Из другой жизни
Тетрадь для чтения
Толстая тетрадь, вылетев из распахнутого окна, взмыла над унылыми от жары деревьями, всплеснула в вышине страницами, на мгновение замерла - и повалилась вниз, на пустующий двор. Отчаянно пытаясь ухватиться за плывущий навстречу воздух, она суматошно взмахивала обложкой и неуклюже кувыркалась мимо тополиных веток, густо покрытых слипшимся пухом. В легком шелесте пожелтевших от времени страниц слышалось жалоба на только что произошедшую несправедливость.
Обиженный шорох растворился в невнятном бормотании телевизора, на два голоса убеждающего в чем-то полуденный двор, зажатый между ободранных пятиэтажек. Никто не оглянулся, не взглянул вверх, никто не услышал бессильную жалобу. Лишь два человека, стойко сопротивляясь зною, скучали во дворе – пятилетний Бориска и его моложавая, статная бабушка, дремавшая на покрытой невесомой тенью лавочке.
Продержавшись в воздухе несколько секунд, тетрадь плюхнулась в десятке шагов за спиной у сидевшего на корточках мальчика. Всколыхнув на мгновение рваное покрывало тополиного пуха, она замерла, неуклюже раскорячившись на подвернутых листах и бесстыже выставив на солнце бледную обложку. Услышав шум, Бориска поднял голову, внимательно осмотрел ровное синее небо, изучил черные провалы раскрытых окон и только потом завертел головой по сторонам. Высмотрев нарушителя тишины, он резво поднялся и, разгоняясь, устремился к тетради. Пухлая нога в сандале с разбега наподдала по удачно торчавшему из редких кустиков травы предмету.
Тетрадь лягушкой отпрыгнула на метр и, перевернувшись, открылась посередине. Желтоватые страницы покрывали ровные аккуратные строки. Бориска подошел и, спрятав руки за спину, стал разглядывать буквы. Зрелище его забавляло, казалось, что строки шевелятся, меняются, становятся крупнее. Немного полюбовавшись, он попробовал повторить пинок, но теперь тетрадь лежала, прижавшись к газону, и сандаль лишь борозднул по земле.
-Боренька! Что там у тебя?
Бориска отзываться на вопрос проснувшейся бабушки не спешил. Сосредоточенно засопев, он повторил пинок и снова промазал.
-Боря! Что ты там нашел? – обеспокоившаяся Зинаида Васильевна завозилась на лавочке, готовясь уже вставать и идти выяснять, в чем дело, как мальчишка откликнулся.
-Тетрадка.
-Какая тетрадка? Где ты ее взял?
Пацаненок уверенно показал пальцем в небо.
-Упала. Оттуда.
Бабушка не поверила, но на всякий случай, наклонив голову на правое плечо, посмотрела вверх. Кроме синевы и яркого пятна солнца, там ничего не было. Зинаида Васильевна улыбнулась своей доверчивости.
-Боря, принеси тетрадку мне. Вдруг ее кто-то обронил, может, искать будут, а ты помнешь.
Некоторые буквы на раскрытой странице стали напоминать Борису уже знакомые - печатные. Это ему не понравилось. Мальчишка нахмурился, поковырял сандалем газон, оглянулся на бабушку, потом, резко присев, ухватил раскрытую тетрадь за края и побежал к скамейке, держа неприятный предмет на вытянутых руках.
Зинаида Васильевна, не глядя, положила Борискину добычу рядом с собой и занялась вылезшей из штанов футболкой. Мальчишка, мотаясь в сухих бабушкиных руках, равнодушно ждал, когда можно будет заняться чем-нибудь более интересным. Через минуту он был отпущен и умчался к крайнему подъезду лазить по лавочке с высокой спинкой.
Убедившись, что внук не собирается убежать за угол, Зинаида Васильевна взяла тетрадь в руки, слегка удивившись ее весу и толщине. На передней обложке крупными типографскими буквами было напечатано: "Тетрадь для чтения". Больше никаких пометок не было. После быстрого перелистывания выяснилось, что все страницы, от первой до последней, заполнены ровными тесными строчками. У писавшего был мелкий, но округлый и разборчивый почерк. Наугад раскрыв тетрадь, Зинаида Васильевна прочитала верхний абзац:
"Это невозможно! Он только, что покинул меня, а я уже скучала. Скучала и волновалась, ведь Сергею до своего дома придется пройти полгорода. Он смеялся над моими страхами и говорил, что ночью в городе безопасней, чем днем. Возможно, но сегодняшняя ночь мне доверия не внушала. Сегодня я боялась ее. Лучше бы Сергей остался, лежал бы сейчас у меня за спиной, обнимая и щекотно дыша в затылок".
Имя «Сергей» не назовешь редким, но оно неожиданно воскресило навсегда, казалось бы, заглохшие воспоминания. Зинаида Васильевна перелистнула несколько страниц, прочитала еще один абзац и вернулась к первой странице. Судя по всему, история в тетради рассказывала о молодой девушке, энергично, но бестолково выстраивающей свою судьбу. Ее сложные, запутанные отношения с Сергеем и Никитой были описаны забавно, иногда очень откровенно. Скоро Зинаида Васильевна увлеклась и испуганно вздрогнула, когда ее дернули за рукав.
-Баба! Ну, баба, же!
-Боря, разве можно так подкрадываться? – бабушка, совершенно неожиданно для Бориски, рассердилась. – А если бы мне плохо стало?
Мальчишка набычился и обижено засопел. Он уже несколько минут окликал бабушку и сейчас не очень понимал, в чем его упрекают.
-Баба, мне скучно!
-Ну, так поиграй с кем-нибудь.
Бориска смотрел исподлобья и не уходил. Зинаида Васильевна оглядела пустой двор.
-И что ты хочешь?
-Пойдем домой. Я мультик смотреть хочу.
Бабушка с сожалением закрыла тетрадь и тяжело поднялась со скамейки. Боря развернулся и умчался в подъезд, караулить запертую дверь пустой квартиры. Дочку нередко отправляли в командировки, и они с внуком оставались вдвоем. Несмотря на мальчишескую непоседливость и живость, Бориска ее не тяготил. Только отекающие ноги мешали Зинаиде Васильевне считать себя моложе на десяток лет, из-за ног согласилась она оставить работу, из-за них пришлось смириться с ранней пенсией.
Дома внук, как и обещал, устроился перед телевизором. Бабушка, расположившись на кухне, снова открыла тетрадь.
Притягательный рассказ о чужой жизни продолжал неторопливо развиваться. Леночка училась, пыталась работать, появлялись новые знакомые, подруги, кто-то помогал, кто-то предавал. Леночка металась, добиваясь своей, неведомой пока Зинаиде Васильевне цели.
-Баба! Кушать хочу! – Бориска стоял в дверях кухни, обиженно надув щеки и хлопая ресницами. Зинаида Васильевна постаралась подавить неожиданно возникшее раздражение. Внук, капризно искрививший рот, показался некрасивым, почему-то подумалось, что он специально мешает отдохнуть.
-Суп! - сердито предложила она.
-Не хочу суп.
-Или суп, или ничего.
-Не хочу-у суп! – Лицо Бориски сморщилось – Не буду суп!
-Значит, ничего не будешь! – решительно завершила спор бабушка.
Бориска зарыдал и, громко топая, убежал в свою комнату. Сквозь всхлипы до бабушки доносилось:
-Я умру, если кушать не буду! Я картошку хочу. Я люблю картошку!
Зинаида Васильевна встала и, не выпуская тетрадку из рук, отправилась за внуком. Остановившись в дверях, она строго сказала:
-Последний раз спрашиваю, суп будешь?
-Бу-ду!
-Тогда мой руки, и лицо не забудь. Сейчас разогрею.
Борща Бориске досталось полная тарелка. Бабушка понимала, что столько внуку никогда не съесть, но все равно попыталась заставить. В результате мальчишка, нахохлившись и шмыгая, убрел к себе, оставив в тарелке на треть остывшей гущи. Зинаида Васильевна недовольно дохлебала остатки, помыла посуду и, чтобы успокоиться, опять открыла тетрадь.
Леночка продолжала метаться. Она окончательно запуталась в выборе между Никитой и Сергеем, и Зинаида Васильевна уже не сомневалось, что назревает трагическая ошибка. Сергей вел себя нерешительно, а Никита бабушке не нравился. Она не знала почему, но была уверена, что он обязательно загубит Леночкину жизнь. Точно. Дело уже шло к ожидаемой и ненужной свадьбе, когда внук опять прервал чтение.
-Баба, пойдем гулять? – громко говорить Бориска не решился. Он стоял в коридоре, не заходя в кухню и, смешно задрав брови, просительно глядел на бабушку.
Зинаида Васильевна оглянулась на окно, потом посмотрела на часы и на тетрадь. Вечер только начался, время едва перевалило за семь, жара уже спала, и со двора доносились разговоры соседей и детский гомон. Но в тетради пока не прочитано и четверти страниц, а во дворе почитать не дадут. Даже если на лавочке найдется место, придется разговаривать, выслушивать мелкие и неинтересные соседские новости…
-Нет, мы сегодня уже гуляли.
Бориска возражать не решился. Немного постояв в надежде, что бабушка передумает, он тихо вздохнул и медленно ушел к себе.
Зинаида Васильевна перешла в комнату и по привычке включила телевизор, но сегодня экспансивные речи героев сериала не увлекали. Неслышно подошел Бориска и устроился рядом. Проскучав полчаса и не дождавшись окончания серии, она сделала звук тише и открыла тетрадь. Внук немного поерзал и вернулся в свою комнату. Зинаида Васильевна выключила телевизор и полностью отдалась чтению.
"- Да! Это не может быть правдой! Светка наврала мне. Ей самой всегда нравился Никита. Но он мой, и только мой!
- Он так много работает. Надо просто дождаться его, посмотреть в глаза и спросить... Как спросить? Как такое спрашивают?
- Я просто посмотрю ему в глаза и скажу: Как дела, милый? - И все увижу! Не может быть у него никого. Он не может мне изменить.
Леночка металась по комнате, стараясь держаться подальше от телефона. Ведь стоит позвонить, и она сорвется. А говорить с Никитой, не видя его глаз, нельзя. Его надо обязательно дождаться".
-Бах! А-а! Бах-бах! Баба, смотри какое у меня ружье! – Бориска хвастливо размахивал конструкцией, кое-как слепленной из нескольких разломанных игрушек. – Смотри, баба. Вот здесь оно заряжается взрывоопасными пулями, а здесь у него вставляются стрелы!
Бабушка, не обращая внимания на упавшую тетрадь, молча поднялась. Со всей силы отмахнулась от хлипкого изобретения и схватила внука за руку. Обломки многоствольного ружья разлетелись по комнате. Не обращая внимания на распахнувшиеся, заблестевшие Борискины глаза, она потащила его в детскую и уткнула лицом в угол.
-Пока не скажу, ни шага отсюда! – Зинаида Васильевна, не оглянувшись, вышла, с силой захлопнув за собой дверь. Услышав тихое подвывание, она раздраженно нахмурилась и отправилась на кухню включать чайник.
Быстро потемнело, и бабушка расправила диван на ночь. Глаза от долгого чтения начали побаливать, и она решила, что перед сном ей хватит одной страницы. Как раз будет середина тетради. Уже улегшись и аккуратно расправив на себе легкое одеяло, Зинаида Васильевна вспомнила про внука. Пришлось вставать.
Непослушный Бориска, не дождавшись прощения, одетый спал на своей кровати. Бабушка, посмотрела на свернувшегося калачиком мальчика и поискала глазами одеяло. Сообразив, что все постельные принадлежности надо доставать из-под внука, Зинаида Васильевна махнула рукой – ничего, в такую духоту не замерзнет.
Проснулась она легко. Раннее утро принесло в открытое окно немного свежести. Во дворе, если не обращать внимания на непрерывный топот голубей по жестяному подоконнику, было тихо. Тело почти не чувствовалось, нигде ничего не болело, даже ноги не ныли, видимо за ночь успели хорошо отдохнуть. Вчера Зинаида Васильевна справилась с собой и сумела остановиться на задуманной странице. Зато сейчас ей никто не мешал. Она подоткнула подушку повыше и потянулась к журнальному столику. Едва попав в руки, тетрадка сама собой открылась на середине.
История Леночки, теперь уже одинокой, молодой матери, продолжалась. Девушка внезапно проявила твердость характера, даже жесткость, и Зинаида Васильевна была уверена, что подлость Никиты она не забудет и не простит.
Через некоторое время появилось ощущение неудобства, что-то стало мешать. Зинаида Васильевна обернулась. Бориска стоял в дверях. Он, не отрываясь и не моргая, смотрел на тетрадь, и, надув губы, молчал.
-Ну?
-Я кушать хочу.
-Сейчас.
Пришлось вставать и идти готовить завтрак, но прежде она дочитала страницу, заправила кровать, умылась, оделась, и лишь потом направилась на кухню, прихватив с собой тетрадку. Только бабушка успела включить плитку, как из комнаты донесся грохот.
Как и ожидалось, Бориска опять провинился. Большой горшок с алоэ лежал на полу расколотый надвое. Испуганный мальчишка руками пытался сгрести рассыпавшуюся на полкомнаты сухую землю. Маленькие кулачки почти ничего не захватывали, но он не сдавался и, всхлипывая и размазывая по лицу грязь и слезы, торопливо собирал земляную пыль в половинку горшка.
Зинаида Васильевна нависла над внуком:
-За веником. Живо!
Мальчишка отшатнулся, вскочил и побежал в ванную.
Но и с веником у него ничего не выходило, земля размазывалась по полу, веник цеплялся за осколки горшка, заново раскидывая собранную в них пыль.
-Баба, я не умею! – Бориска, не выдержав, зарыдал в голос.
-Быстро мыться, – бабушка вырвала веник из неловких рук. – Как нахулиганить, так он, пожалуйста, а как убрать за собой – так не умею. Сегодня весь день сидишь в своей комнате. Никаких гулять, телевизоров, мультиков!
Продолжая браниться, она быстро смела землю в кучку и повернулась к двери, собираясь приказать Борису принести из кухни кастрюлю для алоэ.
Вода в ванной не шумела.
Зинаида Васильевна прислушалась. До нее донеслись тихие всхлипы и непонятный треск рвущейся бумаги. Когда бабушка, добежав до кухни, заглянула в дверь, внук сидел на полу и терзал тетрадку для чтения. Второпях он захватывал сразу несколько страниц и дергал их изо всех сил. Листы рвались плохо. Сумев оторвать клочок, Бориска сминал его и пихал за спину, пряча под кухонный стол, и тут же принимался за новые страницы.
-Ты что, стервец, делаешь? – Бабушка грозно шагнула вперед и подняла руку для затрещины.
-Баба, не надо! – Бориска заерзал ногами, пытаясь отползти, но в спину ему упирался стол. Тогда внук зажмурился, пригнулся и, вместо того, чтобы бросить тетрадку, торопливо задергал оставшиеся листы. – Баба, это все она! Ты хорошая, это она тебя испортила. Не читай больше, баба!
Зинаида Васильевна замерла с нелепо задранной рукой.
-Это все тетрадка, тетрадка, - всхлипывал внук.
«При чем здесь тетрадка?» - недоумение слегка притушило злость. Бабушка смотрела на согнувшегося внука, на его тонкую шею с выступающими позвонками, на торчащий на темечке вздрагивающий хохолок. Не к месту подумалось: «Пора Борьку постричь». Запекло в груди. Привычной ноющей тяжестью откликнулись колени.
-Боря, ты что?
Бориска, боясь открыть глаза, ожесточенно рвал тетрадь, всхлипывая: «Плохая, плохая, плохая».
Зинаида Васильевна опустилась на колени, притянула, прижала внука к себе и закачалась вместе с ним, успокаивая.
-Боренька, ты что? Все уже, все! Я не буду больше читать.
Слез не было, только никак не удавалось сморгнуть загородившую кухню пелену.
Утро прошло, и летняя жара набирала силу. Двор, проводив спешащих по будничным делам жильцов, опустел. Из подъезда, держась за руки, вышли двое - моложавая, статная женщина и мальчуган. В свободной руке мальчишка нес легкий целлофановый пакет, отставив его от себя подальше. Пара, не спеша, завернула за угол дома и направилась к мусорным бакам. Женщина остановилась, мальчик, шагнув вперед, закинул свою ношу в крайний контейнер и снова взял бабушку за руку. Они развернулись и молча вернулись в подъезд, из которого появились несколько минут назад.
Прошло еще полчаса, и возле мусорных баков остановился высокий худой мужчина, несмотря на жару одетый в длинный грязный плащ и вязаную шапочку. Долговязый палкой поковырялся в пустых с утра контейнерах и подцепил пакет. Заглянув внутрь, он вытащил мятый скомканный листок, хотел уже выкинуть его, но все-таки, расправив, прочитал несколько строк, написанных крупным угловатым почерком.
«Горбун, тяжело дыша, привалился к сырой кирпичной стене и огляделся. Тупик. Он тоскливо вздохнул. Без боя не уйти – придется лезть на стволы с ножом. Вытерев о рубаху вспотевшую ладонь, беглец покрепче перехватил финку и, крадучись, двинулся вдоль стены назад, навстречу приближавшейся погоне».
Долговязый ухмыльнулся, сунул листок обратно в пакет и спрятал находку за пазуху. Быстро осмотрев оставшиеся баки, мужчина зашагал прочь и скоро скрылся в соседнем дворе.
Рома любит Женю
Аркадий Петрович второй день ждал звонка. В комнате, перегороженной большим овальным столом, он усаживался возле узкого конца столешницы, пристраивал рядом телефон и ждал. Время от времени в комнату заходили близкие советники. Они рассаживались на свободных стульях, докладывали о делах, выслушивали распоряжения и на несколько минут оставались с хозяином, ожидая вместе с ним. Но долго сидеть им не позволяли обязанности, и вскоре помощники неторопливо расходились. Аркадий Петрович оставался один.
Домашние предпочитали в эти дни держаться подальше от хозяина, только телохранителям деваться было некуда, и они топтались за дверью, изредка заглядывая в дверной проем. Отрывать Аркадия Петровича от созерцания полированной поверхности мелкими и незначительными заботами было опасно. Впрочем, пока никто серьезно не пострадал. Разве что Жека, по привычки перегородив дверной проем, попытался развлечь хозяина сплетней о новом увлечении Евгении Аркадьевны - единственной дочери хозяина. Но и тут обошлось. Потерев загривок и вытряхнув из-за шиворота осколки пластмассы, Жека поменял разбитый телефон и убрался в коридор к братьям Овчаровым.
Звонки раздавались регулярно, но Аркадий Петрович, поглядывая на номера, загоравшиеся на табло телефона, лишь досадливо морщился и, разговаривая, непроизвольно собирал тонкие губы в брезгливый поцелуй. Но любое ожидание когда-нибудь кончается, и нужный абонент, наконец, соизволил позвонить.
Аркадий Петрович поднял трубку и прижал ее к уху. После долгой паузы, видимо, на том конце что-то рассказывали, он кашлянул и сипло произнес:
-Это точно? – ему что-то объяснили.
-По-твоему, я должен верить этому щенку на слово, или ты считаешь, что мне достаточно твоих предположений? – и, не став выслушивать объяснений, продолжил. - Оставайся на месте, пока все не выяснишь. Я должен получить подтверждение до завтра. – Еще пауза.
-Не знаю как. Мне наплевать, как ты это выяснишь. Я должен знать точно! Все, жду.
Аркадий Петрович положил трубку на стол, расправил плечи и с удовольствием щелкнул подтяжками – жена уже восемнадцать лет безуспешно боролась с этой «плебейской», по ее словам, привычкой. Уголки его губ подрагивали, силясь превратится в улыбку, но пока было не время и хозяин сдержался. Надо было подождать еще чуть-чуть.
Семья моментально почувствовала изменение обстановки и вечером Антонина Васильевна устроила торжественный ужин. Повода для праздника никто не объявлял, но к столу собрались дружно. Тостов не произносили, громко обсуждали незначительные семейные дела, много шутили, хозяин, хоть и был молчалив, улыбался охотно, правда, с телефона глаз не сводил. Гостей не было, только близкие: сам Аркадий Петрович, хозяйка, дочь, четверо советников разной степени родства и охрана.
Ближе к десяти раздался звонок, и хозяин сразу взял трубку.
-Значит, сегодня днем? В три? – получив подтверждение, он, то ли перестраховываясь, то ли проверяя, спросил. – У тебя адреса этих санитаров есть?
Отключив телефон, Аркадий Петрович посерьезнел и поднял над столом рюмку.
-Поздравлять с таким не принято, но ожидание подходящего случая было чересчур долгим. Мы, Минаевы, давно уже заслуживаем большего. Теперь я готов вас поздравить, ожидание кончилось. Без старика Вени Копыловым не продержаться и полгода. – Он подмигнул советникам и поднялся над столом. - Пусть будет земля ему пухом!
На следующий день, едва Аркадий Петрович устроился на низкой кушетке в центре уютной залы посмотреть по телевизору городские новости, как в заднюю дверь, раздвинув занавески, протиснулся Жека.
-Аркадий Петрович, тут к вам. – Телохранитель посторонился, и из-за его спины вышел молодой светловолосый парень, одетый в черную тройку. Блондин был высок и крепок, но рядом с Жекой казался беззащитным головастиком на фоне перекормленного сома.
Два брата Овчаровы - Санек и Беда, оба невысокие, легкие и подвижные, не спеша и вроде бы бесцельно, прошлись по комнате и оказались недалеко от гостя. Жека осторожно подтолкнул парня вперед, сам отшагнул и замер, заполнив дверной проем. Аркадий Петрович удивленно приподнял брови и встал с кушетки.
-Чем обязан, Роман Олегович? Как здоровье дорогого Вениамина Александровича? Я слышал, совсем плох старичок.
Гость смотрел вызывающе, не моргая и не отводя взгляд.
-Зря смеетесь, Аркадий Петрович. Вы отлично знаете, что мой дед вчера умер. Не надо смеяться над смертью.
Хозяин раздраженно оттянул подтяжки, но сдержался и аккуратно вернул их на место, сделав вид, что просто поправил.
-Уговорил. О смерти мы чуть позже побеседуем. А пока скажи, пожалуйста, что могло стрястись такого срочного, что ты даже до похорон дотерпеть не смог.
-Может, я пришел на похороны Вас пригласить, – парень понял, что его несет ни туда, и удержался от продолжения.
-Извините, Аркадий Петрович, день был трудный. Я к вам с предложением.
-Предложение, это хорошо. Предложения я всегда выслушиваю с удовольствием. Надеюсь не руки и сердца?
Парень, уже открыв рот, снова закрыл его и сглотнул.
-Э-э. Не Вам, конечно. То есть, да. Я хочу, чтобы Вы отдали за меня свою дочь, – гость справился с собой и снова заговорил, четко и не торопясь, возможно немного громче, чем требовалось.
Телохранители, не шевелясь, глядели сквозь Романа. Аркадий Петрович изобразил удивление.
-Дед оставил наследником меня, - уверенно взялся пояснять свое «предложение» парень. – Но меня семейные дела не очень волнуют, зато мы с Женей любим друг друга. Я Вам предлагаю нас поженить, тогда наши семьи породнятся, и я смогу поставить Вас своим помощником. На самом деле, я предлагаю Вам самому вести все дела семьи, а я готов следовать вашим советам.
Аркадий Петрович приветливо заулыбался.
-Знаете что, Роман, - вы позволите мне Вас так называть? - кажется, Вы совершенно уверенны, что я приму ваше, так сказать, предложение.
Паренек мотнул головой.
-Бросьте, Аркадий Петрович, всем хорошо известно, что доля нашей семьи Вас давно интересует. А я предлагаю разумный и выгодный вариант – фактически, Вы получите все, ничего не потеряв.
-Выгодно, не спорю. Ну, а если я все-таки откажусь?
-Вы сами понимаете, ни мама, ни дядя Андрей ничего без боя не отдадут. А на войне может повернуться по-всякому. Обойтись без потерь у Вас никак не получится.
-Это точно, - Аркадий Петрович, сделал вид, что задумался, даже за подтяжки схватился. – А как Вы думаете, Рома, ваш дед одобрил бы это очень заманчивое для меня предложение?
Роман, слегка побледнел и упрямо сжал рот, видимо, он уже обдумывал этот вопрос, и что-то для себя решил. Но делиться ответом он ни с кем не собирался.
-Я думаю, Аркадий Петрович, Вас это не должно касаться.
-Ну-ну, послушный мальчуган, ко мне в зятья намыливается. – Хозяин убрал с лица улыбку. – С чего это ты решил, что мне нужен твой мир, сопляк! – и, потеряв к гостю интерес, махнул телохранителям. - Уберите его от меня, и чтобы больше я его никогда не видел. Вообще, никогда.
Никто не шелохнулся, только Саня Овчаров покачнулся вперед, но, заметив, что все смотрят ему за спину, сумел остановиться и тоже оглянулся. Возле бокового входа в залу стояла высокая светловолосая девушка. Дождавшись общего внимания, она направилась к замершему в центре залы парню. Саня, раскинув руки, в один миг оказался у нее на пути.
-Евгения Аркадьевна, Вам сюда нельзя. У Аркадия Петровича важный разговор.
Девушка в два широких шага приблизилась вплотную к телохранителю и резко двинула коленом. Санек всхлипнул и сжал ноги. Евгения, не останавливаясь, обошла его, подхватила гостя под руку и повлекла к выходу.
-Пойдем отсюда.
Рома немного помедлил, но подчинился напору девушки. Хозяин молчал, и Жека отодвинулся в сторону, освобождая проход.
Аркадий Петрович выпятил вслед ушедшей пары губы и от души щелкнул подтяжками.
-Аркадий Петрович Минаев, первый советник семьи Копыловых. Звучит? – проговорил он в потолок и, не дождавшись ответа, уселся на кушетку перед телевизором. Санек за его спиной тихо постанывал и невнятно бормотал. Через минуту хозяин не выдержал.
-Кто-нибудь, заткните Саньку пасть. – Жека с Бедой, казалось, не обратили на слова Аркадия Петровича никакого внимания, однако бормотанье Санька смолкло. – И если я еще раз замечу, что моим бойцам мешают яйца, кастрирую всех!
Санек, очень боясь нечаянно скрипнуть, тихо переступал с ноги на ногу и безмолвно потел.
Женя вывела Романа за ворота и подвела к оставленной у тротуара машине. Парень молчал, и девушка, развернув его к себе, спросила сама:
-Ты, правда, думал, что меня вот так возьмут и отдадут тебе.
Роман нахмурился.
-Я твоему отцу нормальную сделку предлагал. Мне ведь не нужно ничего, я всего лишь хочу жениться на тебе. Что я опять не так сделал?
-Все так, Рома, мне очень понравилось, - девушка, улыбаясь, положила руки ему на плечи. – Просто это было наивно. И очень смело.
-Слушай! – парень обнял Женю и привлек ее к себе. – А может бросить все? Деньги у меня есть, на первое время хватит. Давай сядем в машину и уедем куда-нибудь подальше, или улетим.
Девушка прижалась щекой к Роминому плечу.
-Думаешь, нас отпустят? Ты моего папана не знаешь. Ну а потом? Всю жизнь скрываться, жить на чемоданах, как-то я не очень это представляю. Да и куда мы с тобой денемся? В глушь? В деревню? Я выросла вот в этом, - девушка мотнула головой, показывая на особняк за высоким кирпичным забором. – Я в глуши за год с ума сойду, и тебя загрызу.
-Значит все? Ведь теперь я глава семьи, мы даже видеться с тобой не сможем. Удружил мне дед, всю жизнь благодарить буду!
Женя, успокаивая, взъерошила ему волосы на затылке.
-А может твой дед прав? Если не выходит договориться, то можно и по-другому.
-По-другому. – Роман вздохнул. – По-другому, это очень долго. Это может затянуться на год, а то и на два.
-Ну, два года я подожду – Женя подняла голову и взглянула парню в глаза. Роман улыбнулся в ответ, но не удержался – спросил:
-А если пять?
-Пять? Не знаю. Пять это чересчур долго. Я буду стараться, но ... – Женя ласково коснулась губами уголка Роминого рта. – Ты лучше поторопись.
Девушка отстранилась и, даже не оглянувшись, скрылась в воротах.
Роман, тоже не стал задерживаться, быстро уселся за руль и повернул ключ зажигания, разбудив тихий рокот мотора.
-Два года, – прошептал он и провел рукой по волосам, вспоминая Женино прикосновение.
Поздно вечером Рома в одиночестве сидел в дедовом кабинете, откинувшись на высокую спинку деревянного кресла. Несколько свечей освещали углы, в которых они стояли, и наполняли комнату обманчивыми тенями. Чтобы освободить место большому полированному гробу, мебель была сдвинута к стенам и укрыта темно-красным шелком. Острый профиль деда возвышался над устилавшим гроб черным бархатом, и, казалось, будто лицо парит над полом, и что кроме этого лица от всесильного главы семьи не осталось ничего.
Роман не шевелился, дед тоже. Оба молчали.
Рома перевел взгляд на крышку гроба, приставленную к стене возле массивного книжного шкафа, и попытался рассмотреть покрывающие ее узоры. Весь день, после посещения Минаевых, он мотался по городу, прячась от собственной охраны, потом, бросив машину, долго гулял по набережной. За ужином послушно выслушал обвинения матери в безответственности и рассуждения родственников о том, что должен и что не должен делать глава семьи. Молча кивал, соглашаясь со всеми. А когда все разошлись спать, Роман пришел сюда. Он не желал наследства, но вынужден его принять, и ему хотелось объяснить деду, почему он сегодня днем чуть не разрушил то, что Вениамин Александрович создавал всю свою жизнь.
Роман молчал, не зная, какие требуются слова, чтобы разговор с мертвецом не превратился в лицемерную глупость. Оторвав взгляд от крышки, он взглянул на деда. Вениамин Александрович лежал на боку, подперев кулаком щеку, и разглядывал внука.
Подбирать слова дед не собирался и разговор начал первым.
-Что ты решил?
-Тоже что и ты! – выпалил Роман и понял, что деду все известно и объяснять ничего не требуется. Сразу стало легче. – А у меня разве есть выбор?
Дед довольно хмыкнул.
-Это у меня выбора нет. Вот проваляюсь здесь ночь, завтра в крематорий, а дальше – сплошная светлая память. А ты пока решаешь сам.
-Вот я и пытался сегодня решить. Сам! И что?
-Ты просто Аркашу не знал, – успокаивающе сказал дед. – А то бы такой глупости не совершил. Слишком долго держали тебя в стороне от дел. А вот Аркашкина дочка хороша, удивила она меня, весьма рассудительная особа и характер - железо. Одобряю твой выбор, считай, что благословил.
-Женя еще не моя, и у меня всего два года, чтобы ее добиться. А хозяин я, сам знаешь, пока формальный. Мне сначала в собственной семье разобраться надо, а потом уж за Минаева браться. Знать бы только как. Слушай, дед, а ты ведь можешь мне подсказать? Ведь это ты все придумал.
-Я, Рома, уже ничего не могу. Разве что, выслушать тебя, если ты обо мне вспомнишь.
-Вспомню, дед, обязательно. И, спасибо тебе! – Роман на мгновение закрыл глаза, а когда открыл Вениамин Александрович снова неподвижно лежал на спине, сложив руки на груди.
Роман встал, еще раз повторил: «Спасибо, тебе, дед», глубоко поклонился и вышел из кабинета. Надо было идти отдыхать. Завтра трудный день - похороны.
Она всегда держит слово
Петр Семенович раздраженно снял очки и, слегка скособочившись, выбрался из кресла. Опираясь на стол, он потянулся к телевизору - привычно хрустнули суставы. Под пальцем мягко щелкнула кнопка. Захлебнувшись ненужными словами, сухо затрещали старые динамики, и в ушах застряла тишина. Изображение, испуганно мигнув, свернулось в точку. Комната, теперь освещенная только тусклой лампочкой под треснутой люстрой, показалась ветхой и неуютной. На грудь, мешая дышать, легла мягкая лапа. Красная точка на экране долго не желала пропадать - злорадно таращилась на него, но, наконец, мигнула и растворилась. Стало легче.
Пугая тишину, за стеной забормотал сливной бачок, и Петр Семенович в ответ громко откашлялся. Половина вечера прошла, оставалось занять себя еще часа на два и можно ложиться спать. Вернувшись в кресло и сменив очки, он взялся за газету, которую сегодня подобрал на полу в подъезде. Взгляд его сразу натолкнулся на статью об одичавших собаках, про которых только что вещал телевизор. Две недели назад ему было интересно наблюдать за событиями, но в последнее время новости о собачьих стаях все больше напоминали сводки с фронта. Петру Семеновичу это казалось насмешкой и, кроме того, постоянные рассказы о собаках вызывали у него не самые приятные воспоминания.
В их доме никогда не держали собаки, даже кошки не было, хотя жена к четвероногой живности всегда тянулась и относилась к ним лучше, чем ко многим людям. Однажды Вера все-таки привела домой молодого пса, почти щенка. Петр Семенович тогда как раз вышел на пенсию, не знал чем себя занять и поэтому возражать не стал. Но скоро ему начало казаться, что по комнате везде летает шерсть, он непрерывно чесался, кашлял, ему перестало хватать воздуха. Жена не верила, утверждала, что он придумывает, что все из-за того, что он не любит животных. Петр Семенович терпел несколько дней, а потом, дождавшись момента, когда остался дома один, отвел собаку к знакомым. Те жили в собственном доме и согласились приютить симпатичного и сообразительного пса.
Вера, конечно, сразу обнаружила пропажу и сильно обиделась, она не слушала никаких объяснений, только требовала сказать, куда он дел щенка. Петр Семенович не сознавался, и жена перестала с ним разговаривать. Она демонстративно сходила в магазин за бутылкой водки и выпила ее в одиночку, отворачиваясь к окну, когда он заходил на кухню и пытался ее урезонить. То же самое повторилось на следующий день, потом еще. В общем, Верин молчаливый запой продолжался, пока он не выдержал и не сказал, кому отдал пса.
Они не были трезвенниками, Петр Семенович сам любил за ужином принять граммов сто пятьдесят, и жена его частенько поддерживала, но этого молчаливого запоя он никак не ожидал. Когда Вера узнала, у кого их пес, ее еле удалось удержать до утра. Нет, она не собиралась забирать собаку назад, она хотела идти ее проведать - узнать, как той живется на новом месте. А на завтра выяснилось, что собака пропала. Знакомые растерянно разводили руками: "Вчера еще бегала, крутилась под ногами, а за ночь куда-то делась". Поиски ничего не дали. Вера запой прекратила, но Петру Семеновичу сказала, что никогда не простит его долгого молчания, вот только он виноватым себя не считал. С тех пор, она стала чаще выпивать, и последние годы их жизни, перед смертью Веры были очень тяжелыми.
А пропал тогда щенок как раз в районе, где сегодня, спустя десять лет появились дикие собаки. На них долго не обращали внимания, а потом вдруг выяснилось, что стаи из пяти – десяти псов уже являются ночными хозяевами узких улочек, протянувшихся вдоль речного берега. Днем псы куда-то прятались. Отряды для отлова бродячих собак возвращались ни с чем. Зато ночью люди накрепко запирали ставни и двери и боялись надолго включать свет, потому что был случай, когда стая, выбив окна, ворвалась в дом. Во дворе говорили, что в том доме все было залито кровью, даже потолок забрызган. Милиция получила приказ стрелять в любую собаку без поводка, но пострадали, как всегда, безобидные дворняжки, пасущиеся у помоек, а дикие стаи через некоторое время появились в районах многоэтажек, постепенно захватывая западную часть города.
Поправив очки, он все-таки проглядел статью - вечер надо было чем-то занять. Ничего нового там не говорилось, разве что в перечне мест, где в последние дни были замечены стаи, упоминался и их район. Ходить куда-то ночью Петр Семенович не собирался, в городе и без собак было небезопасно, поэтому его больше интересовали два обвалившихся дома, про которые тоже много писали и говорили в последние дни.
Первый упал еще месяц назад. Петр Семенович запомнил это происшествие только потому, что дом ему был хорошо знаком. Там было его первое настоящее жилье - одна комната в двухэтажном деревянном бараке. Туда он после свадьбы привел Веру. Удивило тогда Петра Семеновича, не то, что старый барак, наконец-то, рухнул, а то, что в нем, оказывается, до сих пор жили люди.
А несколько дней назад в новостях передали про второй, и на этот раз Петра Семеновича больно царапнуло. В дом, недавно развалившийся посреди дня на глазах удивленных прохожих, они с Верой переехали, когда у них родилась дочка - Лена. После шумного, многосемейного барака получить две комнаты из четырех в квартире на две семьи казалось счастьем. Даже, когда они переезжали сюда, в дом, где Петр Семенович жил сейчас, он таких чувств не испытывал. А вот четырехэтажное здание в Почтовом переулке до сих пор ему казалось своим.
Журналисты сразу связали эти случаи вместе – как-то очень необычно обвалились оба дома. Они будто сложились внутрь, будто невидимая рука выдергивала из дома середину, и он разом проваливался в появившуюся пустоту, превращаясь в аккуратную груду обломков. По словам журналистов, ни один камень не вылетел за стены наружу, не пострадали даже стоящие под окнами машины. Говорили про дефекты в конструкции, про раздвижку фундамента, но точно ничего известно не было. Людей, к счастью, пострадало немного, обе катастрофы произошли днем, и большинство жильцов были на работе.
Петр Семенович не выдержал, съездил вчера и сам посмотрел, что произошло. Оказалось, что здание обрушилось неравномерно, с одного края стены сохранились до третьего этажа, первый этаж совсем не пострадал, а вот с другого, там, где была квартира Петра Семеновича, от внешней стены осталось не больше метра. Побродив вокруг, он ушел из родного когда-то переулка, недоумевая: "Как мог крепкий дом послевоенной постройки разом превратиться в эту невысокую горку обломков?"
Газета кончилась, а вечер продолжался. Не найдя ничего про развалившиеся дома, Петр Семенович достал из серванта старый, распухший от фотографий альбом – захотелось увидеть, как выглядело здание в те годы, когда он в нем жил. Целиком дом, к сожалению, никто не фотографировал, и фрагменты, которые попадались, были похожи на воспоминания – слабо связанные между собой кусочки: часть стены под чьими-то окнами, крошечный балкон, подъезд. Зато попалось много детских Ленкиных фотографий, и Петр Семенович загрустил.
Последний раз он видел дочку семь лет назад. Забросила ее судьба на Дальний Восток, за тысячу километров от родного дома, и теперь от нее были только письма, но и те Лена писала редко - хорошо, если раз в полгода. Да и читать-то их не хотелось - жила она еще тяжелее, чем он - работы нет, одна растит двух пацанов. А ведь старший в этом году, кажется, школу оканчивает? Оставалось только вздыхать, потому что помочь он ничем не мог.
Петр Семенович уже закрывал альбом, когда в руки ему попалась большая Верина фотография. Снимку было лет десять – откуда-то из тех времен, когда случилась эта история с собакой. Похожей на себя жена получилась удивительно, именно такой Петр Семенович ее и вспоминал. А вот самой Вере эта фотография не нравилась – говорила, что здесь она вышла злая. Петр Семенович поставил снимок на комод рядом с зеркалом и пригляделся – да, вид у жены действительно был сердитый и строгий. Такой она и была, это уже потом, позже, строгость пропала, одна злоба осталась. Чем больше пила, тем больше злобы.
Петр Семенович, расстроенный воспоминаниями, побродил по квартире и, не зная чем заняться, снова включил телевизор. Показывали какую-то рекламную передачу про строительство элитных домов. Он, не особенно прислушиваясь, разглядывал нарисованные на картинках просторные комнаты и кадры с пейзажем в новом районе. То, что находятся люди, которые покупают эти квартиры, он знал, но представить их себе не мог, поэтому даже позавидовать не получалось.
Внимание привлек мелькнувший на экране покосившийся крест. Петр Семенович стал смотреть внимательнее, и ему почудилось, что он узнает место – где-то здесь было кладбище, на котором похоронена его жена. Потом стали показывать общий план местности, где шла стройка, и сомнения пропали – котлован с торчащими сваями располагался как раз там, где два года назад хоронили Веру.
Получалось, что …, Петр Семенович даже мысленно не мог подобрать слова, чтобы назвать то, что творилось на его глазах. Получалось, что Веры теперь совсем нет – ни живой, ни мертвой. Нестерпимо захотелось хватануть водки. С трудом выбравшись из кресла и сильно подволакивая правую ногу, он добрался до кухни, налил из крана полный стакан воды и жадно выпил.
В комнате продолжал бормотать телевизор, но Петру Семеновичу было не до него. Оставить случившееся он не мог, но прекрасно понимал, что уже ничего не исправишь. Что Веру уже не найдешь. Хотелось срочно идти в какие-то кабинеты, ругаться, стучать кулаком, хотелось ударить кого-нибудь. Вместо всего этого он снова налил стакан и рухнул на табуретку. Он понимал, что завтра не усидит, отправится в мэрию, его будут посылать от одного сытого рыла к другому, все будут сочувственно кивать и разводить руками. Потом окажется, что он сам виноват, что еще полгода назад было какое-нибудь дурацкое сообщение, которое он пропустил, и что тогда еще можно было что-то сделать.
На кладбище Петр Семенович приезжал три месяца назад, прощаться на зиму, и никаких следов намечающейся стройки не видел. Он угрюмо смотрел на стакан с водой и вспоминал, как хоронили Веру, как красиво было в том месте, где находилась ее могила.
Последние годы жена без водки уже не могла. Вначале Петр Семенович пытался бороться: ругался, уговаривал, подсовывал какие-то порошки, пару раз не выдержал - ударил. Сам почти прекратил пить, но ничего не помогало, и он отступился. Вера, почувствовав его бессилье, начала в открытую ставить на стол бутылку. Тогда он стал вставать и уходить. Просто бродил по улице, знакомых уже оставалось не много, да и не будешь ходить к ним каждый день. Когда возвращался, жена чаще всего уже спала, он перетаскивал ее на диван и начинал убираться.
Гораздо хуже было, если он приходил рано, и она сидела и ждала его. Это означало, что ей нужен скандал. Вера придумывала какие-то обиды, обещала отомстить, позже стала кричать, чтобы он даже и не мечтал ее бросить, что она его никуда не отпустит, даже в могилу заберет с собой. Это было смешно, но смеяться Петр Семенович уже не мог. Он старался отмолчаться, сколько хватало сил.
Так же было и в тот последний раз. Жена, только проснувшись, уже откуда-то достала бутылку. Петр Семенович молча стал собираться. Когда он выходил, Вера выглянула в прихожую.
-Сбегаешь, Петр? Смотри, добегаешься. Мне жить уже недолго, но и ты меня не переживешь. Я и с того света приду за тобой. Слышишь?
Вот и пришла. Теперь у нее даже могилы не осталось. Куда она теперь его заберет?
Это были последние слова, которые он услышал от нее. Когда он вернулся, Вера лежала лицом на столе и не дышала. Может, если бы он остался дома, то успел бы вызвать скорую помощь. Может, она бы еще пожила несколько лет.
Петр Семенович болезненно сморщился и потер грудь, мысли в голову лезли совсем муторные. Оставаться в доме было тяжело, ветхие обои показались нестерпимо старыми и пыльными, и эта пыль лезла в рот, мешая дышать. Промочить бы горло, да выпить в доме ничего не было, вино сейчас покупалось по редким праздникам, да и не мог он позволить себе лишние траты – до пенсии еще целая неделя. Но чтобы отвлечься, можно было пойти в магазин и не за выпивкой.
В пустой холодильник Петр Семенович заглядывать не стал. После недолгой проверки мешочков в шкафу выяснилось, что у него почти закончилась лапша. Найденная причина выйти на улицу обрадовала, несмотря на позднее время. Прогулка предстояла до перекрестка, в новый супермаркет - ближний гастроном был уже закрыт, и он принялся торопливо одеваться.
В этом супермаркете Петр Семенович бывал редко, и каждый заход сюда казался ему заглядыванием в незнакомую жизнь. Не обращая внимания на косые взгляды молодых, ярко накрашенных продавщиц, он медленно ходил между полок и, шевеля губами, перечитывал ценники. Надолго замер перед винными рядами, опершись на палку и разглядывая незнакомые этикетки на бутылках в верхнем ряду. Потом взялся перебирать разноцветные пакеты с макаронами, но выбрал самые обычные рожки, цена на которые не отличалась от цены в гастрономе. Больше покупать он ничего не стал.
Даже в этот поздний час по проспекту, куда выходили двери супермаркета, продолжали ездить машины, спешили по своим делам пешеходы, в основном молодые. Домой Петра Семеновича не тянуло, тревожно ныло в груди, и он решил возвращаться кружным путем, чтобы хоть немного проветриться. Зима стояла теплая, слякотная, но вдоль проспекта грязи было немного. Несчастье с могилой жены не выходило из головы, и он, глядя себе под ноги и выбирая дорогу посуше, опять стал вспоминать Верины похороны.
Народу на них пришло немного, в основном соседи, да из деревни приехала Верина мама – Надежда Леонидовна, маленькая сухонькая старушка, которой самой уже было под девяносто. Петр Семенович к теще относился с уважением. Она с начала войны жила одна, но никогда ничего не просила и ни на что не жаловалась. Приехав накануне вечером, старушка пытливо расспросила Петра Семеновича о том, как умерла Вера, какие ее последние слова он помнит. Выслушав не очень приглядный рассказ, Надежда Леонидовна только вздохнула:
-Не простила, значит, тебя Вера, и я тебе помочь не смогу. Она всегда была сильнее меня и упрямее.
Петр Семенович не очень понял, про что теща говорит, но было не до расспросов. Все похороны Надежда Леонидовна отмалчивалась, смотрела вокруг сухими глазами, неуклюжие соболезнования выслушивала, глядя в сторону и поджав тонкие губы. Оттаяла немного она только на кладбище, увидев, в каком месте расположена могилка. Это был край старого кладбища, расположенного на пологом холме, рядом с березовой рощицей. Отсюда открывался просторный вид на реку и поля за ней, раскрашенные по осеннему времени в разные оттенки желтого цвета.
-Хорошо здесь. Может, Вера и успокоится. – Сказала она, и, обернувшись к могилке и торопливо перекрестясь, добавила. - Спи, дочка, спокойно.
Надежда Леонидовна не осталась даже на поминки, сразу с кладбища отправилась на вокзал.
Петр Семенович добрел до поворота к своему дому и остановился. Надо было идти внутрь дворов, но покидать яркий, расцвеченный рекламами проспект не хотелось. Впрочем, уходить дальше никакого смысла не было, все равно пришлось бы возвращаться. Некстати вспомнились собаки. Петр Семенович для уверенности постучал палкой по асфальту и направился в узкий проход между домами. Во дворе оказалось совсем темно, светящихся окон почти не было – вечер закончился. Дорожку покрывал грязный слякотный снег, перемешанный колесами машин, и, чтобы не месить эту кашу, он ушел с нее и побрел по отмостку - вдоль стены длинной девятиэтажки, постукивая палкой под темными окнами. Снега здесь не было, зато был тонкий ледок, который заставлял идти, напрягая ноги и прижимаясь к стене.
Нависающий над головой дом никак не желал кончаться, и когда Петр Семенович в очередной раз поднял голову, чтобы посмотреть далеко ли еще до угла, он обнаружил себя в окружении подростков. Их было человек десять, и на вид они казались школьниками. Было не понятно, откуда они появились, но то, что его не выпустят, стало ясно сразу. Он осмотрел пустой двор и никого не видел. Подростки, тем временем, двигаясь очень слаженно, окружили его с трех сторон, но вплотную не приближались. Петр Семенович еще немного придвинулся к стене, чтобы иметь защиту хотя бы с одной стороны, и покрепче взял палку. Скорее всего, его жестоко изобьют, просто так - ведь видно же, что отбирать у него нечего. Тем не менее, страха не было.
Петр Семенович не слушал, что ему говорили, какими злыми и обидными словами пытались оскорбить и напугать. Он смотрел поверх голов, хотя и знал, что на помощь к нему никто не придет, и только жалел, что так за свою жизнь и не научился бить первым. Теперь приходилось ждать. Петр Семенович был еще крепок и надеялся, что хоть одного из этих щенков отправит в больницу вместе с собой.
Его подвело желание получше запомнить обидчиков, из-за него он и всмотрелся внимательно в их лица. Ничего человеческого там не было. Со всех сторон на него пялились желтые собачьи глаза, налитые кровью от злобы. Глядя в них, Петру Семеновичу стало казаться, что и лица подростков меняются - становятся бледнее, вытягиваются вперед. Презрительно искривленные губы с каплями слюны не закрывали в ощерившихся ртах острых щенячьих зубов. От неожиданности у него ослабли ноги, двор покачнулся и поплыл вбок. Потребовалось огромное усилие, чтобы пошевелится, сдвинуть себя с места. Он не желал стать безвольной добычей, которую даже добивать не требуется – сама помрет от испуга. И, давя в себе страх, Петр Семенович открыл рот, выталкивая хрип из пересохшего горла, поднял над головой палку и бросился вперед – на прорыв.
Ему повезло, круг подростков со злыми глазами распался перед ним, выпуская. Даже палка, которой он, пробегая, ударил кого-то, не провалилась бессмысленно вниз, а уткнулась во что-то мягкое. А потом он бежал, как не бегал уже много лет. Из последних сил напрягая старческие ноги, заставляя их шевелиться быстрее, хватая широко открытым ртом колючий воздух и нелепо размахивая торчащей в сторону палкой. Петр Семенович рвался за угол дома, туда, где горели случайно уцелевшие фонари.
Топота погони за спиной слышно не было, но поверить в это Петр Семенович не мог. Забежав за угол, он пробежал еще несколько десятков шагов и, развернувшись, остановился в круге света, держась за грудь и хрипло дыша. За ним никто не гнался. Не веря глазам, Петр Семенович с трудом задержал дыхание и прислушался. Кроме стука собственного сердца и шума машин с проспекта ничего слышно не было. Петр Семенович недоверчиво покрутил головой, раздвигая тесный воротничок, и, непрерывно оглядываясь, быстро зашагал в сторону своего дома. Перед поворотом он остановился и еще раз внимательно осмотрел темный двор. По-прежнему никого не было видно, только два фонаря на фоне черного неба, как два желтых глаза, неприятно уставившись, смотрели на него и толкали прочь.
Теперь идти было уже не далеко – по тропинке мимо давно заброшенной стройки, а потом наискосок, через широкий двор, заросший тополями. Постепенно он успокоился и пошел медленнее. Несмотря ни на что, возвращаться домой не хотелось. Петр Семенович стал уже прикидывать, не остановиться ли где-нибудь - отдохнуть, как сзади послышались шаги.
Он поспешно развернулся и, прищурившись, стал вглядываться в темноту. Чернеющая в снегу неровная дорожка, протоптанная по пустырю рядом с бетонным забором, хорошо просматривалась до самых домов. Вот только на ней никого не было, а неспешные редкие шаги продолжали приближаться. Петр Семенович испуганно мигал слезящимися глазами, пытаясь стряхнуть с них этот безлюдный пейзаж и, наконец, увидеть приближающуюся фигуру. Ничего не получалось, и в груди опять мягко заворочалось сердце. Лишь только когда шарканье ног по раскисшему снегу замерло недалеко от него - в нескольких пролетах бетонного забора, он сообразил, что кто-то просто шел с той стороны.
Целую минуту ничего не происходило. Кто-то стоял за забором, Петр Семенович, сердито сжав зубы, тоже не двигался. А когда он уже собрался развернуться и отправиться дальше, раздался протяжный полувздох-полустон, перешедший в короткий хрип и резкий удар. Забор содрогнулся и загудел, по снегу зашуршали разлетевшиеся осколки бетона. В плите, шагах в тридцати от Петра Семеновича образовалась неровная полуметровая дыра. По ее краям, встопорщившись, торчали прутья арматуру с налипшими на них кусками бетона. И снова навалилась тишина.
Очнувшись, Петр Семенович судорожно вздохнул - получилось очень похоже на недавний стон, - развернулся и торопливо, вприпрыжку засеменил по тропинке. Тут же снова раздались шаги. Он прибавил ходу, но шаги приближались быстрее. За спиной снова раздался хрип и удар. Не выдержав, Петр Семенович всхлипнул и понесся через пустырь, не разбирая дороги.
Этот бег не был похож на недавнее убегание от стаи подростков. Сейчас он не чувствовал ни ног, ни сердца, не замечал ветра в лицо. Его просто несло. Не было слышно ни собственного топота, ни медленных шагов за стеной. Он не видел мелькающих мимо деревьев, все растворилось в беге. Очнулся Петр Семенович, когда уткнулся в свой подъезд.
Он даже не очень запыхался, только мелко дрожали руки и ноги. Не поворачиваясь, Петр Семенович привалился лицом к двери и прислушался. За спиной стояла тишина. Он потянул на себя дверь, заглянул внутрь и понял, что перешагнуть порог не может. Домой было нельзя. Откуда взялось это ощущение, казалось совершенно не важно, вот только знакомых, к которым можно было зайти сейчас, ночью, у него не было. У него вообще осталось очень мало знакомых. Днем еще можно заглянуть к соседям, таким же, как он пенсионерам, попить на кухне чая или вместе посмотреть телевизор. Но сейчас деваться было некуда.
Не решаясь отходить далеко, Петр Семенович огляделся, высматривая место, где можно, не проваливаясь в снег, подойти к дереву и, прислонившись, немного постоять. Не удалось и этого - из-за угла дома, всего в двух подъездах от него появилась компания подростков. Своим видом и повадками они очень напоминали ту стаю, от которой недавно пришлось убегать. Не было разговоров, крика, даже шаги подростков не издавали никакого шума. Заметив его, они быстро растянулись цепочкой поперек дороги и остановились, молча выжидая. Делать было нечего, с такой компанией во дворе не останешься, и Петр Семенович, смирившись, потянул на себя тугую подъездную дверь.
Лампочка в подъезде горела только на первом этаже. Выше, к четвертому, где находилась его квартира, все терялось во мраке. Выставив перед собой палку и осторожно нащупывая ногой ступеньки, Петр Семенович стал подниматься в темноту. Где-то на третьем этаже ему начало мерещиться, что впереди кто-то дышит. Он замер, и дыхание замерло тоже. Дом издавал привычные ночные звуки, что-то скрипело, у кого-то из соседей ныла труба. Но только он двинулся вперед, как впереди снова раздался тихий вдох.
Часто останавливаясь и щупая перед собой палкой, которая постоянно норовила выпасть из вспотевшей руки, Петр Семенович добрался до своей двери, так никого и не обнаружив. Ключ, казалось, сам запрыгнул в замочную скважину, несмотря на трясущуюся руку. Под звук замирающего вздоха, дверь отворилась. В прихожей горел свет. Петр Семенович резко обернулся и попытался в этом свете, больно ударившем по глазам, разглядеть того, кто только что дышал в ухо. Конечно же, на лестничной площадке никого не было.
Петр Семенович шагнул в квартиру и торопливо захлопнул за собой дверь, для верности накинув цепочку, которой и не помнил, когда пользовался в последний раз. Потом замер посреди прихожей и настороженно прислушался, пытаясь уловить за дверью какой-нибудь звук. Ничего не услышав и слегка успокоившись, он потянулся к выключателю, и сердце снова подпрыгнуло, неприятно отдавшись болью в мизинце. "Почему горит лампочка?" - Петр Семенович точно помнил, что, уходя, все выключал. - "У меня кто-то был? Может, все еще здесь?" Не разуваясь и не выпуская из рук палку, он отправился по комнатам, везде зажигая свет и внимательно осматриваясь. Все было на своих обычных местах, но квартира стала казаться чужой. Будто, захлопнув дверь, он оказался не у себя дома, а в другом - очень похожем месте, только где-то далеко. Казалось, что даже город за окном уже другой. Таким посторонним и ненужным он себе еще никогда не ощущал.
