыл? Мать тебе рассказывала…
Марк судорожно сглотнул. Да, он догадался о ком идёт речь. Мать рассказывала ему, что неосторожных охотников или заплутавших путников могли настигнуть истинные властители этого леса. Леший и его «свита» из десятков пляшучих зелёным огнём, папоротниковых чертей. Они могли задурманить рассудок, завести в топи или в логово волков. Ты умирал и становился очередным зелёным огоньком, слепо следующим за жутким покровителем. Марк бросился к Глошеку и всем весом налёг на обломок дерева, стараясь не упускать из виду неподвижно стоящего Келе.
- Глошек, нужно убираться! Нужно срочно убираться отсюда, иначе нам конец, – судорожно шептал он. - Келе конец, кажется сюда идёт сам леший! Поднимайся скорее!
Вместе они сбросили ветку. Глошек вскочил, тоненько поскуливая, но когда увидел Келе, вскрикнул в полный голос и хотел броситься к нему. Марк едва успел его удержать.
- Нет, он уже мертв! Это колдовство! Нужно прятаться, скорее!
В подтверждение этих слов лес за спиной их мёртвого друга замерцал зеленоватыми сполохами, наполнился шёпотом и стонами. Меж деревьев заструился плотный туман, ощупывая каждую пядь земли призрачными щупальцами. Марк не стал ждать, пока Глошек придёт в себя, схватил его за руку и силой потащил прочь. Тот не сопротивлялся, но и не особо помогал: спотыкался, падал, оглядываясь на каждом шагу и беспрестанно бубнел:
- Марк, нужно помочь! Так нельзя!
Но Марк тянул его всё дальше.
Они успели уйти на расстояние полёта стрелы от поваленного дерева, когда дождь внезапно прекратился: так внезапно, что Марк невольно встал как вкопанный. В повисшей тишине слышались частые удары тяжёлых капель по листьям и земле – остатки дождя стекали с деревьев. Натужное дыхание, казалось, отдавалось чудовищно громким эхо, далеко разносясь по лесу. Глошек, видимо, уже пришел в себя: он охнул и повалил Марка на землю, приложив палец к губам.
Обернувшись, он понял почему: деревья в этой части леса росли достаточно редко, чтобы он мог беспрепятственно разглядеть высокий, корявый пень и стоящего около него Келе. Рядом с парнем возвышалась долговязая фигура, напоминающая человекообразный куст, густо обвешанный бородами лишайника. Вокруг роилось множество бледно-зелёных огоньков – слишком крупных, чтобы быть светлячками. Они плавно порхали над клубящейся поверхностью молочно-белого тумана, струящегося по земле, изредка погружаясь в него, но не подсвечивая, как того ожидаешь, а на миг превращаясь в худую, скрюченную тень, извивающуюся в гротескном танце.
- Боже, они заберут его с собой!- простонал Глошек. Марк с ужасом увидел, как «куст» что-то достаёт своей ветвеобразной лапой из-под рубашки друга и целиком закидывает в то место, где у него, вероятно, находится рот. В ту же секунду, тело Келе рассыпалось прахом, оставив только бледно-зелёный призрак, разевающий рот, словно в тщетной попытке вдохнуть. Все огоньки разом рухнули в туман, и изломанные тени завертелись вокруг в жутком хороводе. Марк беззвучно заплакал, не в силах удержать смесь жалости и животного ужаса. Он бы закричал – О! Как бы он закричал! Во всю силу своих лёгких, чтобы было слышно всюду: и в аду и на небесах!- но два зелёных глаза-уголька лешего смотрели прямо на них.
- Всё в порядке, Марк, – рыдал в самом центре демонического хоровода призрак Келе. - Не нужно боятся! Он всем помогает!
Всё происходило очень быстро, словно в горячечном бреду. И столь же быстро всё закончилось. Резкий порыв ветра запрыгал по верхушкам деревьев, тихонько свистнул меж сучьев, сбросив на землю целый каскад капель. Нечисть замерла, словно прислушиваясь. Марк тоже напрягся, подавив растущий в груди вопль. Леший обернулся, неестественно повернув своё подобие головы под слишком невероятным для живого существа углом, издал некий щелкающий звук, прозвучавший одновременно яростно и досадливо, и в мгновение ока растворился в тумане. Ветер соскочил с деревьев, пронёсся по земле, разметав листья и остатки тумана, и повеял в лица друзей вонью горелой плоти. Лес стал гораздо темнее и тише.
- Что-то приближается, – икнув, выдавил Глошек. - Эти твари…испугались? Что может их напугать?
- Нужно идти, – поднявшись, коротко и глухо выговорил Марк. - Нужно идти дальше.