Прислушиваясь к незнакомому скрипу половиц, Петр Семенович остановился возле комода и посмотрел на фотографию Веры. Она сердито следила за ним и смотрелась совсем живой. Он перевел взгляд в зеркало - серое землистое лицо, застывшие бесцветные глаза. По сравнению с женой он гораздо больше напоминал покойника. На кухне громко хлопнула форточка. Петр Семенович вздрогнул, громко сказал себе в зеркале: "Это сквозняк", и побрел на кухню, сильнее обычного подволакивая ногу. На кухне он долго не мог разжать руку, вцепившуюся в сумку с пакетом рожек, про которые совсем забыл. Потом старательно запер обе створки форточки, хотя и любил свежий воздух.
Спать не хотелось. Петр Семенович пытался смотреть телевизор, но показывали какой-то западный кошмар. Эти киношные ужасы он и так никогда не любил, а уж сегодня они были совсем некстати. Пришлось укладываться.
Мешала немеющая нога, болела спина, из-за которой никак не удавалось принять удобную позу. Раздражали звуки с улицы, - снаружи что-то неприятно скребло по стене дома. Временами начинали мелко дребезжать оконные стекла, и тогда казалось, что с улицы кто-то смотрит на него желтыми глазами. Петр Семенович, сколько мог терпел, потом вставал и в темноте шел на кухню, шумно пил воду. Хотелось включить свет и осмотреться, но он упрямо сжимал губы и возвращался в постель.
Забыться удалось уже совсем под утро, когда Петр Семенович смирился с тем, что завтра не встанет до обеда, и весь день пойдет наперекосяк. Засыпая, ему ясно представилось лицо тещи, каким оно было при их последней встрече.
Этим летом он выкроил немного денег на электричку, на дешевые конфеты в подарок и съездил ее проведать. Надежда Леонидовна, будто почувствовав, что кто-то идет, открыла ему навстречу низкую дверь и замерла. Она долго глядела на него пустыми глазами, словно на чужого человека.
Петр Семенович не выдержал и обиженно произнес:
-Вы что, мама, не узнаете меня?
В глазах у тещи мелькнуло удивление.
-Ты жив. Значит Вера тебя не забрала? А раньше она всегда держала слово. Ты помнишь? Ну, может еще обойдется. – И Надежда Леонидовна посторонилась, пропуская его в избу.
Петр Семенович как наяву услышал голос старушки и, наконец-то, заснул.
Дом обвалился около одиннадцати часов. Пострадавших и на этот раз было немного. Тело Петра Семеновича в развалинах не нашли.
Зина Штормхель и Волна
В последнее время она часто приходила к этому дому. Стоило задуматься, позволить мыслям произвольно заскользить по событиям последних дней или утонуть в далеких воспоминаниях, как ноги сами приносили ее сюда. Вот и сегодня, она медленно бродила по опустевшему городу, разглядывала парящие в воздухе невесомые крошки-снежинки, выбирала ногой ровную пушистую поверхность, чтобы придавить сапожком, оставить на тротуаре недолговечный след, а когда остановилась, оказалась в тихом переулке недалеко от приземистого серого здания.
Дом старался не выделяться, маскировался в ровном ряду двухэтажных зданий - одинаково однообразных в своей скупой кубической форме, вместе с ними он упирался отштукатуренной стеной в широкий тротуар, и так же как они застенчиво отгораживался от дороги старыми тополями. Прятался, но скрыться не мог, его выдавал широкий фасад, которого вполне хватило бы на три обычных дома, а еще больше притягивала взгляд простая некрашеная дверь, встроенная над неудобной низкой ступенькой в середину стены, и металлическая вывеска на ней.
Как обычно Зина не стала подходить близко, она выключила плеер и остановилась на противоположной стороне дороги, укрывшись за толстым тополиным стволом. Здесь всегда было тихо и пусто. До центральной площади пешком не больше десяти минут, но даже в начале лета, когда город еще был полон народа, в этот переулок прохожие сворачивали редко. Лишь иногда раздавались торопливые шаги, которые, не доходя до серого здания, терялись в укрытых домами дворах, да время от времени небольшой компанией или поодиночке проходили те, у кого подошло назначенное время. Посетители сверяли вывеску с бумажным извещением, деловито распахивали тугую створку и быстро скрывались в сумеречном провале. Дверь скрипуче захлопывалась, и тишина снова накрывала пустую дорогу и скучные унылые дома.
Мобилизованные. Почему-то никто из них после распределительной комиссии не возвращался назад, в переулок. С обратной стороны здания был другой вход - служебный, и все прошедшие комиссию пользовались им. Они всегда останавливались во дворе, растерянно и жадно смотрели по сторонам, то ли здороваясь, то ли прощаясь, а потом расходились по тропинкам вдоль гаражей, смущенно улыбающиеся, побледневшие, баюкающие перебинтованную руку. Проходило две-три недели, им вручали повестку, и через день, ранним утром с легкой сумкой или рюкзаком на плече они уходили на вокзал. Провожать мобилизованных было не принято.
Долго ждать не пришлось, скоро в переулке послышались голоса, раздалось мягкое снежное похрустывание шагов, и к зданию распределительной комиссии подошла компания молодых людей – три парня и две девушки. Зина подумала, что внутрь войдет кто-то один, а остальные будут ждать товарища на улице, но парень, подошедший к крыльцу первым, длинный и нескладный, с непокрытой головой, подскочил к двери, галантно открыл ее перед девушками и с поклоном изобразил дурашливый приглашающий жест. Смех колыхнулся и тут же затих, лица пришедших посерьезнели, и друг за другом они скрылись внутри.
Редко бывает, когда знакомым назначают одно и то же время, а тут сразу пятеро, да еще и одного с ней возраста, ну, может быть, на год или на два старше. Зине захотелось посмотреть на них еще раз, увидеть, как они выйдут во двор, запомнить их лица и улыбки.
Для того чтобы пройти комиссию, требуется не меньше часа, но идти ей было некуда, и, сделав большой круг по чистым, засыпанным свежим ноябрьским снегом улицам, она свернула с соседнего переулка к заднему двору. От площадки перед служебным входом тремя извилистыми лучами разбегались протоптанные в снегу тропинки, которые через несколько десятков шагов терялись в проходах между гаражами и какими-то служебными будками. Зина не стала выходить на открытый двор, она облюбовала место за углом крайнего гаража, переключила плеер на радио, чтобы послушать новости, и стала ждать.
Довольно долго ничего не происходило, она успела слегка замерзнуть и соскучиться. Наконец хлопнула дверь, но вместо ожидаемой компании во двор вышел пожилой мужчина в коротком пальто и легкой матерчатой кепке. Как и все после комиссии, он неуверенно огляделся по сторонам, осторожно пристроил перебинтованную руку за отворот пальто и зашагал в Зинину сторону.
Деваться с узкой тропинки было некуда, уходить не хотелось. Она сдвинулась к краю, наступила одной ногой в снег и отвернулась. Мужчина протиснулся мимо, чуть-чуть толкнув ее плечом, и остановился. Пахнуло кислым запахом мужского пота и табака. Зина оглянулась, прохожий сердито смотрел на нее, над серыми ввалившимися глазами хмуро сдвинулись брови, бесцветные, плотно сжатые губы слегка шевельнулись. Она поспешно выдернула наушник.
-Что вы говорите?
-Как тебя зовут?
-Зина Штормхель.
-Почему ты не внутри? Боишься?
Мужчина хорошо видел ее руки, десять ровно подстриженных аккуратных ноготков, покрытых бесцветным лаком.
-Я… У меня допуска нет. Понимаете, я тестирование не прошла, меня негодной признали, исключением.
Взгляд пожилого прохожего смягчился.
-А, генетически отклоненная. Ждешь кого-нибудь? Родители? – он кивнул головой в сторону здания.
-Нет, - Зина замотала головой, врать не хотелось, а объяснить в двух словах, зачем она дожидается незнакомых людей, было затруднительно.
Но мужчина расспрашивать не стал, лишь понимающе с улыбкой кивнул и повернулся уходить. Ссутулившийся, он показался Зине трогательно неухоженным и очень одиноким. Неожиданно для себя она его окликнула:
-Подождите. Я новости сейчас слушала, - Зина покачала наушник от плеера. – Волну возле Бутурново задержали, по экспериментальной методике Гольцмана. Говорят «достигнут стабильный сдерживающий эффект».
Мужчина смотрел на нее и молча ждал.
-Ну, понимаете, теперь эту методику по всему фронту собираются использовать. Правительство обещает, что Карлоград обязательно удержат.
Мужчина не шевелился.
-И еще высоту Волны на нашей долготе установили, она оказалась даже ниже, чем в Норвегии, можно на самолете пролететь. Теперь экспедицию готовят. – Она слегка развела руками, показывая, что новости кончились.
Мужчина только вздохнул.
-Удачи тебе, девочка.
Зина смотрела ему вслед и недоумевала, новости хорошие, – почему этот странный прохожий не обрадовался? Легкое настроение пропало, даже расхотелось встречать ушедшую на комиссию молодую компанию. Но она их все-таки дождалась, просто из-за того, что любое начатое дело надо обязательно доводить до конца, – так говорила мама.
До общежития было далеко, почти час быстрым шагом, а трамваи и автобусы не ходили с августа – водителей в городе не осталось, Зина успела основательно замерзнуть, прежде чем добралась до своей комнаты. Сбросив курточку и сапоги, она устроилась отогреваться у батареи. За окном стемнело, в пятнах света от уличных фонарей мельтешили подросшие за день снежинки. Наконец-то пришла зима.
Встретившийся ей сегодня дядька совершенно не был похож на ее отца - невысокого начинающего лысеть импозантного мужчину с тщательно ухоженной бородкой - и, тем не менее, чем-то его напоминал. Может быть, строгим и одновременно беспомощным взглядом?
Зине нравились их еще недавние семейные ужины, немного суетливые, но уютные. Мерное негромкое постукивание посуды, когда мама расставляла на кухонном столе тарелки и раскладывала ложки с вилками, проголодавшийся отец, каждые пять минут заглядывающий в дверь, пока его не пристраивали резать хлеб, она сама, мешающая в большой кастрюле, парящий заманчивым ароматом борщ и рассказывающая как прошел день, что случилось в школе, как дела у подруг и друзей. Отца мобилизовали в начале июля, он даже не узнал, сдала она вступительные экзамены, или нет, маму через месяц.
Накануне, июньским вечером она с отцом поругалась из-за Волны, так уж получилось. В новостях сообщили об эвакуации столицы, которую удерживали почти три недели. Теперь же объявили метод Иванова-Тарского неэффективным, требующим чересчур много ресурсов, и перенесли оборону на триста километров южнее. «Метод Катанги», - сказал диктор, - «по последним расчетам позволит сдержать наступление Волны на площади в два с половиной раза больше при том же самом числе мобилизованных». Зина считала, что столицу оставлять было нельзя, надо было идти на любые жертвы, но город удержать. Отец сначала над ней подшучивал, дразнил главным стратегом страны, а потом рассердился и стал доказывать, что в правительстве сидят не дураки, и они лучше понимают на какие жертвы идти можно, а что будет глупым растранжириванием сил. Они спорили, пока не вмешалась мама и не выгнала Зину в свою комнату готовиться к экзаменам, а отцу пригрозила отключить телевизор, если он не перестанет третировать дочь. Отец обиделся, но через час, после нового новостного выпуска зашел к ней и гордо сказал: «Ну, что я говорил! Волну задержали на линии шириной в триста двадцать километров. Скоро назад погонят».
На следующий день она пришла с выпускного экзамена по истории и с удивлением увидела всю семью в сборе. Отец с мамой сидели на кухне, все было готово к обеду, ждали только ее. «Что-то случилось?» - хотела спросить она и увидела перебинтованную руку папы. Перебинтован, собственно, был только средний палец, да сама кисть прихвачена двумя мотками, чтобы повязка не спадывала. Мама казалась усталой, а отец сидел гордый, только взгляд его был как у встреченного сегодня прохожего, суровый и беспомощный.
Обед прошел в молчании, и, в конце концов, отец не выдержал, запсиховал: «Что вы уныли? Очнитесь, новости послушайте. Сегодня началась подготовка к массовому отражению, так что скоро начнем двигать Волну обратно. Еще месяца два-три, ну, максимум полгода и я вернусь».
Отец ушел на вокзал, Зина сдала выпускные экзамены, прошла собеседование и поступила в институт, а потом мобилизовали маму. Жить одной в пустой квартире Зина не захотела, дождалась сентября и переселилась в институтское общежитие. Вместе с ней в девятиэтажной свечке жило двенадцать человек, такие же, как и она, - отклоненные. Занятий не было из-за отсутствия преподавателей и студентов. Начало отражения Волны все переносили и переносили, продолжали отрабатывать новые методы сдерживания и понемногу отходили к югу. Сейчас граница проходила всего в четырехстах километрах к северу от их города, по линии: Триполье, Карск, Луганск, Хромово.
В дверь постучали, и воспоминания испуганно спрятались, на пороге комнаты стоял Вадим, невысокий веснушчатый паренек, ее ровесник. Он учился в соседней школе, жил с ней в одном дворе, так что Зина его немного знала. Он тоже поступил в институт и, как и она, в начале сентября переселился в общежитие.
-Зин, мы сегодня работающий магазин нашли, жратвы закупили полные сумки. Даже вино есть. Решили вот нашу удачу отпраздновать. Пойдешь?
-А кто там у вас?
-Да почти все, только Николаич с Леной Ивановной где-то гуляют, а так сегодня вся общага в нашей комнате.
-Ладно, сейчас приду, – идти не очень хотелось, но отказывать без причины было неудобно. - А что за удачу празднуете? То, что магазин нашли?
-Да нет, что под мобилизацию не попали.
-Что? Извини, что ты сказал? - Зина медленно поднялась. – То есть нам повезло? А мои отец, мама они что, неудачники что ли, по-вашему?
Голос ее задрожал. Вадим понял не сразу, а потом пренебрежительно хмыкнул:
-Зинка, у тебя явно крыша едет. Мы тут все неудачники, а наши предки - и твои, и мои, и вообще все, кто мобилизован, - неудачники полные и окончательные. У нас-то хоть надежда на эвакуацию осталась. А они все, волной накрылись.
-Замолчи! – Зина, не глядя, шарила по столу, руки ее наткнулись на маникюрные ножнички, и она сжала их, порезавшись и не замечая выступившую между пальцев кровь. – Уходи.
Вадим попятился.
-Так ты чего, не пойдешь? – он выскочил из комнаты. – Идиотка!
Хлопнула дверь, Зина опустилась на стул и заплакала. То, что Вадим сказал о мобилизованных, мог говорить только дикий, необразованный человек, который ни разу не смотрел телевизора, не слушал радио и не ходил в школу. Ни злиться, ни обижаться на таких было нельзя, но слезы все равно текли по щекам.
Эвакуацию объявили через неделю.
Белая равнина тянулась к расплывчатому горизонту и сливалась на юге с мутными, почти прозрачными горами. Колонна, в которой шла Зина - всего пятьдесят человек, уже в первый час вытянулась длинной цепочкой вяло шагающих друг за другом людей. Снега выпало немного, но идти, даже проваливаясь всего-то по щиколотку, было тяжело. Зина, как и многие другие, почти не снимала наушников, шагать под музыку казалось легче, даже если в ушах звучало одно и то же, по кругу, немного ободряли лишь сообщения диктора – Луганск пока удерживали. Детей в колонне не было.
Начальником отряда назначили пожилого гражданского, недавнего служащего мэрии. «Привал», «Подъем», «Пошли» - вот и все его команды, а чаще он просто махал рукой и шел впереди, первый утаптывал заметенную дорогу. На ночлег останавливались в брошенных селах. Общей кухни не было, за припасами никто не следил, каждый обходился тем, что взял с собой.
Вадима и других знакомых по общежитию с ними не было. Говорили, что еще две такие колонны ушли восточнее, и больше в городе людей не осталось. В начале пути никто толком не понимал, куда они направляются, но постепенно командующего ими мужчину расспросили – целью похода оказалось горное село, где они и будут ждать. По словам начальника, оборона города выстроена по точным расчетам, поэтому всех отклоненных надо было эвакуировать километров за двести, чтобы не было наводок на Волну.
Во второй день дорога пошла на подъем и запетляла вокруг поднимающихся все выше и выше холмов. Через два дня холмы превратились в горы, дорога сузилась до тропинки, у Зины закончилась еда, но есть, почему-то, совсем не хотелось. В этот вечер они заночевали прямо на дороге - перешли по шатающемуся мостику неглубокое ущелье с рокочущей внизу речкой и расположились на площадке под крутым склоном. А перед сном в новостях сообщили, что оборона против Волны усилена вдвое и перенесена в их город.
Утром строились долго, ночью подморозило, и люди почти не спали. Когда начальник, наконец, подал команду к выступлению, его никто не услышал, все смотрели назад, на пологий склон, по которому они вчера подошли к ущелью. Уже рассвело, и картина, меняющейся на глазах поверхности горы, завораживала. Невидимая огромная гребенка расчесывала гору, под ней исчезали кусты и низкие изогнутые деревья, шевелились и оседали торчащие из земли каменные глыбы. За шевелящейся границей оставалась ровная перемолотая поверхность, как будто присыпанная крупным серым гравием.
Смотрели молча, не в силах пошевелится. Никто не произнес вслух «Волна», но другого объяснения не было. Наваждение разрушил зазвучавший в наушниках голос диктора, и через минуту все задвигались, люди повернулись друг к другу, спеша поделиться услышанной новостью.
-Новая тактика полностью доказала свою эффективность, Волна задержана.
-Волна не просто задержана, она отодвинута от города на несколько километров!
-Мобилизованные все прибывают!
-Сейчас оборудование и мобилизованные разворачиваются по реке Тарве.
Зина облегченно улыбалась.
-Граждане! - прокричал из головы колонны пожилой начальник. - Пойдемте, нам надо спешить, мы еще чересчур близко и можем помешать обороне.
Колонна выровнялась, и люди потянулись по тропе. Скоро самый последний из них скрылся за массивной скалой, закрывавшей поворот наверх. Шевелящаяся граница, на которую никто больше не оглянулся, докатилась до края ущелья, уронила мостик, затушила несмолкаемый рокот горного ручья, выбралась на противоположный берег, выровняв его, превратив в пологую рыхлую осыпь, и неспешно двинулась вслед за ушедшей колонной.
Тижап
Наступившая осень едва угадывалась в заалевших прожилках кленовых листьев. Мягкий ветерок шевелил ветви деревьев, шорох листьев глушил отдаленные звуки города. Ветхий динамик над дверью кафе тихо нахрипывал древние джазовые мелодии. Терраса открывалась на парковую аллею, и случайные взгляды прохожих мимолетно царапали Матвея в шею и плечи. Матвей нервничал, все сильнее чесалась спина. Он повел плечами и заглянул в чашку с подсыхающей кофейной гущей. Еще две таких же чашки стояли на другом краю столешницы около тонкостенных фужеров с минеральной водой. Приподнявшееся над деревьями солнце заглядывало под тент и золотило тающую на стеклянных боках россыпь воздушных пузырьков.
Федералов было двое. Старший - с коротким бобриком седых волос, с костлявым малоподвижным лицом, в узких темных очках, - за всю беседу седой произнес только два слова: «Валентин Иванович», - представился. Говорил молодой, Володя - массивная фигура, застегнутый на одну пуговицу светлый пиджак, круглое лицо и немного на выкате широко раскрытые голубые глаза. Уже больше часа он уговаривал Матвея поступить к ним на службу. Если верить словам – в госбезопасность, точнее в контрразведку.
Такое уже было восемь лет назад. Тогда его тоже уговаривали, а когда не вышло, попытались заставить: вызывали в разные кабинеты, без приглашения приходили домой, на работу, звонили друзьям, устраивали демонстративную, а может и тайную, слежку, наверняка, копались в прошлом. Он перетерпел, впрочем, совсем не потому, что был убежденным противником «силовых структур», просто уже успел оценить дарованную ему независимость, а чрезмерным патриотизмом не страдал со школы. И вот теперь федералам опять потребовался тижап, и их выбор остановился на Матвее Сергеевиче Коржове.
Володя, как вконец потерявший стыд фокусник с одной и той же надоевшей шляпой, перебирал в разных сочетаниях немногочисленные доводы, подробно расписывал действительные и мифические льготы, взывал к совести и гражданской ответственности. Его речь скакала ошалевшим зайцем. Каждый новый пассаж начинался громко и четко, чуть ли не торжественно, но постепенно голос стихал, пока не превращался в глухое, невнятное бормотание и, неожиданно пугая, на середине фразы вновь обретал звонкость и ясность. Почему-то эти перемены оставляли у Матвея ощущение несерьезности, казалось, что молодой безопасник разыгрывает перед ним малосмешной эстрадный номер. К тому же, тот невпопад улыбался и ни разу не произнес «тижап», все время тщательно проговаривал официально-корректное «таймжер».
Коржов, пряча раздражение, односложно отнекивался. Внезапно Володя на середине длинного канцелярского оборота замолчал, будто команду услышал. Матвей взглянул на старшего, но тот, равнодушно отвернув голову, рассматривал стеклянный павильончик кафешки и, казалось, беседой совсем не интересовался.
-Хорошо, Матвей Сергеевич. Мы поняли, ваша позиция к работе в нашем ведомстве не изменилась. А взяться за частный заказ вы можете? – Володя выставил подбородок, и Матвею снова почудилась смешинка.
-Заказ? Ну, конечно, могу. То есть, смотря, какой заказ. А сразу, как частные лица, вы прийти не могли?
-Могли, только выглядело бы это не серьезно. Нам ведь нужно, чтобы вы вмешались в нашу давнюю операцию. Согласитесь, врать в таком случае глупо, а вот предложить вам работу попробовать стоило.
Володя замолчал. Матвей отвечать не спешил, лишь незаметно поежился, опять уловив спиной чей-то настойчивый взгляд.
-Да вы не бойтесь, ничего опасного мы вам не предлагаем. Просто заберете из прошлого капсулу и передадите нам. Тарифы мы знаем.
-Когда была ваша операция?
-В восемьдесят четвертом, семнадцатого мая.
Двенадцать лет назад. Матвей тогда даже и не предполагал, что окажется таймжером. Плохой для него выдался год. Осенью погибли родители и дочка, жена после месяца молчания подала на развод и ушла, забрав всё, до чего смогла дотянуться. А в прошлое он первый раз провалился только три года спустя.
Таймжерами становятся случайно - однажды приходишь на своё, чем-то памятное тебе место и вдруг оказываешься в прошлом, а потом видишь там самого себя. Только происходит это не с каждым, хорошо, если с одним из сотни тысяч. В первый раз почти невозможно сдержаться, и ты подбираешься к себе молодому поближе, а потом вдруг видишь свое тело, лишенное сознания, безвольно осевшее на пол, и наваливается иррациональный безумный страх. Матвею исполнилось тогда тридцать шесть - редкий для «прыгунов во времени» случай, - обычно инициация происходит на десять-пятнадцать лет позже. Молодых таймжеров не бывает.
-Капсулу вам отдаст вот этот человек. – Володя достал из кармана фотографию. На ней полноватый мужчина в светлом плаще шагал вдоль аккуратно выровненной живой изгороди. – Снято в Макеевской роще за несколько секунд до появления вот этого гражданина.
Безопасник протянул еще одну фотографию. Загораживая мужчину с первого снимка, по аллее бежала согнутая фигура. Изображение было размазанным, к тому же фотографировали со спины, и разобрать можно было только бейсболку с длинным, сбившимся набок козырьком и распахнутую куртку, похоже, джинсовую. Матвей повертел фотографию.
-Вы считаете – это я?
-Других таймжеров в радиусе прыжка мы не обнаружили: ни активных, ни инициированных позже. Уж поверьте, Матвей Сергеевич, проверяли тщательно. Со стороны подойти тоже никто не мог, операция проводилась серьёзная, тройной эшелон подстраховки.
Молодой контрразведчик помолчал и вдруг заулыбался.
-Вы меня извините, но ведь вы все равно согласитесь, а, судя по фотографии, фактически уже всё сделали. Нам осталось только дождаться капсулы. Впрочем, если есть вопросы, спрашивайте, если сможем, расскажем.
-Разговор затеяли вы, - буркнул тижап, – лично я и без приключений проживу. Если вам все равно, когда получить эту капсулу, завтра или еще лет через двенадцать, то можем разойтись по домам.
Володя успокаивающе приподнял руки.
-Я не хотел вас обидеть, Матвей Сергеевич. Просто все эти условности со временем мне в новинку. Да и приключением ваш прыжок трудно назвать – ведь, всё же известно?
Матвей недовольно поджал губы и поелозил на стуле.
-Это вам всё известно, а вот мне пока не очень. Почему, например, капсула потребовалась именно сейчас? Потеряли вы ее двенадцать лет назад, я у вас в базе лет восемь, а пришли только сегодня?
Безопасник развел руками, но неожиданно вмешался Валентин Иванович:
-Расскажите ему, Володя, только коротко, – голос старшего контрразведчика звучал скрипуче, голову он так и не повернул.
Володя кивнул.
-Но, Матвей Сергеевич, это не для новостных блогов.
Молодой контрразведчик принялся монотонно пересказывать заготовленную историю, и Матвей попытался сосредоточиться. Ужасно чесалась спина - так у него проявлялся симптом «прямого наблюдения». Тривиально, но надёжно.
Прыжок – акт интимный, он не возможен под взглядом постороннего, причём всё равно - напрямую на тебя смотрят или через телекамеры. Важен фактор времени, - запись, даже просмотренная через несколько секунд, тижапов уже не смущает. Со временем способность ощущать чужой взгляд развивается, и сейчас Матвей проклинал свою чувствительность. Притворяясь заинтригованным рассказом, он дергался на стуле, садился в пол-оборота – ничего не помогало, шило чужого взгляда прочно обосновалось между лопатками. «Федералы подстраховались? Зачем им?» - раздражение росло, и вместе с раздражением крепла уверенность, что есть кто-то третий заинтересованный либо в его персоне, либо в заказе, который ему предложили безопасники, - «Вот гад, он что, не моргает совсем? Или их двое?». Володя на ерзанье собеседника поглядывал с удивлением.
-В общем, вы единственный таймжер, находившийся тогда в зоне операции, – сказал контрразведчик и замолчал.
Матвей уже понял, что согласия сейчас давать не будет. Слишком много неясного, да ещё непонятная суета вокруг.
-Что за материалы в капсуле вы, конечно, не скажите? – поморщившись, спросил тижап. – Впрочем, неважно, мне надо подумать. Прошу прощенья, сейчас я очень спешу.
Не дожидаясь ответа, Матвей вскочил и устремился в павильончик, спину жгло уже совсем нестерпимо. За стёклами, завешанными рекламными плакатами, зуд немного ослаб. Коржов расплатился за свой кофе и зашел в туалет. Стоило закрыть дверь, как ощущение чужого взгляда исчезло, но Матвей все равно с наслаждением почесался спиной о металлический угол кабинки. Дорога в прошлое была открыта, и он прыгнул на неделю назад и сразу же вернулся обратно, только уже в подъезд своего дома.
Молодой безопасник слегка опешил от столь стремительного прощания тижапа. Валентин Иванович эмоций не проявил, по-прежнему продолжал безучастно рассматривать кафешку. Володя тоже некоторое время пытался высмотреть находящегося внутри таймжера, а потом спросил:
-Думаете, вернется?
Старший шевельнулся, очнувшись от задумчивости, и мотнул головой:
-Вряд ли. Упрыгал наш козлик. Скорее всего, он уже дома.
-А, может, установить все-таки за Коржовым наблюдение? А то, он что-то разнервничался под конец беседы.
-Бессмысленно. Будем смотреть – почувствует, начнет гонор показывать, сбежит. Лови потом. Снимать автоматом? Ну, и будет он в нашем кино то исчезать, то появляться, камеру-то с ним в прыжок не пошлешь.
Валентин Иванович поднялся.
-Расплатись, Володя, и пойдем. Подождем пару дней, пусть подумает.
Джип контрразведчики поставили у бокового входа в парк со стороны узкого переулка. Когда Володя следом за начальником уселся в автомобиль, Валентин Иванович, напряженно выпрямившись, смотрел в боковое зеркало. Володя оглянулся. К ним широким шагом подходил высокий худой человек в потертой джинсовой куртке и бейсбольной кепке с длинным козырьком. Человек обошел машину и приблизился к дверце со стороны пассажира, Валентин Иванович вдавил кнопку, стекло уползло вниз. В окно просунулась голова осунувшегося, внезапно постаревшего Матвея Сергеевича.
-Не рады? А я вам подарок принёс, - он вытянул руку, и на колени Валентину Ивановичу упала тяжелая серая капсула размером с зажигалку. - Ваша?
Контрразведчики молчали. Коржов криво улыбнулся.
-Я сделал, что вы просили. Надеюсь, заказов больше не будет.
Он шагнул назад, развернулся и быстро скрылся в зелени за парковыми воротами.
-Вот дает, пижон! – в голосе Володи слышалось восхищение, - Может, догнать его, Валентин Иванович?
-Нет! – рука старшего с силой сжимала капсулу, лоб покрыла испарина.
-Давай в управление, - Валентин Иванович рыкнул, выталкивая воздух из пересохшего горла, - и сразу за отчёт. Рапорт мне, копию в секретариат. Прежде всего - передача капсулы, анализ беседы потом. Саму капсулу сфотографировать и в сейф - под опись, при свидетелях.
Спецкурс по таймжерингу в управлении проводили недавно, и Володя его помнил хорошо. Постаревший Коржов мог появиться только из будущего, а гости и подарки оттуда в памяти не задерживаются. Уже через пару часов подробности выветрятся из головы, а завтра о встрече можно и не вспомнить. Если капсула тоже побывала в будущем, то и она скоро затеряется, ее просто перестанут замечать, а вероятнее всего, кто-нибудь заберет ее из сейфа и забудет об этом, пока заново, своим ходом не наступит время, из которого она была перенесена в прошлое. Зато, если Коржов доставил капсулу напрямую из восемьдесят четвертого, то уже завтра можно будет передать ее экспертам.
Володя кивнул.
-Не волнуйтесь, Валентин Иванович, быстро сделаю.
От парка до дома, где жил Матвей, прогулочным шагом полчаса хода вдоль проспекта. Стандартный радиус прыжка в прошлое около пятисот метров вокруг точки, где когда-то физически находился, и любой таймжер хорошо чувствуют доступное ему время и место перехода. Вернуться в настоящее легче, радиус раздвигается до десятка километров, и прыгнуть можно даже туда, где давно не был, лишь бы это место не сильно изменилось, осталось таким же, каким отпечаталось в памяти. Но в подъезд Матвея занесло случайно, закрытые помещения не часто пускали прыгунов, и он рассчитывал появиться рядом с домом. Девятиэтажная свечка, в которой он жил, торчала в глубине двора, отгородившись от проспекта старым шестиэтажным домом с двумя арками. Детской площадки рядом не было, и двор обычно пустовал.
Немного подивившись ненужной удаче, Матвей взбежал на четвертый этаж. Уже захлопнув за собой дверь, он затоптался в прихожей. Из головы совершенно вылетело, что в доме почти не осталось еды. Надо было решать – обойтись на обед рисом, или, как и было запланировано, сходить на проспект в универсам, а может, вообще, пойти и пообедать в «Калинке».
Раздался звонок. Матвей машинально щелкнул замком и толкнул дверь. Перед глазами поплыл накренившийся дверной проем, ноги ослабли. Отшатнувшись, он споткнулся о низенькую табуретку, ударился плечами о стену и сполз по ней на пол. Незнакомый мужчина в джинсовой куртке перешагнул через порог и нагнулся над бессильно осевшим тижапом. Лицо его с впалыми, плохо выбритыми щеками казалось знакомым, на голове - встрепанные, пегие из-за седины волосы, расстёгнутый ворот открывал худую морщинистую шею с острым кадыком.
Кадык Матвей признал: «Мой это, мой!» Голова кружилась, навязчивый гул в ушах мешал сосредоточиться, прихожая раскачивалась перед глазами. Прежде чем потерять сознание, он услышал:
-Что, Сергеич, не пожалело тебя время?
Очнулся Коржов на диване, телевизор в углу бубнил что-то про процентные ставки, на окне от сквозняка раздувалась занавеска. Приподнявшись, он прищурился и всмотрелся в будильник - после встречи с федералами прошло меньше часа. Матвей проморгался и помотал головой: «Заснул что ли?»
Во рту стоял кисловатый привкус.
«Я же вроде в магазин собирался», - он пожевал и сглотнул скопившуюся слюну. - «Кофе перепил? Ерунда! Безопасники что-то подсыпали? Зачем?» Неожиданный сон пугал. Сначала бессмысленные уговоры, следом шпионская история – еще неизвестно, сколько в ней правды, потом взгляд чуть не просверливший спину. Предчувствие настойчиво шептало, что неприятности ещё не закончились, и значит… Что всё это «значит», Матвей сообразить не мог. Мысленно махнув рукой, он пошел обуваться – за хлебом всё равно надо было идти.
До магазина дорога недолгая, и вскоре Матвей опять стоял на лестничной площадке и шарил правой рукой в кармане пиджака, а левую оттягивали пакеты с полуфабрикатами. Солнце, выглядывая из облаков, через подъездное окно слепило глаза, и Матвей недоумённо покосился на лампочку, горевшую над дверью, - кому понадобилось включать электричество? Час назад она не горела, это он помнил точно. Через мгновение в подъезде потемнело, квадрат солнечного света, который делил квартирную дверь на две косые половинки, медленно угас, и одновременно в спине разгорелось жжение постороннего взгляда. Ключи в кармане за что-то зацепились, на пол вывалился незнакомый плоский футляр. Коржов торопливо открыл дверь и наклонился за выпавшим предметом.
Звякнуло стекло, над головой щёлкнуло по металлической двери и тюкнулось в загудевший косяк, сзади на лестницу посыпались осколки. Матвей повернул голову, через разбитое окно были видны крыша и верхний этаж соседнего дома. «Пуля!»- Матвей, не разгибаясь, лягушкой запрыгнул в квартиру.
В ушах отдавались гулкие удары заспешившего сердца, по полу раскатились выпавшие из разорванного пакета магазинные свертки. Он осторожно распрямился и поднял к глазам чужой футляр – темно-коричневый материал, шершавый на ощупь, на боку обнаружился выступ, как раз под большой палец. Коробочка с легким щелчком приоткрылась, и Матвей удивленно уставился на очки: «Откуда они у меня? Чьи?» Выглядывать в подъезд не хотелось. Запихав коробочку обратно в карман, он ручкой жившего в прихожей зонтика подтянул дверь. Следующим порывом было отправиться в комнату и через окно внимательно осмотреть соседний дом. Задавив глупое желание, Матвей опустился на табуретку и попытался привести мысли в порядок.
История, которую ему рассказали федералы, была занимательной, но не более - ни имен, ни названий, ни подробностей ему, конечно, не сообщили.
В некой нашей лаборатории разрабатывали некую технологию. Тема была закрытой, но так как исследования находились на теоретической стадии, а доступ к материалам имел только автор, то особых мер безопасности не предпринималось. По крайней мере, до тех пор, пока контрразведка не обнаружила повышенный интерес к этой лаборатории одной не очень дружественной тогда страны. Вскоре установили, что одной из фигур, способных заполучить материалы исследований, является тот самый гражданин на фотографии. К лаборатории он непосредственного отношения не имел - обычный институтский техник. Только вот, автор разработки слег в больницу и вскоре умер – никакого криминала, рак, - а его рабочий компьютер какое-то время оставался бесхозным.
В общем, удалось выяснить, что подозреваемый гражданин информацию с компьютера скопировать сумел, и даже получили примерное описание капсулы, куда он упаковал микродиск. По электронным сетям такие объемы информации тогда передавать не рисковали, оптимальный вариант – тайник. Соответственно, приняли решение: за объектом проследить, тайник выявить, информацию подменить, установить наблюдение и так далее, и так далее. Чтобы материалы не уплыли на сторону, установили слежку. Но как часто получается с плотной опекой, объект что-то почувствовал, занервничал. К тому же, руководство института независимо от СБ назначило свою экспертизу по последним разработкам умершего и ужесточило доступ к лаборатории.
Операция прошла бы гладко, если бы не свалившийся на голову сотрудникам безопасности таймжер, который и умыкнул капсулу. Немедленно прочесали радиус возможного прыжка. Составили поголовный список, туда попало более десяти тысяч человек и среди них на тот момент ни одного активного таймжера не нашлось. Фигуранта арестовали, но и он ничего нового не сказал. Работы над технологией форсировали, усилили монитор аналогичных исследований в других странах. А через несколько месяцев выяснилось, что теория не работает, проверяли много раз и к концу года сумели доказать ее ошибочность математически. Ну и все, интерес к теме угас, провал постарались забыть, список всех находившихся в зоне прыжка сдали в архив.
Прошел десяток лет, мир потеплел, бывшие враги превратились в партнеров, и даже разведка наших стран стала проводить совместные операции, например, против террористов. Приоткрыли и некоторые архивы, в частности, материалы этого дела.
Двенадцать лет назад наши противники достоверную информацию о результатах операции получить не сумели и классифицировали ситуацию как провал – агент исчез, меры безопасности вокруг лаборатории усилены. И лишь когда у нас тема была закрыта, до них дошли сведения об ошибочности разрабатываемой теории. С исследованиями в этой области разочарования случались уже не раз, так что, они, как и мы, дело закрыли.
Но при изучении их архивных документов открылся один неожиданный момент. Наши контрразведчики полагали, что противник пытается получить копию материалов, а оказалось, что проводилась операция подмены. Вместо оригинальной теории умершего автора и его доказательной базы на компьютер залили аналогичную разработку. Что их теория ошибочна, противник, разумеется, знал, а вот то, что подмена состоялась, – нет. Агент на следствии тоже благоразумно промолчал. Сейчас его разыскали, побеседовали, он подмену подтвердил. Вот тогда и пришло время вернуться к списку и серьезно заняться «прыгуном». То есть неким Коржовым, Матвеем Сергеевичем, пятьдесят первого года рождения, таймжером с восьмилетнем стажем.
В рассказе безопасников не было ничего, что объясняло бы ведущуюся за ним слежку и попытку убийства. В иностранную разведку верилось плохо, скорее можно было поверить в разборки между разными ведомствами своих силовиков, вот только такое предположение чересчур напоминало сюжет боевика про бурные семидесятые. А главное, непонятно что делать. Позвонить, пожаловаться Валентину Ивановичу? Фактически это означало бы оказаться в зависимости от федералов, а там и до службы недалеко. «А что я делал двенадцать лет назад около Макеевской рощи?» - этого Матвей не помнил, впрочем, возможно он просто проезжал мимо и случайно попал к федералам на камеру. Тижап решил не торопиться, сначала посмотреть, в какую операцию ему предстояло вмешаться, - осторожно, издалека.
Матвей оттягивал задуманное, сколько мог. Долго готовил обед, посмотрел новости, перемыл накопившуюся грязную посуду, чуть было не затеял уборку квартиры, но вовремя отдернул себя, оделся и, вздохнув, вышел из дома. Двор был тих, никакого шевеления на крыше соседнего дома не наблюдалось.
Из его района Макеевскую рощу, расположенную на другом конце города, было, конечно, не достать, но Матвей и не стремился оказаться в гуще событий. Сразу со двора он ушёл в раннее весеннее утро восемьдесят четвёртого, на маршрутке добрался до центра и пересел в ходивший тогда трамвай. Сошел Коржов на одну остановку раньше. По центру широкой улицы тянулся заросший кустарником сквер, майская листва ещё не успела пропитаться дорожной пылью и приветливо сверкала яркой зеленью. Матвей огляделся и медленно побрел в сторону площади, за которой раскинулся этот городской парк.
До рощи он не дошел. Со скамейки, наполовину скрытой сиреневым кустом, навстречу поднялся смутно знакомый высокий мужчина. Матвей попытался вглядеться в приближающуюся фигуру, но глаза заслезились, сквер поплыл в сторону. Мужчина бросился вперед, подхватил теряющего сознание тижапа и сунул ему под нос зажатую в руке вату. Резкий, неприятный запах на мгновение прояснил сознание, Матвей вгляделся в лицо:
-Зачем, ты?
Ему помогли сесть на скамейку и всунули в руку две желтые капсулы.
-Проглоти. Да не бойся, что я себя травить буду? Это от тошноты.
Мужчина помог поднести к лицу непослушную руку, и Матвей сглотнул оказавшееся во рту лекарство. Вновь пахнуло нашатырем, но помог он слабо, голос гостя из будущего едва пробивался из навалившегося вязкого тумана. Посторонние руки обшарили карманы, звякнула связка ключей, медленно проплыла перед глазами плоская коробочка.
-Тебе пока не надо, потом сам купишь.
Чужие слова скользили мимо:
-Хватит с тебя приключений, пора в Рио-де-Жанейро прокатиться, давно ведь хотел? Заодно в португальском попрактикуешься, и виза не пропадет.
Очнулся Матвей в самолете, заходящем на посадку в Мадриде.
Из Южной Америки Матвей Сергеевич Коржов вернулся полторы недели назад. В последние месяцы ему плохо спалось. Двенадцать лет заканчивались, и снова приближался сентябрь девяносто шестого. Теперь Коржов знал, что его спасло (или скоро спасет) от пули в голову. Ночью рука сама тянулась к прикроватной тумбочке за шершавым футляром с очками, который он полгода назад купил в случайно подвернувшейся лавке. Так с футляром в руках и забывался, а утром вставал раздражённый, с оставшимся после сна ощущением слежки.
Первые дни по возвращению в родной город он провёл в прошлом, подготавливая предстоящий отъезд, а когда памятный день настал, отправился к себе во двор. Следом за Матвеем он поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь. Оставив потерявшему сознание тижапу футляр с очками, Матвей Сергеевич опять ушел в прошлое, в этот сквер, деливший проезжую часть улицы надвое. Появился он здесь слишком рано и успел изрядно поволноваться, прежде чем на центральной дорожке появилась знакомая фигура.
Ни нашатырь, ни таблетки толком не действовали, на ногах молодой тижап не держался, а Матвей Сергеевич был уже не молод, чтобы долго носить на руках свой вес, к тому же приходилось бороться с собственным страхом, который тугим комком гулял возле желудка и туманил голову при каждом обвисании тела молодого тижапа. К счастью, такси подвернулось быстро. Водитель подготовленную байку про брата, который опаздывает на самолет, но по ошибке выпил лишнюю таблетку снотворного, выслушал равнодушно, его больше интересовал двойной тариф. В аэропорту Матвей Сергеевич сгрузил малоподвижного «брата» в зале ожидания, но далеко отходить не решался, и поэтому не сразу высмотрел семейную пару, которая навевала на него смутное дежа вю.
Крупный парень с мягкими уверенными движениями и его миниатюрная жена, легонько обхватившая локоть мужа. Было видно, что женщина сочувствует незадачливому пассажиру, но она молчала, а вот парню связываться с лишней обузой не хотелось, он придирчиво рассматривал билет, документы, уточнял подробности и на уверения, что через два часа «брат» придет в себя и будет в полном порядке, только недоверчиво хмурился. Выручило, как Матвей Сергеевич и надеялся, его «фамильное» сходство с бледным Матвеем, который, запрокинув голову на спинку сиденья, казалось, действительно спал. Матвей Сергеевич помог довести ничего не соображающего тижапа до зоны контроля, еще раз исполнил монолог про рассеянного брата для таможенника и долго благодарил переминающуюся с ноги на ногу пару. Больше от него ничего не зависело.
Он прекрасно помнил свои давние ощущения, когда впервые очутился с пустыми руками в многоцветной, незлобливо пихающейся толпе и пытался нащупать возможность прыжка. Вместо яркого бразильского неба над головой ему чудился низко нависший серый бетонный свод. Все знакомые места остались далеко-далеко, на другой стороне планеты – дороги не было ни в прошлое, ни в будущее - в своё время. В панике Матвей чуть не бросился обратно в аэропорт. Впрочем, привыкнуть к шумной и бестолковой бразильской жизни оказалось легко. С документами было всё в порядке, денег тоже хватало, хоть он тогда и не понимал, откуда взялись эти кредитные карточки и банковские счета.
Жить в прошлом не трудно, трудно жить среди людей, которые забывают тебя на следующий день. Из-за этого Матвей Сергеевич старался на одном месте не задерживаться, колесил по городам и странам, и везде над головой висел невидимый потолок, загораживающий дорогу в его настоящее, в конце концов, он свыкся с ним и перестал замечать.
Проводив самолёт, Коржов отыскал безлюдный коридор и вернулся в будущее. Вприпрыжку от ощущения лёгкости Матвей Сергеевич спустился в нижний зал, скользнул взглядом по табло с календарем и часами и бодро зашагал к выходу. Перед широкими стеклянными дверями он постепенно замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. На улице шел снег. Резко повернувшись, он перечитал дату на электронном табло. Ему не показалось – 8 января 2008 года, - он нечаянно запрыгнул в свое настоящее. Двенадцать лет мир жил без него, и теперь он вернулся.
После возвращения Коржов уже пытался попасть в своё время, - сходу ничего не получилось, возможно, город за двенадцать лет сильно изменился. Он не стал уточнять, отложил новые попытки на потом. И вдруг вышло само собой, то ли аэропорт оказался местом, где дорога для прыжка была свободна, то ли, после того как кольцо времени замкнулось, он снова получил право на самостоятельные поступки.
К своему дому Матвей Сергеевич подходил с опаской, в квартире уже могли поселиться посторонние люди. Подъездная дверь распахнулась навстречу, и на улицу вырвался пудель, не обращая внимания на замершего прохожего, он зарылся носом в снег, фыркнул и, отбежав на два шага, деловито задрал ногу над снежным комом возле края дорожки. Следом за пуделем вышла молодая женщина. Она остановилась рядом с собакой и проводила Матвея Сергеевича недоуменным взглядом. Уже поднимаясь по лестнице, он вспомнил кто это, - соседка сверху, девчонка-школьница.
Ключ повернулся легко, из темной квартиры пахнуло кислым. Матвей Сергеевич прошелся по короткому коридору, в накопившемся слое пыли протянулась одинокая цепочка следов, свет не зажигался – похоже, отключили за неуплату. Квартира пустовала.
Первые дни Матвей Сергеевич почти не выходил из дому: чистил, скоблил, перебирал вещи, избавлялся от испорченного и обветшавшего, слушал новостные каналы. Потом стал совершать долгие прогулки – заново знакомился с родным городом, осторожно восстановил некоторые давние знакомства. Вскоре появились заказчики, люди готовые заплатить за сувениры или просто памятные фотографии из прошлого. Бразилия, Аргентина, Перу уплывали, терялись в памяти.
Через месяц, когда в февральских сумерках Матвей Сергеевич возвращался домой и до поворота во двор оставался какой-то десяток шагов, пристальный взгляд уперся ему в спину. Его встречали третий вечер подряд. Свернув под арку, Коржов оглянулся, - прохожие спешили по своим делам, казалось, никто в его сторону не смотрит. Он заторопился через двор, чужой взгляд догнал на середине дороги. Приоткрыв дверь подъезда, Матвей Сергеевич еще раз внимательно осмотрелся. Заснеженный двор, исчерченный квадратами льющегося из окон света, был пуст, через арку полуовалом просвечивала улица, спрятаться было негде, однако преследователь продолжал наблюдать.
Матвей Сергеевич, с опаской поглядывая на окна, торопливо поднялся в квартиру. Три дня подряд вполне достаточно, чтобы исключить случайность. Взгляд его остановился на железном косяке и нашел маленькую дырку с неровными оплавленными краями. Пуля, выпущенная двенадцать лет назад, никуда не делась, Матвею Сергеевичу даже показалось, что он улавливает в глубине ее тусклый отблеск. Прикрыв отверстие пальцем, он глубоко вздохнул. Видимо, капсула все еще нужна, и двенадцать лет ничего не изменили. Возможно, за ним наблюдали федералы, и тогда с ним скоро свяжутся, но это могли быть и другие, те, кто стрелял.
Ночью Матвей Сергеевич долго лежал без сна, заново вспоминая последнюю встречу с контрразведчиками, а когда проснулся, уже знал, что требуется сделать, чтобы его оставили в покое. Требовалось поторопиться, пока не начались новые покушения. Он переоделся в джинсовую куртку и бейсболку и вышел на улицу, чтобы без помех прыгнуть на пятнадцать лет назад, в то время, когда ему ничего не угрожало.
На этот раз прятаться и наблюдать за операцией издалека он не собирался. Найдя в Макеевской роще безлюдную аллею, Матвей Сергеевич слегка пробежался, помахал руками и, когда решил что готов, прыгнул в позднее утро 17 мая 1984 года.
Центральная дорожка просматривалась службой безопасности по всей длине, и его вынесло в боковой проход за спину двух широкоплечих парней. Эти двое, похоже, стояли в ближнем оцеплении, их внимание было поглощено шагающим между коротко подстриженных кустов мужчиной в белом плаще. Матвей Сергеевич плохо помнил показанную ему когда-то фотографию, но других прохожих видно не было.
Парни, почувствовав его присутствие, начали поворачиваться, и Коржов бросился между ними. От сильного толчка молодых безопасников отбросило в стороны. Матвей Сергеевич не оглядывался. Он бежал, бежал со всей скоростью, на которую был способен в свои шестьдесят, и в глазах белым пятном прыгал плащ.
Прохожий остановился, испуганно заозирался по сторонам и попятился. Его правая рука скользнула в карман. Спереди и сзади на дорожку выскакивали люди, но они были далеко и не успевали.
-Дай! – Матвей Сергеевич изо всех сил тянул перед собой раскрытую ладонь.
Мужчина торопливо сунул сжатый кулак ему навстречу, и Коржов выхватил из потной руки продолговатый предмет. Не останавливаясь, он пронесся мимо агента и вломился в подстриженную живую изгородь. Нога зацепилась за какой-то сучок, его бросило землю. В то же мгновение Матвей Сергеевич почувствовал, что сейчас его не видят, и прыгнул на девять лет вперед.
-Все! – прохрипел тижап. – Набегался!
Он привалился спиной к дереву, немного отдышался и осмотрел добычу. На руке лежал увесистый, закругленный с торцов цилиндр размером с зажигалку. Даже пожилому человеку прыжки во времени позволяют сделать очень многое, не зря госбезопасность, военные и многие-многие другие вербуют таймжеров по всему свету, но сейчас Матвея Сергеевича больше всего радовало, что тижап никак не может опоздать на уже прошедшую встречу, и бежать ему больше никуда не надо.
Коржов доехал до парка в своем районе и переместился ко времени памятной беседы с двумя сотрудниками федеральной службы безопасности. Глядя, как нервничает и ерзает под его взглядом Матвей, старый тижап грустно улыбался. Судьба любит подшучивать над таймжерами – получается, он сам себя замучил назойливым наблюдением и потом двенадцать лет гадал: «Кто же следил за ним в парке?»
Матвей Сергеевич дождался окончания встречи, проводил безопасников до машины, а когда они уселись, подошел к передней дверце на пассажирской стороне. Стекло опустилось, и он заглянул внутрь.
-Не рады? А я вам подарок принес.
Коржов бросил на колени старшему безопаснику капсулу.
-Ваша? Я сделал, что вы просили. Надеюсь, заказов больше не будет.
Матвей Сергеевич немного полюбовался побледневшим лицом Валентина Ивановича, развернулся и ушел в парк. Оставалось выполнить последнюю и самую опасную часть задуманного. Надо было встретиться со стрелком, убедить его, что капсула уже у федералов, и при этом остаться в живых. До выстрела времени оставалось больше часа, встречаться с собой еще раз ему не хотелось. Матвей Сергеевич купил мороженое и не торопясь, пешком отправился к своему дому.
Коржов осмотрел двор, стрелять могли только с верхних этажей, может быть, с крыши шестиэтажки и только из квартир в двух соседних подъездах слева от арки. Оба подъезда оказались закрыты на железные двери с домофонами, он прошелся вдоль дома, на всякий случай подергал ручки – заперто. Вскоре Матвей Сергеевич заволновался, а вдруг его спас от пули совсем не выпавший из кармана футляр, может быть, ему надо найти и чем-то отвлечь стрелка?
Время от времени через двор проходили жильцы, Матвей Сергеевич ждал. Из свечки появился Матвей, Старый тижап отвернулся, чтобы нечаянно не разбудить у того ощущение слежки. В нужные двери долго никто не входил и не выходил. Наконец, из-под арки вышла пожилая дама, повернула налево, прошла один подъезд и остановилась у следующего. Он бросился к ней: «Подождите, пожалуйста!», дама любезно придержала открытую дверь и неспешно направилась к лестнице. Коржов отстал на один пролет и двинулся следом. Женщина не торопилась, часто приостанавливалась перевести дух, квартира ее оказалась на шестом этаже. Матвей Сергеевич остановился на пятом. Две квартиры друг против друга: слева доносилась музыка, за правой было тихо. Немного помявшись, он надавил кнопку звонка.
-Да, вам кого? – раздался через некоторое время из-за двери мужской голос.
-Извините, мне нужен Питерицкий.
-Ошиблись адресом, здесь такой не живет, - послышались удаляющиеся шаги.
-А над вами? – закричал Матвей Сергеевич.
За дверью молчали.
Время уходило, Коржов взбежал на последний этаж. Люк на чердак был закрыт навесным замком, женщина, как ему показалось, хлопнула дверью справа. Матвей Сергеевич позвонил в левую, а когда из квартиры донеслись шаркающие шаги, бросился по лестнице вниз.
Выскочив на улицу, он устремился к первому подъезду. На половине дороги его остановил легкий стеклянный звон. Матвей Сергеевич повернулся к своей девятиэтажке, нашел взглядом окно между четвертым и пятым этажом, стекла в нем не было. На вялых, непослушных ногах он дошел до первого подъезда и подергал ручку – заперто. Привалившись к двери, Матвей Сергеевич долго разглядывал двор, потом побрел вдоль стены назад. Навстречу ему раздалось пиликанье домофона, и из подъезда вышел мужчина с продолговатым узким чемоданчиком в руке. Легкая просторная куртка, коричневый берет, глаза скрыты за узкими темными очками, постаревшее, но знакомое лицо. Валентин Иванович тоже увидел Коржова и остановился, его рука нырнула в карман куртки.
-Стрелять будете? – выдохнул Матвей Сергеевич.
-Ты ведь капсулу уже отдал?
Матвей Сергеевич кивнул.
-Тогда, зачем? - Валентин Иванович медленно вынул из кармана пустую руку.
-Вы не хотели, чтобы я отдавал эту капсулу вам, контрразведке?
-Не глупи! Я не хотел, чтобы ты вмешивался в операцию. Хотел тебя остановить. Не получилось.
Солнце уже поднялось высоко, и столик накрывала тень от растянутого над террасой тента. Динамик над дверью кафе продолжал хрипеть те же джазовые мелодии, что и утром. На столе вместо кофейных чашек и бокалов с минералкой стояли пузатые рюмки с коньяком. Валентин Иванович сидел напротив Коржова, время прорезало его лицо глубокими морщинами и заострило нос, но других изменений Матвей Сергеевич не заметил, тот же бобрик седых волос, те же, невзирая на годы, упрямо развернутые плечи.
Теперь Матвей Сергеевич знал, почему Валентин Иванович, полковник госбезопасности в отставке решил устроить на него охоту. В операции восемьдесят четвертого года участвовал его сын - молодой стажер, это был один из тех широкоплечих парней, которых Коржов сбил с ног. Упал стажер неудачно, позвоночником на торчащий из земли острый камень. Вскоре у него стали отказывать ноги, операции не помогали, со службой пришлось расстаться. Через шесть лет он уже не вставал с инвалидного кресла.