- Нет, – ужаснулся Глошек. - Лучше спрячемся, – он затравленно повертел головой. - Они хотят сожрать этот чёртов хлеб! Я не хочу…чтобы…
Его губы задрожали, он готов был вновь расплакаться:
- Я не хочу как Келе…
Звонкая оплеуха заставила его покачнуться и непонимающе уставиться на друга. Слёзы брызнули из глаз, но раскрасневшееся лицо, покрытое толстым слоем грязи, сменило маску паники на искренние и чистые непонимание и обиду. Марк, сам того не ожидая, крепко обнял друга:
- Прости, что втянул в это, – прошептал он ему. - Но нам нужно идти дальше. Это Марика. Она не пустит нас обратно. И спрятаться не выйдет. Они нас из-под земли достанут.
Он вложил в дрожащую руку Глошека оброненный кол – единственное оружие, которое у них было, сам принялся искать тропку.
***
Ночь не заставила себя ждать: идти приходилось практически на ощупь, спотыкаясь и падая. Происходящее казалось плохим сном, отчаянно жутким кошмаром – бездонным, давящим толщей неотвратимости, из которого вынырнуть в реальность никак не выходило. Марк чувствовал, что его одежда стала вдвое тяжелее от грязи и воды. Новенькие лапти он потерял очень скоро: один забрало болото, жадно сдернув его с ноги, противно причмокнув скользкой няшей , второй за ненадобностью он сам вышвырнул в топь. Ноги гудели и саднили от усталости, превратившись в два невероятно тяжёлых куска мяса – негнущихся и чужеродных. Они ощущались чужими, и только пульсирующая боль от каждого движения рушила эту иллюзию. Оба изнемогали от жажды, мечтая наткнуться на чистый ручей или родник, что казалось столь же невозможным, как и шанс выбраться живыми из этого гиблого места.
Тропка давно уже перестала быть тропкой: теперь это была цепочка торчащих из мутной воды кочек и пучков сухой осоки, плотно окружённые мочажинами и рыхлыми топями. На то, что это всё же хоженое место, ясно указывали изредка попадавшиеся брёвна, уложенные прямо в чавкающую трясину. Тишина рвалась по швам от разнообразия звуков: целый хор лягушек яростно распевал, аккомпанируя трелям земляных жаб. Изредка заставляя сжиматься каждый мышц, над болотом разносился рёв разъярённого буйвола, который принадлежал вовсе и не буйволу, а небольшой, серо-коричневой птичке с длинной шеей, в народе именуемой выпь. Жизнь бурлила, шелестела, стрекотала, ухала и постанывала, не обращая никакого внимания на двух людей, столь бесцеремонно вторгшихся в её владения. Лишь комары несказанно радовались добыче, жужжащим роем облепив ребят.
Марк ещё никогда не заходил так глубоко в лес и даже представить не мог, насколько он, оказывается, велик. Бледно-голубые болотные огоньки, в народе прозванные «свечой мертвеца» периодически всплывали из мутных глубин, и они невольно замирали, ожидая услышать душераздирающие крики Келе. Но это были не те бесы, что забрали их друга. Это были обыкновенные блуждающие огни, которые Марк часто видел и на их деревенском кладбище . Мать говорила, что это неупокоенные души, и они иногда указывают места, где зарыт клад. Только клад, как правило, проклят и вряд ли принесёт счастье и радость нашедшему. Чем бы ни были эти огоньки, они позволяли хоть немного разглядеть замшелые, дуплистые стволы умирающих берёз и чахлых сосенок, окруживших просто исполинские деревья, которые Марк узнать не смог. Самое мелкое из них вряд ли смогли бы обхватить пятеро Гжегожев, а его ребристая кора так густо укуталась в рыжий мох, что дерево больше напоминало покрытую бурой шерстью титаническую ногу древнего великана.
- Мы же не заблудимся?- голос Глошека вырвал его из состояния притупленного шока, заставив дёрнуться и едва не отправиться прямиком в трясину:
- Не думай об этом, – судорожно балансируя руками, посоветовал Марк: - Лучше представь, что всё закончилось, мы вернулись домой, и ты забрался на печь, где тепло и сухо, а мать ворчит, что ты угваздал свой камзол…
- Ох, Марк, так ещё хуже, – вздохнул в ответ Глошек. - Вернёмся, ведь, только мы вдвоем. Что мы скажем матери Келе? Как посмотрим в глаза его отцу? Они даже похоронить его не смогут!
По спине пробежал целый табун мурашек: Марк только сейчас понял, что слышит за спиной шаги и сопение ДВУХ человек. Раньше вторым был Келе, но кто был сейчас?
Они остановились около огромного пня, раскинувшего корявые корни далеко вокруг – вся верхушка пня слабо светилась призрачным светом гнилушек, создавая впечатление, что пень тлеет изнутри.
- Марк, я больше не могу, – простонал Глошек и привалился к увитой бородами лишайников корявой поверхности коряги.
- Можешь, Глошек, я знаю. Ты сильный – как мог подбодрил его Марк:
- Вспомни, кто вывел нас из лесу, когда даже я сдался?
Это была правда: когда после трёх дней бесцельного блуждания меж бесконечной череды деревьев Келе и Марк обессиленные валялись под сосной, утратив всякую надежду, именно Глошек проделал последние сто шагов к охотничьей тропе. Они готовы были плюнуть на всё, и ждать спасении сидя на одном месте, в то время, как спасение было всего в ста шагах от них. Кто знает, нашли бы их, или нет.
- К тому же, ты говорил, что твой сон вещий? Буря ушла, а ты всё ещё жив …
- Лишь наполовину, - угрюмо подметил Глошек. - Дай мне немного отдышаться, и пойдём дальше.
Отдышаться он не успел: под его спиной что-то хрустнуло, и он, потеряв точку опоры, нелепо взмахнув руками, рухнул прямо в чёрную, подёрнутую ряской воду. Марк тут же бросился вытаскивать барахтающегося и орущего во всё горло друга.
- Тут нет дна! – отплевываясь и фыркая вопил тот. - Вытащи меня скорее! Я тону!
Скользкие корни были не лучшей опорой, а Глошек весил в полтора раза больше Марка, что создавало иллюзию, словно кто-то тащит толстяка под воду.
Через минуту он стоял на том, что в этих местах считалось твёрдой землёй, и громко стучал зубами – то-ли от холода, то-ли от ужаса.
- Ещё бы чуть-чуть и в-все… - немного заикаясь, выговорил, наконец, Глошек, отдышавшись и отодвинувшись подальше от воды:
- М-мне показалось, ч-что там нет дна, и… что-то хватало меня за ноги…
Он вдруг побледнел и выпучил глаза:
- Господи, нет! – заскулил Глошек, хлопая себя по брюху. - Нет, пресвятая Богородица! Только не это …
- Что ещё? – напрягся Марк. - Пиявки?
- Нет, хлеб!- завопил толстяк и, упав на колени, стал шарить руками под водой, шепча, словно заклинание: «Нет, нет, нет…»
У Марка неприятно засосало под ложечкой: на расстоянии вытянутой руки от Глошека ряска вспучилась, и в неверном свете гнилушек на поверхности показалось нечто сморщенное, слизистое, цвета перепачканного в пепле рыбьего брюха. У этого нечто было два сияющих серебром, мёртвых глаза (Марк с отвращением заметил прилипшие листочки ряски к поверхности глаз) и утыканная иглообразными зубами узкая пасть. Глошек тоже увидел чудище: вскрикнул и отпрыгнул от воды, словно ошпаренный. Монстр неспешно вытащил узловатую лапу и продемонстрировал застывшим от ужаса парням раскисший шмат грязно-коричневого теста, сплошь покрытого болотной тиной и мелкими водорослями. И столь же неспешно закинул его в пасть и проглотил, не жуя. Толстяк дёрнулся в сторону твари, но так и замер с вытянутой рукой. И тут же отвратительная морда болотного монстра начала меняться: складки разгладились, вздулись припухлости вокруг рта, обозначив линию губ, которых раньше не было, нос огромной каплей образовался на лбу и «стёк» на своё законное место. Лишь зловеще сияющие круглые глаза и частокол тонких зубов никуда не делись.
Желудок скрутило спазмом, но Марк с утра росинки во рту не держал, и лишь поэтому его не вывернуло наизнанку от осознания: болотный монстр завладел лицом Глошека.
Марк схватил безвольно застывшего друга за плечо и развернул к себе... И закричал. Круглое и белое, словно полная луна, лицо было неестественно пустым и гладким: как если бы художник, рисовавший портрет забыл добавить глаза, нос, рот, оставив лишь пустое место без намёка на человеческие черты.
Он отшатнулся и упал, запнувшись об изгиб корня. Почти в тот же миг всё вокруг затрепетало от мощного порыва ветра, и ночь наполнилась отвратительным – сухим, словно потрескивающие в жаровне угольки – хохотом, и запахом гари:
- Уже полночь, Марк! – услышал он такой же сухой, надтреснутый голос где-то вверху, за плотным слоем болотных испарений. - Пришло время прощаться с другом!
Прежде чем он успел отреагировать, две чёрные лапы, напоминавшие обугленные ветки, сомкнулись на плечах беспомощного Глошека, и в мгновение ока тот стремительно унесся ввысь, скрывшись в завихрившемся тумане.