-Я с операцией связан не был, другое ведомство, а вот когда дело достали из архива, сам вызвался. Очень уж хотелось найти тебя и в глаза посмотреть, – полковник немного помолчал и упрямо продолжил. – Нашел. И оказалось, что я сам должен тебя туда послать. Когда мы проводили с тобой предварительную беседу, я видеть тебя не мог. Сам не знал, чего больше хочется: толи тебя убить, толи самому повеситься. А недавно вдруг вспомнилось, как ты презрительно швырнул в машину капсулу.
Коржов молчал, не отрывая взгляда от коньяка.
-Ладно. Прошло много лет, я давно на пенсии, и тут, сразу после откуда-то выползших воспоминаний натыкаюсь на тебя. Идешь, чуть ли не вприпрыжку, улыбаешься, румяный с морозца, даром, что уже шестьдесят стукнуло, а я как раз с сыном гулял, коляской помогал рулить. Так меня от ненависти скрутило, было бы оружие с собой, пристрелил бы, не задумываясь. Потом я еще два раза тебя выслеживал, понять пытался – принес ты уже капсулу, или нет еще. Не понял и решил не рисковать, достал винтовочку и прыгнул на двенадцать лет назад. – Валентин Иванович ткнул пальцем в стол. – Вот сюда, в сегодняшнее утро и прыгнул.
Полковник вдруг слегка покривился и хмыкнул:
-А ведь это ты меня таймжером сделал.
Матвей Сергеевич удивленно приподнял голову.
-Знаешь, что в капсуле было? Методика раннего выявления потенциальных таймжеров. Не у детей, конечно, но лет с двадцати уже работает. Сейчас, вроде, процент успешного выявления до семидесяти довели. Так ведь, даже если половина потенциальных будет потом проинициировано, для госбеза это все равно удача. Чуешь почему?
Матвей Сергеевич чуял. Будущих таймжеров можно вербовать еще в молодости и двадцать-тридцать лет тренировать. Очень может быть, что скоро он про таких волков услышит.
-Я тоже тесты прошел, - пояснил полковник, – перед самой пенсией. Только результатов моих в базе нет, должность позволяла проделать все втихую, а я не хотел, чтобы меня попытались на службе задержать. Правда, инициировался я поздно, года три назад, да я и не стремился особо. И в прошлое почти не хожу, незачем, на жизнь мне моей пенсии хватает.
Валентин Иванович цепко посмотрел на Коржова.
-Ты мне вот что скажи, можно ли действительно судьбу изменить, или, сколько не дергайся, как на роду написано, так и будет?
Матвей Сергеевич пожал плечами:
-Не знаю. Большинство из нас начинает таймжерами, у многих ведь есть в жизни моменты, которые хочется изменить, – про свою семью Матвей Сергеевич упоминать не стал, впрочем, полковник, скорее всего, знал. – Но двойных воспоминаний у меня нет. Может быть, когда меняется мир, меняемся и мы, а, может, мир настолько монолитен, что никакие трепыхания соринок, потерявшихся во времени, его изменить не могут.
Полковник молчал, и Матвей Сергеевич решился:
-Я ведь за капсулой прыгнул, только когда три дня подряд слежку почувствовал. У вас сейчас шестьдесят лет моей жизни, - тихо проговорил он, - почему бы ни повторить попытку.
-Боишься? Правильно боишься, да только я не убийца. Мне и одной попытки за глаза хватило. Я ведь давно знаю, что «таймжер» и «тижап» - это не просто официальное название и кличка презрительная, что у вас это разные понятия. Знать-то, знаю, да вот, на собственной шкуре испытал только сегодня. – Валентин Иванович прищурился. – «Timger активно вмешивается в события прошлого с целью изменения своей жизни, жизни своих близких, или всего общества. T-Jump – первоначально, прыжок во времени; сейчас так называют таймжера, который смирился, или по личным убеждениям воздерживается от попыток кардинального изменения событий прошлого».
-Откуда это?
-Из спецкурса нашего. Но дело не в этом. Сейчас ненависть моя к тебе ушла, и я считаю, что был не прав, плохо подумал, когда схватился за винтовку.
Матвей Сергеевич скосился на плоский чемоданчик, стоящий возле стула.
-Мой сын – сильный человек, – продолжил полковник. - Он не сдался, не раскис. Он начал жить заново и многого добился. Получил в своей среде известность, уважение. Так имею ли я право перечеркивать созданную им жизнь? Думаю, нет у меня такого права. Только вот, не знаю: это я сдался, или это теперь у меня такие убеждения? – полковник опять усмехнулся.
Все было сказано. Два тижапа молча допили оставшийся коньяк, вместе спустились с террасы на парковую аллею, кивнули друг другу и разошлись в разные стороны.
Больше они никогда не встречались.
Несушка
Восемнадцать десять. Самые торопливые, куда-то бегущие и вечно опаздывающие — те, кого под конец рабочего дня всегда большинство, уже разбежались. Можно собираться самой.
Косметика, сумочка, одежда — пять минут, безликий коридор сквозь все здание и четыре лестничных пролета — еще две минуты, быстро проскользнуть женский аубрисарий, и здравствуй весенняя улица.
Неторопливая прогулка домой. Дойти до метро и проехать четыре остановки — двадцать минут. Потом сорок минут пешком, заскочить в магазин: хлеб, молоко, чай закончился, сын напоминал о цветной бумаге в школу, — и несколько часов тихого домашнего вечера. Ужин, проверить Митькины уроки, телевизор, может быть, позволить сыну уговорить себя и поиграть с ним в шашки. Или лучше в лото.
Лишь бы мама не надумала испортить вечер. Как не хочется ругаться...
Как не хочется прятать свое спокойствие и притворяться усталой и сердитой, кричать: «Мама, отстань! Я весь день на работе, а ты даже в школу к внуку сходить не можешь. Когда я, по-твоему, должна устраивать личную жизнь, у меня всего два выходных, а надо и с Митькой позаниматься, и порядок в доме навести». И так далее, и так далее. На весь вечер. Ну почему так устроено, что домашний аубрис вытаскивает наружу больше плохого, чем хорошего?
Ладно, домой еще надо прийти. А завтра пятница, а потом выходные, и целых два дня можно быть собой. Дотерпеть бы.
— Лера! Постой!
Так. Рано размечталась.
Грохоча каблуками по ступенькам, Валерию догоняла Светка Корнева. Пухлая фигурка в расстегнутой куртке, темная кофточка, демонстрирующая миру упругие полушария бюста, короткая юбка на ровных, толстых ножках и неистребимая тяга к туфлям на шпильках. Она работала в канцелярии, кабинет возле самой лестницы. Аубрис хмурил ей брови и вытягивал в суровую ниточку губы, демонстрируя повышенную внимательность, серьезность и исполнительность, а тело уже было полно вечерней свободой, природная болтливость рвалась наружу, заставляя быстро и часто облизывать губы. В общем, милая барышня, легко принимаемая в любой компании за веселый нрав и необидчивость. Валерия Логуток тоже относилась к Светке как к приятельнице, даже в гости приглашала.
— Лер, ты в метро?
— Да.
— Хорошо. Вместе пойдем, а то мне на Чупринку надо.
Надо, так надо, куда денешься. Придется проходить аубрисарий в компании. Ну да, не в первый раз. Лера пропустила Светку вперед и шагнула следом. Дверь мягко подтолкнула ее ниже спины и с удовлетворенным вздохом вжалась в металлический косяк.
Длинный темный тамбур, напротив за такой же тугой дверью выход на угол Кропоткинской. Вдоль стен узкие ниши. Одиночный аубрис почти незаметен, особенно на свету, так, легкое дрожание воздуха, пойманное уголком глаза, но здесь их скапливается в каждой нише-хранилище по несколько сотен. Тусклого света, испускаемого скоплением этих бесплотных амеб, вполне достаточно, чтобы не спутать: темно-синий цвет — рабочие аубрисы, светло-сиреневые — уличные, бледно-розовые — для вечеринок и в парочке ниш — домашние, нежно лимонные, хотя зачем они в бизнес-центре никому не известно.
— Представляешь? Время уже без пяти шесть, и тут Петровна: «Светочка, я тебе сейчас файл пришлю. Будь добра, распечатай два экземпляра, они мне с утра потребуются».
Не переставая болтать и нисколько не стесняясь, Светка изогнулась, передернулась, выбросила из себя рабочий аубрис и сразу же всем телом влипла в ближайшую нишу. Даже лицо уткнула в сиреневое свечение, впитывая уличную доброжелательность, закрывая чужой броней собственные мысли, чувства. Душу?
Выкинутый аубрис немного поколыхался в середине тамбура и медленно отплыл к стене, притянутый синим хранилищем.
Лера отвернулась. Смотреть, как прозрачная взвесь втягивается в человеческое тело, было неловко. Загородив соседнюю нишу, она осторожно вытянула руку. От липкого прикосновения привычно замутило — воспоминание о давно задавленных детских страхах. Оглянувшись на Светку, она гадливо дернула рукой, обрывая контакт.
На улице начинало темнеть, уже включили фонари, кое-где зажглась реклама. Светка торопилась, забегала вперед, оглядывалась, но ее рабочие новости осмысленного ответа не требовали, и Лера вполне вписывалась в уличное движение.
Смотреть людям в глаза, не забывать улыбаться встречным. Благожелательность, отзывчивость, необязательность — у тебя все хорошо, и у всех все хорошо.
Уже на лестнице в метро Светка спросила:
— Ты завтра на «корпоративчик» остаешься?
— Какой «корпоративчик»?
— Да ты что, Лерка? Будто первый год работаешь. Конец апреля, у нас весенних именинников около двадцатника, на завтра сговорились. Петровна у шефов на «Каскад» денег выпросила. Тебе что, ничего не сказали?
— Нет.
— Да это Тараскин, идиот, письмо на департамент не разослал. Ты не расстраивайся, завтра всем приглашение пришлют. Так что, готовься.
Лера не расстраивалась, так, обидно немного. Опять все всё знают, а ее будто нет.
Она и так новогодний праздник пропустила — Митька болел. Пропускать общее сборище второй раз подряд не то чтобы не рекомендуется, но лучше не нарываться, а то вообще замечать перестанут. Да и домой вернуться можно будет в хорошем настроении. И ее новогоднее платье пока никто не видел. Так что, новость не плохая.
Лера кивнула.
— Пойду, конечно. По сколько сбрасываемся?
Выходные. Два дня необязательной домашней суеты. Они растаяли почти не оставив следа в памяти, лишь печаль, да легкое сожаление, о куда-то пропавшем времени.
А вот вечер пятницы в памяти задержался. Может из-за того, что Лера ни на что не надеялась, а может все дело в платье. Мужики-то точно на нее глазели, оценивая заново, и это было приятно. Дамы тоже поглядывали и шушукались. С дамами, правда, дело темное, тем более что Светка Корнева посередине вечера утащила ее в сторонку и огорошила:
— Слушай, Лер, а ты что? Правда, без праздничного аубриса веселишься?
Лера порозовела и поспешно оглянулась.
— С чего ты взяла?
— Да, я сама видела, как ты каскадовский аубрисарий без остановки, насквозь проскочила. Так-то, у тебя вроде все в порядке.
Теперь щеки у Леры уже пылали. Не любила она бабских разговоров — нижнее белье, тампоны, аубрисы, постельные приемчики. А в аубрисарии, действительно, прокол получился, зря она посчитала, что в общей сутолоке на нее не обратят внимания.
— Тебе показалось. Все у меня на месте, сама попробуй в рабочем аубрисе повеселиться.
Светка недоверчиво поджала губы. Выручил Станковский, пригласивший Леру танцевать.
Уже третий раз пригласивший. Он смешно щекотал Лерино ухо усами, талантливо передразнивал окружающие их пары, первый смеялся над своими шутками. И как он танцевал!
Да в Станковского вполне можно было влюбиться, и не только сегодня. Красавец брюнет всегда держал высокое место в офисном женском рейтинге. Ну и что, что женат и двое детей.
Но выходные закончились. Лера сидела за рабочим столом, глядела на пустой экран компьютера, улыбалась и уже полчаса не могла привести себя в рабочее настроение. Хоть иди рабочий аубрис напяливай.
Ладно. Открыть общий каталог. Так, есть два новых документа. Начнем.
Начать по-настоящему не получалось. В комнату постоянно заходили, что-то спрашивали, кого-то искали. Лера сидела у окна спиной к выходу, но на хлопанье двери и глупости, вроде: «Девочки, у вас скрепки не найдется?», она ежеминутно оглядывалась и все меньше понимала, в чем дело.
Нет, на нее не пялились, мимоходом скользили взглядом, мельком улыбались, но обращались и заговаривали с другими. Оставалось ощущение, что заходили только для того, чтобы глянуть ей в затылок и ухмыльнуться. Неужели, это из-за пятницы? Они что? Решили, что у нее что-то было со Станковсим? Вот уж глупость. Приятная, впрочем, глупость.
Все стало понятно, когда Лера открыла электронную почту. Десяток сообщений обычного спама, несколько запоздалых пятничных поздравлений, кадровое распоряжение и жирный заголовок письма с длиннющим списком получателей: «Вы не правы! Логуток пользуется аубрисом».
Отправитель — тра-та-та собака мейл ру, получатели — похоже, все сотрудники конторы. Так сказать, «никто не забыт». Внутри рисунок без подписи. Вернее, коллаж.
Берем фотографию старой самки шимпанзе в полусогнутой позе. Меняем ей морду — губы бантиком, щеки втягиваем, парик на голову. Помещаем обезьяну в туалет, так, чтобы ее обезьяний зад завис над унитазом. А в отведенную назад руку помещаем некую расплывчатую медузу, или даже просто тряпку, мерзкого розовенького цвета и с большими печальными глазами. Вот и вышел шарж на дамочку, даже лицом похожа.
Лера долго смотрела на коллаж, потом принялась себя мысленно уговаривать: «Спокойно, Валерия. Спокойно». Зачем? Она и так была спокойна. Когда-нибудь ее неприятие аубрисов все равно бы открылось.
В детстве она честно пыталась к ним привыкнуть, долго пыталась, почти год, чуть до сумасшествия не дошло. Не получалось у нее быть не собой, в голове двоилось.
Лера закрыла письмо. Рука двигалась тяжело, еще тяжелее оказалось спокойно встать. В комнате было тихо. Видимо, заметили, что она почту рассматривает, и уткнулись в свои бумаги и мониторы. Пару раз хлопнула дверь, но никто не вошел. Лера медленно прошла вдоль столов и вышла в коридор. Осторожно прикрыла дверь.
Она никогда не курила, но первым делом почему-то заглянула в курилку. Пустая комната, у окна четверо мужчин с пустыми неузнающими лицами. Лера вышла. В курилке засмеялись. Над ней?
Не зная, куда деваться, она пошла в дамский туалет, потом раздумала и направилась в холл, потом по лестнице на первый этаж.
— Лера, подожди!
Сверху, гремя шпильками, догоняла Светка.
— Лер, так что, правда что ли? Не показалось мне?
Лера медленно подняла взгляд от Светкиных коленок на переносицу.
— Ой, ты чего? Лер, ты на меня не думай, я никому не трепала. Да, ты не волнуйся.
— Я на тебя и не думаю, просто отстань. Хорошо?
Светка послушно отстала и быстро застучала каблучками наверх. Почти не оглядываясь.
Через час Лера немного пришла в себя и вернулась на рабочее место. На нее лишь мельком оглянулись — новость потеряла животрепещущую свежесть, все действительно работали. И ей надо. Пока надо. А дальше понятно — не будет никаких разговоров, кроме служебных. Задания самые неприятные и побольше, либо наоборот — заданий все меньше и меньше. Нет, мол, для тебя работы.
Она вздохнула. На экране мигал значок вызова. Станковский? По чату? Лера осторожно развернула окно.
«Пообедаем вместе?»
Потеплело. Действительно, потеплело на душе. Нет уж, аубрисы аубрисами, а люди все же разные. Кто-то посмеялся и забыл, кто-то, выпучив глаза, поспешил узнавать подробности, а есть и другие. Интересно, что Станковский хочет? Посочувствовать, или не поверил письму и решил продолжить ухаживание? Ну что ж, пусть попробует. Лере стало смешно. И легко, почти как в пятницу.
«Хорошо. Где?»
«В индюшатнике».
«Закажи мне комплекс, я немного задержусь».
Так будет лучше. Привлекать лишнее внимание пока ни к чему.
«Прерия» — маленькая подвальная кафэшка с фирменным шашлыком из индейки. В двух кварталах от офиса. Не далеко и не близко. В самый раз. Возле стены Станковскому столика не досталось, и он махал Лере с центрального ряда.
Она все-таки немного нервничала, но Станковский непрерывно шутил, и Лера оттаяла. Вот только шутки, похоже, были придуманы заранее и быстро закончились. Ухажер замолчал, схватился за сигареты, но, повертев, отложил пачку в сторону.
— Лера. Ты меня извини, пожалуйста. В пятницу я, наверное, был слишком навязчив. Праздник, хорошее настроение, выпили немного. Но, понимаешь, у меня ведь семья, жена. Любимая. Так что, давай не будем ничего себе придумывать.
Напрягшаяся Лера, снова расслабилась. Грустно немного, но все понятно. Не хочет Станковский лишних проблем, вот и позвал объясниться. Прощай, не начавшийся роман.
— Конечно, не будем. Все нормально, Володя. Вот пообедаем вместе, и все. Кончится наша любовь. — Она засмеялась, показывая, что шутит и нисколько не сердится.
Станковский тоже улыбнулся, развел руками.
— Ты себя в пятницу не видела. Всегда ведь была тихая, уж прости, унылая какая-то, смотреть не на что. А тут, на любого бы помутнение нашло. Знаешь, типа, Золушка на балу, — он подался вперед. — Неужели, можно так веселиться. Без этого..., ну без аубриса.
Лера оцепенела, «аубрис» Станковский почти прошептал, и это было гадко. Это было омерзительно. А он нависал над столом, с жадностью ловил ее взгляд и ждал ответа.
— Знаешь, Станковский, у тебя лысина начинается.
В глазах у Леры расплывалось, но голос звучал тихо и ровно. «Какого черта» — зло мелькнуло в голове, и резкость сразу вернулась. Мир стал черно-белым и плоским, а злость ее оказалась цветной и глубокой, и хватало ее на всех. На усатого красавчика с глупо раскрытым ртом, на холодную кафэшку, на доброжелательных и безликих посетителей, на дуру Светку, на офисных сплетниц. На всех.
Лера встала, резко развернулась и, не взглянув на упавший стул, зашагала к выходу. Ее толкало в стороны, плечи и руки нелепо дергались. И после каждого рывка за спиной у нее оставалось легкое дрожание воздуха, едва различимое уголком глаза.
Коридоры
Я много раз начинал считать коридоры. Сбивался, забывал, на чем остановился вчера, махал на эту забаву рукой, но остановиться не мог - начинал считать заново. Рекордом было двенадцать тысяч двести семьдесят три коридора. А потом я чуть не разбил окно.
Первое время мне было страшно. Я на цыпочках перебегал темные перекрестки, часто прижимался к стене и вслушивался в тишину. Но коридоры молчали, если не считать далекого гудения труб и возню мышей. Мыши мелькали повсюду, я уже давно перестал чувствовать их запах. Они почти не прятались, разбегались с недовольным писком из-под самых ног и ныряли в ближайшие дыры. Так что, голодать не приходилось, главное, не оставаться подолгу в одном месте. Удобнее всего ловить мышей возле какой-нибудь щели в стене. Достаточно на несколько минут замереть, и непоседливое животное само выскакивало под нависшую руку. Главное не перепутать и не схватить серую змейку - мыши от ее укуса падали замертво. Гарниром к мышиному мясу шел темно-зеленый, почти черный мох, который подушкой нарастал на протекающих трубах и влажных стенах.
Короткие переходы здесь встречались редко. Обычно коридоры вытягивались в длинный туннель с пунктиром серых окон по одну сторону и черными провалами редких дверей по другую. Попадались коридоры на два, а то и на три дня пути.
Окна закрывал тонкий и плотный налет. Света, пробивающегося сквозь него, едва хватало, чтобы превратить тьму в расплывчатый, никогда не меняющийся сумрак. Если налет неосторожно задеть, то коридоры вздрагивали и отзывались дальним глухим эхом и гудением водопроводных труб, а с потолка сыпалось крошево известки. Изредка встречались работающие лампы дневного света, я устраивался под ними на дневку. Глаза хоть немного отдыхали от надоевшего полумрака.
Единственным существом крупнее мыши, которое мне встретилось, была старая разжиревшая болонка. Она вылетела из комнаты, заскользила лапами по полу и с визгом бросилась наутек. Я не пытался ее убить, наоборот, мелькнула мысль приручить, вот и бросился вдогонку. В руке у меня была ножка от железной кровати, и я колотил ей по батареям, – хотел, чтобы собака от страха свернула в какую-нибудь комнату. Но батареи неожиданно кончились, и я, не удержавшись, стукнул железкой по стеклу, прямо по грязному налету. В ответ загрохотало со всех сторон.
Когда коридор перестал трястись, я сам, как болонка, рванул подальше из этого места, на глазах ставшего сухим и безжизненным. Даже мох превратился в пепельные ломкие нити. Сначала я бежал, потом брел. До воды удалось добраться только через несколько дней. Сил открыть капающий кран мне не хватило, и я лежал под ним, ловил ртом капли, и облизывал влажное железо. А когда напился, пришлось брести дальше – догонять исчезнувших мышей.
Это было давно.
Сегодня я начал считать коридоры заново и в конце четвертого увидел в потолке дыру и свисающие из нее кабели. Мне уже попадались такие проломы. В дырах, что вели на нижний этаж, всегда было темно, тянуло гнилым влажным воздухом, а из проломов наверх обычно падал свет. Но я первый раз видел дыру, в которую мог залезть.
-Эй, коридорные! Смотрите, кого мы поймали!
Я поднял голову от закипающей собачей похлебки. Жека не зря кривил в ухмылке тонкие губы, зрелище того стоило. В дверном проеме топтался огромный оборванец. Голову, покрытую клочьями волос разной длины, он втягивал в покатые плечи и с любопытством зыркал по сторонам. Его одежда напоминала луковичную шелуху – множество дырявых маек и рубах, одетых одна на другую, сливалось в единый грязно-рыжий фон. Драные штаны ниже колен распадались на мохнатые лоскуты, и из них торчали босые ноги, тоже мохнатые. Я даже со своего места почувствовал застарелый запах немытого тела, мочи и мышей.
Детину толкнули в спину, и он, покачнувшись, шагнул в комнату. Из-за спины вынырнули довольные братья Кончаки.
-Как думаешь, Дед, его жрать можно?
Детина к шутке отнесся серьезно. Он боком отодвинулся от братьев и замер, подогнув руки, – то ли драться собирался, то ли бежать. Триша, помогавший мне кашеварить, на всякий случай укрылся за моей спиной. Мальчишка опасался незнакомцев, а таких огромных парней он вообще никогда не видел. Взрослые люди в коридорах встречаются редко, а старики, вроде меня, и вовсе исключение.
Я успокаивающе улыбнулся и спросил:
-Как тебя зовут?
Парень переступил с ноги на ногу, пошевелил губами – будто вспоминал, как разговаривают, и пробасил:
-Петя.
-Глянь-ка, Петя! – заржали Кончаки, - Петя еще и разговаривает!
Смешливые такие подростки, «веселые». Кончаки всегда говорили одновременно, они и дрались всегда одновременно. Захотелось им однажды стать братьями и теперь уж лучше и не намекать, что круглолицый, веснушчатый Косяк нисколько не похож на желтокожего Фэна. У них все было одно на двоих: обиды, враги, победы и маленькие злые мысли. Только Жеке удавалось держать братьев в узде, и то лишь потому, что он умел разделить их и врезать каждому по отдельности.
Больше Петя ничего сказать не сумел, или не захотел. Впрочем, и так было понятно, что парень пришел снизу. Я тоже помню эту бесконечную мышиную диету, уж сколько лет прошло, а до сих пор тошнит от одного воспоминания.
Вел парень себя тихо, и Жека раздобрился - разрешил Петю накормить. Воняло от хлопца все-таки изрядно, и его отсадили в дальний угол, но Кончаков это не успокоило, они продолжали морщиться и напоказ зажимать носы. Вот Жека и отправил братьев после обеда мыть посуду, а заодно проследить, чтобы парень помылся и хорошенько выстирал свои лохмотья. Братья мигом нагрузили на упирающегося Петю котелки и, радостно гогоча, вытолкали из комнаты. Когда шум в коридоре утих, Жека спросил:
-Что думаете, коридорные? Оставляем громилу у себя, или пусть валит, откуда пришел? – вопрос был к нам обоим, но смотрел он на Тришу.
Триша наш «нюхач». Серьезный, неулыбчивый мальчишка хорошо чувствовал комнаты с грибами и покрытые солью стены, иногда мог подсказать в какую сторону идти за собаками, а главное, если уж на развилке он показывал поворот, то там можно было не опасаться неприятных встреч. Я нашел его совсем малышом, и пять лет мы бродили вдвоем, таясь от других обитателей коридоров, пока не напоролись на Жеку. Мои обязанности в команде скромнее, я кухарка, фельдшер, ну и еще сказочник – вспоминаю и пересказываю во время длинных переходов читаные давным-давно, в другой жизни, истории. Ну и когда Жека советуется с командой, я изображаю голос житейского опыта.
-Думаю, на охоте парень лишним не будет. Да и в стычках такой верзила всегда пригодится.
Это Жеке было понятно и без моих советов.
-Он не злой, – добавил Триша.
Жека только скривился.
-Ты бы его еще безобидным обозвал. Хорошо, - решил он, - посмотрим, что сам Петя скажет.
Через неделю собаки откочевали из наших мест, и мы, свернув стоянку, двинулись за ними следом. На охоте Петя чудес не показал, но и не халявил, только раненых собак добивать отказался, не смог. Кончаки над ним продолжали измываться, но уже без злобы – похоже, приняли.
Переход вышел долгий. Коридоры у нас на этаже - сплошной лабиринт: повороты, развилки, ответвления, хорошо хоть лампочек больше чем внизу. Тришина интуиция молчала, и Жека гнал команду по прямой. Через десяток ночевок стало ясно, что мы вляпались. Свежих следов присутствия собак не попадалось, и значит, кто-то их разогнал, в любой момент мы могли наткнуться на чужаков. Другая команда не очень страшно, глядишь, поговорили бы и разошлись своими путями. Гораздо хуже встретить стаю, это даже хуже встречи с взбесившимся псом. В стаях нет постоянных вожаков, просто толпа подростков, таких как Кончаки. Между собой они еще как-то уживались, но стоило этим пацанам наткнуться на маленькую команду или одиночку, как у них оставалось одно единственное желание – догнать и забить. Мелкую стаю мы еще могли отогнать, а от большой спасение только одно - бежать.
Конечно же, наткнулись мы на большую. Сначала, несколько тел промелькнуло в боковом ответвлении, потом заорали, заулюлюкали сзади. Похоже, у стаи в этих местах была стоянка, и подростки успели изучить местный лабиринт. Поэтому, нас очень скоро зажали с двух сторон.
Жека скривился и вытащил охотничью дубинку.
-Все, коридорные, придется по-плохому.
Толпа впереди казалась пожиже, и он отправил Кончаков со мной и Тришей туда на прорыв, а сам с Петей остался прикрывать тыл. Петя, молодец, не струсил, побледнел, конечно, но дубинку свою держал уверенно.
Кончаки шли впереди, Триша, отстав на пару шагов, орудовал длинной заточенной пикой, а я прикрывал их спины и добивал клюкой тех, кто еще шевелился. Мы почти прошли: стая дрогнула и попятилась, но тут из-за поворота к ней вывалила подмога. Пришлось быстро отходить назад, к центру коридора. Жека с Петей пугнули своих и тоже отступили. У Жеки оказалась разорвана майка, и со щеки на грудь тянулась кровяная царапина. С Петей внешне было все нормально, только вот облизывался он нехорошо и, не мигая, таращился куда-то в сторону. Я тоже оглянулся и ничего особенного не увидел, Лишь когда Петя сказал: «Окно», до меня дошло. Жека тоже сообразил.
-По моей команде, - приказал он, – и тут же ломим. Кончаки с Петей впереди.
Мы ждали. Стая приближалась не спеша, они даже не вопили, они готовились развлекаться. Когда между нами остался десяток шагов, Жека шепнул мне: «Давай», и громко заорал: «Пошли, коридорные!».
И я дал по стеклу, хорошо дал, изо всех сил.
Пол под ногами подпрыгнул, сверху посыпались куски штукатурки, но мы уже бежали. Пацанва из стаи кубарем катилась нам под ноги. Стены изгибались дугой и трескались, летели кирпичи, стонал и рвался водопровод, свистела исчезающая вода, а мы прорывались вперед, сбивая и топча всех, кто оказался на пути. Трубы за спиной еще ревели, когда коридор закончился, и стая осталась позади.
Мы бежали, пока я совсем не выдохся. Тришу пришлось нести – попало кирпичом по голове. К счастью, он быстро очухался и даже стал показывать повороты. Остановились мы в длинном и темном коридоре.
Жека, едва отдышавшись, вывернул наши мешки и свалил передо мной кучу фляжек и свертков с едой.
-Прикинь. Это надо растянуть дней на двадцать, а может и больше.
Потом он поднял Кончаков и отправился с ними назад, проверить, нет ли погони. Мы с Тришей привалились к стене, и я лениво перебирал свертки, зачем-то раскладывая их на пять кучек. Пете не сиделось. Он раз за разом отходил в глубину коридора, к чему-то там прислушивался и, оглядываясь, возвращался назад.
-Что ты мечешься?
-Хочу посмотреть, что там.
-Ну, так иди, посмотри, - мне было все равно, - только далеко не забредай.
Петя кивнул и быстро скрылся в темноте. Вернулся он минут через пять.
-И что там? – спросил я.
Петя присел на корточки и молча осмотрел разложенные передо мной кучки. Потом вдруг схватил сверток с солью, флягу и бросился в темноту.
-Стой! – я дернулся за ним, но только завалился на бок.
Триша промчался мимо меня. Я опять заорал: «Стой!» и, вскочив, рванул за ними, но тут же вернулся. Бросить без присмотра нашу последнюю воду я не мог.
Долго догонять их не пришлось. Коридор заканчивался небольшим холлом, одна из сторон которого выходила на разломанный лестничный пролет. Обломки бетона, торчащая арматура – по ним можно было слезть вниз в темноту, или выбраться наверх. Триша смотрел вверх. В провал виднелся кусок потолка со слепящей глаза лампой.
-Он туда ушел?
Триша, продолжая смотреть на верхний этаж, помотал головой и ткнул рукой вниз. Я плюнул в темноту и тоже задрал голову. Через минуту стало понятно, что так заворожило мальчика. Тонко-тонко, на самой грани слышимости сверху доносились детский смех и крики.
Я оглянулся на коридор, откуда должны были появиться Жека и Кончаки.
-Хочешь туда?
Триша серьезно посмотрел на меня и кивнул.
-Ну, так, лезь!
Мальчишка сначала не поверил, потом заулыбался, но тут же серьезно спросил:
-А ты?
Я вздохнул. Было время, когда я тоже мечтал подняться наверх, но тогда я был один.
-Это не для меня. Иди! – Тришу пришлось слегка подтолкнуть, прежде чем он решился и полез по арматуре.
Я еще долго смотрел на светлый проем, прощаясь с мальчиком.
Вряд ли Жеке понравится, что мы потеряли часть воды, и я отпустил нашего «нюхача», но пока это меня не волновало. Зато я был абсолютно уверен, что ни Жека, ни Кончаки не захотят покинуть наши коридоры.
Свободен! Я снова у себя на темном и пустом этаже. Один. В трубах шумит вода, вокруг суетятся мыши. От радости захотелось подпрыгнуть и что-нибудь прокричать, но я лишь перехватил мешок и быстро зашагал вперед по укрытому привычным полумраком коридору.
-Раз!
Ещё разок
Мир крутанулся на пятке и уткнулся лицом в чумазый горизонт. Всё осталось как прежде. Привычная свалка за дорогой по-прежнему упиралась в замаранный струйками испарений небосклон. Каханга Ри по-прежнему находился в придорожных кустах на своём обычном месте. Короткое, мешковатое тельце восседало на корявом постаменте из разномерных деревянных брусков — грубом, но прочном. Круглая голова коротышки торчала над придорожными зарослями и рассматривала пыльную дорогу, которая широкой подковой оббегала заваленную мусором равнину. От горизонта тянуло дымком с едким привкусом.
Прохожие здесь случались редко. Иногда, тяжело переваливаясь на колдобинах, мимо пробирались глухо закрытые, запыленные авто военной окраски. Каханга Ри на эту жужжащую машинерию не обращал внимания. Он был на посту. И днём и ночью, в любой час и разную погоду его голова возвышалась над кустами. Такое задание — ждать. Потому что придёт Тот и спросит. И надо сразу ответить. Не задумываясь.
А пока Каханга Ри тренировался на редких прохожих.
Сегодня мимо проходила старушка. Она не была Тем, она просто увидела торчащую из кустов голову. Солнце к тому времени уже успело форсировать дорогу и теперь висло над зарослями, жарко просвечивая сквозь правое ухо Каханга Ри. Старушка досадливо прищурилась.
-Эй, лопоухий! У тебя лишней бумажки не найдётся?
-Иди куда шла, — сразу ответил Каханга Ри, потом подумал, что других прохожих сегодня не будет, но бдительности не потерял. Старушка продолжала стоять и щурить на него мелкие слезливые глазки, и он выкинул ей на дорогу рулон туалетной бумаги. Сжалился.
Старушка ловко по-балетному отставила в сторону ногу, вполунаклон-вполуприсядку подхватила нежный подарок и бодро засеменила налево.
А вчера были матросы. При очередном повороте мира они свалились за борт и теперь искали исчезнувшее море. Матросам без моря было не по себе, жарко и неуютно.
-Направо, ответил им Каханга Ри.
Судя по ответным репликам, они не очень-то поверили говорящей голове, но всё же вытянулись в галдящую цепочку и как пингвины заковыляли в указанном направлении. Семь. Морских матросов было семь, и Того среди них не было.
А позавчера... А позавчера не было никого. И позапозавчера тоже не было. И до того тоже.
А перед этим был мальчик. Очень подозрительный пацан с барабаном и короткими штанами на одной лямке — хитрые глаза, конопушки и гребень рыжих волос. Он вполне мог оказаться Тем, и поэтому Каханга Ри его сразу невзлюбил.
-Лысая башка, дай пирожка!
Каханга Ри молчал. Ждал вопроса.
Пацан ещё долго выкрикивал дразнилки, корчил рожи, подпрыгивал на одной ноге и лупил в барабан. Наверное, тоже тренировался. Наконец, утомившись, он неосторожно выпалил:
-Плешивый пень, куда ушёл тюлень?
-Направо, — сразу ответил Каханга Ри.
Мальчик сконфузился, помялся немного и ушёл. Направо.
Солнце втихушку прокралось за спину и раскрасило алым оба уха, когда на дороге появился коренастый мужик. Каханга Ри насторожился.
Вроде бы, мужик как мужик. Смурной, бородатый, пиджак почти до колен, руки ещё длиннее, а за спиной привязана доска. Вот оно, понял Каханга Ри.
Мужик внимательно огляделся, посторонних не увидел и перевёл темные, глубоко ввалившиеся в череп глаза на уши Каханги Ри, потом ощерился и снял со спины доску. Несколько ловких движений — у доски появились ножки. Мужик поставил столик перед собой и закрутил руками. После нескольких пассов в его руках возникли красные пластмассовые стаканчики, три штуки. Ещё один хитрый взмах и мужик продемонстрировал отсутствующей публике шарик.
Шарик лёг на стол, сверху опустился стакан, два других расположились по бокам. Мужик, привлекая внимание, поиграл бровями, руками придавил два крайних стакана, и после драматической паузы завертел дикий танец.
Каханга Ри не был новичком, его правый глаз следил за одной рукой мужика, а левый за другой. Руки скрещивались, менялись местами, сталкивались. Каханга Ри потел, вращал глазами и старался не моргнуть. Но мужик был тёртый, пляска стаканов в его исполнении казалась бесконечной. Пришлось моргнуть, потом второй раз моргнуть и третий, лишь тогда мельтешение на столе прекратилось.
Мужик аккуратно, одним пальцем выстроил стаканы в ровную линию, снова ощерился и спросил:
-В каком?
-В правом, — не задумываясь, ответил Каханга Ри.
Зловредный прохожий ухватил правой рукой стакан за донышко, приподнял и неожиданно протянул его над кустами прямо к носу алоухой головы. Шарика не было. Каханга Ри заволновался, закачался на своём постаменте, открыл рот, но мужик его опередил.
-Пусто! — крикнул он. И сгинул, только пыль взметнулась на дороге. Ни стола, ни стаканов, ни шарика.
-Очаровательно, просто очаровательно, — раздался за спиной сердитый женский голос.
Каханга Ри развернул, насколько мог, своё округлое тело-огуречек и изогнул длинную шею. Позади него, уперев руки в бока, стояла девушка в длинном белом сарафане. Солнце, пробиваясь сквозь светлые волосы, окружило женскую головку искристым ореолом. Перекинутая через плечо коса недовольно раскачивалась возле пояса, брови хмурились.
-Ты уже который раз сдаёшь тест?
Каханга Ри молчал.
-Четвёртый! Мы не довольны твоим старанием. — Девушка сердито дёрнула косу, брови её нахмурилась ещё сильнее. — Почему каждый раз одно и то же? Почему всегда «в правом»?
Не дождавшись ответа, девушка отвернулась. Её сарафан потемнел и взгорбился. В длинном разрезе на спине антрацитом блеснули перья, наружу полезли крылья. Тормознувшее у горизонта солнце на всякий случай накрылось облаком.
Каханга Ри смотрел на почерневшую женскую фигурку.
Так получилось, что он был ни жив, ни мёртв. Когда-то давным-давно, когда он сумел выбраться из свалки на дорогу, здесь его поджидал местный плотник — большеротый и рукастый. Первым делом плотник снял с Каханга Ри мерку, потом вытащил из-за пояса топор и принялся за дело. Ну, и чтобы работать было не скучно, он объяснил клиенту, какие здесь порядки.
-Добродетелей у тебя никаких. Понятно? Значит, наверх тебе ходу нет. А грехи какие? Подумаешь, страсть к игре, с кем не бывает. Что говоришь, увлёкся? Проигрывать стал, сначала свои деньги, потом казённые? Дом проиграл, ага, ещё и планету. Да, брат! А дальше что?
Постукивая топором, плотник слушал рассказ, как обиделись на Каханга Ри жители проигранной планеты, как не поверили они, что синеньким, которые банк держали, только власть нужна была. Недолго прожил Каханга Ри после той игры.
-Мучительной смертью, говоришь. Вот и списали тебе грех за муки принятые. А раз грехов нет, то и вниз дороги нет. По понятиям, тебя надо бы снова в жизнь вернуть, на следующий круг, чтобы сущность ты свою до конца явил. Да видно надоел ты, брат, нашему начальству, по одной колее всё крутишься и крутишься. В общем, решили они в тебе немного интуиции воспитать, — плотник двумя ударами вогнал последний гвоздь. — Вот принимай помост, будешь из кустов выглядывать и прохожих поджидать. А как заявится Тот и задаст вопрос, отвечай сразу, не задумываясь. Ежели правильно скажешь, так способность к угадыванию в тебе сразу и прирастёт. Тебя подсадить? Ну, бывай.
Много-много поворотов мира назад это было.
-От меня в правом, — сказал Каханга Ри.
Взгорбившаяся крыльями спина замерла, мерцанье перьев стихло, сарафан расправился и посветлел. Девушка повернулась, теперь её брови хмурились скорее озадачено.
-Оба-на! Значит, Тот опять за старое, пошутить с нами решил. Ну, попадётся мне этот Тот, в того Этого выверну!
Каханга Ри молчал, девушка раздражённо теребила косу.
-Но в первый-то раз, ты всё равно не угадал!
Молчание.
-Свободен!
Мир крутанулся, и Каханга Ри умер. Мир немного поскрипел, крутанулся ещё раз, и Каханга Ри родился заново. Правда, звали его теперь не так, да и выглядел он иначе.
Он не помнил своих прошлых жизней, но интуитивно подозревал, что всё уже было, поэтому играл редко и только на мелочь. Хотя друзья не раз говорили ему, что с таким везением и интуицией он мог бы смело ставить на кон всю планету.
Арнольд
Я встретил Арнольда две недели назад, когда возвращался из центра Контактов. Осенний денек улыбался мне сквозь тонкую паутинку облаков, и было очень приятно щуриться ему в ответ. Переговоры прошли удачно. Сходу заполучить контактника, естественно, не удалось, но он мной заинтересовался, а это дало право записаться в льготную очередь. Теперь, повторная беседа состоится недели через две, а не через полтора – два месяца, как обычно. С контактами всегда так: получить его сразу – редкая удача, зато на повторных переговорах время беседы никто не ограничивает, и шансы договориться резко возрастают. Я в своем успехе не сомневался.
По дороге домой меня потянуло зайти на рынок заказов. Вот когда получу контакт, тогда заказы будут присылать по почте, или я их по доступу контактника из сети таскать буду, а пока посмотреть не помешает. Да и прогуляться приятно, тем более что крюк небольшой. Впрочем, в нашем городке все рядом. Местный рынок - всего восемь рядов стеклянных киосков - занимает первый этаж универсама. Там я и бродил, читая развешенные за стеклом предложения. Вариантов, за которые стоит немедленно хвататься, заметно не было, но кое-что приглядеть удалось. Если за две недели не заберут, то можно поторговаться, дизайн помещений в виртуале мне всегда удавался неплохо.
Переходя по улице из одного ряда стеклянных конторок в другой, я наткнулся на таксу. Она сидела на тротуаре и разглядывала людей, которые выходили из магазина. Зря мне втемяшилось ей подмигнуть, потом, где бы я ни выходил с рынка, она уже сидела и дожидалась меня. Сначала это в глаза не бросалось - под крышу животных не пускали, вот и сидит пес, ждет хозяина. Но когда в четвертый раз натыкаешься на большелобую мордочку с умильно таращившимися темными глазами и хитро поблескивающим носом, до любого дойдет, что это не случайность. Я нахмурился, и такса тут же послушно отвернулась в сторону. Ошейника на ней не было, но выглядела она вполне ухоженной - упитанная, шерсть чистая, гладкая. Я развернулся и снова зашагал сквозь ряды, собираясь выйти с другой стороны универсама и отправиться домой.
Переходя через перекресток и случайно оглянувшись, я увидел, как такса трусит метрах в двадцати следом. Заметив мое внимание, она поспешно отвернулась и притворилась, будто занята своими делами, – стала суетливо вынюхивать что-то под ногами прохожих. Идти было не больше получаса, и по дороге я специально оглядывался еще несколько раз. Собака не отставала, но и близко не подходила. Зато, стоило мне свернуть с дороги к себе во двор, как оказалось, что она уже сидит перед дверью моего дома. Вместо того чтобы насторожиться, я, как болван, только обрадовался ее сообразительности.
В принципе, к животным у меня отношение нормальное, а может, это повлияло благодушное настроение после переговоров. Короче, распахнув дверь, я великодушно пригласил таксу зайти.
-Что расселась? Давай заходи, раз приперлась.
Собака вошла, вежливо проделала два шага к центру комнаты и снова уселась. Я обошел ее, плюхнулся в кресло и уже собирался намекнуть, что можно не стесняться, как такса меня опередила.
-Здравствуйте! – вежливо говорит она. – Меня зовут Арнольд. А как ваше имя?
Я моментально надул щеки, злясь, что не смог догадаться сразу, кто такая эта собака, и попытался разглядеть увеличена у пса голова или нет. Впрочем, в таксах, как и во всех остальных собаках, я ничего не понимаю. Арнольд не дождался моего ответа, повернул голову на бок и спросил:
-Вам не нравятся модификанты?
-Да нет …, то есть …. Да плевать мне на них. Я с ними никаких дел не имел и дальше иметь не собираюсь.
-Но вы же меня пригласили в дом?
-Я в дом пригласил симпатичную таксу!
-Вы хотите сказать, что не разглядели во мне модификанта? – Арнольд, искренне заинтересовался, аж рыскнул вперед. – По правде говоря, я не только модификант, но и такса.
-Ну и хорошо, - сдался я, - можешь называть меня мистер Дицер. Так и быть, мы вместе что-нибудь перекусим, а потом ты отправишься по своим делам.
Арнольд жалобно посмотрел на меня и печально вздохнул, но сидеть спокойно он, похоже, не мог. Уже через секунду пес подскочил и подбежал к дверям кухни.
-А что мы сегодня будем есть? Я это к чему, у тебя ведь нет собачей еды?
-Нет.
-Жалко! А что есть?
В общем, пришлось встать и показывать ему, что я храню в холодильнике. Пиво его не заинтересовало, зато обо всем, что имело хоть какое-то отношение к мясу, он рассуждал с видом знатока. Потом мне пришлось заняться подготовкой ужина по его рецепту.
Когда я вынес в комнату две тарелки, Арнольд очень довольный сидел в моем кресле и, бурно переживая, смотрел по визору детский канал.
-Эй! – возмутился я. – Это мое кресло, слазь немедленно!
-Кресло хозяина? - уточнил Арнольд.
-Да! И в нем могу сидеть только я. Это понятно?
-Конечно, - обрадовался пес, - я никогда не залазаю в кресло хозяина, иначе хозяин будет сердиться. Я всегда буду сидеть на диване. – И он шустро слетел на пол, а до меня дошло, что я позволил ему назвать себя хозяином.
Свой кусок Арнольд проглотил очень аккуратно и очень быстро, потом поинтересовался насчет добавки и, вздохнув, устроился у тарелки, изредка принимаясь ее вылизывать. Хорошо, хоть за столом он есть отказался, сославшись на отсутствие рук.
Я ел свою порцию не спеша – мясо получилось очень недурственным, - и расспрашивал Арнольда, как такой ухоженный пес оказался без дома. Подробно он рассказывать не захотел, но основное было понятно. Его хозяин, судя по всему, был эдвансом и, как большинство из них, имел контакт. Потом контактник пригласил хозяина куда-то в сектор Арктура, а собак туда не брали. Вот они и расстались.
Вспоминал Арнольд своего хозяина с теплой грустью, мне даже завидно стало, жаловался только, что играл тот в непонятные и неинтересные игры. Просто побегать эдванс почему-то не любил, а ведь одному играть скучно, даже если ты собака. Слушая таксу, мне вспомнились сегодняшние переговоры – мой контакт тоже интересовался, не умею ли я играть в джазл. Я такое название первый раз слышал, но из беседы понял, что для игры потребуются знания тригонометрии.
-У меня, - говорю псу, - пока контакта нет, но может и будет, если я научусь играть в джазл. Ты в него, случайно, не играешь?
-Нет, - Арнольд задумался, - такой игры я не знаю. Давай лучше во что-нибудь другое сыграем.
-Во что? – спрашиваю, - в покер?
Второй раз сознаваться, что не знает игры, Арнольду не хотелось.
-А в покер это что, прыгать надо?
-Конечно, - говорю, - если выиграешь.
-А если проиграешь?
-Тогда бегать!
-А-а! А зачем время тянуть, давай, будто уже сыграли. Я даже побегать согласен! – и он это успешно продемонстрировал, со всего разбега залетев под диван и тут же высунув голову назад. – Ну, как?
К вечеру он обаял меня настолько, что выгнать его я не смог, а через два дня он уговорил меня стать его хозяином.
-Да я знаешь, какой полезный! Я любого зверя поймать могу, а с мячиком как играю, видел? Я и за палкой побегать могу. Я даже дом могу сторожить и тебя охранять. Как кто полезет, я, как зарычу, и за ногу его цап! Знаешь, какие у меня зубы острые.
Процедура заключения договора была простой: Арнольд наговорил в микрофон, что желает иметь меня своим хозяином, я заполнил форму на сайте нашей ратуши и приложил к ней файл с его согласием. Через пять минут пришел ответ, что нас поставили в очередь и время регистрации через восемь дней.
Честно скажу, я в эти дни не скучал, Арнольд не уставал веселить меня своими выходками, да и собеседник он был весьма любопытный.
-Почему вы своих хозяев называете контактниками?
-Потому что они не хозяева. Это совсем другое.
-А что другое?
-Контакт это просто удобно, не надо волноваться из-за работы, ну и страховка на случай болезни, неприятностей, старости, в конце концов. Короче, они нужны, чтобы не требовалось постоянно искать заказы.
-Заказы это что? – увидев, что я начинаю сердиться, он попытался меня успокоить. – А мне не нужны заказы, а вот хозяин нужен, особенно, если я заболею. Да и поиграть с хозяином интересно.
Вечером Арнольд уговорил меня поиграть с ним возле дома. Я стоял на лужайке и забрасывал мяч в кусты, а пес, повизгивая от восторга, бросался его искать. За этим занятием нас застала соседка. Сеньора Данира из эдвансов, но мы живем рядом уже два года и научились уважать друг друга. Она даже разговаривала со мной нормально. Посмотрев, как мы играем, она подошла ближе и пригляделась к Арнольду.
-Мистер Дицер, это ваша собака?
-Нет еще, синьора. Добрый вечер!
На приветствие она не обратила внимания.
-Это модификант!
-Я знаю.
-Тогда я настоятельно вам, парень, даю совет, попросите его удалится. Вы ему не пара. Руководство неокрепшим разумом нужно заслужить своим развитием. Вы слова мои понял? Я понятно говорю?
Что она так разволновалась?
-Понятно, сеньора, понятно. Только мы с Арнольдом подали заявление, и в следующую пятницу наш договор зарегистрируют.
-Да? Странно. Дикость какая-то.
Почему эдвансы так калечат фразы, когда разговаривают с нами, я не понимаю. Полное впечатление, что они пытаются говорить на малознакомом иностранном языке. У меня стойкое подозрение, что им еще в зародышах - или когда там делают генную перестройку? - убрали способность общаться с обычными людьми. Или это они в своих интернатах, где безвылазно сидят лет до двадцати, так оболваниваются? Между собой ведь вполне нормально говорят, сам не раз слышал, даже пошутить могут. Впрочем, разговоры мне их не интересны, вечно они о чем-то своем, но язык не коверкают. Хорошо хоть среди людей их пока не много, не больше десяти процентов, и держатся они особняком.
Я подождал, когда соседка уйдет к себе, и спросил:
-Арнольд, а твой хозяин с тобой как разговаривал? Ты его хорошо понимал?
-Он хорошо со мной разговаривал! – пес, похоже, слегка обиделся. – Он со всеми хорошо разговаривал, что с вами людьми, что со мной. Я всегда все понимал.
-Ладно, ладно, приятель, извини, я не хотел никого обидеть. Просто, я вот эдвансов не всегда понимаю.
Получается, им что люди, что собаки. Хм…. Любопытно, а как они со своими контактниками общаются? Моя соседка, кстати, исключение, она хоть и эдванс, но контакта у нее нет.
Поругаться с Арнольдом мы тоже успели. Когда я повышал на него голос, он виновато опускал голову, поджимал хвост и трусил в другую комнату. Но уже через секунду высовывал свой нос обратно и проверял, не успокоился ли я.
-А почему ты живешь один?
-Уже не один. Тебе что, еще кота-модификанта не хватает?
-Да нет, я о женщинах, ну и детях конечно. Ты не хочешь завести себе женщину?
-Может быть, если найду подходящую, и контакт не помешает.
-Мне нравятся дети – они много играть могут. Правда, все время пытаются за хвост схватить, но я тоже могу зарычать. Я о-го-го, какой страшный бываю.
-Что-то пока не видел.
Арнольд тут же слетает с дивана на пол и пытается изобразить страшную, злую таксу. Мне становится смешно.
-Я не в настроении что-то, – объясняет он. - Вот если тебя надо будет защитить, я твоим врагам покажу!
-Да у меня нет врагов. А ты что жил с детьми?
-Нет, – Арнольд грустно вздохнул, - они в соседнем доме жили, у примитивов.
-Примитивов?
-Ну, их так мой хозяин называл.
-Слушай, Арнольд, твой бывший хозяин и меня бы тоже назвал примитивом. Но мне не нравится, когда так называют людей. Запомни, и никогда больше этого слова не говори. Забудь его.
-Забыть трудно. Но я буду стараться!
Стоило мне на его вопросительный взгляд ответить улыбкой, как обиды забывались, и Арнольд тут же вылетал из дверей, и торпедой несся мне навстречу. Подбежав, он резко вставал на задние лапы и его голова, только что бороздящая носом пол, мгновенно взлетала на высоту моего пояса.
-Я думаю, что человеческие семьи это глупость, пережиток, как, например, стая. Мы, собаки, так не живем.
-Ты же о детях мечтал?
-То играть, а то жить. Да и не про детей я сейчас, а про самок ваших.
-Ну-ка, ну-ка, что там про самок?
-Да я о том, что ухаживания у вас забавные. У нас, у собак все просто – увидел самку в течке, договорился ….
В общем, нормальный мужской треп.
Жить в одном доме с собакой пришлось привыкать, хоть Арнольд и был модификантом. Честно говоря, совместные игры и беседы мне совсем не мешали. Я успел завершить заказ, которым занимался последних два месяца, и сторговался на рынке еще на один. Нашлось время и для того чтобы зайти на библиотечный сайт и полистать учебник тригонометрии. Арнольд, кстати, не любил, когда я натягивал шлем и уходил в виртуал. Пес никак не мог понять, что это такое, и как может быть, что я одновременно здесь и где-то еще. "Почему нельзя туда прийти пешком? Ну, или доехать?" Когда я пытался рассказать, что там можно играть, он недоверчиво наклонял голову на бок и насмешливо фыркал.
Через восемь дней, ровно к назначенному времени я пришел в ратушу и, как выяснилось, зря торопился. Ждать пришлось почти час. За высокими деревянными дверями что-то бубнили, но что, подслушать не удавалось. Когда меня пригласили зайти, в огромной комнате обнаружилось лишь три женщины за столами, расставленными вдоль стены, и сбоку на длинном диване сидел старый чопорный эдванс. Меня ждала одна из женщин, она с хмурым видом возвышалась над своим столом и в нетерпении постукивала весьма солидным кулачком по канцелярской папке. Она и сама была весьма представительной и солидной дамой.
-Мистер Дицер, подойдите поближе. – Я выполнил просьбу. – Мы рассмотрели ваше заявление и не нашли причин, которые помешали бы вам осуществить свою мечту – вступить на тяжелый и ответственный путь поддержки и развития нового разума.
Я, услышав ее торжественный тон, почти сразу перестал вслушиваться. Похоже, у них здесь соблюдался некий ритуал, с моей точки зрения, совершенно не нужный. По-моему, все было предельно просто – Арнольд хочет, чтобы я был его хозяином, у меня возражений нет. Что, казалось бы, рассусоливать? Дама продолжала торжественно тянуть свою речь, эдванс у стены буравил меня взглядом, две другие дамы занимались своими делами, не обращая на нас никакого внимания. Временами в мое сознание проникали обрывки речи: "Более совершенный разум обязан …", "… у каждого разумного существа свой долг…", "С каждым годом все больше живых существ встают на нелегкий путь …" и тому подобное.
Наконец, словесный поток закончился, и я очнулся. Заметив, что она смотрит на меня с подозрением, я поспешно закивал: "Да-да, мэм. Я с вами совершенно согласен". Похоже, от меня ждали совсем не того, во всяком случае, моя дама поджала губы и стала говорить еще более сухим и скрипучим голосом. Но дело было сделано, и ей осталось только передать мне тонкие листы документов и ошейник.
-Возьмите лицензию на право опеки. Что делать в случае потери, подробно написано на обратной стороне. Советую внимательно изучить текст и, если вам будет что-то непонятно, обратитесь за помощью к более грамотным людям. – Кажется, она была абсолютно уверена, что я там ничего не пойму. Мне вдруг стало казаться, что она эдванс, хотя никаких внешних признаков заметно не было.
-Вот ваш договор с таксой–модификантом по имени Арнольд Сьери. Обязательно попросите его приложить лапу в указанное место, и не забудьте перед этим снять предохраняющую пленку.
Когда она передавала мне бумаги, я разглядел на ее запястье контактный браслет. Наверное, это из-за него она считала себя более развитым существом. Вот уж, никогда не подозревал, что контактникам может потребоваться такая нудная служба как ее, или это личная инициатива? Но зачем? Неужели ежедневное сидение в ратуше может кому-нибудь нравиться?
Наконец, меня отпустили, и я, распихав документы по карманам, отправился домой, обрадовать Арнольда. Мне был известен один длинный и узкий переулочек, который изрядно вихлял среди глухих заборов, но позволял сократить дорогу минут на десять. В ратушу я добирался им же, поэтому никаких неожиданностей не ждал. Зато они ждали меня – стояли, перегородив весь переулок.
-Эй, примитив. Подожди!
Эдвансов было трое. Тот, который меня окликнул, среди них был самым невзрачным – низенький, унылый и толстощекий. А вот двое других выглядели совершенно иначе – оба длинные, сухощавые, элегантные, с этакими благородно-жеманными манерами. В одной компании с коротышкой им было явно не место, тем не менее, они были заодно, и переговоры начал вести как раз один из сухощавых.
-Бумаги гони нам, да!
-Что? – не понял я.
-Лицензию. Договор на разум. Нам отдай. Быстро-быстро! – пролаял коротышка.
-Ты не достоин. Это …, не готов. Мы так решили, а ты давай, подчиняйся. – Поддержал его сухощавый.
У меня чуть истерика не началась – "надежды человечества", "лучшие мозги в истории" докатились до грабежей в глухих переулках. После этого меня будут убеждать, что эдвансы следующая ступень? Что они умнее меня? Я немного успокоился и смог поинтересоваться:
-Это кто такие - мы?
-Мы – это лига защитников нового разума от влияния не достигших нормы. Понял, да?
-Да пошли вы, защитники! – я повернулся, чтобы уйти. – Нормы они достигли ….
Эдвансов я не боялся, улица это вам не стратегические битвы в виртуале. Это там они короли, а здесь ничего сделать правильно не могут, разве так на улице пугать надо? Но они явно придерживались другого мнения, и поэтому торопливо окружили меня, а толстощекий встал напротив, растопырив в стороны руки, и, брызгая слюной, страшно зашипел. Ну, то есть, это ему казалось, что страшно.
-Нас трое. Да, понял. Мы тебя не отпустим. Не отдашь сам, мы тебе по рылу надаем. Понял, да. Давай быстро – лицензию, договор. Сюда, да, понял!
Я понял одно, им в голову втемяшилась дурацкая блажь, и нормально они не отцепятся. Поэтому продолжать разговор смысла не было. Я повернулся к сухостою и пнул его под колено, раздавшийся в ответ вопль меня вполне удовлетворил.
Драться среди них умел только толстощекий, и он сразу умудрился чувствительно садануть меня по ребрам. Из-за этого коротышки пришлось повертеться. Через пару минут я по-настоящему разозлился, потому что вырваться из окружения никак не получалось. Злость в драке меня всегда выручала, так что я быстро сумел разбить нос одному из худых. Но толстяк не дал воспользоваться успехом, он сбил меня с ног и навалился сверху, а кто-то из тощих взялся рыться в моих карманах. Этого я не выдержал и уже совсем по-боевому ткнул толстяку пальцем в глаз. Он взвизгнул и схватился за лицо. Мне удалось вывернуться из-под него, и я бросился бежать. Долговязые за мной не погнались, хотя явно могли догнать не особо напрягаясь. А зря, я бы их даже подождал где-нибудь за углом.
Пробежав пару поворотов, я остановился, чтобы привести одежду в порядок и осмотреть потери. Документы были на месте, болели ребра, и кто-то из эдвансов умудрился поцарапать мне шею, да еще в свалке порвали и замарали плащ. Раздражение не проходило, злили меня даже не идиотские претензии, а то, как эдвансы неумело их предъявили. Какую-то лигу приплели, про которую я никогда ничего не слышал, а от их корявой речи у любого нормального человека руки бы зачесались. Короче, из-за их полной бестолковости и неумения вести дела с обычными людьми, я тоже почувствовал себя полным болваном, будто пришел на праздник в мокрых штанах.
Дорога домой не успокоила. Арнольд, который встречал меня у двери, сразу почувствовал неладное.
-Что, что? Что случилось? Ты дрался? – он то прыгал ко мне на колени, то отбегал, успевая высунуться на улицу порычать, и снова подбегал ко мне. – Тебе дали? Ты лицензию получил? А с кем ты дрался?
Настроение мое от его искреннего сопереживания сразу стало повышаться.
-Да напало три идиота, хотели твой ошейник отобрать.
-Ты отдал? Нет?
-Нет, нет! Все в порядке. Я от них убежал.
-Враги! Я чувствовал – это враги. Надо было мне пойти с тобой. А пойдем их догоним, я им покажу, ух я их покусаю! Побежали?
-Да успокойся, там уже нет никого. Где их теперь искать?
-Да? А я бы нашел. Я могу. Ну ладно, не огорчайся, я теперь везде буду ходить с тобой. Пусть кто-нибудь попробует к нам подойти. Р-р-р-р. Видел, какие у меня зубы!
Я рассмеялся, снял с себя рваный плащ и выкинул его в мусорный ящик. Арнольд тут же подбежал проверить, все ли я сделал правильно, понюхал торчащую полу, чихнул и вернулся ко мне.
-А ты мне "фуд-догс" купил?
Я развел руками.
-Извини, из-за этой стычки все из головы вылетело.
-Ты забывчивый, - обвинил меня Арнольд, - тебе надо проверить память. Давай тогда, что-нибудь другое поедим. Я видел, ты вчера антрекот не доел, давай его мне. – Он умчался на кухню, и тут же высунул голову обратно, проверяя, иду ли я за ним.
В первые дни мне часто хотелось погладить Арнольда по голове и почесать его за ухом, но я все не мог решиться. Он сам разобрался с этим вопросом, просто оперся лапами о колени и подсунул под мою руку свою лобастую голову. Собака она и есть собака!
-А у ваших хозяев …
-Не хозяев, а контактников! Нет у нас хозяев.
-Хорошо, нет. Хоть это и жалко. Так вот, у них свои хоз…, то есть свои контактники есть?
-Да бывают. Мы их называем топ-контактник.
-А может человек с топ-контактником договориться? Ну, топ-контакт получить?
-Я не видел, но разговоры такие ходят.
-И?
-И говорят, что кто топ-контакт имеет, на блаженного похож. Связи у него с контактником никакой нет, но и проблем в жизни нет. Живут ничего не желая, и все у них как бы само собой получается.
-Да? Не играют с ними, значит?
Две недели прошло незаметно, и я опять стою на главной улице города. Напротив меня находится центр Контактов, и через пять минут начнутся мои переговоры. Я стою, думаю об Арнольде и пытаюсь понять, что меня смущает, что мешает мне перейти через улицу?
Улыбнитесь, у вас неприятности!
Легкая улыбка заметно оживляла лицо высокого парня медленно идущего по скверу. Жора К шел на работу. Он не торопился, дорога от дома до института занимала минут пятнадцать. Вымытая улица брызгала в глаза солнечными зайчиками из окон солидных домов и подсыхающих луж, оставленных моечными машинами. Стрелки на часах еще не добрались до девяти, но прохожих уже было мало. В этом тихом районе учреждения не прижились, и те, кому требовалось вовремя добраться до своей службы, давно разъехались по городу.
Медленно вышагивающему парню нравилось сегодняшнее утро. Хотелось каждому встречному пожелать чего-нибудь приятного, но встречные торопливо улыбались и спешили по своим делам. Приходилось ограничиваться приветливым кивком. Конечно, вчерашний вечер не забылся, вот только за ночь все неприятные воспоминания закатились куда-то далеко, не тревожа и уже нисколько не огорчая. Вчера Жора убил человека, но сегодня это не имело значения, Карим, точнее старший научный сотрудник Каримов, сам был виноват. Да и не умел Жора переживать долго, он еще вечером отыскал себе нужные оправдания. Впрочем, помощь лайкеров тоже пригодилась.
Поглядывая по сторонам, молодой человек радовался тихому утреннему городу. Как вести себя дальше, что делать, он уже придумал, и предстоящее расследование его нисколько не пугало – доказать все равно ничего не смогут. А лето в этом году выдалось чудесное.
Здесь же в аллее, несколько месяцев назад его встретили двое крепких мужчин с широкими улыбками на не менее широких лицах. Достаточно было взглянуть на них, чтобы стало понятно, что возражать этим мужчинам не стоит. Жора и не стал, он заулыбался в ответ и послушно согласился пойти поговорить. Устроились в парке, где на террасе летнего кафе хватало пустующих столиков. Тогда еще стояла ранняя весна, и желающих сидеть на улице было мало, к тому же встреча произошла вечером.
Услышав, чего от него хотят, Жора успокоился и заулыбался более естественно. Наркаты отлично знали, кем и где он работает, и прекрасно представляли его возможности. Они хотели, чтобы он вынес из института триделактан, за деньги, конечно. Можно было попробовать отвертеться, ничем смертельным отказ не угрожал. Возможно, могло обойтись даже без сломанных ребер, хотя внешность доброжелательных собеседников говорила об обратном. В общем, духу сказать "нет" не хватило, - вместо этого Жора поинтересовался, сколько заплатят. Ответ поразил своей несообразностью, и улыбка на его лице сама собой расползлась в стороны. Но когда ему сказали, сколько требуется триделактана, улыбка поспешно вернулась к привычному размеру. Просто так сорить деньгами наркаты не собирались.
Получить в спецхране несколько гран порошка проблем для Жоры не представляло, такое количество мог выписать любой сотрудник лаборатории. Но триста грамм? Это больше половины институтского запаса. Да даже права на оформление такой заявки имели только завлаб и двое старших научных сотрудников, а вот им про триста грамм как раз лучше и не заикаться. Но отказаться, после того как спросил о цене, стало уже невозможно.
Жору успокоили дружеским похлопываньем по плечу. "Не волнуйся, все продумано". Требуется за пятнадцать минут до закрытия спецхрана позвонить по некому номеру и через пять минут идти за материалом. Заявка в базе будет. Когда триделактан окажется на руках, надо позвонить по другому номеру и договориться о месте и времени обмена. "Тебе деньги, нам порошок. Никаких проблем!" Зачем эти сложности с двумя номерами и зачем наркатам триделактан, Жора интересоваться не стал. Кому нужны лишние заботы?
Через неделю он решился, и проблем, как ему и обещали, не было, а вот деньги появились. Лайкеры быстро успокоили Жорины нервы и помогли забыть, как тряслись руки, когда он забирал в спецхране порошок. Потом был неплохо проведенный отпуск, и весеннее происшествие выветрилось из головы. До прошлых выходных.
В эту субботу его снова подкараулили на улице и предложили повторить "операцию". Это было полной неожиданностью – весной ему обещали, что больше никогда не побеспокоят, а слово свое наркаты старались держать - заботились о репутации. Жора решил, что в такой ситуации может не сдерживать эмоции, и взялся скандалить, время от времени сбиваясь на противное хихиканье и стараясь, на всякий случай, не размахивать руками. Оскорбления и упреки не помогли, его вежливо выслушали и сказали, что за то же количество теперь заплатят вдвое. "Риска, конечно, чуть больше и мы готовы платить, но ведь в прошлый раз проблем не было?"
Быстро успокоившись и смирившись, Жора не удержался и спросил, на кой ляд им потребовался триделактан. Это не наркотик, не отрава, никакого привыкания, никаких побочных эффектов. Выдают препарат по спецзаявкам только потому, что стоит дорого - из-за сложности синтеза. Ну, получит человек дозу, исчезнут у него положительные эмоции, так что даже вездесущие лайкеры с их эф-излучением не подействуют, и все. Ну, неприятно чувствовать себя обиженным, раздраженным, тревога непонятная гложет. Ну и что? Перетерпеть пять-шесть часов не сложно. Вместо ответа Жора получил очередную порцию улыбок.
Вчера, перед окончанием рабочего дня он, проклиная все на свете, отправился в спецхран. Все вышло так же просто, как и в первый раз, неприятности начались позже. Уже заполучив порошок, Жора сидел в лаборатории, дожидаясь, когда все разойдутся, – не хотелось, чтобы кто-нибудь обратил внимание на пакет у него под рубашкой. Скоро в комнате остались только он и старший научный сотрудник Сергей Каримов. Карим, уткнувшись в монитор, проверял какие-то расчеты.
-Это что такое? – его возглас привлек Жорино внимание. – Не может такого быть!
Жора подошел поближе и увидел, что Сергей пялится в складскую базу выдачи препаратов.
-Не брал я сегодня триделактан. Триста грамм! Ну ничего себе, нет, так не пойдет. С утра же зайду к Богану! А может, он еще не ушел? – и Каримов вопросительно оглянулся на Жору. Тот судорожно улыбнулся в ответ и развел в стороны вспотевшие руки.
Сергея Каримова недолюбливали из-за его принципиальности, которая частенько напоминала обычную вредность. Можно было не сомневаться, он обязательно поднимет шум на весь институт. Жора, стараясь смотреть в сторону, достал платок вытереть руки, и его взгляд остановился на керамическом пестике для растирки кристаллов. Дальше все получилось само собой. Платок накрыл ручку пестика, Сергей потянулся к телефону, Жора поднял руку и резко ударил. Несколько секунд он, смущенно улыбаясь, глядел как под головой Карима, упавшей на резиновый коврик, собирается темная лужица.
Сполоснуть пестик, подхватить пакет с триделактаном и выскочить из лаборатории было делом одной минуты. Мимо вахты удалось проскользнуть незамеченным. Уже по дороге домой тревога стала отступать, вернулась привычная легкость – лайкеры работали везде, - и он придумал, что делать дальше. Завтра надо будет сказать, что ушел с работы на полчаса раньше, а Каримов еще работал. "Да живой и здоровый. Я, мол, ничего не видел, никого не подозреваю". "Нет, ну зачем этому придурку потребовалось вечером лезть в базу, спецхран все равно ведь закрыт. Сам, короче, виноват".
Сильно мешал триделактан, - очень хотелось от него избавиться, и Жора прямо на улице набрал второй названный ему номер. Обмен назначили на завтра в три часа дня на боковой парковой аллее. Успокоенный он двинулся к дому, но тут же выругался и затоптался на месте. Если встреча произойдет в обед, то надо порошок носить при себе. Что, опять тащить в институт? Впрочем, решение нашлось быстро – в парке хватало укромных уголков, можно ни один такой пакет спрятать, и Жора повернул обратно.
Он даже не подозревал, что только что совершил большую глупость. Назначая встречу, ему пришло в голову попросить не удалять заявку из базы. "Пусть думают на Карима," – решил Жора. – "Лишняя путаница мне только на руку". К сожалению, он не учел, что наркатам его самодеятельность может не понравиться. К тому же, объяснять в чем дело он не стал, самоуверенно решив, что и так все обойдется. Против предложения, возражать не стали, сказали "подумаем", но с утра на выходе из дома его дожидался рой сканеров - миниатюрных камер наблюдения. Не любили наркаты неожиданностей.
В начале десятого Жора подошел к дверям лаборатории и непроизвольно остановился. Никакой суеты вокруг не было, коридор пустовал. Из-за закрытой двери доносился легкий шум утренних разговоров. Он открыл дверь и решительно шагнул внутрь. Народу в комнате было много, но ничего необычного не наблюдалось. У окна вокруг чайного столика обсуждали футбольные новости, там же сидели Ольга с Ниной, единственные в лаборатории девушки, и шептались о чем-то своем. Кое-кто уже сидел на рабочих местах.
-Всем привет! – Жора невольно покосился на стол Каримова. Трупа под ним не было, не было вообще никаких следов вчерашнего происшествия, правда, и живого Карима не видно. От недоумения Жора приостановился.
Выходящий из лаборатории с какими-то бумагами, Володя Савинский пожал ему на ходу руку. Приветливо помахали от чайного столика. Шагая к своему уголку и здороваясь на ходу с коллегами, Жора пытался обнаружить хоть какое-нибудь подтверждение, что убийство не приснилось. Остановившись у своего места, он растерянно подвигал хлам, постоянно скапливающийся на столе. Объяснения происходящему среди хлама не нашлось, и он направился к компании допивающей чай. Может что-нибудь прояснится в разговоре?
Чай успел вскипеть, завариться и остыть, а о Кариме речи так и не зашло. Наконец Жора не выдержал, и сам попробовал осторожно поинтересоваться:
-Что это сегодня всех в институт принесло. В такую погоду на пляж надо, а вы на работу. Каримов вон, и тот где-то гуляет.
-Кому гулять, а у нас вторник! – ответила ему Ольга. – Зато, вот увидишь, после обеда половина разбежится. Спорим?
Спорить Жора не стал, но и продолжать расспросы не решился. На намек про Карима никто не среагировал.
Сидя за своим столом, он пытался понять, что происходит. Не могло же ему все пригрезиться? В институтскую базу заглядывать было боязно, но, видимо, от этого никуда не деться. А может, вторая беседа с наркатами ему тоже приснилась? От этого неожиданного предположения еле удалось сдержать смех, получается, вместо встречи в парке надо идти к психиатру. Впрочем, в мысли о наркатах проглядывало что-то рациональное. "Ведь они после его вчерашнего звонка могли все устроить по-своему. Забрались сюда, обнаружили труп и унесли его. Если это так, то Сергея Каримова больше никто и никогда не увидит". Жора решительно запустил программу выдачи препаратов.
Заявки на триделактан в базе не было. Сомнения навалились снова, но через некоторое время Жора решил, - наркаты и здесь могли поступить по-своему. Мгновенно вернулось хорошее настроение. Оказывается, несмотря на действие лайкеров и на убеждение, что ему ничего не грозит, неопределенность умудрялась основательно подпортить его обычную самоуверенность. Зато теперь все выглядело даже лучше, чем он предполагал, – не будет допросов, следствия, подозрений. Ну, может и будет, только теперь он ничем не отличается от других сотрудников лаборатории. Жора даже подумал, что, как только получит деньги, надо отпроситься на пару дней, чтобы по-настоящему расслабиться и отпраздновать удачу.
Приподнятое настроение сохранялось до двенадцати часов, до появления в институте инспектора Гайского. Жора столкнулся с ним у дверей лаборатории, возвращаясь с документами из технического отдела. Инспектора сопровождал их заведующий, Василий Боган.
-Это Георгий, наш старший лаборант, - пояснил завлаб высокому крупному мужчине с большим малоподвижным лицом и застывшей улыбкой.
-Жора, это инспектор Гайский, проверяющий. Не уходи далеко, тебя вызовут ко мне в кабинет для беседы, – Боган повернулся к инспектору. - Пойдемте.
Видимо, лицо старшего лаборанта заметно изменилось, потому что Гайский оглянулся. Жора зашел в помещение лаборатории и невольно посмотрел на место, где вчера лежал Карим, но там ничего нового не появилось, и он подошел к Савинскому.
-Кто это у нас был?
Володя оглянулся на дверь. Его улыбающееся лицо слегка поблекло.
-Не знаю, инспектор какой-то. Опросить всех хочет. Боган говорит - проверка системы выдачи материалов.
-Всех?
-Что? Ну да, всех. Сейчас будут вызывать по одному. Обещал больше чем на пятнадцать – двадцать минут не задерживать. А что? ты его знаешь?
-Да нет. – Жора отошел к своему столу. Он успокоился, допрашивать будут не только его.
Инспектор криминального департамента Николай Гайский приехал в институт, ничего не зная о Жориных проблемах с Каримом, и проверять систему выдачи он тоже не собирался. Вчера, под конец затянувшегося рабочего дня, его вызвал к себе комиссар и представил сидящего в кресле чернявого улыбающегося в усы человека лет пятидесяти.
-Знакомься Николай - это Василий Боган, заведующий химической лабораторией. Поговори с ним.
Гайский, благожелательно оглядел завлаба.
-Пойдемте ко мне, там будет удобнее, – предложил он, и Боган с готовностью поднялся.
-О чем мы будем говорить? – спросил Гайский у себя в кабинете, усаживая гостя и предлагая ему холодного тоника. – Дело касается лаборатории? Чем вы, кстати, занимаетесь?
-Да-да, вы правильно догадались, дело связано с лабораторией. Мы помогаем в исследованияхэф-излучения, собственных разработок почти не ведем. Видите ли, нам нередко приходится работать с триделактаном. Это очень дорогой препарат, поэтому процедура его выдачи почти как с наркотиками.
Гайскому этот препарат был известен, и был известен один интересный способ его применения. Среди наркоманов находились такие, кому очень нравилось бояться, но в наше время из-за действия лайкеров испугаться почти невозможно. Зато, если принять дозу одновременно с триделактаном, кошмары были гарантированы. Даже если просто экранировать себя от эф-излучения, такого стопроцентного эффекта не получишь.
-А три месяца назад, - продолжал Боган, безмятежно улыбаясь, - я обнаружил исчезновение большого количества триделактана.
-А пришли только сейчас? – ответно улыбнулся Гайский.
-Да-да, но понимаете, как-то все странно выглядело. Вполне могла оказаться какая-нибудь путаница с программой. Я тогда со всеми поговорил, но ничего выяснить не удалось. А сегодня вечером заглядываю в базу и вижу, что Каримов получил триста грамм. Такими количествами мы материал никогда не получаем. Нам для работы достаточно несколько гран, а триста граммов - это почти все, что было в хранилище. Я хотел сразу пойти и поговорить с ним, но вспомнил о той истории трехмесячной давности и, честно говоря, растерялся. Никаких поводов подозревать Каримова у меня нет. Человек он, конечно, тяжелый, язвительный, но честный, иногда даже чересчур. Я почти час никак не мог решить, что же делать, а потом решил еще раз посмотреть базу. Заглядываю, а заявки уже нет! У меня к хранилищу круглосуточный доступ, и я не поленился - сходил, проверил. Да-да, триделактан действительно исчез. Вот после этого я позвонил к вам, и комиссар попросил меня приехать.
-А что в вашей лаборатории делают с триделактаном?
-Ну, нам заказывают разработку психоактивных веществ с несколько, э-э, нестандартными свойствами. Понимаете, институт занимается механизмом воздействия эф-поля, вот мы и создаем препараты, которые влияют на его восприятие, А триделактан часто берем за основу. – Боган отхлебнул из высокого стакана.
Эф-поле было открыто давно. Вернее открыли не само поле, а тот набор параметров излучения, который влияет на эмоции и настроение людей. Тогда же выяснилось, что организм человека воспринимает излучение только до определенного уровня. Повышение мощности никакого эффекта не давало. А вот лет двадцать пять назад какой-то "гений" догадался встраивать контуры эф-излучения в бытовую электронику. "Наш чайник принесет в ваш дом счастье!", причем, это не было пустым рекламным слоганом. Счастливыми, конечно, не становились, но хорошее настроение, пока чайник кипятил воду, было гарантировано. Сейчас эф-излучатель называли "лайкер", и добавляли его во все электронные схемы, - теперь это уже промышленный стандарт.
Гайский работал в криминальном департаменте уже больше десяти лет и хорошо помнил, как менялась жизнь из-за распространения эф-излучателей. Существенно снизилось число инфарктов, нервных заболеваний, меньше стало алкоголиков. Самоубийство, вообще, сегодня большая редкость. На улице теперь не встретишь мрачных лиц, все улыбаются. Разве что наркоманов это мало коснулось, наоборот их число увеличилось – ведь приятные ощущения гарантированы.
Впрочем, лайкеры к делу отношения не имели. То, что для завлаба выглядело загадочным происшествием, для инспектора тайны не представляло. Просто местное отделение наркатов, подходы к которому криминальный департамент искал уже несколько лет, организовало похищение триделактана. Скорее всего, с помощью одного из сотрудников химической лаборатории. Способов обмануть программу, которую использовали в институте, хватало. Какой из них был применен на этот раз – разберутся эксперты, а Гайский стал расспрашивать завлаба о его сотрудниках. Договорились, что завтра инспектор будет в институте к двенадцати часам.
На следующий день, добравшись до института, Гайский первым делом выяснил, кто сегодня не появлялся на работе. Оказалось, что отсутствуют шестеро. Почему нет четверых, Боган знал – отпуск, семинар, отгулы, а вот где находятся Болотов и Каримов, неизвестно. Этими двумя занялся помощник инспектора, а сам инспектор отправился в лабораторию. Там, по его просьбе, завлаб устроил короткое собрание, Гайскому хотелось присмотреться к людям.
Столкнувшись после собрания с Жорой, инспектор мнения о нем составлять не стал, зафиксировал только внешние данные. Высокий худощавый парень с широким растянутым ртом и глубоко посажеными глазами.
Жора, то начиная нервничать, то снова успокаиваясь, дожидался приглашения на беседу больше двух часов. Никто, из побывавших у проверяющего, не понимал, что от них Гайскому нужно. Зато все утверждали, что тип он неприятный, грубый, чуть ли не хам. Больше всех возмущались Нина, которая была вызвана одной из первых и вышла после беседы покрасневшая, с растерянной улыбкой.
Действительно, первый же вопрос Гайского вызвал у Жоры недоумение.
-Нравится тебе тут? – спросил инспектор, ухмыляясь. – Нет желания поискать другую работу?
-Нет, а с чего такой вопрос?
-А выглядишь плохо. Нет в глазах удовольствия! – инспектор явно издевался.
-Да нормально все. Спал просто мало.
-Что так? Совесть мучает? - Широкое лицо Гайского прямо распирало от удовольствия. Впрочем, ждать ответа он не стал. – Ты, почему Каримова не любишь?
Жора совсем растерялся. "Все-таки о Кариме", - мелькнуло в голове. Он не подозревал, как легко Гайскому было выяснить, что в лаборатории Каримова не то что недолюбливали, но не дружили. А разговор инспектор вел так, чтобы вывести собеседника из себя, поломать навязанную лайкерами привычную маску спокойствия и добродушия.
-При чем здесь Каримов?
-Ну, вот скажи, кто из вас чаще за реактивами бегает?
-Он сотрудник, а я лаборант. Мне по должности положено. – Жора вроде бы смог снова улыбнуться.
-За триделактаном тоже?
-А какая разница. За всем я хожу. – Жора продолжал улыбаться, но в его голове замельтешили короткие, от испуга казавшиеся логичными, глупости: "Я Карима убил, а труп потерял. Вчера - триделактан, сегодня - инспектор. Надо от порошка избавиться и проверка закончится". Жору замутило.
-А Каримов, когда сам получал реактивы в последний раз?
-Простите, что? А-а, не знаю. У него спросите. Найдите его и спросите. – Жора повысил голос. – Я не знаю ничего про Карима. Сами его ищите!
Гайский смотрел удивленно, такой бурной реакции он не ожидал.
-Тебе, может водички налить? Успокойся!
Жора неожиданно успокоился. Часы, висящие на стене над головой инспектора, показывали без двадцати три, и теперь ему было понятно, что требуется делать.
-Вы извините, я сейчас не могу разговаривать, мне надо идти. Ждут меня. Вы не могли бы со мной попозже поговорить?
Гайский слегка оторопел. Он специально доводил людей, задавал провокационные вопросы, но все сотрудники лаборатории, даже ничего не понимая и злясь на него, старались помочь. А тут …. Инспектор решил не настаивать.
-Да, пожалуйста. Я вижу тебе не по себе. Может, заболел. Иди, позже встретимся.
Жоре снова показалось, что над ним издеваются. Он чуть не сорвался, но пересилил себя и торопливо вышел из кабинета.
Над неудавшимся разговором Гайский долго не раздумывал. Он сразу позвонил операторам департамента и попросил их присмотреть за Жорой. Через несколько минут у того над головой вился уже не один рой сканеров как утром, а намного больше. Продолжить "беседы" помешал вызов от помощника, который занимался двумя отсутствующими сотрудниками.
Вадим Костенко, получив задание от инспектора, не стал особенно мудрить, для начала он просто позвонил отсутствующим сотрудникам лаборатории домой. Оказалось, что Болотов утро провел у себя, но сейчас уже ушел на работу. Осталось выяснить, где Каримов. На звонок откликнулась его мать.
Миловидная женщина на экране видеофона была совсем не против поговорить. Приятным голосом, она рассказала, что Сережа вчера, возвращаясь с работы, упал и сильно расшибся. Женщина коротко рассмеялась. Сейчас он в больнице с травмой головы и сотрясением. Сегодня с утра она уже к нему ездила, - состояние пока тяжелое, но опасности для жизни нет.
Костенко перезвонил в больницу, выяснил, что поговорить с Каримовым по мобильнику не удастся, и отправился туда сам. Врач попросил больного зря не волновать, - травма была серьезная, кость пробита как от удара молотком, - и проводил Костенко в палату.
-Наконец-то, - сказал глуповато улыбающийся Каримов, когда выяснил, кто к нему пришел. Потом, не дожидаясь вопросов, начал рассказывать.
Он уже все утро ждет визита из комиссариата, и ни с какой лестницы не падал, а ударил его этот "малохольный стервец" Жора. Чем ударил, Каримов не видел. Все произошло после того, как Сергей обнаружил, что сумел получить триста грамм триделактана, ничего об этом не зная. Когда Каримов пришел в себя, он, плохо соображая, что делает, перемотал голову, автоматически сунул измазанный кровью резиновый коврик в мойку и пошел в больницу. На институтской вахте хотели вызвать скорую, но он отказался и попросил ничего никому не говорить.
Выглядел Каримов вполне счастливым, хотя время от времени болезненно морщился.
После доклада Костенко инспектор Гайский не сомневался, что Жора по уши замешан в пропаже триделактана. Получалось, парня надо срочно задерживать. Если препарат еще у него, можно было попробовать выйти на наркатов при передаче, хуже, если обмен уже состоялся. Надо было торопиться, инспектор не сомневался, что расколоть этого испуганного парня с беспомощной улыбкой будет просто.
Позвонив в департамент, Гайский выяснил, что объект направляется к городскому парку. Он вызвал туда группу поддержки и торопливо вышел из кабинета.
Жора медленно брел по аллее. До встречи было еще минут десять. Думать ни о чем не хотелось, хотелось, чтобы все поскорей закончилось. Привычная улыбка почти примерзла к лицу.
Гайский наблюдал за ним на экране мобильника. Если объект не изменит направление, то через несколько минут подойдет к повороту, за которым и наткнется на инспектора. Как всегда, не вовремя замигал вызов, инспектор нахмурился и переключился на связь. Вызывали операторы. Они расширили над Жорой уровень наблюдения и обнаружили чужие сканеры. Скорее всего, наркаты, больше было просто некому. "Глушить!", - не задумываясь, распорядился Гайский. "Значит, им уже известно, что он со мной говорил. Саму беседу наблюдать они не могли, сканерную заглушку я на работе не отключаю". Предугадать дальнейшие действия наркатов было не трудно. "Выходит, этого молодого "недоубийцу" могут самого убить в любой момент, надо спасать парня ", - подумал инспектор и переложил штатный игольник из кобуры в карман пиджака.
Как только пришло подтверждение, что чужое наблюдение снято, Гайский подал сигнал группе поддержки наблюдать за территорией, и вышел из-за поворота. Руку инспектор держал в кармане.
Жора был метрах в десяти. Он по инерции еще пару раз шагнул навстречу и остановился.
-Похоже, настало время продолжить беседу, - безмятежно улыбнулся ему Гайский.
Жора сглотнул и инстинктивно сунул руку под полу рубашки, пытаясь прикрыть триделактан.
Гайский вынул игольник.
-Не надо, инспектор. Я сам к вам …, - начал говорить Жора, но продолжить не смог. Он почувствовал, как в его груди разрастается жжение.
Было больно, … очень больно. Жора и не думал, что бывает так больно. Лицо его на мгновение сморщилось, но тут же расправилось. На губах появилась обычная счастливая улыбка, и Жора перестал дышать.
Гайский опустил игольник.
"Снайпер", – подумал он, рассматривая обугленное пятно на груди у мертвого счастливого Жоры. Повернувшись, Гайский прикинул, откуда могли стрелять. К сожалению, высоток для этого вокруг хватало. Он рукой дал отмашку команде прикрытия и достал мобильник. На экране комиссар поднял голову от стола.
-Подозреваемый убит, - доложил инспектор. – Снайпер. Из лазерной винтовки.
Комиссар немного помолчал, – "Работайте, вечером доложите подробно", - и отключился.
Недовольный тон не переставшего улыбаться комиссара слегка царапнул слух. Гайский вздохнул, но потом заулыбался сам. Дело началось неудачно, но настроение это не портило. Гайский чувствовал уверенность в себе, ведь всегда остаются какие-то незамеченные сразу возможности. Надежда, выйти на местное отделение наркатов, еще оставалась. Ему казалось, что он справится.
Инспектор улыбался и не подозревал, что сейчас его лицо очень похоже на счастливое лицо трупа, недавно называвшегося Жорой К.
Добровольный тест
Я сижу, прижавшись к мокрой стене у перекрестка, и слушаю монотонный шелест дождя. Мне кажется, что в этом городе дождь идет не переставая - мелкая противная морось без просвета, хорошо хоть теплая. Дорога покрыта тонким слоем воды, которая с еле слышным утробным журчанием сочится в канализацию. Над улицей плывет пар, и через тридцать шагов все теряется в туманном мареве. Приходится больше полагаться на звуки, да на датчики, встроенные в комбинезон. Я сижу на мокром тротуаре, спрятавшись за угол дома, вслушиваюсь в шелест воды и жду. Пока все тихо.
Городом я эти улицы называю только по привычке – очередная зона, несколько километров городских кварталов, которые мне требуется пройти и остаться живым. Зона на редкость тихая, по крайней мере, здесь на периферии. Гораздо больше забот доставляет вездесущая сырость. Комбинезон, который должен хорошо защищать от воды, почему-то свободно пропускает влажный воздух. Я не беспокоюсь о подштанниках, хотя сижу практически в луже, но зато от влажного тельника меня постоянно передергивает. Приходится насильно разжимать зубы и расслаблять закоченевшее тело.
Ухо улавливает посторонний звук, и я замираю. Звук доносится из-за спины, с улицы, которую закрывает угол. Медленно и плавно, стараясь не зашуметь, я выдвигаю из-за стены датчик. Теперь звук мерно отдается в наушниках. Больше всего он напоминает мне цокот копыт. Увидеть здесь лошадь будет приятной неожиданностью, я еще не видел живых лошадей - жалко, что ее придется убить. Впрочем, через некоторое время сходство со стуком подков пропадает, слишком много к нему примешивается металлических отголосков и легкого скрежета. Да и ритм все-таки не тот.
В правом наушнике раздается легкий щелчок лопнувшей струны. Кто бы там не шел, мину "паутинку" он не заметил и теперь тащит ее на себе, а мне остается только шевельнуть пальцем. Постепенно источник звуков приближается, и я уменьшаю громкость. Сейчас топот хорошо слышен и без датчика, можно даже выглянуть за угол и попытаться рассмотреть, что там идет. Но такой глупости я не делаю. Я, наоборот, плотнее прижимаюсь к стене и стараюсь не шевелиться. Ствол базуки, выставленный в сторону перекрестка, слегка подрагивает, и мне приходится прижимать его к коленям.
На лошадь, конечно, совсем непохоже. Скорее уж на скелет лошади размером со слона. Кажется, что эта четырехногая конструкция составлена из дырчатых пластин, подсмотренных в детском конструкторе, вот только размеры не детские. Я уже успел привыкнуть, что в этой зоне все покрыто пятнами ржавчины, но зверюга, словно издеваясь, блестит сквозь дождь чистым белым металлом. Узкая голова с центральным фасеточным глазом при каждом шаге мотается из стороны в сторону, выискивая любое движение. И мне очень не нравится вязанка крупнокалиберных стволов, пристроенная в грудной клетке скелета. Плохо и то, что моя "паутинка" прилипла где-то на уровне коленного сустава, взрывом разве что ноги оторвет. А зачем мне недобитый монстр под боком?
Я, стараясь дышать незаметно, выжидаю, когда металлическое чудовище простучит своими шарнирами мимо меня. Когда дома закрывают эту бродячую минометную батарею, я перебираюсь на другую сторону улицы под прикрытие стен. Тихо щелкает вторая поставленная мной "паутинка". Теперь поперечная улица осталась совсем без защиты, но меня больше интересует прошедший монстр – надо бы посмотреть, насколько он опасен.
Я даю зверюге отойти метров на триста, но все равно ошибаюсь. Правильнее было бы отпустить его еще дальше и не высовываться из-за угла сразу после взрыва. В школе космопилотов меня шесть лет учили осторожности – никаких маневров, пока не знаешь всех последствий, - а стоило попасть сюда, и все уроки насмарку. Впрочем, здесь последствия рассчитывать бессмысленно, и может быть в этом-то все и дело. Что я собирался рассмотреть в этом тумане, пусть и в шлеме с инфракрасным визором? Механический скелет после взрыва моей "паутинки", не разбираясь, засадил вдоль улицы плазменными снарядами. Попасть он не попал, но шлем мне опалило - правая сторона обзора сразу потемнела, и зафонил наушник. Теперь придется искать новый шлем.
Дальше началось что-то непонятное. Я, откатившись под прикрытие стены, тихо лежу, не высовываюсь, а монстр продолжает палить, но уже совсем не в мою сторону. Кроме миномета у него, судя по звуку выстрелов, имеются и скорострельные пушки. Впрочем, пушки могут быть у кого-то другого. Любопытство подзуживает меня пойти и посмотреть в чем дело. До сих пор местные монстры не воевали друг с другом, может здесь бродит другая команда, и их вывело на меня? Я вдоль стен, крадучись, отправляюсь выяснять, в чем дело. В конце концов, узнать кто твой союзник всегда полезно.
Подбитый скелет сидит посередине улицы в собачей позе, - упираясь в бетон обломками передних ног, и отстреливается от атакующих его "птеродактилей". Очень похожи на древних ящеров эти птички из черного металла с крыльями метра по два. Они вороньем кружатся над поломанным монстром и непрерывно пикируют. Те из них, кто целыми добираются до зверюги, как-то ухитряются отрывать от него куски металла и уносят добычу в дождь. Те, кому не повезло, сами становятся добычей своих товарок.
Падальщики! По крайней мере, очень похоже. Птеродактили добивают поврежденных роботов и расчищают улицы. Видимо, трофеев больше не будет. Очень интересно, а на нас эти птички нападать будут? От пяти, может, десяти у меня еще есть шанс отбиться, но их над схваткой вьется уже больше двух десятков, и из-за крыш подлетают все новые. Я веду себя благоразумно и, стараясь двигаться плавно, потихоньку пячусь по улице обратно. Ясно одно – теперь надо внимательнее следить за крышами.
Когда шум боя затихает, я снова нахожусь на своем перекрестке. Можно двигаться дальше, искать выход из зоны, но мне уже надоело одиночество. Я решаю вернуться к Зое. Надо попробовать отговорить ее, или попытаться ей помешать. Если, конечно, еще не поздно.
* * *
Последний город, последняя зона нулевого уровня была позади. Они стояли к ней спиной и рассматривали клубящееся, мерцающее желтыми паутинками марево точки перехода.
-Чего ждем? – обычно Баракуда предпочитал молчать, хотя был среди них самым порывистым и нетерпеливым. – Пошли, узнаем, что нам приготовили.
Ждать действительно было нечего, но настоящая игра начиналась отсюда, и всем хотелось получить небольшую передышку. Их было пятеро, пять человек, которые прежде никогда не встречались, но теперь они вместе прошли шесть обучающих зон. Они притерлись друг к другу, узнали кто на что способен и что от кого можно ожидать, даже немного сдружились. Правда, воевать им до сих пор не приходилось. Большинство заданий нулевого уровня решались с помощью логики, ну иногда скорости. Стрелять пока требовалось только по мишеням. Зато почти все задания требовали совместных действий, некоторые выполнить в одиночку было просто невозможно.
Отсутствие врагов и гарантированное на первом этапе бессмертие, к сожалению, не означали безопасности. Уровень реальности был для них установлен на максимум. Зоя и Гектор даже не подозревали, что такое возможно, остальные догадывались, но никогда на себе не испытывали. Тошнотворные запахи, чувство голода и сухой ватный вкус пищевых концентратов, жара и холод все это присутствовало, но к этому можно было привыкнуть. Невозможно было привыкнуть к боли.
Пострадать успели все, хотя и в разной степени. Зое в гонках оторвало кисть, Панч налетел грудью на штырь, Гектору на ногу упала бетонная плита. Боль горячей режущей волной растекалась от поврежденного места и накрывала с головой. В глазах темнело, мышцы сводило судорогой, и тело начинало колотить. От поднимающегося жара ломило в висках. Даже небольшая ссадина оставляла ощущение ожога. Хуже всех пришлось Баракуде, он сорвался с восьмого этажа, пришел в себя только после третьей аптечки и потом еще долго подергивал головой. До сих пор один Веласкес отделывался царапинами.
Кто они в реальной жизни и зачем пришли в эту игру, выяснять было не принято - традиция. Команда подбирались компьютером, случайно, так, по крайней мере, обещалось в правилах. Их внешний облик и имена создавались на один раз - специально для этой игры. Каждый мог придумать себе индивидуальную маску: фигуру, лицо, пол, но почти все поленились и использовали стандартные, предложенные интерфейсом. Правда, Гектор и Зоя внесли небольшие индивидуальные штрихи.
Зое не понравились волосы и цвет глаз, и она подстригла себя под мальчишку и стала кареглазой. Гектор выбрал классическую фигуру атлета, но смириться с римским носом не смог и задрал его немного вверх, одновременно сплющив на конце. Получился нос картошкой, лицо сразу приобрело глуповато-добродушные черты – этакий русский Ваня. Он чуть было не добавил веснушек, но вовремя сообразил, что с ними будет уже перебор. Имя Гектор к получившейся физиономии подходило мало, но с именами у него всегда были проблемы. Константины, Крисы, Гонзалесы, которые лезли в голову, были еще хуже. Панч и Баракуда не тронули во внешности ничего, но зато выбрали полностью противоположные фигуры – Баракуда длинный и жилистый, а Панч коротышка с бычьей шеей. Веласкес единственный, кто не поленился сотворить себе уникальный образ. Вышел у него лощеный испанский идальго – черные как смоль волосы, усы и, неожиданно, очень бледная кожа и пухловатое лицо.
Внутри точка перехода выглядела как обычная комната со стоящими вдоль стен пустыми стеллажами и громоздящейся в центре тумбой. Дверь в комнате оказалась всего одна, та, через которую они вошли. Напротив двери из стены выпирал большой экран, на котором крупными буквами светилось задание миссии и три пункта дополнительных данных. Предполагалось, что эта информация может им помочь. Само задание было простым – пройти двенадцать боевых зон. Пока ничего захватывать, или уничтожать не требовалось, главное выжить. Первые дополнительные пункты тоже не поражали оригинальностью: «Все, что встретится в зонах – враг с вероятностью 90 процентов», и второе: «Вероятность успеха при прохождении уровня в одиночку 5 процентов. Для пяти человек вероятность успеха – 80 процентов. При уменьшении команды вероятность снижается на 10-20 процентов за одного человека». Подобных условий все ожидали, наоборот, порадовало то, что могут быть исключения.
А вот последний пункт оказался неожиданностью: «Один из команды является виртуальным игроком, и будет мешать выполнению миссии. Вероятность 75 процентов». Первой среагировала Зоя:
-Что за бред? Один из нас ненастоящий? Агент игры?
-Почему нет? Ведь так интереснее? – откликнулся Веласкес.
-Вот влеплю тебе пулю, будет тебе интереснее! – Зоя рассердилась. – Как он будет нам мешать? В спину выстрелит?
-Не обязательно, и уж точно не специально. К тому же, тот, кто является фантомом, абсолютно убежден, что он нормальный человек. Мешать он будет с полной уверенностью, что помогает. Ну, скорее всего это будет случайность, ошибка, внезапная забывчивость. - Панч, как всегда, больше остальных понимал что к чему. - К тому же есть вероятность, что никакого фантома нет.
-Точно, один к трем. – Гектор хотел сыронизировать, но прозвучало серьезно.
-А вычислить, кто из нас ненастоящий, мы не можем? - Веласкесу было интересно. - Какие-нибудь детские воспоминания? Что-то из реальной жизни?
-Будь уверен, у него воспоминаний не меньше, чем у тебя. – Панч оглянулся на остальных и продолжил. – Повторяю для не самых сообразительных: любой из нас абсолютно уверен, что он является человеком. Давай мы тебе попробуем доказать, что тебя нет.
До Веласкеса дошло. Баракуда сообразил все с самого начала и просто ждал, когда ситуация уляжется в мозгах у остальных.
-А какая тогда разница? – Зоя, наконец, разобралась с эмоциями. - Если мы все считаем себя людьми, то надо всего лишь приглядывать друг за другом. Мы ведь теперь одна команда!
-Я про это и талдычу. Только не торопись с выводами. Хочешь - не хочешь, теперь мы все будем подозревать друг друга. – Панч быстро глянул на Баракуду, тот кивнул и поторопил остальных.
-Раз все ясно, то идем. Что время-то тянуть?
Панч с Баракудой удивительно хорошо сработались на обучающем уровне, слов им почти не требовалось. Гектор их переглядывание заметил, но его больше удивила Зоя. Что-то чересчур быстро она решила, что все одинаковы, и не надо на третье условие обращать внимания. Гектор ей не поверил, правда, сам пока решать ничего не стал, отложил на потом. Тем более, что он-то вполне был способен представить себя порожденьем игры, а свою прошлую жизнь - легендой придуманной компьютером. Веласкеса ситуация просто забавляла.
Медлить дальше смысла не было – в отдыхе виртуальные тела нуждались мало, зато им требовалось питание, аптечка, стимуляторы и обезболивающее. Особенно всех заботило обезболивающее. Оружия в точке перехода им не дали, но тайник отыскался в первой же нейтральной полосе. Вообще-то, у них с нулевого уровня уже было два пистолета, а того, что нашлось в тайнике, с лихвой хватило на всю команду. Тело Гектора обладало навыками снайпера, и он выбрал себе карабин. Веласкес, опробовав импульсный пистолет, поинтересовался:
-Так что, нас теперь и убить могут?
Панч, в недоумении от такой сообразительности, только покачал головой, а Баракуда фыркнул и предложил:
-Можешь теперь сам завязать с игрой. Застрелись и ты дома!
Зоя, услышав слова Баракуды, добавила к импульсному пистолету еще и карабин.
-Тащить не трудно будет? – поинтересовался Гектор.
-Справлюсь.
Оружие, тем не менее, все забрать не смогли. Предпочли взять побольше аптечек.
Игра не заладилась сразу.
Первый городок, скорее поселок с чистенькими уютными коттеджами населяли коричневые жабоподобные монстрики вперемешку с обычными людьми. Из-за людей и попались. Веласкес не воспринял их за врагов и не стал стрелять. В результате, он и Зоя получили по пуле в спину, хорошо Баракуда вовремя оглянулся. После этого, со злости, прочесали городок очень плотно, перестреляв всех его жителей, но запас аптечек уменьшился основательно. Веласкес не оправдывался, молча выслушал, что ему наговорил Панч, а когда отправились дальше, тихо сказал Гектору: "Не знал, что смерть обжигает".
Вторая зона тоже напоминала город из расположенных кучками башенок разной высоты, и разновидностей монстров здесь было побольше. Людей, к счастью, не было. Веласкес подвел и тут. Желая оправдаться, он вырвался вперед и на площади попал под перекрестный обстрел. Хорошо хоть укрытие нашлось. Панч с Баракудой попытались его вытащить и застряли сами. Выручили навыки Гектора, Зоя помогла ему влезть на башню, и с нее он расстрелял засевших в засаде монстров. Несмотря на очередную неудачу из этой зоны убрались почти без потерь – два легких ранения.
В третьей зоне, которая выглядела как холм, изрытый лабиринтом траншей, пострадали основательней. На этот раз виноваты оказались Гектор с Баракудой, которые понадеялись друг на друга и подпустили нечто паукообразное слишком близко. В результате, всю команду изрядно опалило из бродячего восьминогого огнемета, и аптечки закончились. Зато, выйдя из зоны, нашли очередной тайник, в котором кроме пары тяжелых пулеметов лежали легкие огнеупорные комбинезоны.
-Все как в жизни, - кивнул Гектор, подгоняя один из них на себя, - стоит поджариться, как тут же находишь защиту от огня.
Один пулемет сразу же прибрал Панч, а со вторым решил попробовать Веласкес. Когда подлечили ожоги и отдышались, выяснилось, что команда распалась. Панч с Баракудой пожелали остальным счастливого пути.
-Дальше мы идем одни. Здесь воевать требуется, а не загадки разгадывать. На первых же боевых зонах, чуть не полегли. И по нашим следам прошу не бегать. Хотя, это вряд ли поможет, я думаю, игра нас быстро разведет. Да и мы сначала будем стрелять, а потом смотреть в кого попали, а может, и смотреть не будем. – Панч всегда говорил убедительно, не зря он с самого начала игры стал в их команде лидером.
Желания спорить ни у кого не возникло. Гектор и Веласкес с независимым видом промолчали - трудно возражать, когда большинство неприятностей произошло из-за тебя. Зоя порывалась что-то сказать, но тоже передумала. Гектор решил, что она хотела попроситься с ними, да гордость помешала. Переждав полчаса, они отправились к следующей зоне уже втроем.
* * *
Обратно я иду той же дорогой, которая привела меня на перекресток. Идти чуть больше километра, но улица проверена всего час назад, и никаких неожиданностей встретиться не должно. Впрочем, все равно лучше двигаться под прикрытием стен и держать базуку наготове. Немного раздражает тихо свистящий наушник, и я отключаю акустические датчики комбинезона. Вокруг моросит все тот же дождь, под ногами те же лужи, то же журчание воды и ее тихий плеск под сапогами.
Мне уже давно надоело это условно-добровольное испытание. "Давно" – слово странное и не очень точное, особенно, если вспомнить не о двух субъективных неделях, заполненных походом через зоны, а о реальном мире. Я пытаюсь прикинуть, сколько времени прошло в лаборатории - там, где на кушетке, закутанное в эластичный кокон, валяется мое тело. Можно угадать, назвав почти любой срок, но, конечно, не две недели – все, что угодно, от пяти часов до пяти минут. Впрочем, не удивлюсь и пяти секундам.
Формально никто не заставлял меня здесь находиться. Все тесты были сданы, позади двухмесячная практика и выпускные экзамены. Даже торжественное вручение аттестатов уже состоялось. Весь выпуск, вчерашние курсанты, занимались тем же что и я, - начищали перья, готовясь к традиционному ночному загулу. Осталось дня через два явиться в комиссию по найму и выбрать контракт. Будет это челнок на внутренних рейсах или экспедиционное судно, большой транспорт или мелкий буксир определял только аттестат и некоторая доля везения. Лично меня тянуло куда подальше, куда-нибудь за орбиту Юпитера, и, перебирая свои оценки, я считал, что это вполне осуществимо, лишь бы были нужные заявки.
Вот за отглаживанием штанов меня и выловил командир учебной роты. Для меня уже "бывший" командир и "бывшей" роты. Он рекомендовал завтра после обеда явиться в кабинет номер 706 к психологам. Не приказал, а именно рекомендовал, правда, не объясняя, зачем это нужно и почему собственно я. Но вчерашнему курсанту, у которого в послужном списке только запись о двухмесячной практике, не к лицу игнорировать рекомендации командира, пусть и бывшего, к тому же отправлял он меня не в санаторий. Так что все следующее утро я выводил из организма последствия веселой ночи и к четырнадцати ноль-ноль был на седьмом этаже административного корпуса.
За дверью меня уже дожидались, нисколько не сомневаясь, что я появлюсь вовремя. Здесь обошлись без приказов и даже рекомендаций – одними вежливыми просьбами. "Не может ли, господин курсант, то есть, извините, господин пилот помочь науке. Все что от господина пилота требуется – это пройти один необязательный тест. Да-да, совершенно необязательный. Конечно, отказаться можно, но добровольная помощь обязательно зачтется, и когда-нибудь, может быть, поможет господину пилоту. Нет-нет, ничего сложного, всего лишь компьютерная игра. Очень похожа на те, что так любят молодые люди. Обычная стрельба, к тому же в хорошей компании, ну разве что уровень реальности будет повыше".
В наши дни даже самый закоренелый землянин, который и думать не хочет о космосе, без основательной причины не будет отказывать вежливым просьбам психолога. А "господину пилоту" было что терять. Вряд ли бы меня заперли на Земле - сегодня работа в космосе находится даже для инвалидов, - но для того, чтобы я всю жизнь получал контракты только на трассу Луна-Венера, достаточно маленькой пометки в личном деле. Конечно, я согласился - "исключительно ради науки".
Мои воспоминания прерывает подпрыгнувший на внутреннем экране красный столбик – сработал сканер движения. Впереди пусто, и я оглядываюсь назад, одновременно пятясь к дому. Через мгновение плечи упираются в стену, в руках хищно рыскает базука, готовая стрелять в любом направлении. Улица пуста в обе стороны на все доступное сенсорам расстояние. Вокруг что-то меняется, но мне никак не удается сообразить - что. Когда я, наконец, включаю датчики звука и, несмотря на фон, устанавливаю чувствительность до предела, сверху доносится тихий шелест.
Надо мной плотным потоком движутся птеродактили-падальщики. Летят они низко, выныривают из-за дома, к которому я прижимаюсь, и исчезают за крышами на другой стороне улице. Становится понятно, что изменилось вокруг – стало меньше света. Пролетающая стая закрывает собой и так не слишком светлое, затерянное в тумане небо. Постепенно птеродактилей становится все больше, и через некоторое время в их потоке вообще пропадают просветы. Потемнело, как поздним вечером.
Я стою, согнув ноги и упираясь плечами в стену. Мне боязно пошевелиться, но выбранная поза неудобна, и вскоре становится понятно, что долго так не выстоять. Базука в согнутых руках тяжелеет с каждой минутой. Не меняя позы, я медленно начинаю ползти по стене вниз, молясь о том, чтобы не звякнуть чем-нибудь о камни. Земля под задницей появляется только минут через пять, так, по крайней мере, кажется. К счастью, пролетающая туча зубастых птичек не обращает на меня никакого внимания, и я расслабляюсь.
Поток над головой идет еще минут двадцать. Очень медленно ряды птичек редеют, и вскоре среди них начинает проглядывать небо. Все заканчивается несколькими отставшими особям. После того, как последняя тварь исчезает за крышей, я не трогаюсь с места еще минут десять, запоздало проявляя сверхосторожность. А когда, наконец, решаюсь встать и отправиться своей дорогой, впереди раздается выстрел.
* * *
Разрыв в команде помог собраться, и, несмотря на то, что их осталось трое, несколько следующих зон прошли легко. Они перестали уничтожать всех на своем пути – просто намечали предстоящий маршрут и бегом прорывались сквозь зону. Пока игра позволяла держаться тесной кучкой, эта тактика себя оправдывала. Правда, пришлось экономить боеприпасы. Раньше их пополняли, обшаривая трупы, теперь же стало не до остановок. Но в седьмой зоне ситуация изменилась. Появились мины ловушки, и монстрики вооружились гранатометами. Пришлось растянуться цепочкой, чтобы одним взрывом не накрыло всех. И все равно, засевший в засаде "кузнечик", умудрился зацепить сразу двоих. Зоя слишком близко подошла к идущему первым Веласкесу, и ее задело осколками. Хорошо хоть произошло это уже на выходе из зоны.