Из пересохшего горла невольно вырвался вздох отчаяния: словно целый кусок – очень важный кусок – оторвался от самой сути Марка и бесследно исчез, оставив невероятно огромную пустоту, затягивающую в себя все мысли. Он встал на колени, ожидая, что смерть сейчас придёт и за ним. Но вокруг воцарилось всё та же безмятежная суета ночных болот. Он остался один: даже жуткий болотный монстр, издав несвязный квакающий звук, исчез в глубине, взмахнув, словно на прощание, многочисленными серо-голубыми щупальцами.
Сознание рисовало отрывочные, несвязные картинки – плотная дымка ядовитых миазмов, блеклый свет гнилушек и блуждающих огней, коричневая жижа по пояс… Ноги несли Марка всё дальше, хоть он и не понимал куда. Словно лишённая воли марионетка, он вытаскивал ногу из засасывающей грязи, переставлял её, погружая в отвратительную кашу из скользкой грязи, и проделывал то же самое со второй. Время прекратилось в обрывочную, спутанную череду звуков и неясных вспышек, когда боль становилась особенно острой и назойливой, возвращая краткую ясность в тяжёлую, воспалённую голову.
Кажется, он слышал голос Марики:
- Марк, эй, Марк!- говорила она где-то глубоко внутри его черепа. - Не хочешь выпить со мной? А затем, можем вместе упасть в эту чёрную и вязкую тьму, что клубится на самом краю подступающего безумия. Будет весело! Или, ты совсем не уважаешь меня?...
Вокруг сгустились запахи горелого мяса и волос, тошнотворно переплетаясь с серным запахом торфянника. Левой рукой он вцепился в тряпицу, в которую был завёрнут его хлеб, неприятно скользивший под пальцами от впитавшейся влаги. Правая рука сжимала заострённый кусок дерева, казавшийся ничтожно несущественным и абсолютно бесполезным перед лицом того, к чему он медленно, но неуклонно приближался. Здравый смысл растворился в ядовитых испарениях, кишевших десятками невразумительно бормочущих голосов, ярко-красных угольков глаз и мелькающих теней. Все они тянулись к нему, желая забрать к себе.
Но прежде чем Марк сдался окончательно, под ногами ощутилась твёрдая земля. Из последних сил он взобрался на небольшой пригорок и оказался у ветхого, покосившегося крыльца. Над крыльцом пылал неестественно красный фонарь, и его света было достаточно, чтобы Марк смог разглядеть, что крыльцо располагалось не у дома, а у подножия гигантского дерева, верхушка которого терялась в пелене болотных испарений, образующих непроницаемую «крышу». В стволе же находилась и небольшая дверца, практически сливающаяся с черной бугристой поверхностью коры. Сквозь щели в неровно обработанных досках пробивался такой же ядовито-красный свет, как и от причудливого фонаря. Он же лился из единственного круглого окошка, расположившегося довольно высоко от земли.
Крыльцо состояло из трёх ступеней, и Марк с трудом смог их преодолеть. Дверь распахнулась прежде, чем он успел в неё постучать. Он слишком устал удивляться, поэтому просто вполз внутрь залитого кровавым светом, дерева. Словно погрузился в окровавленные внутренности гигантской туши.
Глазам было невыносимо видеть чрезмерный контраст, создаваемый необычным освещением. Свет давали ещё три фонаря – точно таких же, как и снаружи – развешанные под сводом тесной, округлой комнатки. Никакого облегчения после зелёно-голубого мельтешения болот Марк не ощутил – он предпочёл бы абсолютный мрак. Ведь в свете необычных фонарей, он мог во всех деталях разглядеть гротескную фигуру, оплетённую тонкими корнями, словно паук в коконе. Это было человекообразное существо – до безумия худое и тонкое, совершенно непропорциональное. Если у существа и была кожа, то она была слишком туго натянута на узлы суставов и иссохшие, жилистые мышцы – можно было без труда разглядеть каждую жилку, каждый узелок и впадинку. А его лицо, обрамлённое клоками спутанных волос, представляло собой ощеренный череп с сияющими красным, провалами глазниц.
Марк не ощущал страха. Только ненависть.
- С чем пожаловал, Марк? – проскрежетало существо. - Смерти ищешь? Или надеешься на помощь?
- Я принёс это, – он протянул хлеб ведьме. - Я ничего не ищу. Хочу только, чтобы нечисть отвязалась от моей деревни!
Он старался говорить ровно, но перед глазами стоял рыдающий Келе в самом центре жуткого хоровода. И Глошек, ощупывающий то место, где раньше было его лицо. «Если вогнать ей кол в грудь, она ведь не умрет?» - пронеслась в голове мысль.
- Не умру, – погрозила пальцем живая мумия. - Даже боли не почувствую. Не ставь себя в неловкое положение. Ты в гостях.
С влажным шелестом корни зашевелились, словно расплетающийся змеиный клубок, и когтистые птичьи лапы опустились на пол. Ведьма наклонилась к парню, и он понял, что она почти втрое выше него. С шумом втянув воздух, ведьма облизнулась и взяла из его рук свёрток с лепёшкой. Но не съела – отложила в сторону.