Гектор расстрелял гранатометчика и выволок на нейтральную полосу Веласкеса. Тот едва дышал, его тело с правой стороны превратилось в сплошную мешанину мяса, костей и железа. На лечение мог уйти весь запас аптечек. Гектор дождался злобно сопящую Зою и, оставив ее с невезучим Веласкесом, забрался на десятиметровый каменный вал, за которым начиналась следующая, восьмая зона. На этот раз им приготовили карьер. Обрывистые, со слабым наклоном каменные стены, разделенные на четыре террасы, опускались на глубину метров пятидесяти, а внизу шло гладкое каменное дно с торчащими высокими шпилеобразными скалами.
Через некоторое время Гектор уловил краем глаза какое-то шевеление. Слева, почти под самой стеной, над которой он расположился, пробирались две фигурки, отбрасывающие на камень резкие пятнышки тени. В бинокль стало видно, что по дну идут Панч и Баракуда. Они шли параллельно друг другу, прикрывая каждый свой сектор.
Ровное дно карьера покрывал еле видимый узор из узких вытянутых треугольников, почти полос, выделяющихся на камне карьера чуть более темным цветом. Основания и дальние вершины треугольников упирались в стены и разбросанные по дну скалы. Гектор не понял, что это за узоры, и попытался разглядеть их в бинокль, но при сильном увеличении они сливалась с камнем карьера. Увидеть их можно было только издалека. Бывшим сотоварищам до первой темной полосы оставалось всего несколько шагов, и они, словно предчувствуя опасность, шли медленно и осторожно. Гектор чуть не закричал, предупреждая о ловушке, но сдержался, не желая в ответ получить пулю. Оставалось наблюдать.
Панч с Баракудой ступили на треугольник почти одновременно, чтобы его пересечь, им требовалось не более десятка шагов. В первое мгновение ничего не происходило, но когда они дошли до середины, раздался резкий звук орудийного залпа, и два тела, пролетев метров двадцать, влепились в стену карьера. Осыпалось несколько камешков, и над узким треугольником, отмечавшим траекторию выстрела, заклубилось легкое облачко пыли.
Встревоженные грохотом, наверх взобрались Зоя и Веласкес. Веласкес все еще был согнут на бок и передвигался медленно и неловко.
-Что это было? – спросила Зоя, опускаясь рядом и поднося к глазам бинокль.
-Это…, Баракуда и Панч.
-Где?
-Левее и ближе к нам. На стену смотри. Видишь два пятна?
Зоя подрегулировала резкость и выматерилась.
-Чем это их?
-Похоже на пневматическую пушку. Полосы видишь? Да, глазами смотри. – Зоя, а за ней и Веласкес, послушно опустили бинокли. – Это следы от выстрелов.
-И как мы пройдем? – поинтересовался Веласкес.
-Перебегать будем, они не сразу палят. Надо только дорогу хорошо запомнить.
Через весь карьер дорогу наметить не удалось, дно было ровным, ориентиры приходилось выискивать на стенах и скалах. Основная трудность состояла в том, что, когда спустишься на дно, полос видно не будет, поэтому время от времени придется забираться на скалы. Решили на этот раз не торопиться, к тому же Веласкес ходил с трудом, а отдать ему последнюю аптечку Зоя наотрез отказалась.
Дорога через карьер получилась выматывающей. Медленные осторожные шаги до еле узнаваемого ориентира и быстрый короткий бег почти наугад. Проскакивать через траектории выстрелов было бы не сложно, если бы не Веласкес, для которого Гектор при перебежках служил подпоркой. Несколько раз их едва не зацепило запоздавшими выстрелами, к счастью, обошлось всего лишь хорошими толчками в спину. Зоя делала вид, что ее это не касается, и Гектор, дождавшись, когда она, как лучший среди них скалолаз, полезла намечать путь, заставил Веласкеса использовать последнюю аптечку. Зоя потерю заметила, но промолчала, и молчала всю дорогу, пока они не выбрались на противоположную стену карьера, покинув зону.
Отыгралась она чуть позже, когда на нейтральной полосе им открылся очередной тайник. Гектор с Веласкесом увлеклись, перебирая найденное вооружение - тайник попался богатый. Не считая большого количества аптечек и пищевых брикетов им, наконец-то, достались полные комплекты боевых комбинезонов, а оружия хватило бы на восьмерых, причем на выбор: от пистолетов до гранатометов. Вот тут то Зоя встала перед ними и потребовала внимания - выстрелом из карабина. Потом она направила ствол на Веласкеса и продиктовала свои условия.
-Мне ничто не мешает выстрелить, ведь это всего лишь игра, а он всего лишь фантом. Не надо возражать, я уверена в этом на все сто. Но все же, я готова его отпустить, пусть идет в одиночку. Лишь бы больше не попадался мне на глаза. Гектор, выбор за тобой. Либо мы уходим вдвоем, либо я ему разнесу мозги, и дальше можешь делать что хочешь.
Веласкес видел, что убеждать Зою бесполезно, и был готов подчиниться. У Гектора имелся небольшой шанс выбить карабин, но смысла затевать драку не было. Не сейчас, так через полчаса, или через сто метров она все равно прикончит Веласкеса, - одной командой им уже не быть. Никакой идеи, как остановить Зою, в голову не приходило, и он молчал. Веласкес напряженно улыбнулся.
-Оружие-то хоть оставите?
-Бери, что унесешь. – Зоя поняла, что добилась своего, и решила проявить немного великодушия.
Первым в следующую зону ушел Веласкес, но в этот раз игра не отделила их друг от друга. Гектор с Зоей постоянно натыкались на следы боя, слышали выстрелы. Веласкес мелькал то спереди, то где-то в стороне. Зоя недовольно крутила головой и ругалась сквозь зубы, но Гектор был уверен, что Веласкес здесь не причем - это работают законы игры. Две зоны дались тяжело – приходилось отвоевывать каждую перебежку, но зато не было никаких сюрпризов, так что Зоя, возможно, оказалась права.
В одиннадцатой зоне им приготовили городские кварталы и мелкий моросящий дождь. Вход в город прикрывал автоматический огневой пост, который они обнаружили еще с нейтральной полосы. Гектор быстро расстрелял его бронебойными снарядами. Дальше по улице никакого движения не наблюдалось, но не успели они пройти пятидесяти метров, как сзади замаячила фигура Веласкеса. Он тоже их заметил и демонстративно уселся возле стены дома, давая им время уйти подальше.
Гектор скосил глаза на Зою, но под опущенным щитком шлема лица не разглядишь. Они молча прошагали несколько кварталов, пока не вышли из зоны действия встроенных в комбинезон сенсоров, и фигура Веласкеса не исчезла с экрана. Через несколько домов им попалась темная арка, и Зоя остановилась.
-С этим пора кончать! Он не отстанет.
-Я все еще не уверен, что Веласкес фантом игры.
-Зато я уверена.
Гектору уже надоели и эта игра и этот конфликт, поэтому он только пожал плечами.
-Он тебя обнаружит.
-За камнем – нет. – Зоя ткнула стволом в полуосыпавшуюся арку. – Я от тебя помощи не прошу. Можешь пока прогуляться. Только не вздумай подать ему какой-нибудь сигнал, а то я попробую доиграть одна.
-Как хочешь. – Гектор развернулся и двинулся вдоль улицы. Вскоре Зоя исчезла с экранов – спряталась за камни.
Гектор решил пройти несколько кварталов и подождать ее на каком-нибудь перекрестке.
* * *
Я не успеваю среагировать на первый выстрел, как сразу раздается второй, на этот раз, по-моему, из гранатомета. Догадку подтверждает раздавшийся следом взрыв. Я подавляю порыв броситься вперед и наоборот замедляю шаг, внимательно всматриваясь в туман. Через пару сотен шагов на экране возникает движение. Кто-то, или что-то суетится возле дома, где Зоя устроила засаду. Я удваиваю осторожность и, зафиксировав прицел базуки на мишени, переключаю ее на автоматический огонь. Фигура впереди замечает мое приближение и замирает. Я уже готов выстрелить, но она вовремя разводит руки в стороны, и оружия в них нет.
Когда я приближаюсь настолько, что могу видеть невооруженным взглядом, становится понятно, что это человек, одетый, как и я, в боевой комбинезон. Еще через несколько шагов уже понятно, что это не Зоя. Меня дожидается Веласкес, я не признал его сразу из-за странно раздутого комбинезона. Не опуская базуки, я подхожу вплотную. Арка, где Зоя устроила засаду, основательно разворочена. От дома откололась огромная каменная плита, и теперь она лежит на земле, придавив Зою по пояс.
Зоя еще жива. Лица ее под темным пластиком шлема не видно, но правая рука слабо шевелится, скребя по земле. Я поворачиваюсь к Веласкесу, он стоит в той же позе, немного разведя в стороны пустые руки. Его гранатомет лежит в стороне на камнях.
-Открой лицо и объясни.
Веласкес послушно щелкает застежками лицевого щитка.
-Я дождался, пока вы уйдете. Где-то час выжидал. Потом пошел. В меня выстрелили, я в ответ тоже. Потом подошел, а тут …. Чего тут объяснять-то.
-Она в тебя не попала?
-Не совсем, - Веласкес показывает на отверстие в левом боку. – У меня два бронежилета вот и не пробило, но кидануло так что…. – Он не находит нужного слова и продолжает. – В общем, я, падая, стрелял, вот и влупил по стене.
Я опускаю базуку и подхожу к Зое. Веласкес встает рядом со мной.
-Я ей обезболивающего вкатил. Но эту плиту одному не поднять.
Сомнительно, что ее можно поднять даже вдвоем. Отложив базуку, я присаживаюсь на корточки и снимаю с Зои шлем, осторожно придерживая голову. Мне в глаза бросается очень бледное лицо и прикушенная до крови губа – она находится в сознании и смотрит на меня.
-Убей его.
Я потихоньку опускаю ее голову на камни, поднимаюсь и вытаскиваю из кобуры пистолет. Веласкес отступает на шаг, но на свое оружие даже не косится. Зоя кривит губы в попытке улыбнуться.
-Убей его. Его аптечек хватит, чтобы меня вылечить. И мы дойдет. Мы сделаем эту чертову игру!
Я направляю дуло пистолета ей в лицо.
-Почему? – глаза ее расширяются, но она еще не верит. – Ведь фантом игры не я, - он.
-А какая разница? – спрашиваю я, и, не дожидаясь ответа, стреляю. Постояв немного, я наклоняюсь над ее телом и прошу у Веласкеса помощи. – Помоги снять бронежилет. Мне в двух тоже будет уютнее.
Веласкес не шевелится, уставившись на мертвое Зоино лицо. Приходится его окликать еще раз. Он выходит из ступора, но помогать мне не спешит.
-Почему ты убил ее? Ведь фантом, наверное, действительно я.
-Я уже сказал ей. Кто фантом - разницы никакой. Я, ты, Зоя или Баракуда с Панчем, или вообще никто. В игре это все равно не выяснишь.
Больше я ничего не объясняю, и он не переспрашивает.
* * *
Я редко вспоминаю эту давнюю игру, разве что иногда, после очередного столкновения с психологами, но моя память продолжает хранить о ней много подробностей. Вместе с Веласкесом мы прошли тогда две последние зоны и выбрались на следующий уровень. Но там для нас все быстро закончилось. Мы на четвереньках пробирались по узким каменным катакомбам, когда из бокового прохода выкатился поток мелких животных, похожих на крабов. Нас моментально накрыло с головой. Эти твари легко разрывали на куски боевые комбинезоны и быстро добрались до наших тел. Хорошо, что я услышал последний крик Веласкеса: "Обезболивающее!", так что смерть была медленной, но не очень болезненной.
Вся игра продолжалась меньше двух часов. Потом я еще целый час сидел в лаборатории и отвечал на вопросы. Результатов мне, конечно, не сообщили, и перед посещением комиссии по найму было несколько не по себе. Но все оказалось в порядке – окраины системы от меня не закрыли. Не знаю, встречал ли я в реальной жизни тех, с кем играл тогда в одной команде. Говорить о делах психологов не принято, да и они каждый раз "просят" хранить молчание. Так что сейчас, когда я вспоминаю свой "необязательный" тест, мне все больше кажется, что, кроме меня, в игре не было ни одного живого человека.
Муравей в консервной банке
Я всего лишь захлопнул дверцу стенного шкафчика. Стена камбуза тут же вздыбилась надо мной и повалилась на голову. Она опоздала, мгновением раньше меня швырнуло куда-то вниз, а следом посыпалась посуда, и плеснуло горячим чаем.
Потом я очнулся. Камбуз был залит мутным аварийным светом, в воздухе плавали чашки, блюдца и другое кухонное барахло. Парящая посуда время от времени заслоняла собой настенные лампы и проблескивала на свету тревожным синюшным сигналом. Нигде никаких осколков, керамлит, как всегда, успешно сдал краш-тест, ему что невесомость, что удар молотком, все одинаково. Я оказался не таким крепким.
Когда аптечка нашлась, кровь из разбитой брови уже перестала идти. С ногой хуже. Колено распухло и перестало сгибаться, да плюс - глубокая царапина, неизвестно откуда взявшаяся. Чтобы на камбузе, да и на всей станции наткнуться на острый угол, нужно особое везение. Так что, «повезло». Выхода, кстати, в другие помещения не было. Давным-давно, еще при первом наращивании станции, этот автономный модуль - связка из шести блоков - оказался встроен в середину комплекса, и его превратили в общий камбуз. Несколько часов назад он был открыт на все шесть сторон, а теперь закуклился, заблокировал выходы. И невесомость, мне очень не нравилась невесомость. Собственно, она может обозначать только одно, - станции вокруг больше нет, а есть открытый космос. И несет меня, одинокого, неизвестно куда.
…
Судя по таймеру, связка перешла в автономный режим около шести часов назад, скоро должны появиться спасатели. Если только… Их всегда много, этих если. Например, если сработал аварийный маяк, если его засекли в первые же часы после аварии, если это вообще авария, а не неизвестно что, если…
Подвела меня бессонница. За полгода я сильно соскучиться по своим, по семье, по дому, по открытым окнам, - вот и не спалось. Когда надоело ворочаться под одеялом, я встал и, как был – в пижаме, пошел на кухню, чаю выпить. Не успел.
…
Восемь тридцать. Без окон, без дверей, полна горница меня. Хорошо, что я не знаю, куда меня тащит эта консервная банка, раньше называемая «камбуз». Меньше поводов беспокоиться. Тепло, светло, под боком полная кладовая. Интересно, сколько раз я проголодаюсь, прежде чем меня вытащат? Пока, правда, есть совсем не хочется, лишь колено болит несносно.
А так, о чем волноваться? Насколько я помню угол оси вращения станции, вряд ли меня швырнуло в плоскости системы. Значит, все упирается в наклон моей траектории к этой плоскости… и в скорость. Как не печально, но за орбитой Сатурна до переходного слоя рукой подать, а дальше ноль-пси. Солнечная система, укутанная хем-зоной, - одинокая чечевица, вмороженная в ноль-пси пространство Торцмана, и я на самом ее краю. Уйти туда - дорога в один конец. Жалко, что я не робот, не зонд автоматический.
Мне недавно тридцать пять исполнилось, только задумываться начал о тихом и спокойном кабинете, земном или марсианском.
Дьявол забери Торцмана с его психофизикой!
Это уже паника, или просто растерянность от бессилия? Да, нет. Просто бесполезные мысли, и из-за своей бесполезности вредные. Лучше поспать.
***
-Вам что-то неясно, капитан? Есть вопросы?
Капитан межпланетного лайнера Стефан Лыцкоф привык разговаривать с начальством стоя. Сейчас он тоже стоял и, сложив руки за спиной, пристально всматривался в глаза человека на вирт-экране. Координатор сектора по чрезвычайным ситуациям сидел за рабочим столом неестественно выпрямившись. Возле немигающих глаз - сетка мелких морщин, сухие губы плотно сжаты, на лице полное отсутствие эмоций, застывшая равнодушная маска. Собеседники были одного возраста, но круглое лицо капитана выглядело живым и, наверное, от этого казалось моложе, и в его коротких рыжеватых волосах не искрилась седина.
-Нет, вопросов нет. Мне требуется ваша санкция на вызов добровольцев.
Молчание координатора длилось дольше стандартной задержки планетарной связи, и капитан расценил это, как приглашение пояснить свою просьбу.
-По расчетам моего навигатора, для перехвата нам придется выйти из хем-зоны. Экипаж лайнера всего двенадцать человек, это значит – не более полутора часов в ноль-пси пространстве. Мы можем взять на борт еще двести человек, тогда срок пребывания за пределами хем-зоны увеличится на сутки.
-Вы хотите полностью обезлюдить станцию на Япете?
-Нет, конечно. Там останется около четверти сотрудников, этого достаточно для выполнения срочных программ, остальные исследования им придется на три недели приостановить.
-На сколько собираетесь задержать вылет? – спросил координатор главное.
-Задержки не будет. Мы уложимся в стандартное время предполетной подготовки.
-Хорошо. Есть что-то еще? – и человек в вирт-экране демонстративно осмотрел мониторы на своем столе.
Капитан отвел взгляд, но все же спросил:
-Нельзя ли уточнить причины аварии на станции Демина?
-Не верите официальным коммюнике?
Капитан лишь дернул плечами.
-Ничего нового я вам сообщить не могу. Причины до сих пор неизвестны. Предположительно, неполадки в реакторе вызвали капсуляцию всех модулей станции, а потом автоматика реактора отстрелила энергоблок. Станция от толчка рассыпалась по космосу, шестьдесят семь модулей разлетелись по индивидуальным траекториям. Своими силами мы успеваем подобрать шестьдесят пять, два остаются вам. К сожалению, есть данные, что в одном из них находится человек – Феликс Владимиров, физик. Надеюсь, вы угадаете, в каком он модуле, и успеете перехватить его до выхода в пространство Торцмана. Удачи.
Координатор шевельнул рукой, и вирт-экран опустел.
***
Восемнадцать часов. Устал. Устал ждать, и дремать устал. И непонятно, когда я сплю. Когда открываю глаза, и вижу себя висящим на веревке в бледном синем свете посередине многогранной комнаты, а вокруг прямо в воздухе застыли полупрозрачные чашки и тарелки, и тихо-тихо кругом? Или когда я закрываю глаза и иду по коридору из ржавых железных листов, прикрученных друг к другу кривыми ржавыми болтами, а под ногами гремит железный ребристый пол, и поворота все нет и нет, а я уверен, что иду по кругу, но упрямо иду? Что сон?
…
Кажется, разобрался. Сон – это железный коридор. Потому что теперь я привязан около самой стены, могу прижаться к ней лбом и разглядывать узоры на обивке, а не парящий в воздухе утиль. Интересно, кто меня привязал? Я сам? Наверное, ведь кроме меня никого нет, только где-то капает вода. А если закрыть глаза, то стук капель становится громче. Я чего-то жду? Не помню. Сколько я здесь? Можно повернуть голову и посмотреть на таймер. Только зачем, лучше я буду слушать, как падают капли. Может, мне хочется пить? Не думаю. Ничего не думаю.
***
-Значит, все? У него нет никакой надежды? – Кармелита устала. Молодость ее, увы, прошла, и бессонные ночи с каждым годом даются все тяжелей. Она потерла покрасневшие глаза и взглянула на координатора.
-Доклада от Лыцкофа пока не было, но вероятность благополучного исхода очень мала, - его голос был привычно сух и лишен эмоций. - Даже если Владимиров выживет, это будет только оболочка, тело, лишенное разума.
Они были знакомы давно, а последние пять лет работали вместе, в одном секторе. И уже не в первый раз она получает назначение в штаб спасательных операций, которым при серьезных происшествиях всегда руководит Джереми Камингс. Сколько лет он еще продержится?
Впрочем, за эти годы координатор почти не изменился – то же малоподвижное лицо, прямая жесткая осанка, редкие экономные движения рук. Казалось, он мог не шевелится часами, только взгляд быстро бегает по поверхности рабочего стола, собирая информацию с многочисленных мониторов. А потом неожиданные вспышки активности – вызовы, быстрые переговоры, запросы и распоряжения в десятки адресов. Тогда у попавших в беду людей появляется надежда.
Последние восемь часов координатор молчит.
-Неужели нельзя ничего придумать? Да знаю я, что наш сектор на границе хем-зоны! Но ведь только при мне это девятый человек, - Кармелита давно уже перестала бояться каменной неподвижности координатора, и не стеснялась задавать ему бессмысленные вопросы.
Камингс молчал. Да она и не ждала ответа, против ноль-пси защиты не придумаешь. Как можно защитить рыбу, выброшенную на берег – только вернуть ее назад, в воду.
-Неужели мы навечно заперты в своей зоне? На всех один муравейник, а звезды всего лишь красивые фонарики?
-Ты же знаешь, хем-зона понемногу расширяется.
Кармелита только махнула руками, она знала скорость этого расширения. Человечество росло во много раз быстрее.
-Природа всегда оставляет лазейки, муравьи же умеют создавать новые колонии. – Лицо координатора неожиданно смягчилось, он даже попытался улыбнуться. – Мы просто пока не знаем законов образования хем-зон. Возможно, для этого нужны люди с уникальными психических свойствами, или какой-то специфический самодостаточный коллектив. Или все сразу. Такой вот аналог муравьиной царицы для людей. Можно лишь гадать и вести исследования.
-Вряд ли я такими рассуждениями успокою семью Владимирова.
Кармелита взглянула на таймер. Каждые три часа ей приходится набирать один и тот же номер. Три женщины - мать, жена и дочь, ждут ее сообщений, боятся их и надеются. Всегда одно и то же, и каждый раз нужно прятать свою неуверенность, и всегда щемит сердце. Как сказать этим женщинам, что надежды почти нет, тем более, что для надежды слова «почти» не существует, и раз есть «почти», есть и надежда. Маленькая капля надежды.
Руки координатора неожиданно ожили, задрожали, заметались вдоль тела, то ли разглаживая одежду, то ли хватаясь за нее.
-Кармелита! Если хотите, я сам могу поговорить с родными Владимирова.
Она всмотрелась в оттаявшее, растерянное лицо координатора и вздохнула.
-Нет уж, Джереми. Делайте свою работу, а мою оставьте мне.
***
Темнота - это хорошо. Там в темноте рождается капля. Постепенно я начинаю улавливать ее блеск. Не знаю, откуда она берется, но когда я ее вижу, она уже несется ко мне из темноты. Падает. Все ближе и ближе, и больше. Скоро она становится такой большой, что может поглотить меня целиком.
А потом все поворачивается. Мир мягко поворачивается вокруг меня, и капля пролетает мимо. Я сверху наблюдаю, как она шлепается в воду. Вода прячется где-то внизу, в темноте, ее видно, только когда падает капля. В гулкой тишине звучит мягкий, влажный плеск. Оранжевыми искрами разлетаются и гаснут брызги. Колышутся серебряные отблески на волнах. Потом волны стихают, и воду больше не видно. Там снова только темнота, и в темноте рождается капля.
Подарки своими руками
Уходящая вдаль белая пустыня. Едва угадываемый горизонт заслоняют беспорядочные снежные вихри. Лучи прожекторов подсвечивают это мельтешение снизу. Тишина, хаос, и металлические, шаркающие, с финальным взлязгом шаги за спиной.
Душевно получилось. Будет ещё лучше, если звук шагов подать медленным наплывом издалека. Пейзаж должен вызывать сладко-томительное ожидание с нарастающей тревожной нотой. Сделать такое видео, что ли? Только этот лязг мне за два дня уже изрядно надоел. Поэтому, я лишь ещё немного приглушил комнатные звуки на головном обруче. Совсем отключить звук, увы, было нельзя – на дежурстве я. А световую индикацию не люблю, не нравятся мне бордовые мигания, которые ещё неизвестно: толи будут, то ли нет.
Лязг прекратился.
- Глеб! Ну, что ты опять в окно уставился?
- Нашли, командор? – я не стал поворачиваться, да, и вопрос мог не задавать. Стал бы Петрович разгуливать по станции в ботах от скафандра, если бы нашёл свои тапочки. К тому же, как тапочки могли оказаться в отсеке с НЗ?
- Нашёл!
От неожиданности я оглянулся. Картинка уже вполне привычная - плотная коротконогая фигура, круглое лицо, залысина и коротко остриженный остальной волосяной покров – что на подбородке, что на затылке. Спортивные штаны, белая майка без рукавов и массивные, до колена боты. Ну, если вспомнить, что мы сейчас на внеземной станции, на холодной необитаемой планете, то эту обыденность тоже можно как-то в видео обыграть. Наверное.
В руках Петрович держал две полулитровые банки консервов.
- Во! – Петрович встряхнул банки.
Я добавил внешний звук и попросил:
- Ещё встряхни.
Петрович послушно встряхнул, банки тихо булькнули.
Я добавил эффект «под водой» и хотел уже попросить встряхнуть ещё раз, но вовремя удержался. У нас с ним и так взаимопонимание плохо налаживается. Скорее всего, проблема в том, что формально я в смене старший. Правила то простые: смена длиться шесть недель, один напарник меняется каждые три недели. Сначала ты новичок-стажер, потом ты начальник-старожил. Так вот, сейчас я начальник, а у нас разница в возрасте лет тридцать.
Петрович, вернее, Стадий Петрович по фамилии Стекпол прибыл на станцию неделю назад. За один час он умудрился рассказать мне кто он, откуда и почему здесь. Никакой интриги. В ответ я изображал полную загадку. Зовут Глеб Миринский, а дальше сам гадай – то ли разгильдяй на исправительных работах, то ли студент на заработках, то ли …, ну не знаю, что там ещё можно обо мне нафантазировать. Я старался намёков самых разных подкинуть.
- Знаешь, что это? – Петрович добухал до моего кресла. – Это ананасы в меду!
Я сыграл бровями удивление.
- Новогодний десерт. Пальчики оближешь!
С этим Новым годом он меня начал доставать почти сразу. Как, мол, оно здесь празднуется, что надо делать, что можно, что нельзя. Я сначала его энтузиазм поддержал, сочинял «случаи из жизни», традиции придумывал. Нет, ну откуда я могу знать, как здесь Новый год отмечают. Я на этой станции первый и последний раз. Выпало мне так, практика после второго курса, весь смысл которой побывать в дальнем космосе, на своей шкуре прочувствовать т-перелет и нудное сидение на безлюдной планете.
Когда Стекпол начал реально резать из пластика праздничные украшения и мастерить из упаковочной бумаги ёлку, меня напрягло. Только с попыткой вернуть всё назад я опоздал, Петровичу уже было наплевать, как тут принято. Теперь он готовился к празднику и меня грузил своими затеями.
Значит, так. Станцию украсить. Всю, ну, или как минимум кают-компанию, и, я подозреваю, свой отсек он тоже без внимания не оставит.
Ёлка – узкий двухметровый профиль на складе нашёлся, упаковочной проволоки и бумаги навалом. Режем, красим, клеем.
Стол праздничный – вмешиваться в работу кухонного комбайна я наотрез отказался, был уже опыт по малолетству. Петровича это не остановило. Какие-то комбинации блюд он сумел насочинять из базового меню, а пока поставил блок на текущий доступный выбор. Типа, мы соскучимся, а в праздник стол будет ломиться от долгожданного пюре и всякого другого.
Музыка – это он полностью свалил на меня: «Раз молодой, то в современных шлягерах разбираешься». Заодно поручил заказать пару каких-нибудь развлекательных шоу, чего-нибудь малоизвестного. Это когда мы за столом заскучаем, будет что поглядеть. Отказываться глупо, и я уже приготовил подборку классики из девятнадцатого века. Повеселей выбирал, конечно, не совсем же я сволочь.
Дед Мороз и Снегурочка. Здесь ему не прокатило. Дед Морозом он, конечно, видел себя, а мне предложил роль другую - ту, что осталась. Тогда я официальным тоном предложил ему умерить свои сексуальные фантазии. Петрович неубедительно промямлил про детство, сказку и сдался. Впрочем, вспомнив кое-что из подростковой поэзии, я предложил залезть ногами на диван и прочитать с выражением стих. Командор растрогался и обещал спеть пару песен «а капелла».
Фейерверк – тут совсем облом. В реале облом, а в виртокне я ему пообещал пургу из света, искр, звезд и смутных образов.
В общем, если бы не резка, клейка и раскрашивание ёлки было бы терпимо. Ещё вот сейчас напрягло потрошение неприкосновенного запаса. Я, пусть и формально, всё же старший по смене.
- Не обойдемся?
- Не дрейфь, Глеб, я порядок знаю. Я же не всё забрал, по баночке вполне можно.
Я махнул рукой, настроение было меланхоличным, и спорить не хотелось.
Дни тянулись, я меланхолил, напарник, старательно не замечая моей светлой грусти, создавал бодрую суету и демонстрировал энтузиазм.
До праздника оставалось ещё четыре дня, как я заметил, что с выездов Петрович стал задерживаться. Если бы проблемы были по работе, он бы наверняка пожаловался. Да и служба то у нас, дрессированная обезьяна справиться. Проехаться по координатам, вынуть из ССД – это пирамидка такая с распорками, «автоматическая станция сбора данных» - пробники, вставить пустые контейнеры. Заменить ССД, сдохшую от снега и мороза, поставить ССД по новым координатам и назад. Даже из вездехода выходить не надо, все операции под манипулятор заточены. Если б не техника безопасности, мы бы и скафандры не натягивали.
В общем, заметил я его задержки позавчера. А вчера сам задержался, проехался по округе и в укромных местах, куда не достают наружные объективы станции, навтыкал ещё камер. Любопытно же, что командор задумал. Сегодня оставалось поскучать у монитора.
Вездеход обнаружился в паре километрах, за невысоким старым торосом. Ветер затих, так, лёгкая позёмка. Вездеход стоял, я сидел, прихлёбывал чай и ждал. Минут через двадцать из бокового шлюза выбралась фигура в скафандре. За собой Петрович вытащил из машины булыжник, округлый и вытянутый как дыня и такой же желтый только с черными разводами. Пристроил он эту каменюку к торосу, завалил снегом и полез обратно в шлюз. Через несколько минут вездеход вздрогнул и покатил к станции.
Загадку я разгадывал недолго. Станция стоит на льду, ниже, где-то в километре вода – целое море. А во льду встречаются такие вот вмороженные булыжники. Размер от кулака до двухметровых глыб. На ГС - глубинном сканере - их было видно замечательно. Камни и камни, разве что ученые никак не могли договориться, что именно подняло их со дна.
Думаю, творит мой напарник, командор Петрович, мне подарок. Чтобы, значит, было, что юноше бледному домой увезти. Хотел я ему сначала намекнуть, что эти бестолковые пять кг я с собой не потащу, а потом подумал: «Да и ладно, пусть Деду Морозу будет приятно». А место для таких подарков неподалёку подготовлено. Не он первый, не он последний.
Последний день года начался как обычно. Ночью связи не было. С утра что-то начало пробиваться, пакет свежих данных мы скинуть успели, а на прием всё снова заглохло. Праздник - это вечером, а по рабочему расписанию выезд сегодня мой, Петрович на связи. Думаю, он как раз подарочную каменюку доведет до презентабельного вида. Я знал, что вчера он её приволок на станцию и запрятал среди НЗ. Ну, а я ему подарок давно подготовил и ленточкой перевязал, голубенькой.
Я ещё ковырялся на кухне, когда ожила связь. Хорошо так ожила, в полном аварийном режиме, со всеми визуальными и звуковыми эффектами.
- Дежурной смене станции бета-три-один подготовиться к срочной эвакуации. Посадка планетарного модуля через пятнадцать минут. Время эвакуации пять минут.
И снова.
- Дежурной смене станции бета-три-один подготовиться к срочной эвакуации.
И так далее.
Правда, ещё до второго сообщения я успел уронить тарелку с кашей, наступить на неё, поскользнуться и, падая, неплохо приложиться рукой об стол. Хорошо не локтём. Зато Петрович среагировал очень спокойно, как-то даже лениво. Он протянул руку, отключил цветовую иллюминацию и убавил звук.
-Глеб, ты живой? Не зашибся?
Я поднялся, потряс рукой, одновременно попытался вытереть об пол кашу с подошвы и опять чуть не упал.
- Я в порядке.
- Так, что? Вещи в торбу, сами в скафандры?
Я кивнул и захромал к себе. Почему захромал, не знаю, нога у меня не болела.
Через три часа мы пристыковались к пустой космической станции. Тесно тут, конечно, всего три отсека плюс посадочный модуль, на котором мы прибыли, но неделю потерпеть можно. Петрович быстро избавился от скафандра и с блаженной улыбкой воспарил в центр отсека. Его босые ноги болтались недалеко от моего лица, пальцы на них шевелились, мне даже показалось, что командор от удовольствия мурлыкал.
Пристроив скафандры и закрепив личные вещи, мы перебрались в рабочий модуль. Связь с планетой была идеальной, так что я настроил каналы прямой загрузки данных с брошенными во льдах ССД и подключил обзор с внешних камер планетной станции. Там слегка мело, но видимость была неплохой. Никаких катаклизмов не наблюдалось. Я повернулся к Петровичу, который возился с почтовыми сообщениями, не дошедшими до поверхности планеты.
- И что?
Напарник пожал плечами.
- Говорят, вот-вот бабахнет. Ждут чего-то вроде гидравлического удара прямо под станцией. Опасность разлома льдов опять же.
- Ясно, а когда?
- Да кто его знает. Сейчас, через час. Может завтра, может на следующей неделе.
- Или через год?
Петрович ещё раз пожал плечами.
Весь день мы неприкаянно мотались между отсеками, но ничего нового не происходило. Командор заикнулся было о новогоднем украшении теперь уже космической станции, но мне хватило одной емкой, категоричной фразы, чтобы погасить его порыв. Впрочем, стол вечером мы накрыли. У местного кухонного агрегата меню было поскромнее, да и невесомость ограничение накладывала. Так что картофельное пюре пришлось заказывать в пирогах.
- Эх, всё внизу бросили, - Петрович подвигал перед собой подмагниченную посуду.
- Ну, не совсем.
Петрович с надеждой уставился на меня.
- Ты что-то прихватил?
- Скажи, командор, тебе чего больше всего жалко?
- Ну не знаю. Ёлку, наверное. Хотя, понятно, что её в космос не потащишь. – Он немного помолчал. – Подарок я тебе приготовил, и не забрал.
Я торжественно поднял палец вверх.
- Вот! А я тебе подарок не забыл!
Я нагнулся и достал сверток, который уже полчаса прижимал ногой.
Коробка слегка помялась, ленточка сползла, зато бумаги на обёртку ушло с избытком. Пока Петрович возился с упаковкой, я успел не спеша переместиться к люку в посадочный модуль.
Наконец бумага кончилась, мой напарник ухватил подарок обеими руками и завертел перед носом. Потом он странно прихрюкнул и медленно всплыл над праздничным столом.
- Что это?
- Тапки. – С достоинством ответил я. - Хорошие, между прочим, тапки! И как раз твой размер.
- Это мои тапки!
- Конечно, я же тебе их подарил.
- Ах ты, паразит! – Я торопливо нырнул в пролёт и притворил люк, наблюдая за Петровичем в щель. Но командор за мной даже не дёрнулся.
- Я, как последний идиот, - Петрович, не изменив сидячей позы, завалился на бок, - две недели изображаю железного дровосека. Грохаю этими проклятыми ботами. А этот мелкий сукин сын …
И Петрович неожиданно заржал - заржал взахлёб, с похрюкиванием и повизгиванием. Я распахнул люк и осторожно выбрался обратно. Командор смеялся ужасно заразительно, и через несколько секунд я поддержал его своим мелодичным тенорком. Успокоились мы не скоро.
- Нет, Глебка, ты всё-таки пакостник, шкода мелкая!
Повторял это напарник уже, наверное, раз в десятый, при этом крепко так похлопывал меня по плечу. Меня от этих похлопываний отдачей подкидывало над сиденьем, но я терпел и лишь болезненно морщился. Глупая была шутка, зато посмеялись. А командор молодец, я думал, реакция будет более бурной.
Мы засиделись. Я прочитал свой матерный новогодний стишок, ещё раз подтвердив репутацию шкоды и пакостника. Петрович распелся - интересные песни, я такого межпланетного фольклора раньше не слышал. Наступление Нового года мы чуть не прозевали, я еле успел включить куранты в записи. Мы через трубочку засосали под них пару глотков сока.
- Погоди-ка, - командор с задумчивым видом выбрался из стола, уплыл в спальный отсек и тут же вернулся. – Ага! Есть у меня для тебя подарок!
Я дёрнулся: «Неужели, каменюка?», но напарник держал в руках банки с ананасами в меду. Я хотел одну банку открыть сразу, но Петрович отказался: «Твой подарок. Должен его беречь и экономить. Съешь в условиях нормальной гравитации». Ладно, потаскаю, надо же командору немного сравнять счет. Тапочки, кстати, он надел и не снимал, хотя один постоянно срывался с ноги и плавал рядом.
Следующее утро показало, что драпали с планеты мы не зря. Связи снова не было, да она бы и не помогла. Над морем, где стояла планетная станция бета-три-один, видимость была так себе, но мне удалось картинку с телескопа немного подчистить и убрать помехи. С высоты был хорошо виден вздувшийся ледяной горб и уходящие от него изломанные трещины, ещё не заполненные водой.
Петрович висел у меня за правым плечом и дышал в ухо. Я дал изображение на всё виртокно. Не до конца отфильтрованная редкая облачность создавала эффект живой поверхности. Планета под нами шевелилась, ёжилась и время от времени мелко вздрагивала. А может это и не от облаков. Я ещё немного поиграл с цветами – добавил бирюзового и бордового, получилась неплохая картина локального апокалипсиса.
- Повезло, что нас вовремя сняли, - сказал Петрович, налюбовавшись, - снимаешь?
Понятно, снимаю. Надо будет потом музыку подобрать.
В оставшиеся дни мы убивали время как могли. С попытками вместе во что-нибудь поиграть не сложилось. Разные у нас были игры, в те, которые предлагал Петрович, я никакого сопротивления оказать ему не мог, а в мои не было шансов у командора. Древние шахматы нам тоже не зашли, драйва не хватало. В общем, развлекались каждый сам с собою.
На третий день я уселся перебирать видеозаписи, сделанные на планете. Через некоторое время Петрович тоже подключился. Он с трудом опознавал даже те ледяные скалы и нагромождения, мимо которых проезжал не один раз. А уж когда я показывал кадры, где совмещались видеоизображения и съёмки с ГС, он вообще терялся. Кое-что получилось неплохо. Например, медленно вращающийся неровный ледяной цилиндр нежно розового цвета, просвеченный до полу прозрачности, с яркими разноцветными вкраплениями каменных эллипсоидов.
Я увлёкся и не глядя включил следующее видео. Петрович заинтересовался.
- Это где такое?
- Это? Э-э, километра два на запад.
Ракурс был подобран удачно. Долина, вырезанная во льду, была как на ладони. Рукотворный каньон с плавно понижающимся ровным дном шириной метров пятьдесят. По бокам вырастали вертикальные, выглаженные до зеркальности стены. Каньон тянулся метров на двести и упирался в такую же вертикальную стену, которую я превратил почти в полное зеркало. Под этой стеной на дне ровными рядами стояли вытянутые булыжники. Все они были примерно одинаковые по размерам и все установлены вертикально, на узкий конец.
- Что это?
- Ну, вроде как, памятники.
- Кому?
- Да никому! Скорее уж чему!
Петрович недоумённо смотрел на меня, и я сдался.
- Подарки это, – Петрович молчал, и пришлось объяснять дальше. – Дни рождения, юбилеи, праздники. Станция больше двух лет простояла, мало ли что здесь праздновали. Никто же с собой подарки не тащит, вот и делали своими руками. Кто что может. Огранка, полировка, гравировка, кто-то барельефы вырезал, кто-то памятное фото …. С собой мало кто забирал, вот и придумали такой музей. Не знаю уж, кто первый.
Я замолчал. Камней было не много, где-то около двух десятков, но моя зеркальная стена удачно множила эти ряды. Казалось, что огромное поле заставлено памятниками.
Командор провёл рукой по голове и задумчиво сказал:
- Кладбище подарков.
Через несколько дней прибыл экспедиционный почтовик, и нас забрали со станции. Потом недельная дрёма т-перелёта. На прощание мы с Петровичем молча пожали друг другу руки и разошлись каждый своей дорогой.
Да, а ананасы в меду я забыл на станции. Вот, честное слово, не специально.
Условия фрахта
-Глеб Иванович, вы новости слушали?
Доктор астропологии Глеб Иванович Аксельдорф перечитал строку, прижал ее пальцем и поднял голову над книгой. Белокурый и широкоплечий Серж Ковальский возвышался в центре каюты, низкая корабельная мебель была ему в буквальном смысле по колено. Разглядывая этот образец молодости и здоровья, доктор уже в который раз подавил зарождающийся в душе позыв - отложить дела и немедленно отправиться к тренажерам.
Юноша ворвался в каюту Глеба Ивановича без стука, но, посмотрев на его встревоженное лицо, доктор от замечания решил воздержаться.
-Что-то случилось, Сережа?
-Шардана подписала с Готвардским советом соглашение о взаимной выдаче преступников!
-Вот как?
-Да! И теперь к числу преступников, подлежащих выдаче, приписали лиц, уклоняющихся от исполнения гражданского долга, и лиц, им содействующих.
Юный Ковальский явно цитировал слова диктора. «Двести шестнадцать, двести шестнадцать» повторил про себя Аксельдорф, запоминая номер страницы, и отложил любовный роман на прикроватную тумбочку.
-Ужасно. Значит, «содействующие лица» тоже?
-Глеб Иванович, надо что-то делать.
- Конечно, конечно. Придется нам поискать другую планету. Я пойду, поговорю с капитаном.
Доктор выбрался из кресла и, стараясь не обращать внимания на поскрипывающие колени, бодро направился к двери.
Пустоту капитанского стола нарушал одинокий бокал, установленный точно в центр квадратной подставки. Господин Валдис - владелец, капитан, навигатор, пилот и вся остальная команда малого каботажного судна UZ2567 пил чай. Над высоким бокалом из темного стекла подымался парок, и шкипер, вытянув жилистую шею, втягивал чайный аромат крупным горбатым носом. Его узкий лоб под щеткой коротко постриженных волос покрывала испарина.
-Так вам уже не надо на Шардану?
-Вы все правильно поняли. Не могли бы вы доставить нас в другое место?
-Другое, - шкипер на мгновение задумался, - иное, отличное от. А какое именно?
Настала очередь задуматься доктору. Он поспешно перебрал в памяти близкие миры, независимые от Готвардского совета.
-Вы не могли бы нас доставить на какую-нибудь планету Чедарской федерации? – Чедар с его традиционным вольнодумством и ежегодными выборами президента, решил Аксельдорф, вряд ли станет заключать политические соглашения с полудиктаторским режимом.
-Тарантала?
-Да-да, вполне.
Шкипер, наклонившись над бокалом, хлебнул обжигающий напиток и, вторично поинтересовавшись: «Чая не хотите?», потянулся к полке за терминалом.
Все вещи в капитанской каюте были расставлены по ранжиру и выровнены по незримым прямым линиям. Похоже, шкипер вообще не признавал других углов, кроме прямого, а понятие дуги или кривой ему известно не было. Единственным украшением прямоугольного дизайна каюты служила голография, повешенная на стене точно над центром кровати. Из снимка, белозубо щерясь, выпирала группа молодых парней в военно-полевой форме неизвестного доктору образца. В одном из них по выдающемуся носу и худой шее Аксельдорф опознал еще совсем молодого шкипера.
-Вы служили в армии?
-Давно. В молодости. Во время Консумского конфликта призвали.– Валдис оглянулся на голографию и равнодушно улыбнулся. – Постреляли в нас тогда от души, но ничего – большинство живыми вернулись. Хорошее было время.
Похоже, капитан вспоминал ту местную заварушку двадцатилетней давности, как лучшие дни своей молодости, и Аксельдорф решил эту тему дальше не развивать.
Шкипер пощелкал клавишами терминала и развернул его к Глебу Ивановичу.
-Если вы достанете свою карточку, доктор, и поставите подпись, я через три дня доставлю вас в Чедар. Дополнительная пара тысяч мне не помешает.
Аксельдорф набрал официальный код, автоматически проверил подпись капитана и уже собрался скрепить контракт, как его взгляд зацепился за подчеркнутые строки – те, что капитан только что ввел в стандартный бланк договора фрахта.
Сумма контракта была не две тысячи, а две семьсот шестьдесят, но остановило доктора не это.
-Извините, господин Валдис, у вас тут ошибка.
Шкипер чуть не опрокинул бокал. Ухватившись за терминал обеими руками, он уткнулся в текст и зашевелил губами. Через несколько минут капитан поднял на Аксельдорфа недоуменный взгляд.
-Здесь все верно, доктор. Если вы о дополнительных семистах кредитах, то это точная сумма тарифа за экстренность. Можете сами проверить.
-Нет-нет, я не про сумму. Просто вы написали… - доктор тоже навис над терминалом, - «по маршруту Шардана – Тарантала». А нам на Шардану не надо!
-Тут я ничего поделать не могу, – шкипер успокоился. – Мы должны спуститься в Экстайл, чтобы вы у портового регистратора поставили отметки о прибытии. А потом сразу же взлетим! – Валдис дернул бровью, демонстрируя стремительность взлета с планеты.
-Капитан, я видимо не правильно объяснил. Нам никак нельзя высаживаться на Шардану. Понимаете, если мы окажемся на поверхности планеты, нас с Сержем Ковальским ожидают очень серьезные неприятности. Поэтому я и прошу вас, не заходя на Шардану, сразу отправиться в э-э Таранталу.
Шкипер согласно покивал.
-Я вас понял, доктор. Не примите на свой счет, но в жизни я насмотрелся на «штукарей». Такие, знаете, приличные люди, обходительные, с солидной карточкой. Попросят, вот как вы, например, о незначительном отступлении от контракта, вроде как о дружеской услуге, а потом отправляют иск в арбитраж. Я знаю немало хороших парней, которые по три–четыре года мотались без отдыха по Галактике, хватаясь за любую работу, только чтобы выплатить штраф за нарушение условий фрахта. Так что, доктор, помочь я Вам ничем не могу – сначала регистрируем доставку на Шардану, а потом уже новый фрахт. В принципе, я даже могу согласиться на льготные расценки.
Аксельдорф растерялся.
-Извините, так что же нам делать? Должен же быть какой-то выход. Ведь разные бывают обстоятельства, неужели контракт их не предусматривает?
-Почему не предусматривает? Если вы внимательно его прочитали, то, наверное, заметили, что половина пунктов как раз и объясняют, когда условия фрахта можно изменить.
Учитывая то, что стандартный контракт состоял из шестисот тридцати восьми параграфов, возможностей сменить курс действительно было много. Только доктору и в голову не пришло изучать текст, составленный адвокатами ассоциации частных перевозчиков черт знает сколько лет назад. Тем не менее, он приободрился, а капитан продолжал:
-Но! Вот я заучил контракт наизусть и не представляю, как вам помочь. Впрочем, вы, господин Аксельдорф, образованней меня, возможно, и сумеете что-нибудь придумать. – Шкипер выжидающе уставился на доктора.
В словах капитана Глебу Ивановичу почудился намек, и он осторожно поинтересовался.
-А сколько составляет штраф за изменение курса.
-За самовольное изменение условий фрахта судовладелец выплачивает штраф в размере …- тут до шкипера дошел второй смысл вопроса, и он распрямился, приняв перпендикулярное положение относительно пола, и заледенел официальным лицом.
-Я надеюсь, вы не на взятку намекаете, господин Аксельдорф? – доктор смутился и торопливо замахал руками, отрицательно мотая головой.
Минуту помолчав в позе парализованного суслика, капитан оттаял.
-Хорошо, забудем. Я готов допустить, что вы не собирались меня оскорбить. Тем более что каждый взяточник знает – на малых судах переговоры с капитаном автоматически записываются в вахтенный журнал. Я надеюсь, доктор, вам известно, что эти записи невозможно стереть?
-Да-да, конечно! – Аксельдорф поспешно согласился, хотя ничего подобного не знал. – Извините, а расторгнуть контракт я могу?
-Раздел четырнадцатый, первый параграф: «Любая сторона может расторгнуть договор…
Доктор расцвел.
-…Не менее чем за две недели письменно известив об этом вторую сторону».
Доктор снова поник.
-Остальные параграфы четырнадцатого раздела разъясняют, как в этом случае определяется дата прекращения действия контракта, и в каких случаях контракт, несмотря на письменное извещение о расторжении, требуется исполнить по всем обязательствам. Пятнадцатый раздел предусматривает возможные варианты компенсации, частичной оплаты и возвратов авансовых платежей при досрочном расторжении. Всего пятьдесят семь параграфов.
-Что ж, раз ничего нельзя сделать… - огорченный Аксельдорф, не зная, что еще сказать, поднялся с кресла.
-А на Таранталу вы уже раздумали?
Глеб Иванович замер, боясь резким движением загасить последние крохи надежды.
-Если еще нет, можете подписать контракт. Я свои обязательства всегда выполняю, – и шкипер снова пододвинул терминал Аксельдорфу.
Крохи погасли, напоследок неприятно пахнув кислым запахом серы. Доктор махнул рукой, но все же достал кредитную карту и, вставив ее в прорезь, скрепил персональным кодом новый контракт – просто так, на всякий случай.
Уже в дверях он спросил:
-Извините, господин Валдис, у вас можно распечатать стандартный контракт на бумагу?
Шкипер молча открыл тумбочку и вытащил переплетенную пачку листов. Сразу было видно, что читали ее не один раз.
-Глеб Иванович, вы умеете водить космические корабли?
Серж опять забыл постучаться, но на этот раз он не остановился в центре каюты, а, раздраженно пробежавшись взад-вперед, швырнул на кровать доктора парализатор и плюхнулся в свободное кресло. Мягкое низкое сиденье, чуть вздохнув, просело до пола, наружу остались торчать высоко задранные колени и взлохмаченная голова.
Аксельдорф оторвался от листков с текстом контракта, потер усталые глаза и рассмотрел, чем швыряется его компаньон.
-Сережа, вы ничего не натворили?
-А что я могу натворить с этим? Капитан только посмеялся, и предложил не стесняться - идти в рубку и рулить, куда мне хочется. Может, вы все-таки знаете что-нибудь о навигации?
-Нет, Сережа, не знаю. Но даже если бы и знал, нельзя захватывать чужие корабли, так можно и настоящим преступником стать.
-А сейчас мы с вами кто? Глеб Иванович, плевать на меня, но они ведь и вас посадить собираются!
-Готвардский совет, Сережа, еще не весь цивилизованный мир, а угрожать людям оружием это варварство. Мы обязательно найдем выход, – доктор потряс контрактом.
-Глеб Иванович, у нас осталось меньше суток, утром уже поздно будет метаться. Вы сидите над этими бумажками шесть часов, даже обед пропустили. И что? Хоть какие-нибудь идеи родились?
-Пока, к сожалению, нет. В контракте почему-то больше говорится о внешних причинах – природные катаклизмы, военные действия, эпидемиологический карантин и все такое. Устроить эти чудеса нам, конечно, не под силу, но ведь я еще не все изучил.
-Карантин? – Серж минуту помолчал, потом выбрался из кресла и зашагал к двери. Медленно закрыв ее за собой, он задумчиво проинформировал пустой коридор. – Если самим чудеса не под силу, значит нужно звонить друзьям.
А доктор Аксельдорф отвернулся от парализатора и, вздохнув, снова углубился в контракт.
К вечеру ситуация не изменилась, желание пассажиров – лететь, куда им хочется, - договор фрахта отрицал категорически. Чтобы немного отвлечься, доктор отправился в кают-компанию ужинать.
Последним к столу явился шкипер. Кивнув в пространство, он уселся на свое место и, выбрав с подноса ровный прямоугольный кусочек белого хлеба, принялся аккуратно намазывать на него масло. Серж при появлении господина Валдиса низко согнулся над тарелкой и торопливо застучал ложкой. Аппетита у доктора не было никакого, покрасневшими от усталости глазами он следил за движениями шкипера и готовил в уме извинения за глупый поступок молодого Ковальского.
Капитан, наконец, привел бутерброд в идеальный вид, удовлетворенно осмотрел его со всех сторон и положил на край тарелки.
-Вы, доктор, везучий человек, на Шардану мы садиться не будем.
-А как же условия контракта, - Аксельдорф был поражен. Рядом затих стук ложки.
-Двадцать второй раздел, доктор. Полчаса назад пришла рассылка с диспетчерского сервера. Шардана закрыта на карантин.
-Как замечательно. – У Аксельдорфа от облегчения закружилась голова, и он расслаблено откинулся на стуле. – Те есть, прошу прощения, карантин, конечно, плохо, но нам действительно повезло.
Серж Ковальский несколькими судорожными глотками прикончил остатки пюре, отхлебнул полстакана чая и, пробормотав: «Приятного аппетита», выскочил из кают-компании. За дверью раздался его победный рев.
Доктор, извиняясь, развел руками – мол, молодость, что с нее возьмешь? Шкипер кивнул и принялся намазывать второй кусочек хлеба.
-Вы бы, доктор, получше за ним приглядывали.
Аксельдорф уже открыл рот, чтобы произнести приготовленные извинения, но шкипер приподнял нож.
-Я не о глупости с парализатором. Вы знаете, сколько он сегодня наболтал по закрытому каналу? Теперь рейс обойдется вам вдвое дороже.
Доктор закивал, соглашаясь сразу со всем - и приглядывать получше, и заплатить за переговоры.
Утром безмятежный сон Аксельдорфа прервал корабельный громкоговоритель. После тройного удара гонга монотонный голос капитана порекомендовал пассажирам подняться, привести себя в порядок и зафиксироваться в кресле согласно инструкции, так как через пятнадцать минут корабль войдет в атмосферу над портом Экстайл.
Тут же вслед за объявлением в каюту ворвался Серж, требуя немедленно идти к шкиперу и остановить посадку. Спор только начал разгораться, когда корабль затрясло, и куда-то идти стало поздно. Устроившись в креслах друг против друга, они обменивались сердитыми взглядами, пока тряска не стихла, и голос капитана не объявил, что корабль опустился в порту Экстайл, и пассажиры могут собираться на выход.
Собираться можно долго, но момент, когда все сделано и остается только покинуть корабль, приходит всегда. Шлюзовая камера уже была открыта, из нее наружу вел короткий посадочный трап. «Шесть, шесть», - дважды посчитал последнюю ступеньку доктор. На ней, сдвинувшись к краю, сидел шкипер и, прищурившись, разглядывал пустынную стоянку малотоннажных кораблей и орбитальных челноков.
Утреннее солнце поигрывало искрами в капельках росы на короткой темной траве. Круглые металлопластовые площадки смотрелись серебристыми горошинами на гигантском зеленом фартуке, укрывшем землю до далеких строений на горизонте. Между горошинами вился непрерывный узор коричневых линий - направляющие дорожки для аэрокаров.
Наверху трапа, забросив собственную сумку на плечо, появился Серж Ковальский. Он медленно зашагал вниз, сердито грохоча по ступенькам колесиками докторского чемодана.
-Похоже, вас встречают, - шкипер мотнул головой.
Метрах в двадцати от посадочной площадки стоял портовый аэрокар с тремя неподвижными фигурами в синей парадной форме вооруженных сил Готвардского совета. Доктор опустил поля шляпы, чтобы прикрыть глаза от низкого солнца, и, гордо выпрямившись, двинулся к ним. Серж, слегка отстав, побрел следом.
Военные, разом ожив, дружно спрыгнули на траву и, построившись клином, зашагали навстречу. Рандеву произошло точно на границе посадочной площадки – три пары военных ботинок замерли на траве, две пары гражданских туфель в шаге от нее на блестящем металлопласте.
-Сергей Эдуардович Ковальский? – первым заговорил военный в офицерских нашивках. Обращался он к голове Сержа возвышающейся над докторским плечом. – Гражданин Готвардского объединения, военнообязанный, тридцать второго года рождения? Родители – Эдуард Павлович Ковальский и Полина Станиславовна Ковальская?
-Это я, – откликнулся, наконец, Серж. Горло у него перехватило, и он закашлялся.
-Следуйте за нами.
Серж судорожно вздохнул и вышел из-за спины Аксельдорфа.
-Подождите, - доктор ухватил Сергея за локоть, - а как же я.
-Доктор Аксельдорф, если не ошибаюсь?
-Да, это я, но …
-Вы не в нашей компетенции, вам надлежит обратиться к гражданским властям.
-Доктор! Улетайте! – юный Ковальский осторожно прислонил чемодан к ноге доктора и, прощаясь, поймал его руку. – Доктор улетайте прямо сейчас. И спасибо вам за все.
Дернув плечом с сумкой, Серж решительно шагнул в траву навстречу военным. Молодые солдаты отступили в стороны, четко развернулись и, пропустив парня вперед, зашагали у него по бокам. Со спины, в лучах поднимающегося солнца три фигуры показались доктору совершенно одинаковыми.
Офицер козырнул и зашагал следом.
Когда аэрокар скрылся вдали, Аксельдорф, подволакивая ноги, вернулся к трапу. Шкипер смотрел на него с сочувствием.
-Так ваш орел бегал от армии?
Доктор кивнул.
-А вы ему помогали.
-Да, меня его мать попросила, ради давней дружбы. Я ведь и так не сидел на месте, разъезжал по мирам, - Аксельдорф тяжело опустился рядом с капитаном. – Пусть уже поздно, но все же ответьте, господин Валдис, почему мы сели на Шардану? Вы же говорили – карантин?
-Я не говорил, что мы не прилетим сюда, я только не собирался опускаться на планету. Все согласно инструкции, доктор, – если нет возможности доставить пассажиров в пункт назначения, указанный в контракте, требуется доставить их на орбиту, где они смогут зарегистрировать свое прибытие. В общем, на орбите выяснилось, что никакого карантина нет. Сообщение эпидемиологического контроля сервер разослал, но вот кто его составил неизвестно, сейчас следствие ведется. Сдается мне, Глеб Иванович, это ваш молодой друг постарался. А ведь порт понес немалые убытки, видите как здесь пусто.
-Господи, теперь еще и следствие. Значит, Сержу грозит тюрьма?
-Думаю – нет. Раз его военные забрали, то никакого суда не будет. Дадут в руки винтовку и засунут туда, где стреляют почаще. У Готвардского совета горячих точек хватает, а вот солдат – маловато. А вот вам, доктор, точно улетать надо, пока полиция не заявилась. – Аксельдорф отмахнулся, но шкипер не отставал. – У вашего Сержа шансов выжить достаточно, поверьте мне, солдаты гибнут не так уж часто. А вот вам за содействие в уклонении от армейского призыва точно грозит ссылка куда-нибудь в серные болота, под купола. Вы там и двух лет не протянете.
-Да, конечно. - До Глеба Ивановича, наконец, дошло его собственное положение, и он испуганно огляделся. - Вы правы, я просто из-за Сережи расстроился. Когда мы сможем взлететь?
-Сразу же… Сразу, как только на борту будут оба пассажира. – Капитан, казалось, тоже растерялся. - Понимаете, доктор, я тут поделать ничего не могу, все дело в контракте, который вы подписали. Неудачно как все получилось. И ведь с другими перевозчиками вам тоже контракт не зарегистрируют, пока этот действует. А на пассажирских лайнерах контроль при посадке. И для расторжения контракта, опять же, требуется две недели. Я уже и не знаю,… Правда, сидеть тут и смотреть, тоже свинство, конечно…
Доктор Аксельдорф последние слова уже не слышал, схватившись руками за грудь, он медленно заваливался на шкипера.
Туристы на берегу звезды
Больше всех повезло Стасу. Как только приманка ушла вниз, он стал приставать к штурману, посылая в него коды собственного изобретения, и быстро сумел договориться. Теперь поплавок, который всегда был объемным зеленым столбиком на серебристой шкале, начал регулярно принимать новую форму. При каждом изменении Стас несколько минут любовался результатом, потом ненадолго задумывался и снабжал штурмана новой порцией команд. Первое время Никита и Рой тоже наблюдали за изгибами Стасовой фантазии - от набора геометрических фигур в положении хрупкого равновесия до весьма конкретных сексуальных картинок, которым не хватало только движения, - но приелось и это.
Пять часов наблюдать за неподвижным поплавком - занятие не самое веселое. Говорят, что можно и неделю провисеть без всякого результата, но приятели решили ограничиться сегодня восьмью часами. Не повезет, значит, попробуют в следующий раз. Никита измучился ерзать в кресле, уже на несколько кругов передумал все свои домашние заботы и теперь пытался изобрести бутерброд, изготовление которого заняло бы не меньше получаса. В отличие от него Рой ничем не мучался, он отодвинулся от пульта и благополучно посапывал, и его совесть тоже посапывала вместе с ним, наплевав на то, что вся эта затея с рыбалкой придумана ее владельцем.
Поклевка случилась, когда поплавок из молотка, зависшего над гвоздем, по воле Стаса превратился в яркие круговые разводы. Цвета на экране вздрогнули и поплыли, то проваливаясь в черную воронку в центре узора, то выплескиваясь из нее. Стас отреагировал первым: «Клюет!!!» - заорал он и ухватился за рукоятку. Мгновенно очнувшийся Рой влепился в пульт рядом с ним. Он отобрал у Стаса манипулятор и щелкнул по сенсору, возвращая поплавку привычный вид. Возражать не приходилось - о том кто вытаскивает червя, договаривались заранее.
Стас и Никита уставились на экран, в котором переливалась бордово-желтая поверхность фотосферы и уходящая в ее глубину леска. Стасу не сиделось, он подпрыгивал от нетерпения и приговаривал: «Подсекай! Ну…! Уйдет!». Никита напряженно молчал, только сжал подлокотники кресла. Рой выдержал еще несколько секунд и плавно подал удильщика назад. Леска на экране натянулась, лодка рыскнула в сторону, но Рой выровнял ее и медленно потащил от поверхности звезды.
Червь попался крупный, удильщик ощутимо водило на леске. Впрочем, Рой справлялся неплохо, ему удавалось избегать рывков и, не уменьшая натяжения, тащить добычу за собой. Резких движений делать было нельзя - червь мог порваться - и тогда им бы досталась в лучшем случае половинка, а хотелось увидеть его целиком: от раздвоенной головы до самого кончика хвостовой нити.
Наконец, поверхность плазмы вспучилась и потекла вслед за пятящимся удильщиком. На экране это выглядело как вырастающая из моря мохнатая колонна. По ее поверхности снизу вверх пробегали яркие всполохи, на мгновение вырастали и исчезали крылья протуберанцев, извивалась бахрома ложноножек. Червь вытянулся на шесть тысяч километров, прежде чем показался лепесток наконечника, и пошла хвостовая нить. Ее удалось вытянуть почти в три раза длиннее тела червя, потом она все-таки порвалась, и Рой по широкой дуге повел добычу в садок. Приятели, не отрываясь, наблюдали, как сквозь наполненную звездами темноту движется длинная трубка огня. Червь уже уткнулся головой в садок и начал скручиваться в нем, а его тело, покрытое бахромой оранжевых языков, все тянулось. И даже, когда крышка садка захлопнулась, огненная нить продолжала плыть среди звезд.
Садок был маловат, и червь свернулся в тугой комок, но шевелиться не перестал. Его хвостовая нить свободно проходила сквозь стенки и медленно крутилась вокруг огненного клубка - то, сворачиваясь в спиральные фигуры, то просто болталась как нитка в воде. Трое приятелей выбрались на рыбалку в первый раз и теперь, разглядывая этот узор, ощущали себя создателями маленького чуда. По их воле в решете звездного неба возникло небольшое перекатывающееся внутри себя темное солнце.
Потихоньку напряжение ловли и очарование неожиданной красоты схлынуло. Как всегда первым нарушил молчание Стас:
-Ну что? С добычей!? Отпускаем и домой?
-Ну, уж дудки. – Рой был не согласен. – Я не развлекаться сюда приехал! - Никита и Стас глядели на него с удивлением.
-Сначала мы отвезем этого червячка к моей звезде.
-Ты купил себе звезду?
-Небольшую, дешевую…, зато три планеты. Если звезду разогреть, то их вполне можно будет переделать в жилой вид.
-А популяцию червей проверял? – Никита заинтересовался. – Сколько их?
-Двести.
-А сколько надо еще?
-Двести. – Рой слегка смутился.
-А взрыва не боишься? - Влез с вопросом Стас.
-Ну-у, я все-таки математик! Это-то я посчитать могу.
-Ладно, - Никита спорить не собирался, - везти, так везти. А с егерями и садком ты что придумал?
-А что с ними придумывать? Никто и не узнает ничего. А я потихоньку, за два-три года свою звездочку подогрею.
Стас и Никита переглянулись и снова уставились на Роя. Потом Стас не выдержал и начал хихикать, а Никита только махнул рукой. Парня было даже слегка жалко, - опять он влез в авантюру, и кто-то неплохо на нем заработал.
-Ты хоть бы с друзьями посоветовался, браконьер необразованный.
-Да в чем дело!? – Рой действительно ничего не подозревал, и Никите пришлось объяснить.
-Понимаешь, садок устроен так, что если его в закрытом виде затащить в гипер, он разрушится и все его содержимое тоже. А егеря тут же пришлют тебе штраф за нарушение правил ловли червя.
-А контора проката, в которой мы взяли удильщик, тебе тут же выставит счет за порчу имущества. - Продолжал веселиться Стас. - А потом, ты за полцены продашь свою звезду и сможешь со всеми расплатиться!
-Да врете вы! Сейнера ведь червей перевозят.
-То сейнера, у них промысловая лицензия и перед гипером все их садки опечатывают егеря, а после прибытия на место проверяют. И, между прочим, за это берут с каждого червя половину прибыли.
-Значит, не увезем? – Рой сдался. Никита покачал головой.
-Ладно, не расстраивайся, подумаем, кому сбагрить твою звезду, чтобы ты не очень пролетел.
-Давай! Ты вытащил, тебе и отпускать. – Стас считал разговор законченным, - Я обещал сегодня не опаздывать, Лида в гости каких-то своих приятелей пригласила.
Рой уныло кивнул и ткнул пальцем в сенсор, садок на экране развернулся.
Червь чуть-чуть помедлил, а потом начал разбухать, раскручивая свои огненные кольца, сначала не спеша, но постепенно все быстрее и быстрее. Хвостовая нить прекратила хаотичные движения и распрямилась в сторону звезды. Еще через некоторое время тело червя вытянулось в прямую линию, будто его снова тянули за леску. Он стал напоминать копье, с наконечника которого сорвался луч света. Очень медленно это копье сдвинулся с места и, потихоньку ускоряясь, отправилось мимо удильщика к родному океану плазмы. Первой поверхности коснулась нить и стала исчезать, растворяясь в глубине, потом утонул лепесток наконечника и, наконец, пошло тело червя. Колонна света, вырванная из звезды, возвращалась обратно. Фотосфера сомкнулась за раздвоенной головой без единого всплеска, оставив на поверхности ровное темное пятно.
Через двадцать две минуты после ухода удильщика рядом со звездой HD56811 из пустоты возник сейнер К-612. Прочертив вокруг два торопливых оборота, он завис над темным пятном, в котором скрылся червь. С корабля посыпалась длинная очередь буйков, и очень скоро все пятно было тесно огорожено по периметру. Еще через сорок минут сейнер вытряхивал тугой комок пульсирующего червя из невода. На закрывшийся садок надвинулась мутная пленка стабилизирующего поля.
Капитан Бергман отвернулся от обзорного экрана и улыбнулся егерю, который покачивался рядом с ним на своей качалке.
-Еще какие-нибудь сигналы на сегодня есть?
-Сейчас посмотрим. – Егерь приоткрыл планшет и вывел на внутренней поверхности замысловатый узор. – Да! В трех секторах отсюда садок уже семь с половиной минут подает сигналы.
-Пусть налюбуются, успеем. – Капитан махнул рукой, сегодняшняя вахта оказалась для него удачной. В трюме было заполнено уже больше половины ловушек при ежедневной норме всего в одну треть. Капитан Бергман снова улыбнулся егерю, – Что-нибудь выпить?
Тот явно ждал это предложение:
-Бренди, если можно. – Егерь снова откинулся на свою хвостовую качалку и, в ожидании любимого напитка, развернул мыльно-радужный надбровный гребень.
Правила дуэли семьи Дайкен
- Майк, вторник -
Мы поднялись на поляну и растянулись в редкую цепь. За спинами заросший кустами и низкими деревьями склон, справа под обрывом лениво рокочет море. Перед нами сорок метров пожелтевшей, выжженной солнцем травы, из которой поднимаются к небу тупые каменные зубы, серые валуны выше человеческого роста. Еще дальше крутой срез горы.
Мы молча всматривались в обломки скал, - положив ладони на рукоятки револьверов, готовые стрелять. Через минуту они медленно вышли из-за камней, все четверо: Север, Виктор, Келли и малыш Ян. Незваные гости из чуждого нам мира больших городов, из мира трансконтинентальных корпораций, театров, элитных бутиков и стадионов. На бедрах в открытых кобурах обычные огнестрелы, такие же, как у нас. Возможно, дуэль будет честной. Я им не верил.
Как и мы, они разошлись в стороны по краю поляны. Север остановился у обрыва. Солнце, повисшее над морем, казалось пятым стрелком в их цепочке, и, наверное, Север надеялся, что его лучи помешают нам целиться. Мне не помешают.
Я не верил Северу. Еще в воскресенье, когда вместе с Виктором он появился на пороге нашего дома, от него пахло фальшью, - слишком лощеный костюм для давно не стриженого джентльмена, слишком крупный камень на неухоженных пальцах и слишком много хвастовства. А после ночной перестрелки, я понял, что наследство для него - последний шанс. Только он опоздал, детство давно закончилось.
Следующим стоял Виктор, солнце поблескивало на его загорелой по-армейски выбритой лысине. За двенадцать лет он еще больше раздался вширь, - хорошая мишень для неопытных стрелков, мишень, которая сама умеет быстро и точно стрелять. Надеюсь, что хотя бы протез поубавил ему прыткости. Потом Келли, такой похожий на меня и одновременно совсем другой, вечное анти-я. Он единственный не грел руку на рукоятке револьвера, стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся в нечесаную бороду, - рыжий простак, самый хитрый из нас и не добывший своей хитростью ничего. Даже рубаха на нем моя. И невозможно угадать, что он выкинет в следующий момент. Последний в цепочке - Ян. Темная лошадка, нечаянный козырь наших сегодняшних врагов. Все та же мальчишеская фигура и те же мальчишеские вкусы - кожаный обтягивающий костюм, черная грива волос свисает набок, капризно оттопыренные губы и взгляд исподлобья, такой же, как у стоящего в нашей цепочке Пирса.
Четверо наших братьев, которым мы ничего не должны.
-Ну, что? Обговорим правила? - Ян подал голос первым.
Я взглянул на Пирса. Не помню, чтобы эти двое когда-нибудь ссорились, все детство они были вместе, вдвоем против всего шкодливого пацанья побережья, в том числе и против своих старших братьев. Сейчас Пирс, угрюмо набычившись, молчал. Пришлось откликаться самому:
-Ты так быстро повзрослел, что уже не помнишь детских забав? Спроси у Виктора, он у нас знаток дуэльных правил.
-А зачем что-то менять? – вмешался Север, – обычная групповая дуэль, как в старые добрые времена, и наконец-то без игрушечных патронов. Вот только вас больше, может кто-нибудь посидит в сторонке?
-Ты знал, сколько нас, когда принимал вызов, – ответил я.
Север ждал этого ответа и заранее улыбался. К сожалению, лишний стрелок не давал нам преимущества. Пирс, обычно с удовольствием танцующий с револьвером, вряд ли успеет сегодня его выхватить. Наша старшая сестра Элен неплохо ладит с электромагнитной пушкой, но в остальное время предпочитает изображать из себя великосветскую даму, для которой ручной огнестрел вещь примитивная и вульгарная. Даже сейчас она вырядилась в неудобную узкую юбку и туфли на каблуках. Остаются: молчаливый и надежный Финн, своевольная Кэс и я.
-Хватит трепаться, – сказал Виктор. Он был мрачен, кажется, выдумка с дуэлью ему не очень нравилась. – Кто подаст сигнал?
-Нам Дора похлопает. Дора! – позвал я.
Человекообразный робот – бессменная стряпуха и нянька трех поколений нашей семьи, выбралась на поляну и, покрутив головой по сторонам, встала возле обрыва, это место ее мозгам представлялось наиболее опасным.
Дуэльные правила я помнил неплохо, оставалось выполнить последнюю формальность:
-Почему бы вам не вернуться туда, где вы пропадали последний десяток лет, и не забыть о наших краях? – громко сказал я. - Впрочем, можете иногда поздравлять нас с рождеством.
-Хватит трепаться, – повторил Виктор.
Предложение сделано, предложение не принято.
-Дора, ровно через минуту хлопни в ладоши.
-Да, сэр. – Дора вытянула руки перед собой.
Мы замерли.
Элен, Финн, я, Кэс и Пирс с одной стороны поляны, Ян, Келли, Виктор и Север в сорока метрах напротив. Одна семья. Те, кто никогда не покидал побережье против тех, кто уехал и вернулся. Руки зависли в паре сантиметрах от рукояток. Минута тянулась, лица четверки приблизились, мир за пределами поляны затих, чтобы не помешать нам неосторожным звуком. Наверное, все считали про себя секунды.
Лучше всех считал Север, или же у этого стервеца в голове вшит таймер, двигаться он начал за доли секунды до хлопка пластиковых ладоней. Но вместо того, чтобы выхватить револьвер, он взмахнул рукой, и в нашу сторону полетел ребристый мячик.
-Опасность! Опасность! – забубнила Дора и сквозь поднявшуюся стрельбу ломанулась к месту падения гранаты.
Дуэль вышла короткой. После прицельного выстрела в Виктора, я стрелял уже на бегу и вслед за Дорой орал:
-В лес! Все в лес! Ложитесь!
Грохнуло. То ли земля, то ли осколки прошуршали по листьям над моей головой, и все стихло. А потом под обрывом застрекотал скутер. Выглянув из-за дерева, я убедился, что Дора смогла сделать больше, чем я надеялся. Она закрыла нас от осколков, и теперь действительно превратилась в кучу перекрученного железного лома и пластмассы. Но всех спасти она не смогла, на самом краю поляны лицом вниз лежала Элен, а чуть дальше скребла рукой по земле Кэс, похоже, эта дурочка даже и не попыталась спрятаться. На той стороне поляны тоже лежало два тела, а Келли сидел, прислонившись спиной к камню, и голова его свисала на грудь. Севера видно не было.
-Финн, Пирс. Живы?
-Да. – Финн откликнулся сразу.
-Зацепило. Легко, – голос Пирса дрожал.
-Финн, посмотри, что с Кэс.
Сам я, держа револьвер наготове, двинулся через поляну.
Келли при моем приближении поднял голову и, отведя в сторону руку, уронил на траву револьвер. Вторую руку он прижимал к животу, между пальцами сочилась кровь. Малыш Ян лежал на спине, на его груди, напротив сердца чернела маленькая, аккуратная дырочка, почти без крови. В Виктора попало несколько пуль, думаю, одна из них моя, - я всегда стрелял быстрее его. Одна штанина задралась, выставив на солнце протез.
Подошел Пирс и встал над телом Яна. Два парня даже сейчас были очень похожи – один мертвый и один живой, только бледный от боли и от того, что видит. Правая рука Пирса была перетянута жгутом и перемазана в крови.
-Ты как?
Он мотнул головой.
-Я убил его, Майк.
-Неизвестно. Может, это была моя пуля.
-Ты стрелял в Виктора. А я целился в Яна.
Я решил пока не говорить ему, что просил Финна взять малыша Яна на себя, поэтому просто кивнул и нагнулся за револьвером Келлли. Все шесть пуль были на месте.
-Зачем тебе было это надо? – спросил я его.
-Весело, - Келли попытался улыбнуться, - это было весело.
Голова его снова поникла.
- Кэс, понедельник -
Меня разбудил топот и шум в коридоре. Пока я натягивала рубаху и шорты, наши уже высыпали во двор. Горел ангар. Майк, конечно же, распоряжался, Финн с Пирсом тянули из подвала шланги, и тут в доме закричала Элен, а потом сухо треснуло два выстрела, похоже, револьверных. Я бросилась обратно.
Майк что-то орал мне вслед, но я не слушала. Проскочив открытую веранду, я ворвалась в холл, и тут в доме погас свет. Сзади распахнулась и закрылась дверь, я рванула в сторону, но меня ухватили за руку. Майк. Он пригнулся к моему уху:
-Куда, дура. Оружие есть?
Есть. В моей комнате, в тумбочке, но я скорее откусила бы себе язык, чем созналась, что выскочила без пистолета. Майк, скотина, и так догадался, он сунул мне в руку огнестрел и прошептал: «Второй этаж, по правой лестнице», и тут же пропал.
Встретились мы на галерее, возле двери в кабинет отца. Пожар во дворе разгорелся, отблески гуляли по стенам, теперь света в доме хватало. На полу рядом с дверью лежала Элен, Майк положил пальцы ей на шею, потом приподнял голову, ее волосы были измазаны темным.
-Оглушили.
Майк медленно повернул дверную ручку и навалился на створку. Заперто! Он отшагнул назад и ударил в дверь плечом, а сам отпрыгнул в сторону. Дверь устояла, зато изнутри грохнули выстрелы.
-Потерпи, Майк, уже скоро! – В кабинете рассмеялись.
Это был голос Келли! Теперь стало понятно, кто отключил сторожевой контур и показал проход непрошеным гостям.
Задней стеной наш дом упирается в холм, и балкон второго этажа это скорее терраса, выходящая на склон с низкими кустами. Чуть дальше, метрах в двадцати, по гребню холма начинается лес. Выйти на балкон можно из кабинета отцы и двух узких коридорчиков. Я рванула по правому и чуть не вляпалась. Стоило выскочить из двери, как узкий луч чуть не подпалил мне волосы. Я тормознула, грохнулась на пол и откатилась назад, в коридор. Запахло жженым деревом.
Зато я успела разглядеть стрелка вооруженного тяжелым лазганом, гибкий серый силуэт на темном фоне леса, он держал под прицелом выходы на балкон и даже не скрывался. Сначала Келли, теперь…
-Что там? – Майк бесшумно подошел сзади.
-Пирс, ублюдок!
-Кто?
Я обернулась, Пирс стоял рядом с Майком и недоуменно таращился на меня.
-Но, если это не ты…
-Это Ян, - перебил меня Майк, - теперь вся семья в сборе.
До меня, наконец, дошло. Близнецов всегда было легко спутать, а уж в темноте…
Мы не видели Яна восемь лет, с тех пор как отправили его на восток, учиться. Папаша решил, что семье может пригодиться грамотный юрист, а оплатить учебу в солидном колледже мы смогли только одному. Пирс сам настоял, чтобы поехал Ян. Первую пару лет все было нормально - частые письма, восторженные рассказы о жизни школяров, хорошие баллы за контрольные тесты. Постепенно сообщения стали приходить все реже и становились все короче. Вскоре наш студент даже денег просить перестал, а потом вдруг выяснилось, что он уже второй год не учится, бросил колледж и гоняет с рейсерами где-то на юго-востоке. Один Пирс, по-моему, до сих пор не верил, что Ян плюнул на семью и развлекается в банде таких же, как он недорослей и великовозрастных придурков.
Я отвернулась от Пирса, и пробурчала:
-У нас что? Семейный праздник? Пора накрывать на стол?
-На стол будет чуть позже, а пока… Пирс поговори с Яном, отвлеки его. – Майк мотнул мне головой, - Пойдем, попробуем добраться через чердак.
-А обойти?
-Финн пробовал, тропу Виктор перекрыл.
Пришедшая в себя Элен караулила дверь кабинета, а мы полезли наверх. Майк опять опередил меня, он первый выскочил на крышу и сразу спрыгнул вниз, на склон холма под прикрытие кустов. Я плюхнулась следом и перекатилась в сторону. Стрелка видно не было.
-Они ушли. – Пирс открыто стоял на балконе, Финн выглядывал с другой стороны.
Дверь кабинета была распахнута, Майк выругался и, перескочив перила, скрылся внутри. Через секунду он выскочил обратно и замер, упершись взглядом в лес. Первый раз я его видела таким, раньше даже мне не удавалось довести его до бешенства.
-Север! – заорал он в сторону леса. - Север, я знаю, ты меня слышишь. Мы ждем вас завтра на поляне в пять вечера. Слышишь? В пять! Огнестрел и шесть патронов на каждого. Поделим наследство раз и навсегда.
-Это твое решение, Майк. Завтра не пожалей, – донеслось из леса.
-Ян вместе с ними, - убито сказал Пирс, - он тоже хочет долю.
Мы с Фином пожали плечами и заглянули в кабинет. Замок из сейфа был вырезан, дверца распахнута. На полу раскиданы пласткарты и какие-то документы, со стола свисала простреленная пластина монитора.
-Так что? Нас выселили? Можно собирать вещички? – спросила я Финна.
-Не совсем. Нас просто ограбили, – он мрачно рассматривал сейф. – Сожгли почти все флаеры и сперли заначку, бизнесу теперь хана, если Майк ничего не придумает. Мы в сейфе пенал с черными костями хранили, а кодовые карты на владение землей в другом месте.
Черные кости, длинные пятигранные кристаллы угольного цвета, отливающие на солнце радужными переливами. Аборигены их добывали в подводных пещерах вдоль побережья. Ценятся скорее из-за своей редкости - кроме наших мест о них нигде не слышали. Про заначку я, честно говоря, забыла, да и не много там было, разве что, как раз на новые флаеры. Вот если бы нас лишили кодовых карт, то единственной надеждой остались бы адвокаты. Мифической надеждой. У Севера неплохая должность в трансконтинентальной корпорации, и с его адвокатами вряд ли поспоришь. Может, стоило с ним вчера договориться? Или надо было сразу пристрелить?
- Элен, воскресенье -
День выдался свободный, и семья к столу не торопилась, хотя вечером я всех предупредила, что завтрак будет подан в десять. Первым заявился Келли, похоже, ему единственному не терпелось получить утреннюю порцию омлета. Вчера он полдня смывал с себя грязь, а потом порылся в гардеробе Майка, наверняка без спроса. Сегодня он снова успел побывать в ванне и даже не вытерся, с его рыжей бороденки на стол непрерывно капало. На мои замечания, этот бродяга только довольно скалился щербатым ртом. Дора тоже сегодня еле шевелилась, ее постоянно приходилось подгонять.
Последним к столу спустился Майк и сразу же насторожился при виде лишней пары столовых приборов.
-У нас гости?
Я кивнула, но говорить ничего не стала, не хотела портить сюрприз, Виктор и Север несколько минут назад прошли внешние посты. Они появились в дверях, едва Дора поставила на стол супницу с бульоном. Наши просто онемели.
-Входите, мальчики! – при виде вытянутых лиц Пирса и Кэс мне стало весело.
-Продолжаешь вытирать носы малышам, Элен? Рад видеть родное семейство, - Север прикоснулся кончиками пальцев к полям шляпы. - М-м, и Келли здесь?
-Привет братишки и сестренки. Хотя, мне кажется, нам не все рады. – Виктор смотрел на Майка.
Я тоже внимательнее посмотрела на него, - похоже, с сюрпризом я перестаралась. Майк хмурился и молчал. Финн притворялся равнодушным и ждал, что решит старший брат, а Кэс, кажется, была готова вцепиться Виктору в горло, будто и не было одиннадцати лет, будто они вчера расстались. Один Келли, откинувшись на спинку, с интересом наблюдал за встречей. Мне стало тревожно.
-Черт! Вы откуда? – хорошо, хоть Пирс, наконец-то, заулыбался.
-Не топчетесь в дверях, - Майк что-то решил и кивнул на стулья. – Садитесь, Дора, как я понимаю, на всех варила.
-Да, сэр! – откликнулась Дора.
-Еще не выкинули железку, - хмыкнул Виктор. Усаживался он неловко, далеко отставив в сторону одну ногу. Мы уже слышали о его ранении и протезе.
Радостной встречи не вышло, одна я расспрашивала старших братьев, одиннадцать лет не появлявшихся дома, да Келли, сам где-то пропадавший последние годы, скалился и издавал бессмысленные возгласы. Ситуация его веселила, а это верный признак приближающихся неприятностей.
Виктор отделывался короткими фразами и на расспросы недовольно поводил широкими плечами, будто их жал гражданский костюм. Он никогда не был красноречив, но все же рассказал, что контракт его закончился по ранению, на службе он кое-что сумел заработать и теперь раздумывает, чем заниматься дальше.
Зато наш самый старший – Север - с удовольствием вещал о своей жизни в Гранаполисе. Город, по его словам, конечно, не планетарная столица, но и не намного хуже, и находится не далеко от нас, на одном материке. Сейчас Север сидел на должности заместителя директора регионального представительства корпорации «Коба», кажется, поставки горнорудного оборудования. Говорил, что подумывает жениться, девушка из известной семьи, но надо переводиться в столицу, и он пока сомневается.
Завтрак закончился, разговор затих, но никто не расходился. Мне нужно было идти на кухню, проследить за Дорой, но я тоже ждала.
Наконец, Майк оперся локтями на стол и спросил:
-Так какие проблемы вы с собой притащили?
-Разве это проблемы? Мы просто заглянули забрать свое. – Север вытащил из нагрудного кармана тонкую сигару, понюхал ее и с сожалением спрятал обратно. – Пора бы вернуть нам нашу часть наследства, попользовались и хватит. Проценты мы, конечно, требовать не будем, одна семья все-таки.
Кэс рассмеялась:
-Да ты, братец, года на три запоздал. Надо было, когда отец был жив, за долей приезжать. Вот это была б потеха, я представляю.
Север вежливо улыбнулся, а Виктор грубо сказал:
-Майк, успокой деточку, пусть помолчит, когда взрослые разговаривают.
Финн придержал за плечо готовую вскочить Кэс.
-У нас тут не город, до нас провинциалов все медленно доходит, - Майк лениво растягивал слова, - кажется, мы все только что слышали, как у вас замечательно идут дела. Так с чего это вдруг деньги потребовались.
-Какие деньги, Майк? – Север тоже стал растягивать слова, то ли дразнил Майка, то ли решил вспомнить местный акцент. - Ну, сколько здесь земля стоит – мелочь одна. Дом, конечно, неплохой, да только покупателей на него не найдешь. Так что, денег мы от вас не ждем, а долю землей отдадите. Кстати, мы даже твою часть выкупить готовы, если назовешь разумную цену. А дом можете себе оставить. Так случилось, Майк, что нам потребовался имущественный ценз, очень уж в городе статус землевладельца для дел полезен.
-Ты бы, Север, это дерьмо перед чужими помешивал, - вмешался Келли, - мы его жрать не собираемся. Похоже, верный слушок был, что черные кости в цене подросли?
Виктор угрожающе заскрипел стулом, но Север улыбнулся и поднял руки.
-Ты всегда был пронырливым Келли, жалко только, что пользы это тебе не приносит. Ладно, можно и в открытую. «Косточки» действительно входят в моду, уже сейчас в столице они раз в десять дороже, чем у вас. Так что скоро сюда, в ваши края, нагрянет толпа искателей.
-Ясно, - сказал Майк, - значит, цены на участки вдоль побережья подскочат в несколько раз. А вам что надо – кости, или на продаже земли куш сорвать.
-Лучше и то, и то. Мода приходит и уходит, – Север пожал плечами. - В принципе, если Виктор не против, можем и совместный бизнес провернуть. Как ты понимаешь, при моей должности возможности открываются неплохие.
-На наших условиях. – Виктор обвел тяжелым взглядом братьев.
Я в разговор не вмешивалась, но и мне предложение не понравилось, приезд старших братьев оборачивался для нас неприятностью. Келли откровенно наслаждался происходящим, впрочем, он, как и Север с Виктором, тоже был лишен наследства и, видимо, уже раздумывал, как воспользоваться ситуацией. Финн продолжал притворяться равнодушным и лишь придерживал готовую сорваться с места Кэс. А Майк, казалось, потерял к разговору интерес. Я успокоилась, заключать сделку с Севером и Виктором он не собирался, и они это тоже видели.
-За сведенья о черных костях спасибо, - Майк смотрел за спины братьев на закрытую дверь веранды. – А насчет наследства… Жалко, что до вас не дошло завещание отца, мы его вроде бы вам отправляли. Да, Элен?
Я пожала плечами, а потом кивнула. Никому мы ничего не отправляли, но если Майку так хочется…
-Впрочем, - Майк улыбнулся, – можете взять на память какую-нибудь безделушку.
Келли фыркнул. Виктор угрожающе поднялся, следом встал Север. Он делано вздохнул и покачал головой:
-Жалко, что не удалось договориться мирно.
-Неужели вы будете судиться с братьями – не удержалась я.
-Ну что ты, Элен, мы ведь тоже в этом доме выросли, и местный закон знаем прекрасно. Вчера, например, бандиты посреди дня на колонну, в которой мы летели, напали. И разве этих бандитов здесь кто-нибудь серьезно ищет? Вы бы замки свои проверили, будет жалко, если пострадает такой богатый дом.
-До скорой встречи, придурки! – Виктор развернулся и вышел за дверь.
Келли неприлично захохотал в голос. А мне было не смешно, старшие братья угрозы просто так не разбрасывают.
-Келли, - Майк дождался, когда затихнет смех, - ты знал, что они с тобой в одной колоне летят.
Тот развел руками.
-Если б знал, я бы в грузовой кар не полез, уж нашел бы способ вместе с ними прокатиться.
- Финн, суббота -
Мы ждали колонну над плато, но пилоты решили схитрить и обогнуть открытое плоскогорье по каньону Ольстина. У Майка этот вариант был предусмотрен, мы перестроились за семь минут. Собственно, нам в каньоне даже удобней, легче отгонять охранников. Пилоты могли увести флаеры еще западнее, за реку, и тогда они, вполне возможно, добрались бы до Корвича невредимыми. На чужую территорию мы не суемся, а вот все междуречье от моря до Конусного пика находится под контролем нашей семьей, хотя по бумагам нам принадлежит только полоса побережья.
Колонны пролетают пару раз в неделю, и мы, конечно, большинство пропускаем, ни к чему дразнить рейнджеров. Как говорил отец, не надо жадничать, и тогда будет неплохой шанс дожить до спокойной старости. Сам он, правда, не дожил, после смерти матери, совсем съехал с катушек. Мы прятали от него алкоголь, на операции с собой не брали, но не смогли убрать скалу, которая встала на пути его флаера.
Ничего нового пилоты каравана не придумали. Два пассажирского флаера, за ними на дубль-командах ведомые - два грузовых автоматических аэрокара – наша добыча. Охранников на этот раз тоже было два, то есть два носителя с пилотом и оператором, да у каждого на борту до двадцати беспилотников – такие скорчеры с крылышками, и половина из них постоянно шныряет вокруг колонны.
Раз все традиционно, то и Майк ничего придумывать не стал, выбрал на дне каньона позицию, я помог Элен установить электромагнитную пушку, и мы затаились.
Маячок свистнул за пять секунд до подхода колоны, и когда флаеры просвистели над головой, Элен накрыла выстрелами грузовики. Первый аэрокар зацепился за скалу, закувыркался над рекой, потом плюхнулся в воду и застрял на перекате. Второй вписался в створ и начал уходить, мне пришлось его догонять и отстреливать носовой отсек. Он рухнул на отмель в четырех километрах от первого.
Вокруг меня уже роем вертелись беспилотники, засверкали ниточки первых разрядов. Пришла пора вмешаться Майку, Пирсу и Кэс. Они подошли с трех сторон и чуть выше моей машины и завертели встречную карусель, электромагнитными пушками очищая пространство вокруг. Через минуту выстрелы скорчеров утихли.
Охранники на этот раз решили посопротивляться, они зависли ниже по каньону и начали формировать новый рой беспилотников. Я и Пирс направили свои машины в их сторону, заходя с двух сторон, а Майк и Кэс рванули в погоню за пассажирскими флаерами. Это отрезвляет охранников лучше всего. И на этот раз те сразу стали набирать высоту, чтобы спрямить дорогу над плоскогорьем и успеть прикрыть пассажиров, а выпущенный рой направили в погоню за Майком и Кэс. Наши не стали долго тянуть, разошлись в стороны, описали полукруг и прошли друг над другом, сбивая с хвоста прилипчивую заразу. Несколько таких кругов и небо стало чистым. Теперь у нас было полчаса до появления эскадрильи рейнджеров, вполне достаточно, чтобы разобраться с грузом.
На первый аэрокар ушло не больше десяти минут. Несколько точных выстрелов превратили летательный аппарат в нечто напоминающее бочку. Тросы, лебедка, и Элен с Пирсом потащили подвешенную к флаерам тушку вверх по каньону, чтобы припрятать до завтра.
А вот возле второго грузовика неожиданно обнаружился какой-то оборванец. Я усадил машину на песок и приготовил револьвер. Звук выстрела хорошо отпугивает непрошеных гостей. Но на бродягу ни свист садящегося флаера, ни мой окрик, ни выстрел впечатления не произвели. Он их просто не заметил, зарылся через разбитый нос машины в наш груз, так что наружу торчала только упакованная в грязные джинсы задница. Лишь когда я влепил вторую пулю по корпусу аэрокара рядом с ним, он вытащил наружу недовольную бородатую морду и произнес:
-Брось свои дурацкие шуточки Финн, у меня и так в голове все гудит.
-Келли! – у меня от неожиданности чуть не выпал револьвер. – Ты откуда взялся?
Я бросился к нему и принялся тормошить, он слабо отбивался, потом рассмеялся, отпихнул меня и со словами: «Подожди, дай ботинок найти», снова занырнул в грузовик.
Через минуту на песок опустились машины Майка и Кэс. Времени для разговоров не было, и я прогнал Келли в свой флаер, по-моему, его появлению были рады все, даже Майк, хотя он как обычно вида не подал.
- Майк, вторник -
Я помог перенести раненых в дом и по дороге расспросил Келли, тот, к счастью, был в сознании. Как всегда, рыжий хитрец сказал только то, что хотел, остальное пришлось додумывать самому.
Идея, получить свою долю наследства, скорее всего, принадлежала Келли. С ней он и заявился к Северу, у того как раз дела шли неважно, и идея пришлась кстати. Он связался с Виктором, разыскал Яна, а вот непредсказуемого и чересчур сообразительного бродягу решил кинуть, и Келли пришлось добираться на побережье самому. Главное же то, что Келли всего лишь хотел получить свою часть, а Северу нужно было все, и если его сейчас отпустить, он опять вернется и принесет новые проблемы.
Чтобы добраться на скутере до города, надо обогнуть мыс Седьмого Праздника, скалистую гряду уходящую далеко в море. На флаере я догоню Севера легко, к счастью, он не знает, что один у нас – спасибо ленивой Кэс - уцелел.
Через полчаса я летел над морем от портового городка Корвич навстречу Северу. Долго искать не пришлось, скутер уже обогнул мыс и, вычерчивая за собой белую стрелку пены, уходил на другую сторону залива, видимо, Север заметил флаер и не хотел рисковать. Правильно оценив прошедшую рядом с носом суденышка короткую очередь, он сбросил скорость и повернул к берегу. Я готовился гоняться за ним по скалам, где он имел неплохие шансы устроить засаду и выстрелить мне в спину, но Север убегать не стал. Из флаера было видно, как он выбрался из лодки и хромая добрел до торчавшего из песка валуна. Когда я опустил машину в пяти шагах, Север сидел на камне и с наслаждением выпускал вверх струю дыма, в руках его, кроме тонкой сигары, ничего не было.
Я спрыгнул на песок и присел на ступеньку флаера напротив него. Револьвер в моей расслабленной руке смотрел дулом вниз. Намокший пиджак Севера потерял городской лоск, и мой старший брат теперь был похож на нормального деревенского парня с сигарой. Пару раз выпустив дым, он поинтересовался:
-Опять дуэль?
-Извини, Север, я гранаты с собой не захватил.
-А-а, значит, сразу застрелишь.
-Не сразу, подожду, пока докуришь. Так что не торопись. Сигара, кстати, не промокла?
Он поморщился и снова затянулся.
-Похоже, Майк, тебе приятно ненавидеть брата.
-Ненавидеть? Мне уж, скорее любопытно.
Он вопросительно приподнял брови.
-Я ни разу не видел заместителя директора, убившего свою сестру.
Север рассмеялся.
-Ты мало общался с директорами, Майк! Они все такие. Но вынужден тебя огорчить, я уже давно уволен. - Он пожал плечами. - Не сдержался полгода назад, сказал одному начальнику, на кого он похож, вот меня и выперли.
-И тогда ты вспомнил про милый дом?
-Не сразу. Сначала, надо было этому начальнику хорошенько объяснить, что я не помойная шавка, которую любой придурок может пнуть в зад. А вот когда полиция стала проявлять лишнее рвение, милый дом мне вспомнился сам. Кстати, насчет черных косточек, я не врал, у Келли поинтересуйся, если он еще жив.
-Выходит, ты обычный преступник.
-Да. Такой же, как ты, мы ведь одна семейка. Но я, в отличие от тебя, хоть делал вид, что могу жить по-другому, даже жениться собирался.
-И что помешало? Нехороший начальник?
-Угадал, Майк. Он, к сожалению, был ее отцом, а мне, чтобы стать зятем, не хватило одной мелочи – статуса землевладельца. Смешно, правда?
Север запустил руку в карман, и я поднял револьвер.
-Фотографию тебе показать хочу. Посмотри, из-за кого я тогда самообладание потерял.
Он достал портмоне и вытащил из него пластиковую карточку. Я не двигался, Север понимающе улыбнулся и метнул пластик в мою сторону. Карточка упала мне под ноги белой стороной кверху. Не сводя с брата глаз, я медленно нагнулся, пальцы зачерпнули песок. Север улыбался, но стоило мне глянуть вниз, как он откинулся на спину, падая за камень и одновременно выхватывая из-за спины огнестрел. Но я выстрелил первым.
За камнем было тихо. Я сделал несколько осторожных шагов. Север лежал лицом к небу, на груди у него расплывалось пятно, но он был жив и смотрел на меня.
-Зря вы уехали из дома, - сказал я.
-В метрополии больше возможностей, – ему было трудно говорить.
-И больше пешек, лезущих наверх.
-Это не шахматы, Майк. Нет черных и белых, все серые, - Север попытался улыбнуться, и из его рта выкатилась струйка крови.
Я кивнул.
-Да, не шахматы, но у нас, здесь, некоторые правила еще сохранились. Зря вы уехали. – В первый раз мне была неприятна тяжесть револьвера. - Прощай, Север!
-Прощай, брат.
Я выстрелил ему в голову.
В руке мешался смятый пластиковый квадрат. Я положил револьвер на камень и расправил карточку, она была чистой с обеих сторон.
Встретить ёлку
Вечером Гранька опять поругался с Антохой, и оба ушли спать обиженные друг на друга. Граня даже не стал сразу уснул. Спор-то вышел совсем глупый – бывает елка, или ее выдумали для маленьких детей. Антохе недавно исполнилось десять лет, он считал себя совсем взрослым и ничему не хотел верить. Больше всего мальчишку обижало, что старший брат не только не сознается в обмане, но еще и придумал, будто, когда был маленький, сам видел настоящую елку. А Граня не мог понять, почему любимый младший брат ему не верит. Дело чуть не дошло до подзатыльников.
Антоха давно уже сопел на лежанке, а Гранька все вспоминал тот далекий праздник, когда отец привел из-за перевала красавицу. Это было больше десяти лет назад, но безудержное ощущение радости, которое охватило его в ту ночь, запомнил очень хорошо. Еще он хорошо запомнил разноцветную заводную карусель, обнаруженную утром под окном, и помнил, как они - тогдашняя детвора - хвалились друг перед другом и взрослыми новогодними игрушками. Елка дарила подарки только детям, это он тоже хорошо помнил. Но никак не получалось сосчитать, сколько ему тогда было лет. Четыре? Пять? Еще Граня помнил, что отец следующие три зимы, как только скалы начинали петь, уходил за перевал, но каждый раз возвращался один. А потом, по осени на пути к дальнему пастбищу он вместе с матерью попал под камнепад, и они с Антохой остались одни. Брату как раз исполнилось три года.
Охотников тогда в деревне было всего двое, кроме отца за зимними змеевками ходил еще дед Мартин. После смерти родителей тот каждую зиму собирался пойти встретить елку, но так ни разу и не собрался, а теперь дед совсем постарел и в лес уже не ходит. Хорошо хоть успел, всему что знал, обучить Граньку.
Дорог из их долины было немного. Все знали тропу к стойбищу уюров в горах, с ними у общины была крепкая дружба. Еще, взрослые мужчины знали путь к реке, по которой каждую весну и осень, вытянувшие счастливый жребий, сплавлялись до ярмарки в Вестене. Эти тропы Граня и сам знал хорошо, кроме того, он уже успел исходить все леса и горные ущелья окружающие их деревню. Но елку встречают в другой стороне, и этот путь, кроме деда Мартина, наверное, теперь уже никто не знал. Вот только дед в последние годы стал заговариваться. Сможет ли он вспомнить и рассказать дорогу?
Гранька и не заметил, как за воспоминаниями в нем окрепло решение самому отправиться за елкой. А когда понял, что все решено, то сразу успокоился, и его потянуло в сон. С наслаждением зевнув, он улегся поудобнее, прижавшись к теплой спине брата, и провалился в мягкую дрему. К вечеру следующего дня над долиной, в которой уже который век пряталась деревня, поплыл тонкий звон, пока еще еле слышный. Это запели сиреневые скалы.
Дед Мартин не подвел, молодые воспоминания сидели в нем крепко, это последние годы стали расплываться в тумане. Тропа, по словам деда, была хитрая. Она постоянно петляла между скал, то пересекая поросшие высокими разлапистыми кодрами низины, то взбираясь на лысые верхушки известковых холмов. Но ориентиры дед диктовал как по писанному. Граня внимательно выслушал их три раза, а потом подумал и попросил повторить еще. Старый Мартин глянул на него с уважением и, стараясь не пропустить ни одной мелочи, повторил. Однако торопиться было некуда, скалы будут петь целый месяц, а дороги, как понял Граня, было от силы дня на четыре. Поблагодарив деда, как полагается благодарить за необременительную, но важную услугу, он попросил пока никому о беседе не говорить.
Сборы были привычными: топор, нож, легкий спальник из меха змеевок всегда наготове, желтые ленты сушеного мяса, пусть не очень вкусного, но питательного, висят в кладовке, снегоступы вещь зимой вообще повседневная. Граня, на всякий случай, проверил самострел и пополнил запас тяжелых стрелок к нему - все-таки дорога незнакомая.
В путь он вышел через неделю, когда стало заметно, что Новогодняя скала в центре деревни светится по ночам. Провожали его братишка, да тетка, которая после смерти родителей присматривала за сиротами и помогала управиться с хозяйством. Куда он направляется, Гранька сказал уже за околицей. Тетка Олина только охнула, прикрыв рот рукой, и тут же заулыбалась, видимо, вспомнив свое. Граня тоже был готов улыбаться весь день, вспоминая какими круглыми и недоверчивыми глазами смотрел на него Антоха, когда понял, что брат уходит за елкой.
Мороз, как всегда под Новый год, был крепкий, но относительно прошлых лет вполне терпимый, дыхание не выжигал. Первый день тропа пролегала по низине, постепенно забираясь в предгорья. Снегоступы размашисто подминали хрупкий наст, идти было легко, и Граня вертел головой, привычно подмечая ленточки следов, оставленные стайками многоногих змеевок, и лунки от длинных ног толонка. Размеренная ходьба располагала к мечтаниям, и под вечер он чуть не прозевал гнездо штарха.
Штарх – зверь жестокий и хитрый, на зиму залегает в спячку, навалив на свое лежбище выдранные с корнем кусты, но сон его чуток. Стоит толонку или человеку пройти неподалеку, как штарх просыпается и выскакивает в надежде поймать неосторожную добычу. После охоты он забирается обратно и снова засыпает. Поэтому и гнездо, спрятанное зимой под снегом, штарх устраивает недалеко от звериных троп, а бывает и у людских.
В последний момент заметив снежный холм с протаянной наверху отдушиной, Граня остановился и медленно снял снегоступы, чтобы случайный скрип не разбудил зверя. Запомнив место, где надо будет свернуть на обратной дороге, он осторожно побрел в сторону. Пришлось делать порядочный круг, да еще потом пробежать лишних несколько километров, уходя подальше. В результате, на первую ночевку он остановился поздно, зато почти дошел до холмов.
Встреча со штархом подстегнула, и через перевал Граня проскочил неожиданно быстро. Под вечер третьего дня пути он вышел на равнины. Перед ним возвышалась стена колоннадного леса. Ровные, гладкие стволы деревьев с пучками хвойных веток на самой макушке, казалось, мели низкое, зимнее небо. Стояли деревья широко, между ними легко могла проехать телега, но горизонт загораживали прочно. Зайди на сотню шагов, и тебя со всех сторон будет окружать одинаковые серые стволы без малейшего просвета.
Идти по такому лесу легко, но и заблудиться просто. Впрочем, этого Гранька не боялся, он прекрасно чувствовал направление - хоть в горах, хоть на равнине. Если бы он знал, в какой стороне находится селение, откуда приходит елка, то, не задумываясь, отправился бы ей навстречу. К сожалению, дед Мартин знал дорогу только досюда, да и какие могут быть приметы в колоннадном лесу? Так что Гранька просто осмотрел окрестности возле тропы, но в сумерках ничьих следов не заметил. Похоже, с последнего снегопада люди здесь не проходили, а может, здесь никого не было все последние десять лет.
Утром, выбравшись из теплого спальника, Граня никуда торопиться не стал. Пока выкапывал сушняк, пока кипятил себе чай и завтракал лентой мяса все тех же змеевок, он раздумывал, что предпринять дальше. Окрестности он успел проверить между делом еще раз, но следов так и не обнаружил, в последние дни здесь точно никого не было. Можно было оставаться на месте и ждать - время еще было. Елка могла подойти сегодня или завтра, даже через три дня еще не было бы поздно, но сидеть на месте скучно, и Гранька решил по-другому. После завтрака он быстро собрал вещи и пошел вдоль опушки леса на юг. Задумка была простая, отойти сегодня подальше, а потом сделать широкий полукруг по лесу и вернуться к тропе с севера.
К месту стоянки он вернулся на следующий день уже по темноте, так никого и не встретив, и не увидев следов человека. Торопливо вытоптав ямку, Гранька забрался в спальник, про себя решив, что завтра повторит обход, но круг сделает поменьше, чтобы вернуться к вечеру.
Прошло совсем немного времени и его разбудил далекий стук, спросонок Граня решил, что это какой-то неизвестный ему местный зверь. Но стук не прекращался, и, наконец, сквозь дрему пробилось, что кто-то колотит по обледенелому стволу. Выскочив на мороз, Гранька торопливо застегнул полушубок и поспешил в сторону звуков. Удары раздавались неравномерно - несколько подряд, потом пауза и снова удары, будто человек уставал и, отдохнув, начинал сначала.
Первой Граня высмотрел старушку, которая темным пятном сидела прямо на снегу и, держа палку одной рукой, стучала по дереву. Глаза на закутанном в толстый платок лице были закрыты, но и по позе было понятно, как сильно она устала и замерзла. Подойдя вплотную, он разглядел, что она не одна, что к ней прижимается ребенок. Тот сидел рядом, уткнувшись головой ей в бок, и Граня видел только пятнистую детскую шубку.
Старушка не почувствовала его присутствия, пока Гранька не тронул ее за плечо:
-Бабушка, хватит!
-Достучалась, - она открыла глаза и устало улыбнулась. – Мальчик, ты живой? Или снишься?
-Живой я, живой. Подождите, не засыпайте, я скоро.
Идти они уже не могли, а унести их Граньке не хватило бы сил, да и не требовалось. Припустив назад по своим следам, он добежал до стоянки, в один момент скидал в котомку вытащенные накануне вещи и побежал обратно. Труднее всего оказалось, устроить бабушку в спальник, сама она еле двигалась, да еще цеплялась за ребенка, стараясь положить его вместе с собой - это была девочка. С девчонки Граня стащил промерзшую насквозь шубку и, растерев, запеленал в свою. Хорошо хоть унты у этой странной пары оказались теплые.
Малышка, когда он стал ее тормошить, разлепила сонные глаза и очень серьезно вгляделась ему в лицо.
-Ты елку встречаешь? - Гранька кивнул, продолжая тереть ей руки, разгоняя кровь. Девочке кивка хватило, и она, чуть улыбнувшись, снова закрыла глаза.
Устроив их, Граня занялся костром, надо было сварить целебный отвар, да и самому теперь нужен был огонь, чтобы до утра не замерзнуть. Он очень боялся уснуть, поэтому постоянно вскакивал, отбегал, прогоняя дрему, в лес и выкапывал еще охапку сушняка. Ночь прошла тяжело – мороз окреп. Накинутая на плечи шубка девочки грела мало, Гранька не понимал, как в такой одежде можно зимой уходить из дому. Может, они убегали от кого-то, или чего-то? Хорошо, что в колоннадном лесу ветер не забирается вглубь, гаснет на самой окраине, иначе костер бы его не спас. Под утро он все-таки задремал и вздрогнул разбуженный вопросом:
-Эй! Спаситель, ты куда мою внучку спрятал?
Граня очнулся. У старушки оказался молодой звонкий голос, да и, отогревшись за ночь, она и выглядела моложе.
-Вон спит. – Гранька махнул рукой в сторону снежного бугра у ствола колоннадного дерева и встал, разминая закоченевшие ноги.
Девочку из-под Граниного полушубка совсем не было видно, к тому же ночью он нагреб на нее снег. Старушка зашевелилась, выползла из спальника и, пригнувшись, разглядела место, на которое показал Граня.
-Живая ли?
-Дышит, вон парок поднимается.
-А чего ты ее ко мне не положил?
-Не влезли бы вы вдвоем, мелкий у меня спальник. А вас я бы в свою шубу не завернул.
Бабушка зябко потерла руки, глубоко носом попыталась вздохнуть утренним воздухом и тут же закашлялась. Граня озабоченно нахмурился, похоже, блуждания по зимнему лесу без последствий не обошлись.
-Сейчас, еще отвару вам приготовлю.
-Спасибо тебе, спаситель, - просто проговорила бабушка. – Как тебя зовут-то?
-Гранька.
-Граня? А меня зови бабушка Марлона.
-Хорошо бабушка. Скажите лучше, как вы сюда попали в самые морозы, да еще с малышкой?
-На праздник мы торопились, Новый год встречать. Теперь вот, думаю, не зря ли?
Граня внимательно посмотрел на нее, стараясь воскресить свои детские воспоминания о красавице, что приходила к ним под Новый год и дарила праздник.
-Вы елка? – недоверчиво спросил он.
-Да нет, сынок, мне бог не дал. Елка у нас она, - и бабушка кивнула головой в сторону сугроба с девочкой. – Мать у нее была елкой, и ей передалось. Она меня сюда и привела, куда вот дальше не знаю.
Граня радостно заулыбался.
-Так я вас и встречаю! У нас уже десять лет елки не было. – Потом он тоже обеспокоено оглянулся на девочку. – А она не маленькая?
-Не волнуйся, сынок, справится. Я-то елкину силу знаю. Нам лишь бы дойти.
Гранька, не стесняясь, разглядывал девочку, когда они ее разбудили к завтраку. Елку его воспоминаний она совсем не напоминала. Лет ей было девять - десять, если и младше его Антохи, то ненамного. Узкое, слегка неправильное лицо, тонкий рот с опущенными вниз уголками, впрочем, это может быть от болезни, длинный узкий прямой нос и глаза - большие, но поставленные заметно наискосок. Волосы у девочки были светло-рыжие и очень тонкие, готовые развеваться от малейшего ветерка. И еще, несмотря на ее чистую, очень бледную кожу, Граня почему-то был уверен, что летом она вся покрывается веснушками. Красавицей он ее бы не назвал, но, разглядев лицо, был уверен, что оно не забудется никогда.