- Что ж, так и быть: я приму твой дар. И дам слово, что мои дети больше не потревожат твою деревню. Хотя, знай ты всё, что знаю я, вряд ли стал жертвовать частью себя ради тех, кого пытаешься защитить. Считаешь, что знаешь их, но это не так. Вот взять, к примеру, твою мать …
Марк яростно зыркнул в пылающие глазницы, в надежде увидеть там издёвку, насмешку, ненависть – хоть что-то, что стало бы поводом по самую рукоять вогнать кол в нависающую прямо над ним, узловатую грудную клетку. Но тут же опустил глаза. Это существо не способно чувствовать. Вряд-ли оно вообще имеет хоть что-то общее с людьми.
- Ты помнишь, как твоя мать выпрашивала у Лили снадобье для твоего раненого отца? Конечно, помнишь. Только из-за этого, ты и ненавидишь мне подобных. А я помню, что твоя мать просила не лекарства. Она просила отвар корня аконита. Она желала ему смерти, и, в конце концов, Лили дала ей то, что она просила. Хочешь знать, почему твоя мать так поступила?
Он хотел закричать, что нет, не хочет. Что это ложь, что его мать не могла так поступить, что она любила отца… но в этом не было никакой необходимости. Лгут только люди, а собеседница Марка человеком не была, и по прежнему с лёгкостью читала его мысли:
- Да, ложь – это ваше, людское изобретение, – почти ласково подтвердила его догадку ведьма:
- Я стара, как этот лес. Даже старше. И живу не так, как живут люди. Твоё будущее ещё не успело родиться перед твоими глазами, как уже гибнет за твоей спиной, оставляя разлагающийся труп, который ты зовёшь «воспоминания». Для меня всё иначе – нет разницы, прошлое или будущее… каждое деревце в округе выросло вокруг меня, и каждое шепчет свою историю – они тоже не умеют лгать, Марк. Поверь, они многое видят, много секретов могут поведать. Видят они тот день, когда Гжегож Кузнец ударил топором твоего отца, но смазал, и лезвие вошло не в голову, куда он метил, а в бедро. Как хотел добить, но в этот момент из чаши вышли остальные охотники, и не дали завершить начатое. Как Кузнец едва успел бросить оружие в заросли малины и отбрехался нападением свирепого кабана, которого храбро отогнал голыми руками. Я ведаю, где лежит тот самый топор. Ведаю и о том, что толкает вас на такие поступки. Эти двое оправдывались перед собой вспыхнувшей меж ними страстью. Простым, животным влечением, которое высокомерно кличут «любовью». И это лишь мелкая песчинка в необъятной пустыне всех ваших тайн и интрижек, похороненных в этом лесу. Зная это, стал бы ты жалеть их всех?
Марк не ответил: он был слишком ошеломлён, придавлен внезапным озарением. Истина, которая не помещалась в его голове. Он не хотел её. Мозг пытался её отторгнуть, утопить в трясине, скрыть от света дня в зияющей бездне, где она никому не сможет навредить. Но она упорно всплывала, отнюдь не желая тонуть.
- Вижу я, тебе нужно это обдумать, – скрежетнула ведьма, и её костлявая ладонь подтолкнула Марка к выходу. - Можешь сделать это по пути домой. Даю слово, что тебя не тронут ни водяной, ни леший. И Марика получила, что хотела, ей больше нет дела до тебя. Иди. Я слишком дряхлая, чтобы болтать подолгу, развлекая гостей. Прощай, Марк.
Дверь захлопнулась, и ведьма вновь водрузилась на свой «трон» - корни мягко, словно галантные слуги, поддержали её под руки, когда она пыталась умоститься в комфортную позу. Этот человек, стоя перед ней, нарушая своими мыслями и эмоциями её покой... вызывал неприязнь? Она видела в нём угрозу – не ей или лесу. Угрозу самой жизни. Его душа была не совсем чёрной и злой – нет, в нём было место и для отваги, и для благородства, и для добродетели. Она видела в его глазах столь твёрдую и непоколебимую веру, что он поступает во благо, что даже немного растерялась. Он способен вдохновить людей, повести за собой, изменить мир! Но кому, как не ей было известно, что самые ужасные дела всегда происходят «во благо»? Мысли потекли по корням, заструились глубоко в пучину болота – в самое его сердце, где жила сама ночь и все людские кошмары. Ведьма позвала, и на её зов нехотя откликнулись. Это дерзость с её стороны. Однако дерзость необходимая.
Лес затаил дыхание, предчувствуя приход чего-то невообразимо древнего и опасного. Все живые и неживые прятались в свои схроны в этот самый тёмный миг ночи. Даже жуки-древоточцы забились поглубже в своих ходах, прекратив работать челюстями, чего с ними не случалось никогда.
В красном чреве огромного дерева тени поползли из углов, без единого звука материализовав пред очами Костяной ведьмы согбенную фигуру, сплошь состоящую из тьмы:
- Здравствуй, сестра! – без особой радости поприветствовала ведьма:
- У людей сейчас говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо», но мне пришлось.
- Чем я могу помочь тебе?- шёпотом спросила тень, и в напряженном воздухе рассыпались звуки тлена и разложения. В клубах первобытной тьмы блеснули два белых пятна, которые могли быть только глазами. Впрочем, Костяная не была в этом уверена. Они звались сёстрами, но общего у них было так же мало, как у лешего с водяным.
Она протянула грязный свёрток. Тень приняла, не задав ни единого вопроса. Едва чёрные пальцы сомкнулись на мокрой ткани, свёрток покрылся чёрной паутиной грибка, съёжился и рассыпался прахом.
- Это всё?- безразлично вопросила тень. Ведьма кивнула:
- Ты же понимаешь, что если не он, значит кто-то другой? – уже растворяясь в воздухе, прозвучал вопрос, а белые глаза хитро прищурились. И отвечать на него, Костяная не хотела. Мир, рано или поздно, изменится. Но лучше, конечно же, поздно. Она удовлетворённо откинулась на своём ложе, слушая шёпот леса.
***
Всего этого Марк не видел. Он не ощутил ровным счётом ничего, когда хлеб, замешанный на его крови, рассыпался тленом. Он не замечал, что болота необычно тихие и безжизненные.
Он даже не помнил, как полз обратно, захлёбываясь в вонючей воде и собственных слезах. Мысли исчезли, оставив лишь боль и смятение. Не ощутил никакой радости, когда на рассвете, пошатываясь выбрался, наконец, из топей. Его голова пылала. Он хотел домой.
Гжегож, вначале решил, что Марк пьян. Когда подошёл ближе и ощутил запах исходящий от его одежды, испугался, что всё-таки он мертв. Но когда парень схватил его руку и едва шевеля потрескавшимися губами потребовал воды, понял что у него явно неприятности. Кузнец отнёс его в дом и передал встревоженной матери.
Марк проспал сутки. Пол деревни приходили его навестить. Все, кто видел его седые волосы, ахали и охали, причитая:
«Святая Дева Мария! Что же пережил этот парень?»
Хоть в глубине души и догадывались. Слухи ходили самые разные: что ведьма похитила ребят и пытала в отместку за своё сожжение; что парни сражались с ведьмой и победили; дошло до того, что некоторые утверждали, мол, видели, как ангел выносил Марка из лесу на руках, горько рыдая о павших ребятах, а сам Марк сжимал в правице сияющий меч, которым и сразил восставшую из мёртвых Марику. В одном сходились все: сожжение ведьмы, смерть Томаша и исчезновение двух парней однозначно связаны. Все ждали, когда, наконец, паренёк придёт в себя и поведает свою невероятную историю. Их ожиданиям, увы, не суждено было сбыться.
Мать Глошека и родители Келе не находили себе места, ожидая пока Марк наконец очнётся и скажет, где он пропадал, и куда запропастились их дети. Но так и не смогли вытянуть из него ни слова. Он глядел зверем на каждого, кто входит в дом – затравленным волком, с застрявшей в капкане лапой. Даже матери он не обмолвился и словом. А к вечеру второго дня у него поднялся сильный жар. Мать не могла удержать его, когда он метался в горячечном бреду, выкрикивая имена друзей. Её он не позвал ни разу, и от того у неё в горле стоял колючий ком. И тем больше она пожалела, когда на исходе третьего дня, он таки позвал. Он спокойно лежал в кровати, и хоть его и колотила крупная дрожь, взгляд выглядел осмысленно:
- Сынок! – бросилась она к нему. - Скажи, где ты был? Как тебе помочь? Где Келе и Глошек? Их родители извелись…
Она осеклась, увидев то, что уже однажды видела. В глазах умирающего мужа пылала такая же обида и разочарование. Сердце невольно сжалось: он, ведь, не мог узнать? То молчание, которое царило в доме каждый вечер в последние два года было следствием того, что им нечего было сказать друг другу, или... Он всё это время догадывался?
- Келе и Глошеку уже не помочь, – с трудом прошептал Марк. - И мне тоже. Я чувствую, что уже скоро с ними встречусь…
- Нет! – ужаснулась она. - Не говори так! Ты просто слаб и болен… ты обязательно поправишься!
На измождённом лице появилась жуткая ухмылка: - Так же ты говорила и отцу?