Радовался Гранька рановато, елка, которую звали Халинкой, приболела серьезно. Девочка постоянно кашляла, и даже на взгляд было видно, что у нее жар. Отвар из трав, которые летом собирала тетка Олина, немного помогал, но не надолго. Тем не менее, сидеть на месте было нельзя, еще несколько таких ночей и Граня может свалиться сам, а это значит погибнут все. Сначала он даже решил отвести их назад, в деревню Коржик, где они жили. Но, со слов бабушки Марлоны, они шли сюда неделю, к тому же вела Халинка, а бабушка дороги не знала. Получалось, что идти надо на перевал.
Девочка шла с трудом, приходилось часто останавливаться и отдыхать. Граня помогал ей как мог. В конце концов, как только они выбрели из леса и ступили на горную тропу, где было меньше снега, он посадил Халинку на плечи и понес. Так дело пошло быстрее, но скоро стала отставать бабушка. Она лучше прятала свою болезнь, пытаясь не задерживать движение, но сил не хватало. За день они пробрели чуть ли не в два раза меньше, чем Гранька пробегал один.
Еще хуже, что к вечеру он сам вымотался основательно, вроде и немного веса в девочке, а все-таки. Да и идти приходилось в гору. Но сидеть было некогда, перед сном требовалось поесть горячего, напоить отваром бабушку с внучкой, а главное, нужно что-то придумать с ночевкой. Еще одна ночь, сидя у костра, и он тоже завтра далеко не уйдет. Старушка старалась помочь, сколько было сил – ну, хоть у костра его заменила.
За возней бабушка Марлона стала рассказывать о себе, но получалось больше про внучку. Мать елки - Стазя, дочка бабушки, на следующий Новый год после того, что так запомнился Граньке, как обычно отправилась на праздник и назад не вернулась. Что случилось, никто не знал. Осталась на руках у бабушки внучка, только-только вышедшая из грудного возраста. Граня немного удивился, выходило, что елка все-таки постарше Антохи. Отца у нее никогда не было, не сложилось у Стази с семьей. То, что девочки передался дар матери, стало заметно ближе к пяти годам. Девочка под Новый год становилась беспокойной, пыталась куда-то уйти. На новогоднюю ночь она забивалась в дальний угол и во всеобщем веселье не участвовала, да и новогодних подарков у нее никогда не было.
Судьба не дает елке приносить радость в том месте, где она живет. Новогодней скалы в деревне Коржик не было, и елка, которая приходила из соседнего села, расцвечивала на праздник стоящий в центре деревни огромный, заросший от старости разноцветным лишайником миритон. Халинка к нему старалась близко не подходить. А в этом году бабушка поняла, что больше удержать внучку не сможет, и решила отправиться с ней. Вместе они почти дошли до холмов за колоннадным лесом - внучка показывала дорогу, а бабушка шла следом и помогала девочке, пока у обоих не кончились силы. Им очень повезло, что зима случилась на редкость теплая, даже новогодний мороз позволил ночевать в лесу без спальника и остаться в живых.
-А Халинке самой нравится ее дар? – поинтересовался Гранька.
-Не знаю, - бабушка Марлона оглянулась на внучку, - не говорит. Молчунья она у меня.
Девочка, слабо улыбаясь, смотрела на них, но в разговор не вмешивалась.
На ночь Граня распорядился так: спальник, как не было жалко, пришлось с одной стороны надрезать, чтобы в нем могли поместиться и бабушка, и внучка. Разрез он заткнул снятыми с них шубами из меха домашних плавунцов. Этих животных он никогда не видел, только слышал, и если уж честно, мех у них был жидковат, со змеевками не сравнить. Жалко, что его собственный полушубок оказался коротковат, пришлось на ночь поглубже зарыться ногами в снег. Конечно, к утру снег подтаял, кожа штанов отсырела и моментально задубела на горном ветру. Но так они все смогли поспать, и никто не замерз.
Следующие дни в памяти у Грани остались урывками, в основном монотонное переставление снегоступов, да постоянная боязнь, что девочка не удержится и свалится с него. Бабушка Марлона уже на второй день совсем выдохлась. Граньке приходилось уходить вперед, оставлять девочку и возвращаться за старушкой. Нести ее он не мог, сил не хватало, и приходилось тащить под руку, а это в известковых холмах не везде получалось. Но все-таки за три дня они выбрались на перевал, и дальше дорога пошла под гору.
Может, они бы и добрели, но ночевки в колоннадном лесу сказались, в конце концов, и на старушке, как она не пыталась сопротивляться болезни. Утром бабушка Марлона не смогла встать, с трудом выпила отвара и провалилась в забытье. Граня соорудил из вырубленных жердей и спальника волокуши и потащил их дальше на себе. Иногда он тащил на волокушах и бабушку и Халинку одновременно, иногда относил девочку вперед, а потом возвращался за старушкой. По большому счету, это ни на что не влияло, но Граньке требовалось какое-то чередование действий, чтобы не утонуть в равнодушии и не упасть от усталости. Он чувствовал, что у него самого поднимается жар, и рвался вперед, как мог.
Бабушка Марлона, иногда выныривала из забытья и молча слушала, как Граня врал, что идти осталось недалеко, всего полдня. Только раз, когда он скатился с крутого склона и выронил волокушу, она сказала: "Халинку жалко. Она даже не успела постоять в центре деревни, даря праздник. Хоть бы ты добрался, сынок". В ответ он только упрямо замотал головой и сильнее уперся в снег, вытаскивая волокуши из ложбины.
Скоро бабушка перестала приходить в себя, и Граня понял, что они не дойдут. Когда-то крепкий спальник за два дня пути по каменистым холмам изодрался так, что уже совсем не удерживал тепла. Еще одна ночевка в лесу будет для Халинки и ее бабушки последней. Во второй половине дня он добрался до места своей первой стоянки на пути через перевал. Останавливаться, чтобы поесть Гранька не стал, только напоил больных оставшимся холодным отваром. До вечера уйти далеко не удалось, горы кончились, и теперь дорога лежала по низине, в которой снега намело изрядно. Волокуши проваливались глубоко, и тянуть их стало гораздо тяжелее.
Граня по привычке, сквозь усталость сковавшую мышцы, развел костер и сидел рядом, бездумно подкидывая в огонь ломкие веточки. Завтра он, скорее всего, останется один и побредет в деревню. Хорошо, если его самого по дороге не уложит лихорадка. Можно, конечно, тащить волокуши всю ночь, но для Марлоны и Халинки разницы никакой, да и далеко уйти он не сможет. Скорее всего, упадет, пройдя несколько километров, и останется в этом лесу вместе с елкой и ее бабушкой.
Еще можно побежать за помощью в деревню. Налегке Гранька добежал бы до нее к утру, даже в своем нынешнем состоянии, и уже к вечеру следующего дня он бы вернулся сюда с соседями. Но все, что сможет сделать запоздавшая помощь, это похоронить два замерзших тела. Оставлять в лесу больных, в беде было против закона и всех правил, но сидеть и ждать, просто смотреть, как они помирают, Граня не мог. Преодолевая себя, он встал и застегнул на ногах снегоступы. Ночь была звездная, света в лесу хватало и, судя по окрепнувшему морозу, до Нового года оставалось один – два дня.
Бежать без ноши последних дней было легко. Гранька постепенно набирал скорость, входя в охотничий ритм. От бега ветер обжигал лицо, и пришлось застегнуться по самые глаза. "Все поймут, - твердил он себе. - Все поймут, что я ничего не мог сделать. Не оставаться же умирать с ними. Ведь бывает же чудо, вдруг они останутся живы. Ну, а если не судьба, то все поймут. И Антоха поймет". Граня вспомнил недоверчивые глаза брата, которыми он провожал его за елкой. От этого воспоминания защипало глаза, и сбилось дыхание. Гранька остановился и рухнул от бессилья на снег, зарыдав в голос. Давно не позволял он себе такого, но сейчас было все равно.
Прорыдавшись, он встал и упрямо повернулся к деревне. "Ну и пусть говорят, что хотят. Пусть я буду всю жизнь мучаться. Мне нельзя умирать, у меня брат!" Взгляд его мельком скользнул по окрестности и Гранька сообразил, куда прибежал - чуть опять не наскочил на берлогу штарха. Повернувшись, чтобы обойти опасное место, он остановился. В голове зародилась сумасшедшая мысль – в гнезде у штарха тепло, так рассказывали уюрские охотники. Если туда перенести бабушку и Халинку, то с ними за сутки ничего не случится, и помощь успеет. В такой берлоге можно любой мороз пересидеть. Но чтобы освободить гнездо, штарха надо убить. Граня снова уселся на снег и задумался.
В одиночку одолеть такого зверя трудно, почти невозможно, об этом только в легендах, да охотничьих байках рассказывают. В их деревне убивать штарха, когда он селился недалеко, мужики ходили чуть ли не всей общиной, и то без жертв бывало не обходилось. Уюры, Гранька знал, иногда охотились на него, но тоже не в одиночку, обычно собирался отряд в пять – шесть опытных охотников, которые заманивали зверя в ловушку.
Штарх на голову выше любого человека, плоское тело раза в четыре шире и все заросло толстой густой шерстью. Шерсть перепутывается так, что ее даже самострел не прошибает. То есть, пробить может, но только поцарапает и разозлит зверя, хотя злить его и так уже некуда. Когда он разводит в стороны ловчие лапы, то кажется квадратным, как ковер с острыми когтями. Снизу туловище штарха опирается на четыре короткие толстые лапы, которые помогают ему стоять вертикально и прыгать на добычу. Еще больше прыжку помогает толстый голый хвост. У основания он такой же широкий, как и само тело, и защищен роговыми пластинами, потом быстро сужается и тянется длинным тонким хлыстом, который может до кости разрубить ногу или даже отрубить руку. Маленькая лысая голова штарха закрыта плотным роговым наростом, охватывающим ее со всех сторон. Шесть мелких глаз расположены прямо на черепе, и даже если умудриться попасть в них, стрела застрянет в кости. Прыгать штарх может метров на двадцать. Огромным толстым одеялом валится он на жертву и рвет ее ловчими лапами и зубами. Убить из самострела штарха все-таки можно, но только, если стрелять ему в пасть. Хорошо, что во время охоты он разводит свои четыре челюсти так, что за ними головы не видно.
Вырубив длинную жердь, Гранька снял снегоступы и осторожно двинулся в сторону берлоги. Без снегоступов убегать по колено в снегу, конечно, страшно, но требовалось не просто убежать, а подманить зверя к себе и успеть залезть на дерево. Может быть, штарха удастся ранить, и он не сможет гоняться в полную силу.
Подкравшись поближе, Граня огляделся, высматривая подходящие деревья и прикидывая, куда придется убегать. Дальше оттягивать рискованную охоту смысла не было. Лаз в берлогу обнаружился со стороны деревни. Встав перед ним и вложив в самострел тяжелую стрелу, он быстро проговорил слова трудного, но необходимого начинания и, не раздумывая, со всего размаха вогнал жердь в берлогу. Томительную секунду ничего не происходило, а дальше Гранька отчетливо увидел, как снег над лазом медленными комками разлетается в стороны, и из дыры, обгоняя снег, вырастает и разворачивается мохнатая туша штарха. Зверь развернулся в стойку, даже не выйдя из берлоги полностью. Зато пасть была развернута, как Граня рассчитывал, и он выпустил в нее первую стрелу.
Ему не повезло, штарх рухнул одновременно со щелчком тетивы, и стрела, чиркнув по роговой голове, отлетела вверх. Гранька развернулся и бросился в сторону, услышав хруст, он резко сменил направление, и за его спиной грохнулась о снег плоская туша штарха. Начался безумный бег с нелепым задиранием ног. Все происходило в одном и том же порядке – сухой треск хвоста, прыжок зверя, смена направления и удар тела позади. Единственное спасение, когда убегаешь от штарха, вовремя услышать, как он перед прыжком щелкает пластинами на хвосте, и успеть свернуть, уйти с линии прыжка. В какой-то момент подвернувшаяся ветка рванула из рук самострел, и Граня остался без оружия. Наконец, удалось немного оторваться и вскарабкаться на дерево. Удар зверя о ствол чуть не стряхнул его на землю. Перехватившись попрочнее, Гранька посмотрел вниз и, успокоившись, постарался отдышаться.
Под деревом штарх, поняв, что жертва вне досягаемости, не спеша усаживался в ловчую позу. Он опять встал на задние лапы, а передние развел во всю ширину, демонстрируя длинные острые ножи загнутых когтей. Морда вытянута вверх, широко раскрытые челюсти скрывают голову. Основание хвоста штарх подвернул под себя и напоследок потихоньку подтянул и спрятал тонкий конец, который легко отморозить.
Все было, как Граня и рассчитывал, сейчас он мог бы выпустить в пасть мохнатому чудовищу весь десяток тяжелых стрел и ни разу бы не промахнулся. Вот только самострел валялся в сугробе, метрах в пятидесяти. Ждать, что зверь уйдет - бесполезно, штарх просидит всю ночь, дожидаясь, когда добыча замерзнет и свалится вниз. Хорошо еще, что зверь не умеет прыгать вверх. Гранька немного отдышался и присмотрел длинную ветку на противоположной от зверя стороне дерева.
Надо было постараться спрыгнуть как можно дальше и снова метаться по лесу, стараясь подобрать самострел, и уже с оружием спасаться на дереве. Ветка кодра была длинная, но, конечно, не длиннее прыжка зверя, и чем дальше по ней пробирался Граня, тем больше она гнулась, пригибаясь к земле. Штарх, не видя жертвы, забеспокоился и, елозя хвостом и задними лапами, постарался выползти из-за ствола. Хрупкая на морозе ветка предупреждающе затрещала под Гранькой, - придется прыгать на землю гораздо ближе к зверю, чем он рассчитывал.
Цепляясь за верхние сучья, Граня попытался сдвинуться еще немного и сквозь треск ломающегося под ним дерева услышал щелчок хвоста. Штарх прыгнул! Гранька судорожно оттолкнулся от падающей ветки, стараясь удержаться за тонкие сучья над головой. И рухнул на спину пролетающего под ним штарха. Вбив своим весом зверя в снег, Граня моментально вскочил и бросился в сторону, следовало использовать удачное падение до конца. Штарх из-за злополучного прыжка приотстал и теперь гнался длинными ныряющими движениями, чтобы приблизиться на ловчее расстояние. Граня успел подхватить самострел, а дальше снова начались постоянные рывки по сторонам, чтобы ускользнуть от широко раскинутых лап зверя. Оторваться удалось и на этот раз, хотя, когда Гранька уже лез на дерево, зверь чуть не зацепил его.
Сейчас все было, как и задумывалось. Он на дереве с самострелом, штарх сидит внизу, задрав морду и широко раскрыв пасть. Отдышавшись, Граня вложил первую стрелу. Зверь упал после четвертой, которая следом за остальными ушла в открытую пасть и исчезла внутри. Тонко заскрипев, штарх рухнул на спину, ловчие лапы как были, так и остались широко разведенными в стороны. Освобожденный от тяжести тела, тонкий кончик хвоста развернулся, раскинувшись на снегу. Все получилось, но вместо радости удачи на Граньку навалилась усталость. Он с трудом сполз с дерева и, стараясь на всякий случай не приближаться к туше штарха, побрел к берлоге.
В берлоге было тепло, и стояла страшная вонь. Присыпав вход, Гранька отправился за больными. С бабушкой Марлоной было плохо, от жара она раскидала шубы и успела основательно померзнуть. Пришлось, прежде чем отправиться в путь, растирать ее снегом. Про Халинку Граня ничего решить не смог, она дышала и жар ее тоже мучил, но лежала не двигаясь. Дотащить их до берлоги оказалось не самым сложным, Гранька больше намучался, затаскивая безвольное тело бабушки в узкий лаз, да и в берлоге не хватало места, чтобы развернуться.
Гране хотелось отдохнуть, полежать в тепле, но надо было идти за помощью. Халинка начала бредить, уговаривая кого-то поторопиться и обещая, что скоро она все исправит. Его и самого лихорадило, в теле уже чувствовалась болезненная слабость. Вряд ли он сможет дойти до деревни, если останется в берлоге до утра. Когда ночь перевалила за середину, Гранька отправился в путь. Дорога через лес в памяти не осталась. Он помнил, что дошел до деревни, когда было уже светло, помнил, как постучался в дом к тетке Олине, помнил, что потом сидел на лавке, ожидая, когда соберется отряд идти на выручку.
Всю обратную дорогу его несли. Разумнее было напоить парня отваром и уложить под одеяла, но показать, где остались больные спутники, кроме него было некому. Закутанный в одеяло на широких носилках он раскачивался между сном и явью. Время от времени его тормошили, и он показывал, куда идти дальше. Немного помогали держаться в сознании корешки, которые сунула ему тетка Олина. Окончательно провалился он в беспамятство, только услышав крики, – "Здесь они! Живые!".
Проснулся Гранька дома, в своей постели. В комнате было темно и пусто, с улицы доносилась громкая мелодия поющих скал, в которую уже вплетался рокот праздничных тамтамов. Сквозь узкие замерзшие окна прорывались отблески небесных сполохов. Похоже, наступала новогодняя ночь. Он вытащил из-под одеяла босые ноги и опустил их на прохладный пол. В кухне кто-то гремел посудой, и Граня направился туда. В теле еще сидела слабость, но дышалось легко, болезни не ощущалось, либо она не смогла справиться с его крепким организмом, либо он уже выздоровел.
На кухне тетка Олина перебирала миски. Самые яркие и праздничные она протирала полотенцем и откладывала в сторону. Увидев, появившегося в дверях Граню, тетка улыбнулась:
-Выспался, герой?
-Да, тетушка, спасибо. А где все? Где Антоха?
-У Новогодней скалы, конечно. Тамтамы слышишь?
-А бабушка Марлона? Елка? Они же болеют?
-Да, Граня, давно у нас не было настоящего Нового года. Даже ты забыл. Когда в Новый год приходит елка, больных в деревне не бывает. Любая хворь уходит.
-А у ней, у елки?
-Значит и сама тоже выздоравливает. Ты, поди, голоден?
Граня прислушался к себе и кивнул.
-Ну, так одевайся, и пойдем. Столы на площади давно уже накрыты. Вся деревня там, только мы с тобой застряли.
Оделся он быстро, тетушка его праздничную одежду заранее разложила на лавке. Все было заботливо отглажено и согрето. Выйдя на крыльцо и вдохнув морозный воздух, он удивленно снял рукавицу и пошевелил пальцами. Морозец стоял легкий, совсем не похожий на новогодние холода. Тетушка Олина заметила его недоумение:
-Это все елка, сынок. Мороз на сегодняшнюю ночь остался в лесу.
Обычно темное небо сегодня освещало землю мягким желтоватым светом, сквозь который продолжали пробиваться огоньки звезд. Из центра небесного купола неровными, ломаными кругами разбегались разноцветные бесшумные зарницы, потихоньку истаивая и теряясь в темноте закрывающей горизонт. Гранька, оглядев мерцающее небо, радостно рассмеялся и припустил по переулку вдогонку за тетушкой. Выйдя на пригорок перед площадью с Новогодней скалой, он остановился. Здесь, действительно, собралась вся деревня. Полукругом стояли накрытые столы, украшенные ветками кодра с вплетенными в них разноцветными лентами, с дымящимися котлами и праздничными мисками. Семьи сидели вперемешку, кое-где виднелись мохнатые шапки гостивших уюров. Чуть в стороне устроилась группа лучших барабанщиков деревни и, сменяя друг друга, плели замысловатый ритм, сопровождающий песню скал.
Мельком обежав площадь, Гранин взгляд остановился на Новогодней скале. Камень мягко светился, от основания, от земли до острой макушки скалы пробегали цветные полосы света. Они срывались с острия и их подхватывали сполохи, разнося краски по всему небу. Музыка поющих скал и игра света подчинялись одному ритму, деревенские тамтамы умело вплетались в эту мелодию, превращая ее в торжественный людской мотив. На выступе скалы, на высоте человеческого роста стояла Халинка.
Сейчас она была Елка, безумно красивая непривычной, чужой красотой. Слегка прищурившись, она вглядывалась вдаль, но что она видела, Граня даже не пытался представить. Шубка на ней была расстегнута, шапки на голове не было, руки немного разведены в стороны и развернуты ладошками к деревне. Кольца света, пробегавшие по скале, окрашивали ее лицо в мягкие тона, но сквозь это разноцветье в лице елки проглядывал и собственный, нежно-зеленый свет. Так, не шевелясь, она простоит всю ночь, пока потихоньку не замрет веселье, и не начнут убирать столы.
Долго любоваться помешал Антоха. Он вынырнул откуда-то сбоку и со всего размаха влепился Граньке в бок, чуть не своротив брата в сугроб.
-Смотри, елка! Елка! – Антоха смеялся восторженным щенячьим смехом. – Ты привел! Спасибо! Я люблю тебя, Граня! – и вывернувшись из-под руки брата, он унесся к кучке детворы, устроившей какую-то веселую кутерьму под Новогодней скалой.
Теперь и Граня присмотрелся, кто и где сидит за столами. Долго искать не пришлось, молодые парни и девушки собрались с левой стороны. На него оттуда уже поглядывали, и он не стал раздумывать, сорвался с места и легко побежал к друзьям и к девичьим лукавым взглядам.
Праздник затих только под утро, когда небо исподволь вернуло себе черную глубину и тут же начало светлеть, растворяя последние звезды.
На следующий день деревня просыпалась медленно. Гранька встал к обеду и первым делом посмотрел под окно, там стояла раскрашенная самокатная коляска – для Антохи. Подарок был один, и Граня в улыбке чуть дернул уголками рта. Все верно, елка признала его взрослым, а игрушки дарят только детям. Антоха и уставшая елка-Халинка продолжали сопеть на печке.
На кухне Граньку поджидала бабушка Марлона.
-Завтракать будешь?
Он солидно кивнул и пошел умываться.
Поедая теплые оладьи, испеченные с утра заботливой тетушкой, Граня слушал легкую болтовню, которая ответа от него не требовала. Бабушка Марлона нахваливала их деревню, радовалась приветливости людей, которые здесь жили. Попозже, когда он прихлебывал вторую чашку ароматного чая, она заговорила о более важном.
-Нам с Халинкой придется у вас задержаться, пока морозы не спадут. А то ведь, не дойдем мы.
-Конечно, - Граня отставил чай, - живите хоть до весны, а то хоть совсем оставайтесь. Места у нас хватит, и елке не надо будет никуда в морозы ходить. – Загорелся он новой мыслью.
-Не все так просто, сынок, елки не живут там, где они дарят праздник. Да и дом у меня, хозяйство. Соседи, конечно, присмотрят, но не вечно же. Так что, как морозы спадут, мы пойдем к себе. – Бабушка немного помолчала. – Я, тебе, не только это хотела сказать. Что на улицу не выгоните, я и так не сомневалась.
Она опять замолчала, Граня терпеливо ждал.
-Не придем мы к вам на следующий год, – наконец решилась бабушка Марлона. – Маленькая Халинка еще, а мне этот путь второй раз не одолеть. Я уж не знаю - хитростью, силой ли, но не пущу ее никуда, пока не подрастет. Вот лет пять пройдет, и тогда решать будет сама.
Граня подумал, подвигал по столу чашку горячего чая, собирая в себе слова. Ничего складного не придумывалось, и он просто постарался говорить потверже:
-Это ничего, бабушка. Мы вспомнили, что такое настоящий Новый год, и теперь не скоро забудем. За это напоминание - сердечное вам спасибо. А через пять лет я Халинку встречу. Мы вместе с Антохой встретим. Мне кажется, дорогу, по которой идут встречать елку, должен узнать не только я.
Граня улыбнулся и не стал добавлять, что за перевал он будет ходить каждый Новый год. Это ведь и так всем понятно.
Игры с Карой
-Три миллиона жизней – это плата за независимость?! Этим мы спасаем компанию от госконтроля?
Доктор Годис был растерян. Его можно понять, пятнадцать лет он занимался проектом. Его идеи позволили нам пройти путь от теории до действующей галактической сети и самого высокого рейтинга за всю историю туристического бизнеса. Мне тоже решение далось не легко. Восьмая часть прибылей корпорации Маккито псу под хвост. Но постановление Законодательного совета «О допустимом вмешательстве в сознание высших животных» вступает в силу уже завтра, и оно полностью перечеркивает всё, чем до сегодняшнего дня занималась «Сафари внутри». Удачный бизнес. Но он у меня не единственный и не самый крупный, так что придется компанией пожертвовать, чтобы у федеральной инспекции не было повода сунуть нос в наши лаборатории. Иначе от госопеки точно не открутиться.
Мы слишком расслабились и теперь нужно платить. Что-то, возможно, удастся спасти, у нас накопилось достаточно записей, чтобы предложить желающим виртуальное шоу. Замена так себе, аналитики прогнозируют падение прибыли на семьдесят пять процентов. Останется только четверть! Конечно, со временем мы организуем нелегальную сеть, так сказать, старые услуги по новым ценам. Но доктор Годис для такого бизнеса не годится. Ему, вообще, лучше не знать лишнего.
Я до последнего надеялся, что удастся протолкнуть нужные нам поправки, или хотя бы отодвинуть дату начала действия нового закона. Увы, перекупленные «зеленые» подняли такой массированный вой, что Законодательный совет не смог их игнорировать. Кстати, аналитикам надо было бы это предусмотреть. Для Брендани с его «Дикими турами» мы давно как кость в горле. Еще бы, дикие планеты, содержание турбаз, транспорт, реклама, страховка несчастных случаев – прибыльность у него на уровне пяти-шести процентов, против наших сорока при демпинговых ценах. К тому же мы нагло пользовались мозгами их охотничьих трофеев, Брендани это не могло не злить. А всего лишь надо было вовремя сообразить, что охотников в мире гораздо меньше, чем желающих ничем не рискуя почувствовать себя загнанным зверем. Психов всегда больше.
-Вы не слушаете меня.
-Ну, почему же, доктор. Я понял, что вы мне сказали. Технически невозможно вывести матрицу из сознания реципиентов за одни сутки. Так? Но, как я понял, вполне возможно просто отключить связь, и нашим клиентам это практически не повредит. Почти тоже самое происходит с ними в финале тура. Небольшой стресс, легкий шок – собственно за этим они к нам и обращаются. Конечно, наиболее строптивые могут подать иск, но мы ведь предусмотрели в контрактах форс-мажор, связанный с действиями правительства? Так о каких жизнях вы говорите? Мы всего лишь теряем три миллиона матриц.
Впрочем, теряем мы даже меньше. Несколько сотен тысяч клиентов за эти сутки завершит свой тур естественным путем, но точные цифры, в общем-то, значения не имеют.
-Мистер Маккито, я вас умоляю, надо спасти людей. Оставить работающую матрицу, значит оставить душу человека в теле животного. – Годис больше не размахивал руками, он угрюмо смотрел на меня через длинный стол, явно потеряв надежду убедить, и лишь из чувства долга продолжал выкладывать доводы, которые я знал даже лучше его. – Теперь это будут уже не совсем животные.
-Доктор, давайте без мистики. Вы же сами руководите исследованиями. Да, поведение животных меняется, но до сих пор никаких следов личности доноров в реципиентах с подсаженной матрицей нам обнаружить не удалось. Ведь так? или вы от меня что-то скрываете?
-Что вы! Но исследования ещё не завершены, и я убежден, что у нас нет результатов только из-за несовершенства методики.
Мне послышалась в зазвеневшем голосе Годиса неуверенность, и я продолжал вопросительно молчать. Доктор нервно сглотнул.
-С экспериментами пока все так, как вы говорите, мистер Маккито, просто у меня есть личные мотивы. – Доктор опять запнулся. – Понимаете. Один из клиентов моя дочь.
Вот теперь Годис смог меня удивить.
-Доктор, простите, но я не совсем понимаю. Ваша дочь погибла полгода назад. Мы все вам сочувствуем, я лично был на похоронах. Объясните, как она смогла оказаться среди наших сегодняшних клиентов?
-Перед смертью Зана помогала мне в исследованиях, и была одним из доноров. Мы всегда экспериментируем со своими матрицами. Она так мечтала своими глазами увидеть планету с живой природой, а я держал её в лаборатории. А после того как она…, после аварии я решил показать ей, хотя бы не самой, а её матрице. Это же никому не мешало! Я нашёл для неё самое безопасное место. Прошу вас!
Теперь все понятно. Мы до сих пор не умеем снимать с матрицы копии, и, оборвав связь, Годис теряет матрицу своей дочери.
А с каким воодушевлением он вещал мне про потерянные души. Я уже начал подозревать, что Брендани сумел перекупить нашего гения.
-Доктор, вы же ученый. Где логика? Допустим ваши предположения верны, тогда ваша дочь жива именно сейчас, когда её матрица имплантирована в живой организм, а не когда она лежит в холодной кювете с расплавом. Так что, будьте добры, отключите связь вовремя, отпустите свою дочь на свободу. И всех остальных тоже.
Глядя на бредущую к дверям согнутую спину, я решил, что за Годисом стоит какое-то время присматривать. Как бы наш доктор не натворил глупостей.
Большое поле около реки одним боком взбиралась на невысокий обрыв, а его противоположный край сливался на горизонте с низкими зарослями, укрывшими следы давнего пожара. В ширину поле было значительно меньше, и расстояние от леса на вершине пологого холма до чащобы, покрывающей низину, не превышало четырехсот метров. От края до края поле покрывала высокая трава с крупными жёлтыми метелками, которые волнами раскачивались вслед за порывам ветра.
Кара шла не скрываясь, просто она с детства привыкла ходить на полусогнутых лапах, а тело ее само инстинктивно раскачивалась в одном ритме с метелками. Даже черный окрас не мешал зверю прятаться в жёлтой траве. Тугие мышцы непрерывно перекатывались под кожей, и лоснящаяся короткая шерсть отбрасывала неясные блики, которые позволяли Каре растворяться в любом окружении. Она легко пряталась на жёлтом поле, в лесу среди переплетения ветвей и яркой листвы, и даже на серой каменной осыпи затаившейся зверь казался обычным тёмным провалом.
Кара никуда не спешила. Она была сыта и хотела поиграть, сильное тело требовало движения. Ничего нового возле тропы, ведущей по краю охотничьей территории, не появилось, на обычные запахи и шум леса она внимания не обращала. Любопытство подталкивало её свернуть с привычного маршрута, и Кара все чаще поглядывала за реку. Там лежали земли двуногих - шумные и слабые поодиночке звери, но опасные, когда собираются в охотничьи стаи.
Граница проходила по реке. Мягкие лапы зверя осторожно примяли траву на краю обрыва, и, вытянув длинную шею, Кара осмотрела высокие деревья на противоположном берегу. Под обрывом темнел один из многочисленных омутов. Вся лесная река была цепью омутов соединяющихся узкими протоками и мелкими перекатами. Перейти на тот берег не замочив лап можно было в десятке мест, и Каре это нравилось.
На другом берегу ничего интересного не происходило, и зверь направился вдоль обрыва вниз, туда где река делала петлю. Этот небольшой выступ чужого берега Кара считала ничейным и время от времени туда приходила. Двуногие там тоже бывали, иногда они оставляли в этом месте часть своей добычи, а иногда кто-то из них оставался там умирать. Двуногие никогда не защищали оставленное, и это несколько раз выручало Кару в дни неудачной охоты.
Вскоре зверь дошёл до переката. Из реки выступали многочисленные верхушки каменных валунов, одно из самых удобных мест, чтобы перебраться на тот берег. Кара осторожно выскользнула из зарослей на крупную гальку, сделала первый прыжок на теплую плоскую макушку торчащего из воды камня и замерла. На той стороне реки лес отодвинулся от воды, освободив небольшую тесную полянку. В ее центре возвышался толстый ствол засыхающего, сломанного бурей дерева. Верхушку давно унесло половодьем, а крепкий комель с обломками толстых сучьев наверху остался. Удобное место поточить когти и показать охотникам, что у леса за речкой есть свой хозяин.
Полянка была занята, там, тесно прижавшись к стволу, стоял двуногий. Кара пригнулась, широко раскрыла пасть, показав острые черные клыки, и угрожающе зашипела, она была готова защищать свое право бывать здесь. Подождав немного, зверь подобрался и легко запрыгал по каменным верхушкам, настороженно замирая после каждого прыжка. На берегу Кара припала грудью к земле, прижала уши и снова угрожающе зашипела, гибкий хвост метнулся из стороны в сторону. Чужак не шевелился.
Плавно переступая на согнутых лапах, зверь приблизился к двуногому и пошёл по кругу. Одним глазом Кара косила в сторону леса и принюхивалась. Опасности не было, двуногий, пахнущий кислым запахом страха, был один. Она подошла вплотную, чужак был опутан гибкими лианами и тяжело дышал, голова его свисала на грудь, глаза закрыты. Кара приподняла лапу и медленно провела когтями двуногому по бедру. Из глубоких порезов толчками плеснула кровь. Кара вытянула шею и слизала её шершавым лиловым языком. Двуногий дернулся, вскинул голову, встретился взглядом с внимательно наблюдающим за ним зверем, захрипел и опять повис на лианах. Не соперник, добыча. Легкая добыча, с которой даже играть скучно.
Кара вернулась на берег, полакала теплой воды и задумчиво огляделось. Есть по прежнему не хотелось, хотелось играть. Решившись, она одним прыжком преодолела расстояние до зарослей и скрылась в лесу. Пройти по чужой территории было гораздо интереснее, чем снова и снова бродить по знакомым тропам. Кто-то внутри неё удивлённо и радостно встрепенулся.
Недалеко было стойбище двуногих, и Каре пришлось удвоить осторожность. Лес здесь вплотную прижимался к реке, и зверь медленно скользил между стволов в сторону прогалины, откуда слышался плеск и голоса детёнышей двуногих. Детёнышей было двое, один из них низко склонился над водой и плескался в реке. Над его головой склонялась обросшая молодыми побегами толстая ветвь. Удобное место. Кара осторожно вскарабкалась на дерево и медленно заскользила вперёд.
До детёныша было высоковато, и Кара ждала, она умела и любила ждать. Наконец неосторожный двуногий выпрямился, и Кара, уцепившись одной лапой за ветвь, быстро свесилась и легонько ударила его по голове свободной лапой. Детёныш упал в реку, вода вокруг него окрасилась темным. Второй двуногий громко закричал и бросился в заросли. Кара не стала его преследовать, недовольно кашлянув, она смотрела, как река уносит её добычу. Игра вышла чересчур короткой.
Вскоре Кара обнаружила нависающее над протокой дерево, перебралась на свой берег и двинулась от реки вглубь своей территории.
Чужие следы Кара обнаружила издалека. Резкий запах был ей незнаком, нос неприятно защипало, но такие следы мог оставить только двуногий. Кто-то осторожный шептал внутри неё, что чужак опасен, и она решила пока не подпускать его к себе. Кара шла за пришельцем пока не догадалась, куда он направляется, тогда она обогнала его по широкой дуге и пересекла выбранную им тропу. Чужак, немного потоптавшись на перекрестке, свернул и послушно направился вслед за ней. Похоже, сегодня лес решил откликнулся на её настроение и предложил ей сыграть в любимую игру.
Кара вела пришельца через самые густые заросли, иногда взбиралась на деревья и шла верхом, она путала следы, сдваивала их, заходила по кругу чужаку за спину и снова уходила в сторону. Пришелец послушно двигался по следам, разгадывая все её хитрости и даже не сильно отставал. Поводив его несколько часов, Кара вышла к полю, по которому уже проходила сегодня утром. Здесь среди высокой травы она задумала завершить игру.
Легкой трусцой Кара пересекла поле и, и, сделав по лесу небольшую петлю, вернулась обратно. Оставив свои следы немного в стороне, она заскользила в траве навстречу пришельцу. Недалеко от середины поля пряталась заброшенная нора большой землеройки, Кара специально пробежала от неё в двух прыжках. Сейчас она вернулась к норе и задом втиснулась в узкую щель, наклонно уходившую под землю. Пристроив треугольную голову на лапы и рыкнув на притаившееся внутри беспокойство, она замерла в ожидании. Пришелец не подвел, вскоре он вышел из леса и остановился на краю поляны.
Голос такко позвал меня из леса. Я не успел уйти от деревни далеко, но уже встретил свежие следы толстого кобада и собирался найти его логово, чтобы завтра с другими охотниками устроить облаву. Только мерные звуки такко звали не на охоту. Что-то случилось в деревне, и матери пошли в пещеру духов за советом. Я поспешил вернуться.
Люди племени собрались на камнях, возле пещеры покровителей. Таллак сказал мне, что утром из-за реки приходила Кара. Хозяйка леса на том берегу не тронула трусливого инжчи, которого моё племя оставило ей в дар, она пришла к деревне и убила маленькую Кодонча, вторую дочь моей сестры. Женщины племени потребовали от охотников мести.
Солнце взобралось по небу почти на самый верх, когда матери вышли из узкой расщелины. Их лица были угрюмы. Старшая подняла факел и стала говорить. Речь её была непривычно коротка. Духи не запретили объявить на Кару большую охоту, но и удачи своему племени они не обещали. Теперь должен говорить вождь.
Старый Покадо сказал «нет». Он сказал, мы не будем больше оставлять Каре даров, мы будем ждать её возле дерева встречи и убьем Хозяйку леса, когда она снова придет к нам. Ещё он сказал, что другой берег реки теперь не наш, а мы не бесчестные, трусливые инжчи, которые привыкли нарушать сказанное однажды слово позабыв о скрепляющих договор дарах.
Теперь мог сказать я, но я промолчал. Старый Покадо не так стар как кажется, он до сих пор один из лучших охотников и не зря сам водит взрослых мужчин в предгорья, чтобы прогнать с наших земель надоедливых инчжи и калло, растерявших свои места охоты. Я промолчал, но не согласился с вождём. Духи не запретили охоту, и раз вождь не хочет, это будет моя охота. Кара умрёт. Когда люди ушли в свои дома, я вошёл в пещеру и крикнул духам-покровителям своё решение, и попросил у них помощи. Пещера откликнулась далёким шорохом похожим на старческий смех. Пусть.
Много лет назад Пришлые получили от нашего племени земли на том берегу и дали за неё богатые дары. Мы в ответ обещали не переходить реку. Наш прошлый вождь думал, что обманул Пришлых. Там были земли Хозяйки леса, и наше племя никогда там не охотилось, но Пришлые не смогли справиться с Карой, и теперь она приходит к нам. Я пойду в её лес и брошу ей вызов. Духи не возражали, и, может быть, Пришлые ничего не узнают.
Я пошёл в хижину Таллака, потом к Уэлко, потом к другим, я посетил все хижины своих друзей. Четверо согласились мне помочь.
Мы пробрались на ту сторону реки ниже по течению, там где болотистую долину покрывали низкие заросли. Кара не любит бывать на болотах и не должна здесь нас выследить. Про Пришлых я даже не думал, наше племя давно их не видело, но когда мы отошли от реки на тысячу шагов, лес впереди закричал чужими голосами. Я вышел на чистое место и громко попросил у Пришлых прощения, я просил их пропустить нас, потому что мы пришли сразится с Карой. И что, когда мы победим, им тоже можно будет безбоязненно ходить по лесу, а мы вернемся на свою сторону реки.
В ответ раздался ужасный вой и грохот, гораздо сильнее грохота такко, каким он бывает в разгар праздничной ночи. Из леса в небо ударили медленные прямые молнии, а вокруг нас загорелось множество дымных костров без огня, их дым поднимался в небо рыжими толстыми змеями. Запах его был ужасен.
Я кричал друзьям, чтобы они затаились. Но из леса полетели камни Пришлых и начали убивать моих друзей, и мы бросились бежать. Передо мной упал Уэлко, я подумал, что он убит, но когда я схватил его за руку, он поднялся и побежал. А потом и меня ударило камнем по руке, от боли стало темно в глазах и трудно дышать, а рука повисла, как чужая. Когда мы добежали до реки и перебрались на свой берег, оказалось, что все остались живы, камни Пришлых только ранили нас. Таллака протянул мне один из камней, что бросали Пришлые. Он был непохож на камень, он был похож на семя неизвестного растения - мягкий, но твердый, с незнакомым запахом и теплый. Я выкинул это колдовское семя в реку, надеюсь там оно не сможет дать ростки, нам в лесу не нужны деревья Пришлых.
Потом лес на том берегу затих. Ни одного Пришлого мы так и не видели, только слышали их голоса и чувствовали боль от их колдовских семян.
Гарольд никак не мог избавиться от тяжести в голове. Вчера он пересидел в баре лишнего, слушая байки местного служащего. Тот, то ли хотел напугать его, то ли наоборот завлекал серьёзным трофеем, но его восторги о уме и силе местного хищника были явно преувеличены. Он даже показывал снимки со спутника – телом зверь был похож на крупную кошку, а в треугольной морде было что-то от ящера. Гарольд в ответ с упоением врал о своих «великих» охотничьих трофеях и ругал местный сервис.
Местные леса ему тоже не нравились. Здесь не было сплошной стены зарослей, как на Гильяно Втором, где дорогу приходилось выжигать резаком. Здесь не было гигантских деревьев, как на Пасеке, там постоянно приходилось перебираться через толстые корни, рискуя нарваться на засаду. В местном лесу было много троп, ничто не мешало идти в любом направлении, но и достойной добычи не было. Мелочь постоянно попадалась на глаза, и Гарольд от скуки подстрелил несколько летающих кожистых тварей, но даже не стал подбирать тушки.
А ведь, если верить онлайновой карте в холе местного офиса «Диких туров», по округе бродило огромное множество крупной дичи. Ха-ха, две головы каких-то коротконогих рогатых травоядных вот и все его трофеи за восемь дней. Хотелось серьёзной схватки, хотелось померятся силой, или хотя бы долгого многочасового преследования хитрого животного, лучше всего хищника, чьи зубы и когти могли бы послужить солидным украшением его спальни.
Гарольд не был фанатичным любителем охоты, но раз он опять поддался на уговоры турагентства и заплатил за поездку сюда неплохие деньги, то хотел получить всё сполна, а не бестолково бродить по широким тропам, изображая скучающего туриста. В любом приключении должен быть привкус опасности, считал он, поэтому и оружие привез такое, что позволило бы ему чувствовать себя с диким зверем на равных. Только настоящих зверей ему не попадалось, а ощущать себя идиотом, таскающим по безопасному парку кучу смертоносного железа, ему не нравилось.
Впрочем, конечно, не кучу. Из оружия лишь нож и простой огнестрельный карабин, правда с модифицированными пулями, без них собственной меткости он не очень доверял. Из защиты - легкая сетка, которой вполне достаточно, чтобы защитить тело от насекомых и заодно от когтей и зубов любого местного хищника, всё-таки помирать на охоте Гарольд не собирался. От царапин и одного-двух поломанных ребер сетка, наверное, не спасёт, но должен же быть у зверя шанс? Ну и плюс стандартный охотничий анализатор следов и датчик массы дальностью до ста метров откалиброванный на вес более пятидесяти килограмм, расстояние как раз под уверенный выстрел из карабина.
Охотник зевнул и еще раз проверил окружающие его следы - мелочь, одна мелочь. Сегодня это не удивляло. Судя по офисной карте крупных животных в этих местах было немного, но это объяснялось тем, что он сам заказал точку высадки в охотничьей зона хищника, которого вчерашний служащий называл Кара. В общем, Гарольд решил рискнуть, в любом случае через два дня конец отпуску.
Флаер, который доставил его сюда, вёл вчерашний собутыльник, и, судя по хмурому лицу, он тоже чувствовал себя неважно. Они молча проверили снаряжение и работу маяка, встроенного в браслет охотника. Потом Гарольд в очередной раз подписал отказ от претензий в случае несчастного случая и уже шагнул к лесу, когда служащий его окликнул:
-Я буду молиться, чтобы охотник сегодня не стал жертвой.
Гарольд пожал плечами.
-Молитвы это как-то чересчур, лучше просто пожелайте мне удачи, мистер Годис, – и, поправив свисающую на лицо сетку, двинулся по тропе уходящей на север. Вскоре хмурое, насупленный лицо служащего и его угрюмый взгляд полностью выветрились у охотника из головы.
Свежие следы крупного зверя встретились через два часа бесплодного кружения. Крупный хищник только что, несколько минут назад пересек его тропу, но датчик массы был пуст, и пришлось полагаться на анализатор.
Зверь действительно оказался хитер, он быстро почувствовал погоню и принялся кружить по округе, пытаясь запутать охотника. Подойти на расстояние выстрела никак не удавалось. Через несколько часов преследования уставший Гарольд сумел выгнать зверя на открытое место. К сожалению, поле покрывала высокая трава, которая скрывала добычу. Датчик движения продолжал молчать, вызывая сомнения в своей исправности.
Гарольд взял карабин на изготовку и медленно двинулся по следу. Несмотря на защитную сетку подпускать близко зубастую тварь не хотелось. С каждым шагом он чувствовал себя всё неуверенней и, дойдя до середины поля, остановился и принялся оглядываться. Датчик молчал, следы по-прежнему по прямой уходили к лесу на той стороне поляны.
Охотник уже собрался двинуться дальше, как над лесом, к которому он шёл, взвыла серена и загрохотали трещотки. В небе с треском вспыхнули сигнальные ракеты. Сначала Гарольд подумал, что это местное отделение «Диких туров» решило ему подыграть и выгоняет зверя под выстрел. Он почувствовал облегчение и одновременно злость, в таких услугах он не нуждался и их не заказывал, а потом сообразил, что его охота здесь не причём. Сработала автоматическая защита от несанкционированного проникновения в зону охоты. Аборигенов отпугивают.
Гарольд опустил взгляд и вздрогнул – недалеко от него, немного правее над травой возвышалась черная голова. К счастью, зверь тоже смотрел в сторону леса. На то, чтобы вскинуть карабин и выстрелить, ушло не больше мгновения, и лишь после выстрела охотник осознал, что чуть не превратился в добычу, ему не хватило каких-то тридцати шагов. Лес впереди продолжал грохотать, а Гарольд никак не мог успокоиться, ему стало казаться, что трава впереди раскачивается, будто там кто-то продолжает двигаться к нему. Он снова приподнял в подрагивающих руках карабин и скосил взгляд на датчик массы – яркое пятно неподвижно замерло в двадцати метрах впереди. Прибор утверждал, что зверь остается на месте.
Лес напротив давно смолк, а охотник всё никак не мог решиться подойти к добыче вплотную. Лишь когда в небе зажужжал флаер компании, он сделал последний осторожный шаг и потрогал добычу дулом карабина. По лоснящейся шкуре распластанного на земле животного прокатилась судорожная волна. «Умная» пуля угодила зверю в шею, но Кара была ещё жива.
Рядом о землю ударился флаер, из кабины выпрыгнул взъерошенный служащий.
-Подождите, сэр! Подожди! Не трогай её.
Гарольд удивленно смотрел на упавшего на колени возле зверя мистера Годиса.
-Что с вами?
-Это Кара, это же моя Кара. Она моя… Я четыре года присматриваю за ней и все эти годы боюсь показаться ей на глаза, боюсь встретиться с ней и увидеть, что она меня не узнает. А теперь поздно…
Гарольду стало немного жаль этого местного сумасшедшего влюблённого в хитрую зверюгу.
-Она пока жива, Годис
-Вы ничего не понимаете. Она умерла давно и могла бы жить ещё долго, если бы не вы.
-Но послушайте, её же можно вылечить!
-Нет! Поздно. Об одном прошу. Оставь её в покое.
Когда гагалам хочется вкусненького
Каменная стена надежно прикрывала охотников от бакарданских зевак, толпящихся возле городских ворот, и от редких повозок, ползущих через пустыню, но Пургуну все равно было не по себе. Он суетливо перебирал зов-камни, без толка и смысла ронял их на песок, постоянно заглядывал за угол и торопил, торопил, торопил... Штик не выдержал и снова выдал Пургуну увесистый подзатыльник. Ну, со Штика какой спрос, этот сумасшедший гагал в любой капкан забирался с ногами, если чуял там что-нибудь вкусненькое.
Кона близкая опасность тоже не волновала, зато от мельтешения и суеты двоилось в глазах и кружилась голова, у стариков это бывает. Он отобрал у Пургуна мешок с зов-камнями, злорадно навьючил ему на спину тяжелый дозатор с пузырьковым порошком и занялся подманиванием сам. Четверть часа Кона, покряхтывая, ползал на карачках вокруг выходного колодца и простукивал отмостки. Вскоре стало понятно, что колодец обитаем. Добыча здесь есть!
Увы, с бакарданцами племя носатых гагалов рассорилось уже давно, в незапамятные времена еще, еще при прадедах. Поэтому, к колодцу, вырытому под стенами Бакар-Да, гагальские охотники выбирались хорошо если раз в сто лет. И не всегда возвращались. Если бы не Кона, которого втравил в эту авантюру Штик, Пургун бы сюда в жизни не поперся.
К сожалению, громадина собирался прийти завтра, и за прошедшую неделю гагалы вычистили все известные им выходные колодцы на два раза. Но добычи было мало, а Штик больше всего на свете любил вкусно поесть. Отказать же Коне Пургун никак не мог. Ну, не мог! Как потом тестю в глаза смотреть — это если тот вернется, конечно. А если не вернется — Магита, женушка, вша ее возьми, любимая, сама его живьем съест. Чтоб ей песком все ноздри запорошило.
— Пургун! Чача тебе в печенку. Куда уставился? Порошок давай!
Говорить шепотом Штик не умел совсем, и осторожничать тоже не умел. Они еще по пустыне тащились, а он уже нацепил на спину старые победные вымпелы, — на удачу, так сказать, будто бы, тля, они уже с охоты возвращаются. Да повыше постарался, чтобы над барханами колыхалось.
Сейчас же Штик держал над колодезным зевом набрюшную чашу с лучшей в их деревне дождевой смесью и, перекосившись, яростно вращал глазами. Пургун заметался, не зная, как пристроиться, чтобы было удобнее добавлять в чашу порошок, схлопотал от Кона клюкой по загривку и, наконец, догадался вскарабкаться на стенку колодца.
— Готово. Разорался тут! Лей давай.
Жидкость потекла в попахивающий сыростью провал. Каменное брюхо колодца заурчало. Наружу плеснулось звонкое эхо. Гагалы ждали. Гремела падающая в глубину вода, от ворот Бакар-Да доносился нестройный шум голосов. Кона, согнувшись, слушал песок.
Когда Пургуну уже начало казаться, что все зря, что добычи не будет, над краем колодца сверкнул розовый конус, и через стенки потекла толстая влажная лента большого червя. Кона, забыв о скрюченной пояснице, кинулся на кольчатое тело, широким изгибом заскользившее вокруг колодца. Штик бросил чашу со смесью на песок и бросился на помощь. Червь попался мощный, длиннее любого из гагалов, и весьма агрессивный, дергался как сумасшедший, еле-еле они его вдвоем в мешок упихали.
— Гляди-ка! Еще лезут. — Пургун раскорячился на стенке колодца и тыкал пальцем в две розовые ленты, перетекающие через колодезный край. — Это, чего, это? На гнездовье нарвались, что ли?
Штик завертелся, очень ему хотелось ухватить обоих червей разом. Кона без раздумий метнулся на головного, на того, что покрупней. По дороге он подхватил клюку и запустил ее в Пургуна.
— Чего, вошь, расселся? Помогай!
Пургун, не ожидавший нападения, закачался, замахал руками и медленно завалился в колодец, лишь в последний момент успев ухватиться за каменный край. Наверх он выбирался в компании с очередной парочкой червей, а сзади его щекотно подпихивал третий.
— Ой, мамочки, чего творится-то?
Перевалившись через край, Пургун удачно рухнул на резвого молодого червя, который почти завершил оборот вокруг колодца.
— Ой, держу! Не уйдет!
Только Пургун прижал добычу к животу, как перед ним заскользила тугая розовая кишка. Мимо носа полз весьма упитанный червь, в два раза больший, чем тот что попал к нему в руки и, может быть, даже больше самого первого. Пургун, с подвыванием, лягушкой скакнул на великанское чудо. Впрочем, с молодым червем он тоже расставаться не собирался и продолжал прижимать его к себе.
— Помогай, братцы! Уйдут! — от азарта Пургун забыл и про близкий город, и про врагов у ворот.
Возня продолжалась недолго. Восемь червей было поймано, еще два успело обползти вокруг колодца и снова уйти в глубину. Однако отдышаться им не пришлось. Шум у гостевых ворот Бакар-Да затих, и, высунувшийся из-за угла, Штик увидел медленно надвигающуюся на них толпу. На городских стенах кто-то пронзительно засвистел. За толпой спешил десяток стражников.
— Пургун, чашу мою подбери и камни, камни не забудь. Кона, старый хрыч, шевелись! Уносим ноги, — и Штик, взгромоздив на себя чуть ли не половину мешков с добычей, помчался вдоль стены прочь от города — к отнорку, уводящему далеко в пустыню
Отдыхали охотники в тайном убежище под песком. Ждали темноты, чтобы без помех пробраться мимо бакарданских пограничников в родные гагальские земли, в свою деревню. Даже Штик не шумел, — не хотел рисковать добычей. Только Пургун снова и снова громким шепотом рассказывал, как он выпрыгнул из колодца на червяка, а потом сразу на второго — вот такущего!
Кона не выдержал и ткнул мешающего спать гагала локтем в бок. Пургун поворчал, еще немного поворочался и тоже затих, — уснул. Одному Штику не спалось, он поглаживал мешки с добычей и улыбался щербатым ртом. Хорошо, что в пустыне только гагалы умеют копать червей.
Сегодня на рассвете в деревню придет громадина Рыбак, и они отдадут ему свою добычу, а днем Рыбак вернется с утренней зорьки и заплатит им рыбкой. Большой, вкусной рыбкой!
Лишь бы клев был.
Эхо грядущего шага
Ажен-Керуа переполнен пылью. Она позёмкой стелется по его широким улицам, мягким пледом укутывает подножия каменных стен, заметает низкие поребрики тротуаров и трамвайную колею, выпирающую из дорожных каменных плит. Беспокойные порывы ветра закручивают серо-жёлтую пудру в упругие смерчи, без устали атакующие дома и редких прохожих. Город утонул в песчаной дымке и замер в ожидании Дождя.
Ахманар Джорино стоял возле узкого высокого окна и сквозь помутневший стеклянный блок наблюдал за играми пыльных вихрей. За сорок лет он сжился с городом и многое перенял у живущих в нём сатайков, по крайней мере, научился также как они невозмутимо ждать смены сезонов. А может дело вовсе не в терпении, а в возрасте? В том возрасте, когда вечерами не знаешь, куда себя деть, и поэтому засиживаешься на работе; когда долгий сон уже редкость, и ты убеждаешь себя в ценности тихих утренних часов - неотягощенных дневными заботами и суетливыми мыслями.
С приглушенным лязганьем раскачиваясь на рельсах, по улице пробежал трамвайчик. Мэтр Ахманар Джорино проводил его задумчивым взглядом. Длинные худые пальцы, с распухшими суставами отстучали по стеклу быструю дробь и, привычно огладив бородку, подхватили с подоконника пиалу с чаем.
Невысокий подиум, на котором стоял старший архивариус национального библиографического фонда, с трёх сторон был огорожен барьером. Отсюда, с высокого кресла за обычным письменным столом были хорошо видны шесть коротких столов-парт со встроенными мониторами для посетителей. Налево, в сумрак уходили ряды массивных металлических шкафов с толстыми стеклянными дверцами и упрятанными за ними книгами. Справа дверь, ведущая через двойной тамбур на улицу. Над ней едва слышно щёлкали антикварные электромеханические часы, Национальный фонд оживал лишь с приходом помощника архивариуса, молодого и энергичного, переполненного планами и идеями. Каспар Онего истово верил в исключительность и важность избранного им дела. Пять скучных лет и скромные в последнее время успехи миссии пока никак не влияли на его энтузиазм. Это дарило надежду.