Она отпрянула от постели, побелев от ужаса. Сын смотрел на неё слишком взрослыми и серьёзными глазами, и что-то неумолимо ужасное виднелось в их глубине. Смерть и безумие.
Он больше не сказал ни слова: вновь провалился в пылающее забытьё, да так и не вышел из него.
Эпилог
Болек Котнар по особому поручению самого архиепископа Гнёзно, фактического властителя этих земель, собирал дань с городов и весей. Хоть Польша и старалась не вмешиваться в склоки соседей, но политика – политикой, а доход архидиоцеза, а значит и самого архиепископа, напрямую зависел от количества подконтрольных приходов. На кой архиепископу еретики под боком?
Совсем недавно они посетили Фюрстенштайн, где их радушно встретил сам князь Яворской
Он щедро поддержал военный сбор, и сундук стал почти вдвое тяжелее. Третий день они тряслись по непроходимой дороге, плутавшей среди березняка и небольших лесочков. Крайней в планах Болека была Свидница. Там он должен был передать большой, кованый сундук в руки госпитальеров, контролировавших сборы налогов в Силезии и Моравии, и отчитаться о том, кто и сколько выплатил. Далее, надобно было передать в Олесницу и списки, содержавшие сведения о тех силах, коими силезские князья поддержат общее дело, и на том участие Болеслава Котнара, Олесницкого писаря и счетовода, а заодно его мучения в седле, можно было считать официально завершёнными.
Сундук ехал следом, на простой телеге, запряженной двумя ломовыми. Этот воз был поистине геморроем: Болек хотел навестить своего доброго друга Томаша, который спрятался от дел мирских в этой глуши, и свернул на старый тракт, где колёса чертовой телеги то и дело вязли в раскисшей колее, и вытаскивать её приходилось всеми силами, включая четверых арбалетчиков-божегробцев, и десятка кнехтов, выделенных князем, для сопровождения.
Осень была столь близка, что её дыхание чувствовалось не только в туманное утро или дождливый вечер, но и во вполне солнечный день – сухой и холодный ветер с востока гнал по земле шелестящую листву и без труда забирался под стёганый камзол. Грела лишь мысль о встрече со старым знакомым, пусть и в глухой деревне. У Томаша он бывал несколько лет назад, когда он только-только закончил постройку церкви и сбор средств на утварь. И церквушка была не единственным, чем он мог похвалиться: не без помощи знающих и разбирающихся в тонкостях строительства, Томаш организовал просто невероятную баню. Сам Великопольский король Ягайло позавидовал бы той парилке, которой мог хоть каждый день наслаждаться настоятель скромного деревенского прихода. А кто станет топить баню глубокой ночью? Поэтому Болек торопился и нервничал: день подходил к концу, а до Новых Швиерков, как прозвали деревню в Свиднице, было ещё не меньше двух вёрст ходу. А это значило, что до темноты они могут и не успеть.
Уже на подходах, когда в стене разлапистых елей образовались первые прорехи, и стали видны соломенные крыши ближних домов, занервничали все в отряде. Причиной стала неестественная тишина. Обоз встал на прогалинке, и Болек подозвал пузатого сержанта, чудом умудрившегося упаковать себя в грубый лентнер поверх кольчуги. За три дня, что сержант со своими солдатами его сопровождал, коллектор ни разу не видел, чтобы тот снимал доспех:
- Слышите, пан Войцех? – задумчиво вглядываясь вперёд, поинтересовался Болек.
- Что?- не понял сержант. - Тишь и покой, чего встали то?
- Вот и я говорю: тишь и покой. А перед нами – деревня на сорок с гаком дворов. Смекаешь?
Смекалка у пузатого сержанта хоть и не была самой быстрой, но своё дело он знал, и больше Болеку говорить не пришлось: тот сам отправил двух арбалетчиков в разведку, а остальных людей заставил занять позиции для круговой обороны. Коллектор тяжело вздохнул: эта паранойя раздражала и часто не давала спокойно выспаться ночами – он уже и не помнил, сколько раз вскакивал с криком, когда ему снилось, как он выходит из очередной таверны или корчмы, а сундука нет. Сколько он видел во снах засад? Эти деньги не давали ему покоя – он отвечал за них головой. Но осторожность никогда не бывает лишней, когда речь заходит о таких деньжищах. Только в Ксёнже он заинкассировал столько серебра, что хватит на сотню месячных окладов среднего ландскнехта. Страшно подумать, на что готовы пойти люди, узнав о таком грузе? Коллектор, хоть и не хотел об этом думать, но перестать никак не мог.
Но округа была тиха – лишь кукушка монотонно отсчитывала года жизни всякому желающему, да дятел постукивал где-то вдалеке. Да зловещее карканье неслось со стороны деревни: целая туча ворон лениво кружила в небе.
Все тревожно молчали, нервно озираясь по сторонам.
Вскоре вернулись арбалетчики – они бежали так быстро, что Болек вначале решил, что они таки нарвались наконец на засаду. Только когда они подбежали поближе, отдышались, и объяснили в чём причина их бегства, коллектор понял, что едва не нарвался на кое-что похуже любой засады.
Когда кнехты вошли в деревню, они сразу же наткнулись на трупы. Тела лежали, где попало: скорчившись на крыльце, перед домом, зарывшись лицом в траву у обочины. Первым делом, они подумали, что всю деревню вырезали гуситы. Хоть и странным было то, что дома остались нетронуты: все знали, что там, где прошли отряды Сироток , можно было увидеть лишь выжженную пустошь, изрытую копытами. Однако следов нападения не было. Лишь когда разведчики, громко клича всех оставшихся в живых, вошли на рыночную площадь, им стало более-менее ясно, с чем они столкнулись: перед воротами церкви были сложены ряды покойников. Разложение, вороны и зверьё, успели поработать на славу – большинство трупов было не узнать. А на сохранившихся участках кожи, виднелись чёрные язвы и нарывы, не оставляя никаких иллюзий в причине смерти. Чума выкосила всех – и стариков, и молодых. Солдаты не стали заглядывать в дома – ограничились криками и призывами. Но никто не отозвался. Новые Швиерки не меньше недели назад полностью лишились жителей.
- Что, прям все?- недоверчиво почесал затылок Болек:
- Одни покойники, – подтвердил один из разведчиков, и по его бледному, как мел, лицу можно было судить, что там действительно всё очень плохо.
- Трупы лежали на дороге, прямо у распахнутых дверей, некоторые умерли, высунувшись из окон. Я такого никогда не видел. Они словно в одночасье взяли и померли! Я насчитал не меньше семидесяти тел. Остальные, смею предположить, в домах. Живых нет.
- Чума не убивает так быстро. Может, кто колодец отравил? – коллектор перекрестился и передёрнул плечами от ужаса и отвращения. - Вы ничего там не трогали?
Кнехты отрицательно замотали головами.
- Хорошо. Об этом нужно доложить епископу.
- Что делать с деревней?
- Мы обойдём её стороной. Заночуем где подальше. Войцех, возьмите ещё нескольких человек и сожгите там всё дотла. Не оставляйте ни овин, ни захудалый сарай – всё по ветру! Нельзя позволить распространиться заразе. И во имя всего святого, ни к чему не прикасайтесь!
- Даже церковь сжечь?- испугался сержант. - Боязно мне, грех то на душу…
- Епископ отпустит, – успокоил сержанта Болек. Он с сожалением и печалью окинул взглядом безмолвную деревню. Неужто и Томаш там, среди гниющих трупов? Негоже оставлять этих бедняг без погребения, но он не понаслышке знал, что такое мировое поветрие . Чёрная смерть не так давно свирепствовала в Олеснице, унеся не одну сотню жизней. И средством против неё мог быть лишь огонь.
Обоз двинулся по окраине, объезжая проклятую деревню по широкой дуге. Очень скоро в небо, один за другим, десятками взметнулись белые столбы дыма, сливаясь в высоте в одно серое облако. У опушки надёжно скрытые от людских глаз стояли очень необычные существа – мохнатые, приземистые, издалека напоминающие молодых медвежат, вставших на задние лапы, но при ближайшем рассмотрении больше напоминавшие толстеньких старичков, чуть больше двух вершков ростом, покрытых шелковистым бурым мехом. Во главе стояла человекообразная фигура, густо окутанная лозами дикого винограда, кореньями и листьями. Окутана она была недостаточно плотно, чтобы сквозь листья и переплетения стеблей, не было видно чёрную, висящую лоскутами, кожу. И ведьма, и понурившиеся домовики, со слезами в глазах наблюдали, как пылает их прошлое. В очередной раз. Каждый из них принадлежал этому месту: многие даже плакали навзрыд, видя, как исчезают в огне те дома, что они хранили от самого своего зарождения. Которым дарили уют, защищали от зла и подталкивали их обитателей к достатку. Всё исчезало в огненном вихре, танцующем свой последний погребальный танец. Деревня умерла. Марика не чувствовала ни радости, ни удовлетворения: только пустую печаль, что мир так изменчив и недолговечен. Это место никогда больше не будет заселено: всякий, кто вздумает пройтись по полузаросшему старому тракту к пепелищу, наткнётся только на печальные отголоски – ощерившиеся мёртвыми улыбками и пустыми глазницами памятки о столь глупой и бессмысленной схватке жизни с жизнью, в которой нет победителей.
Когда ветер принёс дым и отвратительные запахи гниения, все они отвернулись и длинной шеренгой скрылись в стремительно темнеющем лесу, чтобы больше никогда не вернуться…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