Когда в дальнем тамбуре зашумела вентиляция, и хлопнула входная дверь, часы показывали пятнадцать минут десятого. Джорино на мгновение выпрямился, улыбнулся и снова склонился к монитору - для Каспара опоздание на пятнадцать минут даже нельзя назвать опозданием, разумнее притвориться, что второй архивариус сегодня пришёл на работу вовремя. Хлопнула следующая дверь, загудел пылесос, собирая пыль, пробравшуюся на домашнюю одежду сквозь пылевой комбинезон, короткая пауза, и Каспар Онего, оттолкнув плечом тугую створку внутренней двери, ввалился внутрь.
Его обе руки были заняты: одна прижимала к груди плотно упакованный свёрток, а вторая размахивала широкополой шляпой.
-Доброе утро, мэтр!
-Каспар! Во имя Возвращения! Вы опять принесли шляпу! И доброе утро, конечно.
Молодой помощник архивариус остановился на середине комнаты. Укоризненно сверкнув большими темными глазами на придирающееся начальство, он мотнул светлыми кудрями и размашисто зашагал обратно, возвращать любимый головной убор в шкаф с пылевым комбинезоном. Через несколько секунд Каспар снова стоял посередине комнаты и разворачивал принесённый свёрток. Теперь он не торопился.
-Угадайте, мэтр, что я нашёл?
-«Хождение святого Орон-Гатэ к престолу вечной мудрости?»
Это была старая шутка, и Каспар не удостоил её вниманием, – письменных источников с этой комической сагой не существовало. Пока не существовало. Они найдутся лет через пятнадцать-двадцать, но в такие далёкие планы молодого архивариуса не посвящали. А вот содержание «будущего открытия» стараниями Ордена уже сейчас было известно многим фольклористам и сказителям сатайков, и уж точно всем жителям горных сёл на юге округа Керуа. Серьёзные исследователи лишь гадали, когда и где возникло столь нетрадиционное сказание, кто его автор, и почему оно не было известно исследователям прошлых веков. Служители Ордена недоумевали вместе со всеми.
Наконец, тройной пакет был растерзан и Каспар с торжественным полупоклоном протянул Джорино старую книгу, неудобного, квадратного формата. Разобрать название на ветхой обложке было не возможно. Мэтр опустил со лба бикуляр и осторожно раскрыл книгу.
«Эволюция свадебных обрядов в мифологии западных сатайков», автор Эгор Сторонец. Выходные данные Ахманар Джорино знал, не заглядывая в базу, – издание тридцать второго года позапрошлого века Плегорского университета гуманитарных наук. Тираж – двести экземпляров, из которых три находятся в столичном академическом архиве, а сто девяносто шесть утеряны в первое столетие после выпуска книги – сгорели в пожарах, испорчены пылью и плесенью, отправлены в переработку за ненадобностью. Судьба одного до сегодняшнего дня была неизвестна.
Теперь он держит его в руках. Если книгу переправить в спецхран Ордена, то три хранящихся в столичном архиве экземпляра вскоре станут немного другими. В тексте возникнут мелкие вставки, изменится пригоршня слов, добавится несколько новых имён, которых там пока не хватает, и покровители брака и домашнего очага царица верхнего царства Кэртана, единая в двух мирах, и божественный гончар Мунга-Тэ станут первыми вовлечёнными, первыми из ждущих возвращения Аласта Истинного. А главное, там будут упомянуты камни Зова.
Все другие известные письменные источники об обычаях и быте сатайков уже побывали в руках Ордена, и планетарную пиар-компанию по возрождению семейных церемоний предков сдерживала лишь неясная судьба вот этого экземпляра. Теперь в орденском библиографическом списке можно будет закрыть целый раздел.
-Откуда вы взяли это чудо, Каспар?
-Купил!
Помощник архивариуса замолчал, по гордо расправленным плечам и подрагивающему якобы «невозмутимому» выражению лица легко читалось желание растянуть триумф. Каспар ждал вопросов и собирался на каждый выдавать крошечный кусочек ответа. Обычно мэтр не прочь был подыграть, но столь редкая удача настораживала, и он продолжил фразу за своего помощника:
-… у неустановленного лица сатайской наружности за наличные деньги.
Лицо Каспара вытянулось, щёки порозовели.
-Мэтр! Я совсем забыл. Но ведь для такой книги это не так важно, правда? Ведь мы же могли её вообще не найти.
Он зашарил по карманам и протянул архивариусу карточку фонда.
-Вот! Всего триста двадцать динаров.
По сравнению с возвращением Аласта вообще всё не важно. Только вот давно задуманную компанию придётся отложить, потому что книгу теперь нужно зарегистрировать в реестре фонда, а на изготовление идентичного на молекулярном уровне дубликата с нужными поправками уйдёт не меньше года. Куратор в столице вряд ли будет доволен.
-У Моркара купили?
-Да.
Помощник заглядывал в магазин сувениров и редкостей почти каждый день, и не только розыск книг из орденского списка был тому причиной. Там работала Карлина, к которой Каспара притягивало как гвоздь к магниту. Только то, что сатайка не была вовлечённой, сдерживало их отношения, но эта плотина должна была скоро рухнуть. Мэтр относился к увлечению своего помощника скорее благожелательно, есть много путей к Возращению, но все они приводят к одному – количество камней Зова в мире растёт и всё больше людей в Объявленный час склоняются к ним со словами: «Мы эхо твоих грядущих шагов, мы твоя будущая тень, мы ожидание следа твоего на дорогах мира ожидающего, ты в сердце нашем». И не суть важно, сколько искренности спрятано в этих словах, так как сказано: «Пусть верит один из сотни, пусть верит один из тысячи. Достаточно одного весла, чтобы лодка плыла против ветра во тьме».
-Каспар, вы не забыли, что мы не просто библиотекари?
-Нет, мэтр.
-Сегодня вы умудрились приостановить компанию, на подготовку которой потрачено несколько десятилетий. Пусть не намного, всего лишь на песчинку времени, но это ваша песчинка. Я буду должен сообщить о происшедшем куратору.
В фигуре Каспара не осталось ничего от недавнего триумфа, опустив голову, он побрёл к своему столу.
-Каспар! – Ахманар протянул ему книгу. – Отсканируйте, пожалуйста. В реестр фонда пока не вносите. Посмотрим, что скажут в Канцелярии, может что-то придумают. И ещё…, носите с собой больше наличности.
-Хорошо, – помощник архивариуса неловко перехватил книгу и направился в тёмный проход между шкафами к молекулярному сканеру.
На следующее утро мэтр Ахманар Джорино вышел из дома позже обычного. За ночь ничего не изменилось, Дождь не пришёл. Пыль по-прежнему властвовала над городом, дымными всплесками она разбегалась из-под сапог архивариуса, вместе с ветром дёргала длинную вуаль, укрывавшую лицо, липла к складкам комбинезона.
Вчера, пока Каспар был занят сканированием, Джорино связался с куратором Ордена. Реакция оказалась более резкой, чем он ожидал. Пытаясь понять, в чём дело, Архивариус заново вспоминал состоявшийся разговор: свой отчёт об «излишней инициативе младшего персонала», немедленный выговор «за слабую воспитательную работу» и жёсткое требование ничего не предпринимать самостоятельно, книгу не регистрировать, ждать решения регионального комитета. Речь куратора - обезличенная, лишённая чаттером эмоциональности, настораживала не выбором слов, неожиданными были скорость ответа и категоричность. «А ведь меня в первый раз лишили права на собственные решения - мэтр покачал головой. - Похоже, в политике Ордена что-то изменилось».
Это был не первый выговор, полученный тайным миссионером Ордена в округе Керуа мэтром Джорино, и, возможно, не последний. В его очень осторожной, глубоко законспирированной деятельности полностью избежать накладок было невозможно. К сожалению, каждая накладка отодвигала сроки для акций и компаний, подготовленных в Канцеляриях Престижа и Миссионерии, а там любую задержку трактовали, чуть ли не как саботаж. Коллегию Канцелярии Проникновения заваливали жалобами, и архивариус не завидовал своему куратору, которому приходилось отдуваться за всё происходящее на планете. Однако требование абсолютной секретности для тайных миссионеров оставалось неизменным, и Джорино его искренне поддерживал.
Вскоре архивариус вышел на перекрёсток и свернул вправо, до помещения фонда оставалось пройти два квартала. Он не успел сделать и десятка шагов, как где-то вдалеке за спиной грохнул взрыв. Мэтр оглянулся, пыльная дымка ограничивала видимость сотней шагов, и всё же над высокими каменными заборами угадывалось кружение потревоженной пыли. «Похоже, в торговых рядах», - решил Джорино и остановился, - «Моркар!»
Торговые ряды тянулись вдоль трамвайной линии по правой стороне. Высокий каменный забор с открытыми арками отгораживал их от широкой улицы. Магазин сувениров и редкостей стоял через дорогу напротив. Моркар арендовал угловые помещения на первом этаже трёхэтажного кирпичного дома, и теперь этот угол почти целиком осыпался на мостовую, будто неизвестное чудовище, лёжа на боку, выкусило часть здания. Над магазином располагались какие-то учреждения, и у Джорино зародилась надежда, что обошлось без жертв.
Вокруг места взрыва уже собралась редкая толпа. Сатайки не подходили близко, чтобы не мешать работе пожарных и спасателей. Было тихо, только от кирпичного завала доносились невнятные команды и размеренные металлические удары.
Мэтр осторожно пробирался вперёд, ему молча уступали дорогу. Выйдя из-за спин, он увидел на мостовой два тела, укрытые одеялами с головой, и стоящий чуть в стороне пылевой полог, возле которого суетились медики. Джорино, всё ещё не веря, сделал несколько шагов к лежащим телам. «Каспар? Карлина?» Это вполне могли быть они, Каспар потому и опаздывал на службу, что приходил в магазин Моркара к открытию, когда покупателей было мало, и он мог без помех пообщаться с девушкой, налюбоваться её лёгкой фигуркой не укрытой мешковатым комбинезоном.
Джорино, борясь со слабостью, нагнулся, но откинуть одеяло не успел.
-Лайди! Лайди!
Оттолкнув архивариуса, перед телом на колени опустилась пожилая сатайка. Она тяжело дышала, её вуаль была откинута за спину, и мэтр увидел протянувшийся по покрытой пылью щеке мокрый след. Женщина опустила на одеяло дрожащую руку и склонилась, прижавшись лбом к телу. Архивариус медленно распрямился и попятился к толпе.
-Мэтр?
Его осторожно тронули за плечо. Джорино повернулся и уставился на пыльную шляпу надетую поверх головной накидки, сердце тяжело толкнулось в груди. Рядом с Каспаром, прижавшись к нему плечом, стояла фигурка поменьше.
-Я думал это вы…
-Там Лайди и Фарин, наш администратор, и Колина ранило, - голос Карлины дрожал.
-Мы задержались, - Каспар был растерян.
Архивариус чувствовал одновременно облегчение и стыд, стыд за свою радость, что беда случилась не с его помощником. Он отвернулся от загулявшей на своё счастье пары и сгорбился.
Через час, после того как Карлина переговорила с капитаном муниципального отряда спасателей, он увёл их в библиографический фонд.
Мэтр занялся приготовлением чая, Карлина и Каспар молча сидели за столом помощника архивариуса. Они сидели рядом, соприкоснувшись плечами, но друг на друга не смотрели. Джорино примерно представлял, какие мысли могли бродить в их молодых головах. Поставив на стол поднос с чашками, заварником и печеньем, он уселся напротив.
-Очень глупо винить себя в происшедшем, никто не виноват в том, что вы остались живы.
-Как вы думаете, мэтр, это несчастный случай, или кто-то умышленно. - Каспар поднял голову и внимательно смотрел на лицо архивариуса.
-Кому могло это понадобиться? Террористы, конкуренты? Маловероятно. Думаю, случайность, впрочем, следствие это выяснит быстро.
Джорино успокаивал Каспара, но у самого на душе было тревожно. Вчерашняя покупка у Моркара, разговор с куратором, приказ ничего не предпринимать, взрыв. Цепочка событий складывалась в невероятную, но логическую последовательность.
-Взрыв произошёл в серверной. Там нечему взрываться, - сказала Карлина. - Мы там ничего не хранили, газа в здании тоже нет.
Ближе к обеду Карлина засобиралась домой, и архивариус отпустил Каспара с ней. Подключив к коммуникатору чаттер Ахманар Джорино задумался. О случившемся надо было сообщить в Орден, но можно ли доверять куратору? Взрыв магазинного сервера мог быть попыткой уничтожить данные о последних торговых операциях Моркара. Про то, что это одновременно могло быть попыткой убрать свидетелей покупки книги тоже стоило подумать. Ему захотелось убедить куратора в гибели своего помощника и девушки но, мэтр понимал, что если Орден причастен к случившемуся, значит, в городе есть миссионеры, о которых он ничего не знает.
Орден Вовлечения никогда не отрицал насилия, просто политика увеличения рядов вовлечённых силой считалась не эффективной, хотя прецеденты в прошлом были. Последняя крупная дискуссия о выборе стратегии закончилась сорок лет назад, после внутреннего суда над мэтром Буррадо, первым руководителем молодого тогда архивариуса Ахманара Джорино. Воспитанник орденского приюта, молодой этнограф и библиограф он всем сердцем желал услышать настоящие, а не грядущие шаги Аластора. Назначение на работу в архив столичного университета представлялось ему удачным началом для изменения «ошибочных знаний» людей о месте Аласта Истинного среди многочисленных богов и древних героев семи независимых округов планеты. Осторожность мэтра Буррадо казалась излишней терпимостью к временно невовлечённым, почти преступным попустительством, и однажды он поступил по-своему.
В результате из одной частной коллекции пропало два тома, а потом началось официальное следствие, которое злоумышленников не нашло, но зато подняло шум в библиографической среде. Размножились текстовые копии пропавших книг, появились сканы отдельных страниц, в итоге появилось переиздание книги с академическими комментариями. Ордену пришлось изменить план фальсификации, отодвинув сроки внесения поправок на десять лет.
Мэтр Бурридо взял вину на себя, внутренний суд лишил его звания и отправил в ссылку. Против Ахманара обвинений не выдвигалось, но все понимали, что произошло. Канцелярия Проникновения предложила ему отправиться в тайную миссию округа Керуа, другого пути служить Возвращению для него не было. В те годы миссия округа состояла из одного человека, его самого. Для территории в десять тысяч квадратных миль и с населением под сотню миллионов жителей это было меньше чем ничего. Его просто бросили в воду, чтобы научить плавать. Он научился. Теперь в Керуа каждый пятый дом хранит камни Зова. Юношеский максимализм давно в прошлом, сейчас мэтр Джорино стал в своих действиях даже осторожнее, чем когда-то его учитель.
Сорок лет тихий архивариус Джорино менял представления сатайков об их прошлом, о предках, исторических личностях и богах, но первоисточники он никогда не уничтожал, их переправляли в спецхраны Ордена. После Возвращения Аластора они могут быть продемонстрированы всем желающим. Пусть потомки решают, кто был прав.
«Мы строители и мы тень безымянных песчинок для дорог, что станут твоими, когда ты вернёшься в мир свой. Мы будущая пыль с ног твоих».
Мэтр всегда опасался за импульсивного Каспара, так напоминающего его самого в молодости, но сейчас Джорино больше волновала решительность куратора. Вряд ли он действует самостоятельно, скорее всего, изменилась политика Канцелярии Проникновения, и значит, обращаться туда напрямую бессмысленно. Придётся идти медленным путём, действовать через таких же как он старых миссионеров, раскиданных по тысячам округов в сотнях миров.
Доклад куратору вышел излишне подробным, но зато в него удалось вплести информацию о серьёзности отношений между Каспаром и продавщицей. Мэтр уже и сам поверил, что появление новой семьи, готовой склониться в Объявленный час над камнями Зова, дело нескольких недель, ну, может, месяцев.
-Доклад принят. Приготовьте книгу к отправке. Раздел списка закрыт. Ваше участие в подготовке сатайской компании «Возвращения к истинным традициям» будет оценено как удовлетворительное. Благодарю. – Мёртвый голос, созданный чаттером, не радовал. Джорино хотел знать больше.
-Насколько изменились мои полномочия.
-Ваши полномочия по текущим программам сохранены в полном объёме. С одним дополнением. Ваши действия должны учитывать рекомендации, полученные от бюро Анализа.
Этого архивариус никогда не любил, на словах одно, а по факту ему сказали, что решения принимает не он. Политика.
Утром серо-жёлтая пыль по-прежнему скользила за окном, через которое мэтр Ахманар Джорино наблюдал за раскачивающимся на повороте трамвайчиком. Календарь утверждал, что сезон Дождя начался восемь дней назад, но погода, видимо, забыла посмотреть на выдуманное людьми расписание. Архивариус отставил опустевшую пиалу в сторону и взглянул на часы. Начало одиннадцатого, Каспар серьёзно задерживался. Ещё пока рано волноваться, особенно, если учесть, что его девушке сегодня незачем рано вставать, а живёт она, как понял мэтр, одна. В общем, у Каспара Онего есть повод и возможность задержаться.
Вскоре в тамбуре хлопнула входная дверь, отгудел своё (почему-то дольше обычного) тамбурный пылесос, и в помещение национального библиографического фонда вошли двое.
-Здравствуйте, чем могу служить? – мэтр насторожено осмотрел вошедших.
Они были похожи: широкие, коренастые фигуры, просторные, чёрные одежды, узкие тугие воротнички белых сорочек. Один, чуть пониже, с коротким ёжиком тёмных волос, другой выбрит налысо.
-Добрый день, вы доктор Ахманар Джорино, архивариус? – заговорил тот, что пониже. Мэтр согласно наклонил голову. – Я Правор Колонски из следственного отдела магистратуры, это мой коллега Вик Торонзон. Мы могли бы поговорить?
Оба синхронно достали из карманов жетоны следователей. Джорино махнул рукой в сторону пустующего стола.
-Мы опрашиваем всех, кто присутствовал вчера во время взрыва. Вы ведь там были?
-Не совсем так, во время взрыва я был в нескольких кварталах, шёл на работу. Когда услышал взрыв, решил посмотреть, что случилось у Моркара.
-Вы сразу поняли, что это был сувенирный магазин?
-Я не точно выразился, взрыв прозвучал со стороны торговых рядов, а с господином Маркором я знаком, поэтому и отправился посмотреть, не пострадал ли его магазин.
Следователей магистратуры интересовало множество мелочей - от цвета комбинезонов встречных прохожих до количества спасателей, разбиравших завал, и звуков со стороны торговых рядов. Вопросы они задавали по очереди, один расспрашивает, другой внимательно слушает, потом менялись, одна минута вчерашнего утра растягивалась на десяток уточнений, но каждый раз появлялись новые детали. К концу разговора архивариус и сам удивлялся, как много подробностей он сумел запомнить. Наконец, мэтр сумел довести рассказ до того момента, как он привёл своего помощника с девушкой сюда, в помещение фонда.
-Скажите, доктор, - обратился к нему лысый, - а мы могли бы поговорить с Каспаром Онега? Когда он должен прийти?
Архивариус взглянул на часы и почувствовал в груди пустоту, кончики пальцев противно закололо. Заканчивалось обеденное время, разговор со следователями незаметно проглотил больше двух часов, а Каспара всё не было.
-Вы знаете, я уже сам беспокоюсь, вы позволите? – и мэтр Джорино достал коммуникатор.
Высокий согласно кивнул.
-Только уточните у него, пожалуйста, где он находится в данный момент. Мы утром заходили к нему домой, но нам никто не открыл. Нам кажется, что сегодня он у себя не ночевал.
Каспар на вызов не ответил. Джорино положил коммуникатор на стол и несколько раз передвинул его с места на место.
-Может, я зря волнуюсь, - он улыбнулся. - Мой помощник молод и влюблён. Карлина прекрасная девушка, думаю, у них всё очень серьёзно.
-Как давно они знакомы? – спросил черноволосый.
Неожиданно для Ахманара Джорино допрос возобновился, теперь следователей интересовало всё, что он знал, об отношениях юной пары, включая собственные догадки и предположения. К счастью, на этот раз вопросы закончились через полчаса.
Сыщики из магистратуры замолчали и посмотрели друг на друга, будто совещаясь, потом черноволосый согласно прикрыл глаза, и лысый сказал:
-Взрыв магазина это только одна из причин, по которой мы хотели поговорить с вами и вашим помощником. Есть и другая.
Мэтр насторожился и сосредоточился.
-Карлина Дайкри сегодня рано утром была найдена мёртвой.
-Что случилось? – Джорино опасался другого, но то, что он услышал, оказалось ничуть не лучше.
-Убита в собственном доме. Ножевое ранение в сердце, ударили в спину, – сыщики снова переглянулись. – Криминалисты обнаружили в квартире следы только двух человек, её и вашего помощника.
-Вы думаете её убил Каспар? Нет, этого не может быть!
-Может, вы и правы, но сначала нам требуется найти и допросить Онего.
-И ещё один момент настораживает, - добавил черноволосый, - Колина Мэрика врачам спасти не удалось, и Карлина Дайкри оставалась единственной выжившей после взрыва продавщицей.
Следователь собирался что-то добавить, но его перебил тихий зуммер коммуникатора. Выслушав короткое сообщение, он сказал, что скоро подъедет, потом задумчиво посмотрел на Джорино.
-Похоже, доктор, плохие новости ещё не закончились. Мне очень жаль, но Каспар Онего тоже найден мёртвым в своём доме.
Ахманар Джорино не сразу понял. Сначала у него запекло в груди, он открыл рот, но не смог ничего сказать. Наконец, ему удалось справиться с собой.
-Его убили?
-Неизвестно. Найден повешенным, и пока это выглядит как самоубийство.
Сыщики молчали, архивариус тоже молчал, разглядывая свои подрагивающие пальцы.
-Нет, невозможно, - мэтр покачал головой. – Я могу вообразить ситуацию, когда Каспар решит покончить с собой, но представить, что он бьёт Карлину в спину ножом, не могу. Это не он.
Архивариус говорил для следователей, сам он не сомневался в причинах убийства и знал, кто за ними стоит, пусть и без конкретных имён.
День тянулся и тянулся, никак не кончаясь. Сыщики попросили его отправиться с ними, их интересовало, не исчезло ли что-нибудь из квартиры Каспара, или не появилось ли что-нибудь новое. Никаких изменений в скудновато обставленной квартире помощника Джорино не заметил. Потом он несколько часов сидел в стороне, не обращая внимания на суетящихся вокруг криминалистов. Наконец, лысый следователь предложил отвезти замкнувшегося в себе архивариуса домой, но тот попросил доставить его в фонд. Сейчас мэтр Джорино сидел в своём рабочем кресле, развернув его к окну, и смотрел на опускающиеся на Ажен-Керуа сумерки.
Одну руку архивариус прижимал к ноющей груди, весь день он, как мог, отгонял встающий перед глазами образ Каспара и Карлин, сидящих рядом, плечом к плечу и вопрошающе глядящих на него. Судьба послала ему второе испытание, куда более тяжёлое, чем в молодости. Тогда он подвёл своего учителя, и сорок лет исправлял ошибку. Сейчас он подвёл ученика, и эту ошибку уже не исправить.
Ахманар Джорино решительно развернул кресло к монитору. Через несколько минут книга Эгора Сторонца была зарегистрирована в базе национального фонда, а её молекулярный скан отправлен в столичное хранилище и копия в архив университета.
Это надо было сделать позавчера, тогда у Канцелярии Проникновения не было бы причины уничтожать сервер Моркара и убивать свидетелей. Его бы, наверное, отстранили от работы в миссии, но дело продолжил бы Каспар. Сейчас его точно отстранят, будет суд и ссылка, но другого способа оповестить весь Орден, всех его членов о том, что происходит в Канцелярии, мэтр не видел, ему нужен гласный внутренний суд Ордена.
Кто-то нетерпеливый и самонадеянный получил власть в Коллегии Ордена. Он ставил под угрозу всё, чего добился мэтр, всю его жизнь. Стоит только просочится слухам о том, чем занимается Орден уже несколько веков и доверие к вовлечённым померкнет, камни Зова перестанут распространяться, многие потеряют веру в Возвращение. Голос, зовущих Аластера Истинного сейчас ещё очень слаб, а станет ещё слабее. Нельзя допустить огласки, но остановить сторонников активных шагов необходимо.
Мэтр встал с кресла, подошёл к окну и прижался щекой к холодному стеклу. Задыхающийся от пыли город скрывала ночь. «Мы голос, зовущий тебя из тёмных веков. Услышь своё имя, вернись в потерянный мир. Мы эхо грядущих шагов твоих».
В окно что-то негромко стукнуло, потом ещё. Лёгкие удары нарастали. Стекло быстро покрылось влажными оспинами. В Ажен-Керуа пришёл Дождь.
У меня будет долгая жизнь
Штурмующие отряды застряли в воротах, но было ясно, что сегодняшний вечер для монастыря последний. Отсюда, с галереи хорошо были видны покореженные створки, через которые внутрь монастырских стен прорывались наемники. Братья не сдавались. На помощь им от хозяйственных построек спешил отряд во главе с отцом Кротичем, неумело размахивающим мечом. Последний резерв, стадо овец для умелых мясников барона Сальверо. Среди них должен быть и я, брат Филипп, но сегодня до меня дошла простая истина. Нет в нашем мире ничего, за что стоит умирать. И я решил жить.
Помощь к затерянному в холмах монастырю опоздала, а, скорее всего, гонцов перехватил барон и ордену про нашу беду ничего не известно. Настоятель догадывался, что так и будет, но решительно отверг все предложения о сдаче, хотя барон обещал жизнь. А теперь, после двух недель отчаянного сопротивления, братья понимали, что лучше погибнуть в бою, чем попасть живыми к разъяренным наемникам. Монахи безрассудно бросались в бой, оказывая неожиданное упорство и цепкость, и злость солдат барона на упорных братьев возрастала.
В часовне ударил колокол, сообщая, что скоро закат, а монастырь все еще держится. Меня передернуло. Раньше я считал звонаря разумным человеком и приятным собеседником, а сейчас недоумевал, как можно было принимать его твердолобость за стойкость? Через несколько часов все монахи превратятся в трупы, а он продолжает следить за временем и подавать сигналы. Ну что ж, мне сигнал он подал. Я поднял руку, чтобы перекреститься и привычно испросить благословения Отца нашего и помощи его, но испуганно остановился. От этой привычки придется отвыкать. Как и от много другого.
Мой путь лежал на задний двор к глухому каменному строению, широкому и низкому, с толстой, окованной металлом дверью, всегда запертой изнутри. Когда-то Кристокриса держали сразу за дверью, пока внутри не вырыли глубокое подземелье и не перевели этого забытого дьяволом демона туда. Правда, в последние годы не все считали его слугой дьявола, больно слаб он был для порождения зла, несмотря на огромные размеры и угрожающие клешни.
Меня никто не видел. Даже братья на стенах, перезаряжая самострелы, смотрели в сторону ворот, а не во двор. Перед дверью я проверил нож, спрятанный в широком рукаве. На мой стук откликнулись сразу, слегка приподняв заслонку на узком зарешеченном оконце, прорезанном в двери. Братья Перес и Калесто ждали последнего приказа, но вместо него пришел я.
-Что тебе, брат Филипп?
-Откройте братья. У меня записка от отца настоятеля.
Они могли попросить меня подать записку в оконце, я не подумал об этом и испугался. Но брат Перес опустил заслонку и загремел засовом, и это укрепило мою уверенность в том, что я действую правильно, за мной следят и помогают. Дверь приоткрылась, брат Перес приподнял факел и пытливо всмотрелся в мое лицо.
-Как там?
-Плохо. Но если выдержат ворота, то до завтра продержимся.
-Дай-то, Бог, – брат Перес вздохнул, широко перекрестился и протянул руку. – Давай записку.
-А где брат Калесто? – я мял в руке пергамент, исписанный ровным почерком отца настоятеля, оттягивая неизбежное. Что было на пергаменте, я даже не посмотрел, хотя несколько часов назад сам выкрал его в канцелярии. Мой первый грех, почти невинная шалость по сравнению с тем, что предстояло сейчас.
-Молится, чтобы укрепить свое сердце. Ты не поверишь, брат Филипп, раньше, если бы такова была воля ордена, я бы первый недрогнувшей рукой бросил факел, сжигая Кристокриса. А сейчас мне не страшно умереть самому, но почему-то щемит в груди, когда я думаю, что должен убить это существо. – Перес снова шумно вздохнул. – И брата Калесто одолевают те же мысли.
-Дьявол соблазняет вас, - голос мой звучал убежденно, а душа ликовала. Еще один знак, что я все делаю правильно. – Гоните сомнения прочь. Люди не должны встретиться со слугой ада.
Брат Перес поморщился, ему не нужны были нравоучения юнца, которым он считал меня.
-Да, это понятно, и брат Калесто говорит то же самое. Ну, давай письмо.
И я протянул пергамент.
Времени, которое брат Перес потратил на чтение, мне как раз хватило, чтобы приготовить нож. И когда он недоуменно посмотрел на меня, я ударил. Ударил так, как научил нас начальник монастырской охраны, резко полоснув лезвием по горлу.
Убийство оказалось очень легким делом. Я боялся этих первых минут, отделяющих меня от остальных братьев. Ведь что-то должно измениться, перевернуться во мне и в мире, но ничего не ощутил. Только глупое сожаление, что первым попался Перес, а не брат Калесто.
Я подобрал факел и прислушался, впрочем, это была излишняя предосторожность. Наверх не проникают звуки из подземелья. Лишь со двора доносился глухой шум продолжающегося штурма. Мне показалось, что бой слышится уже недалеко, и я, торопливо заперев наружную дверь, отправился вниз.
Брата Калесто я разглядел не сразу, взгляд отвлекала громадина Кристокриса. В подземелье горело всего два факела, они давали мало света, оставляя во тьме дальнюю стену и углы. Больше всего Кристокрис напоминал гигантского краба, опутанного многочисленными цепями. Каждая его суставчатая конечность была закована по отдельности и прикреплена к стенам и каменным столбам. Плоское тело, пойманное в ловушку, не могло опуститься на землю и висело в воздухе, натянув цепи. Свет факелов создавал вокруг дьявольского существа мелькание теней, и казалось, что Кристокрис непрерывно движется, но я знал, что он не шевелился уже несколько месяцев, хотя был жив и иногда разговаривал.
Брат Калесто стоял на коленях возле небольшого алтаря и не слышал моих шагов. Я не собирался с ним разговаривать и, подкравшись, ударил в спину. С первого удара убить его не удалось, Калесто вскинулся, и я ударил снова. Он все не падал, упрямо поднимался с колен и пытался развернуться ко мне, а я, заходя со спины, все бил и бил. Я его бил даже когда он рухнул на лицо и затих, бил и никак не мог остановиться. Его нежелание умирать пугало.
Однако, все получилось, мне удалось остаться с порождением дьявола один на один. Всевышний не захотел защищать своих верных служителей, и я решил просить спасения у его врага. Кристокрис, без сомнения, мелкий демон и возможно изгнанный. Иначе трудно объяснить, отчего он так слаб и бессилен, даже говорить на нашем языке не может. Орден несколько столетий изучал тот свист и треск, которыми он объяснялся. В последнее время, некоторые стали сомневаться в дьявольском происхождении Кристокриса. Кое-кто даже осмелился говорить, что это просто животное, которое обитает в пещерах под холмами. Но я гнал от себя сомнения, потому что другой надежды не было.
Мои способности к языкам и стали причиной, по которой я попал сюда в Марвинские холмы. Конечно, было еще двое переводчиков, братья Перес и Калесто. Были. Мне не известно, когда это исчадие попало в руки ордена, но братья говорили, что наш монастырь вырос вокруг Кристокриса, а это без малого половина тысячелетия.
Прежде всего, требовалось снять цепи, замки на них не открывали много лет, пришлось повозиться. Демон лежал на земляном полу и не шевелился. Я хорошо видел его плоскую спину, рассеченную тремя рядами вертикальных щелей. Чтобы ему ничего не мешало, я раскидал расставленные вокруг амулеты и стер оберегающие знаки. Пора начинать переговоры. Горло перехватило сухой судорогой, даже убивая братьев, я предавал людей, а сейчас настал момент предложить сделку дьяволу, и больше пути назад не будет.
Время утекало, скоро будет поздно для всего. Я достал свирель и кастаньеты и опустился на колени между тяжелых клешней. Человеческий рот не способен издавать все звуки демонской речи. И мне не нужна помощь этого слабого демона, - что может сделать тот, кто несколько столетий сам томиться в плену. Я надеялся, что меня услышит его хозяин.
-Ты слышишь меня? Я пришел, чтобы служить тебе. Я освободил Кристокриса. – Демон молчал.
-Мне нужно немного. Спаси меня сейчас. Дай долгую жизнь без мучений, и я все годы буду помогать тебе. – Было трудно подбирать слова. Демон не научил нас, как на его языке звучат слова душа, война, хозяин. Он многое скрыл.
-Мне не нужна помощь, – ответ прозвучал неожиданно и напугал меня.
-Тогда просто помоги мне, а потом потребуешь чего хочешь.
-Мне нужно время.
-У меня нет времени. – Я был близок к панике. Дьявол смеялся надо мной.
-Тогда нужно ждать и время придет.
-Время не придет, - я еле сумел насвистеть ответ. – Сейчас придут люди и убьют меня, и Кристокриса убьют.
-Зачем?
-Ни зачем. Просто убьют. Им надо убивать.
-У меня нет времени на смерть. Мне нужно построить гнездо, – наверное, это уже говорил Кристокрис.
-Так давай, строй! Если оно сможет нас защитить.
-У меня еще мало …. – я не понял чего там у него мало. Но я понял главное – надежда есть.
-Если ты не построишь сейчас, у тебя никогда не будет времени. Тебя убьют, и ты не сможешь построить гнездо.
-Хорошо. Я попробую. Дай мне воды.
Кристокрис никогда не ел, у него и рта-то не было. Разговаривал он щелями на спине. А вот пил он много. Возле стены стояло несколько наполненных соленой водой бочек, и я, схватив ведро, бросился к ним.
Напившись, демон, наконец-то, поднялся на ноги. Теперь он возвышался надо мной, упираясь спиной в свод подземелья. Я, не сгибаясь, мог пройти под его брюхом. И я впервые увидел, как быстро он может двигаться, все его двенадцать ног мелькали в воздухе, и между ними возникала прозрачная лента. Этой лентой Кристокрис начал обматывать столбы, к которым раньше был прикован, он отгораживая себя от мира, выстраивая прозрачную клетку.
Засмотревшись, я чуть не остался снаружи, а когда, очнувшись и замахав факелом, бросился к демону, то со всего маха наткнулся грудью на выставленную мне навстречу клешню. Меня опрокинуло на землю и отшибло дыхание. Обида захлестнула меня, брызнув из глаз слезами.
-Почему? – закричал я, забыв про дурацкие щелчки и свист. Но Кристокрис понял.
-Огонь, - прощелкал он. – Опасно. Огонь не нужен.
Я поспешно бросил факел в сторону и полез через ленты внутрь. Демон немного посторонился, и его ноги замелькали снова, укутывая нас слой за слоем.
Пленка быстро мутнела, и скоро мы остались в темноте. Потом я почувствовал, как меня осторожно подталкивают в спину, попытался шагнуть и упал. Подо мной тоже была пленка, она слегка прогнулась, и меня накрыло сверху. Через некоторое время я был мягко спеленат со всех сторон. Было немного неудобно лежать на животе, но обеспокоило меня не это. Ко мне пришла кошмарная мысль - Кристокрис боялся огня, значит, нас могут сжечь? Это чертово гнездо ни от чего не защищает!
В испуге я дернулся, и сразу запахло кислым, воздух противно зацарапал горло. Я задыхался, в голове мутилось. Закричать не удалось, сознание покинуло тело раньше.
Когда я очнулся, у меня страшно болела голова, может, эта боль и была причиной пробуждения. Кроме того, сильно болела грудь, никак не получалось вздохнуть глубоко. Под руками ощущалась сухая, рыхлая масса. Через нее можно было попробовать выбраться, и я пополз вперед. Сознание несколько раз покидало меня, прежде чем удалось вывалиться из гнезда.
В подземелье было темно и сверху тянуло холодным воздухом. Я поднялся и медленно побрел туда. Дверь была выломана, и через проем пробивался серый свет. На улице моросил дождь, пахло давней гарью и гнилью, но прохладный воздух успокоил головную боль. Было не понятно - утро сейчас, или вечер.
Во дворе ничто не двигалось, тишину разбивал лишь шелест дождя, и я решился выйти и осмотреться. Даже беглый взгляд подтвердил - после битвы прошло не меньше недели. Барон разграбил монастырь, сжег то, что не смог забрать и ушел. Братьев никто не хоронил. Раздувшиеся трупы с расклеванными лицами валялись там, где их нашла смерть. Я не приглядывался, живых среди них быть не могло.
Дорога за монастырскими воротами тоже пустовала, никаких следов живых людей. Становилось светлее, похоже, день только начинался. Я жив! Теперь требовалось решить, что делать дальше. И еще мне хотелось понять, кому я обязан спасением.
Сомненья одолевали меня. С кем разговаривал я в подземелье: с хозяином ада или тупым животным, которому по какой-то прихоти досталась способность говорить? Дьявол хитер и любит злые шутки. Он может запутать, заморочить, его «Да» часто оказывается «Нет». И все равно, очень уж случайным было мое спасенье. Как здесь разглядеть следы дьявольского вмешательства?
Ну, чтож, раз дьявол не показал явно, что откликнулся на мою просьбу, то и я волен считать, что мне просто повезло. Получается, никакого договора с Врагом я не заключал и могу надеяться на прощение. Мне бесконечно жаль братьев, погибших от моей руки, но они все равно были обречены, это я отмолю. Хуже то, что я был готов на сделку с Врагом, звал его. Чтобы искупить этот грех, потребуются особые усилия. Но я еще молод и у меня впереди много лет, чтобы суметь доказать свою преданность Отцу нашему. Я опустился на колени и обратился к Господу с горячими словами благодарности и просьбой вразумить неразумного сына его.
Молитва помогла, я понял, какой первый шаг на пути спасения мне предстоит сделать прямо сейчас. Я вернулся в подземелье, нашел факел и разжег его. Брат Калесто лежал там, где я его оставил, но сейчас меня интересовало только гнездо Кристокриса. Оно серой, шершавой стеной громоздилось посередине подземелья, превращая его из большой залы в круговой коридор. Просто стена, поэтому солдаты барона и не стали в ней ковыряться. Правда, в одном месте я заметил торчащий арбалетный болт. Похоже, вначале стена была намного тверже.
-Я не знаю, кто ты, демон или просто животное, но тебе не место среди людей, - тихо сказал я и поднес к гнезду факел.
Кристокрис не зря боялся огня, стена затрещала, запузырилась и вдруг полыхнула, опалив мне лицо. Жар оттеснил меня на лестницу, из огня разлетались крупные лохмотья копоти, подземелье быстро заполнилось густым черным дымом, и я поспешил выбраться на улицу. Дождь перестал, столб черного дыма беспрепятственно поднимался к небу. Надо было уходить, пока сюда не принесло кого-нибудь любопытного.
Я не решился идти по дороге и отправился напрямую через холмы. Меня мучил голод, но я был невредим и полон радостного нетерпения. Теперь моя судьба определена, отныне мой долг искать и уничтожать слуг дьявола среди людей. Они не смогут скрыться от взгляда того, кто сам стоял на краю.
У меня будет долгая жизнь.
Лишний маршал
Проклятый звон, так и лезет в уши. Лучше уж мух слушать. Где, кстати, эта жирная тварь спряталась, только что надоедала своим навозным жужжанием. Вон тварюга, по крошкам на столе ползает. Прихлопнуть, что ли? Или позвать кого-нибудь, канцлера, например. Пусть муху прихлопнет, а не попадет, так мы на него тоже что-нибудь уроним, гильотину какую-нибудь. Пусть с мухой в быстроте посоревнуется.
Я стал представлять, как лысый тощий старикан по сигналу палача пытается выдернуть свою плешивую башку из под падающего лезвия, но цепляется подбородком. Его голова задирается кверху, и топор отрубает лицо канцлера от черепа. Смешно! Живот от смеха затрясся, в нем что-то захлюпало, и на меня сразу навалилась тошнота. Дрянь! Черт, надо же так объесться. Каждый день одно и тоже! Каждый день я мучаюсь после завтрака, сколько раз уже клялся, что не буду съедать все, что подадут. Надо научится оставлять объедки. Повара сменить что ли?
Я начинаю придумывать достойную казнь для повара, который, чтобы убить своего короля, научился готовить так вкусно, что король пять раз в день обжирался, и каждый раз рисковал сдохнуть от переедания. Но даже улыбка не успела полностью выползти на мое лицо, застряла на половине. Потому что в наше время король может только мечтать казнить надоевших до оскомины слуг. Только задумай какую-нибудь казнь, сейчас заноют, застонут, побегут один за другим прошения о помиловании нести. А что хуже всего будут шушукаться по углам. Всех надо, всех надо казнить одновременно, а потом набрать новый двор, а года через два повторить.
Мне даже жалко себя стало, никому не нужного старикашку-канцлера и то казнить не могу, а он уже и по мухе попасть не может. Где эта зараза, кстати? Муха, черт, спряталась, а этот противный лязг и звон снова полез в уши. Пора бы уже кому-нибудь из маршалов проткнуть друг друга. Подойти к окну, посмотреть что ли? Наверняка ведь поглядывают, гадают, выгляну или нет. Да ну их, противно!
Дурищи мои точно из-за занавесей подглядывают, каждая за своего переживает. Толстуха, королева моя ненаглядная, поди, больше ждет, когда кровь начнется, а то давно у нас развлечений не было. А вот принцесса прыщавая точно в Гейнца втрескалась. У него девки и посмазливей есть, но моей глисте длинноносой не отказывает, любовь изображает. Нет вовремя я этого молокососа в маршалы произвел. Гляди, как к месту обычай подвернулся. Интересно, кто такой умный в старину был? Придумал же, что не может в нашем королевстве быть двух маршалов одновременно. А если нечаянно так получилось, то, чтобы честь дворянскую не уронить, маршалам надлежит тут же оскорбить друг друга и на следующее утро встретиться на турнирной арене. И снова останется только один. Что дворян обманывать, что детей. Скучно.
А все равно хорошо вышло, гадайте теперь, я Гейнца возвысить хочу или наоборот убить его поскорее. Попробуйте, додумайтесь, что надоел он мне, что его слишком много стало, куда не плюнь везде молодой виконт талантами блещет. На турнире победить – пожалуйста! Город Мальцин за недостаток почтительности наказать, ну и про налоги напомнить, – конечно, сир! До принцессы уже добрался, да еще и папаша у него со дня на день помрет, а он, конечно же, единственный наследник. Ходячий символ успеха какой-то. А вот Бассарек наоборот, притих чего-то в последнее время, со всем, что не скажу, соглашается, никуда не лезет, на лице сплошное равнодушие. Точно что-то замышляет. Сколько он уже у меня в маршалах, лет двенадцать? Или больше? Как выжил только?
Мага позвать? Пусть покажет фокус какой-нибудь? Да нет, воняет от него. Жалко, что я в прошлом году шута сварил. Сейчас бы пригодился, забавно он всех передразнивал, мог бы его и попозже сварить. Эх! Пойти к капралу Трецу, истории послушать. Вот забавно, у капрала и рожа рябая, и луком от него прет, и истории его я наизусть знаю, а слушать не надоедает. Из-за общих воспоминаний молодости, наверное. Воевал-то я всего две компании, пока еще лейтенантом был, никак тогда отвертеться не смог. А капрал, рядом со мной крутился, помогал лейтенанту из неприятностей выкручиваться. Хм! Главное, чтобы он мне в плохом настроении не попался. Нет, не пойду пока, подожду. Посмотрю, кто из маршалов выживет.
О! Чего это они мечами лязгать перестали. Поединок закончился что ли? Да нет, вряд ли. Молодой Гейнц на мечах хорош конечно, но и Бассарек еще не старик, а уж опыта у него на десятерых Гейнцев хватит. Притомились, наверное. Правила разрешают небольшие перерывы, шлем там поправить, ремни подтянуть. Выглянуть, посмотреть? А-а, ну их! Наверняка, торчат на арене для поединков два балбеса-маршала, которым деваться некуда, да десяток графов познатнее. Судьи, тоже мне, - за соблюдением правил следят. Ну, какие там могут быть правила, когда бой до смерти и маршал сегодня должен остаться один!
Ну, вот снова застучали. Я непроизвольно морщусь, почему этот лязг зубную боль напоминает? К счастью мне вспоминается, что еще неделю назад в зверинец доставили молодого зеленого дракона, и я каждый день собираюсь пойти его посмотреть. Хороший повод уйти подальше от дурацкого лязга железа. Придется, правда, штаны одевать, да и вообще одеваться придется. Ну и черт с ним, переживу!
-Гурцарек! Шамбеллан! Где тебя дьявол носит! …
* * *
Это они называют драконом? Эта бурая жаба с крыльями – дракон? Да он теленка еще не перерос! Еле заставили этого гада крылья развернуть - забился в угол и дрожит. Только факелы и заставили его попрыгать. На копья совсем внимания не обращал жабеныш, так пищал только чего-то. Может, его не кормили? Надо попробовать его откормить. А Папцесс, мне за такое представление поплатиться! Смотритель зверинца, который своего короля развлечь не может, мне не нужен.
Может смотрителя дракону и скормить? Дьявол! Папцессом не то, что дракона, воробья не откормишь. Почему у меня все такие тощие? На меня, да на королеву еще посмотреть можно. Надо Папцесса самого сначала откормить. Точно! Посажу его в соседнюю клетку рядом с драконом и откормлю. А попробует не есть, так копьями его, а то и факелами. А через месяц – дракону. Любопытное зрелище получиться может, королева точно одобрит.
Настроение у меня слегка улучшается, и я понимаю, что уже давно топчусь в одиночестве на аллее дворцового парка. Вся свита куда-то попряталась. Позвать их что ли? Или пусть бояться по углам? Пойду я все-таки к Трецу, до обеда еще далеко, часа два, может за его трепотней они и пройдут незаметно. Где его пост сегодня? Вот черт! Это же на угловую башню забираться надо! С самого утра ничего не ладится. Я медленно тащусь по аллее, и до меня снова начинает доноситься лязг железа с турнирной арены. Наверное, и на башне его слышно.
Скоро я, отдуваясь, выбираюсь на верхнюю площадку. Трец вместо того, чтобы внимательно наблюдать за подступами к замку, сидит, привалившись спиной к зубцу, и что-то жует. Опять, поди, лук или чеснок. Во, увидел меня, глаза таращит, рот с полу пережеванной кашей открыл и пытается одновременно вскочить, спрятать недоеденный хлеб с луком и подхватить алебарду. Хорошо хоть алебарда мне не по ноге врезала, рядом загрохотала. Ну, Трец, ну, бестолочь, хоть бы рот закрыть догадался.
-Расслабься капрал. Я тебе не капитан с проверкой.
А может капнуть на Треца капитану стражи? Что-то он совсем обнаглел, а если нападет кто? Глупость конечно, уже лет семь как стало некому нападать на мое королевство. Разве что издалека кто-нибудь припрется.
-Соскучился я по твоим историям. Так что давай, расскажи что-нибудь!
Трец шумно вздыхает, догадывается, наконец, прикрыть рот, поднимает алебарду и начинает монотонно рассказывать.
-Это во вторую компанию было, когда мы на Фонгенейм ходили. Отстали мы из-за новобранцев на перевале, а приказ был строгий – через четыре дня быть у деревни Копни. Там сражение намечалось. Ну вот, решили мы спрямить немного дорогу и пройти через Генейские болота. Поймали местного одного, он сначала нас вести не захотел, но у Вас, Ваше Величество, уже тогда было, не очень то забалуешь. Короче пошли мы ….
Да, что у меня за утро такое! Из всех историй капрал выбрал ту, которая мне меньше всего нравиться. Нет, капитану я сегодня точно разнос устрою, за то, что солдат распустил, особенно капрала этого. Надо бы ему наказание придумать. История, кстати совсем дурацкая и нисколько не смешная. Местный то, не зря тогда идти в болота не хотел, у них там варан Тэт завелся и все его боялись, а мы как идиоты полезли. Боялись все, видите ли, меня отговаривать. Вот и гонял нас Тэт по болоту неделю, отпускать не хотел, еле-еле вырвались. Грязь, вонь, собственная солдатня на меня волком смотрит, все вещи мои стервецы утопили. Половина отряда, конечно, в болоте осталось, зато и на битву не поспели. Маршалом тогда Загадаресс был, он и без моего отряда справился.
Я отхожу к краю площадки и смотрю во двор. Мне уже не хочется видеть рябую морду капрала, а его запах я готов забить ему обратно в глотку. Надо заставить его съесть ведра три лука за раз, а точно, вот сменится, и устроим себе маленькое развлечение. Отсюда мне хорошо видно турнирную арену и медленно топчущихся друг возле друга маршалов. Притомились за четыре часа. Ну-ну! Хорошо хоть звон железа сюда еле доносится.
Я чувствую, как в спину меня что-то колет, и понимаю, что Трец молчит. Резко повернувшись, я отшатываюсь, и под колени мне упирается низкий парапет между зубцами. Капрал, перекосив рябую рожу и вытаращив глаза, тычет в меня наконечником алебарды. Я пытаюсь отклониться и чуть не заваливаюсь назад, к счастью удается одной рукой схватиться за древко. Второй рукой уцепиться не получилось, под пальцы попало отточенное лезвие, и я порезался.
-Трец, ты чего?
-Ы-ы, - мычит он в ответ и сильнее давит на алебарду. Наконечник больно втыкается в ребра. Я пытаюсь отклониться еще и понимаю, что сейчас упаду.
-Зачем?
-Приказали мне! Поручили!
-Кто? – кричу я.
-Маршал! – орет в ответ Трец и сильнее пихает меня острием. Я не могу удержаться и откидываюсь назад, судорожно размахивая руками и пытаясь схватиться за что-нибудь.
-КТО? – ору я, разрывая глотку. Трец что-то орет в ответ, но я не слышу, мои уши забиты собственным воплем. А вокруг уже только воздух, он толкает меня в спину и перед глазами мелькают небо, стены, двор.
И рвет меня изнутри желание. Одно единственное. Оно криком лезет из горла.
Я всего лишь хочу знать!
-Кто?
Кто из маршалов останется в живых?
Что ты можешь
Окно распахнулось. Казалось, два коротких шага решают все. Я пытаюсь скрыть непроизвольный озноб и торопливо шагаю на помост. Одновременно я судорожно пытаюсь установить правильное напряжение позвоночника и выполнить заклинание-вдох "ал-хао". Все мои усилия тонут в открывшемся навстречу блеклом небе. Цветная мозаика больше не загораживает выжженную зноем голубизну, и небо охватывает меня со всех сторон. В глазах плывут белесые прожилки облаков, "ал-хао" застревает в горле, звуки отдаляются, и в ушах застывает глухота.
-Назад! Барнс, закрой окно. – Визгливый голос Учителя сумел прорваться сквозь мой страх, и на меня наваливается облегчение. Тело тут же забилось мелкой дрожью, трясутся не только ноги и руки, даже голова не желает ровно сидеть на шее. Пот лезет в глаза, и я мотаю головой в попытке стряхнуть его, по спине ползут холодные струйки. Что-то держит меня за плечи, мешая шевелиться.
Только сейчас я вижу, что так и не смог сделать второго шага.
-Залко, мальчик мой, тебе не кажется, что я зря потратил на тебя свои деньги, а сейчас бездарно гроблю время на трусливое тупое бревно! – Учитель не выдерживает и срывается в крик. – Во что ты превратил "ал-хао", бестолочь? и когда, по-твоему, должно раскрываться крыло? Наверное, мою лысину изрядно напекло солнце, когда я решил, что из этой деревенской скотины может получиться волшебник. Да отпусти ты крыло, наконец!
До меня доходит, что за плечи меня держит отвердевшее крепление плащ-крыла, а само оно парусом перегораживает комнату. Даже если бы я сумел сделать второй шаг, крыло бы только ударилось в стену и отбросило меня назад. Мой позвоночник все еще напряжен, и расслабить его удается не сразу. Я чуть снова не запаниковал, но, в конце концов, позу удалось изменить, и крыло мягкой серебристой накидкой возвращается на плечи.
Я стою к Учителю боком и боюсь повернуть к нему лицо, но этот страх привычен. Да я, и не поворачиваясь, отлично представляю, что там увижу. Магистра Хоршаха, первого советника барона КорКассора, моего Учителя, который заплатил родителям за то, чтобы забрать их единственного работника к себе в ученики. Низенького толстяка, навалившегося грудью на конторку, его лоснящуюся от пота лысину, окруженную засаленными редкими волосами, и красное от гнева щекастое лицо.
Обычно Учитель относится ко мне презрительно-равнодушно, но сегодня он с раннего утра не может заставить меня шагнуть за окно. Это была уже четвертая попытка.
-Барнс! Я кому сказал - закрой окно! – учитель шумно отдувается и возвращается к спокойному презрению. По крайней мере, внешне. – Итак "ал-хао".
Я торопливо исполняю.
-Еще!
Исполняю еще. Потом еще. Потом показываю управление крылом. Развернуть, выпрямить, сделать жестким, превратить в купол, уменьшить. И снова показываю, и снова "ал-хао". Когда я стою на ногах, у меня эти упражнения получаются хорошо, хотя учитель и находит к чему придраться. Если бы не страх высоты, я бы вполне мог летать. Но одна лишь мысль о полете отзывается у меня тяжестью в животе.
Некоторое время в комнате стоит тишина, и, не выдержав, я слегка поворачиваюсь к Учителю. Он все также возлегает на конторке, уперев в нее локоть и положив на кулак маленький подбородок. Взгляд его острыми булавками колет мое лицо.
-Похоже, надо мной просто издеваются. – Учитель говорит вроде бы с собой, но я понимаю, что сейчас опять начнется главное, и ноги сразу слабеют. – Барнс, позови сюда Халса и Тартака.
Я не знаю, что придумал Учитель, вернее не хочу думать, зачем в башне могут потребоваться стражники. Ничего хорошего от них я не жду. Учитель перестает обращать на меня внимание, его больше интересует кружка с вином. А я, стараясь не переминаться с ноги на ногу, жду рядом с невысоким помостом, упирающимся в оконную мозаику.
За спиной скрипит дверь, и до меня доносятся шаги и лязг железа. Учитель отрывается от кружки.
-Можете пока убрать свои мечи. Для начала попробуем без них. Видите эту трусливую свинью. – Я спиной чувствую оценивающие взгляды Тартака и Халса и втягиваю голову в плечи. – Так вот, по моей команде надо выкинуть его в окно.
Я поворачиваюсь и пытаюсь поймать взгляд Учителя.
-Учитель! Позвольте еще раз. Я смогу. Позвольте я сам. – Голос дрожит, в нем готовы прорваться рыдания, горло словно мнет чья-то чужая рука.
Учитель не смотрит на меня, он разглядывает стражников, задумчиво постукивая пухлым кулаком. Стражники ждут. Я жду.
-Последний раз. Без задержек. Окно открылось, ты шагаешь и летишь.
-Так мы это…. Пойдем пока? – Стражники все еще топчутся у открытой двери.
-Нет. Ждите здесь. Не верю я этому трусу.
Я уже почти ничего не слышу. Мне приходится бороться с ослабшими ногами. Накатывающейся тошнотой. Я уже и сквозь оконную мозаику вижу небо, а через небо проступает грязная брусчатка внутреннего двора, и я безуспешно пытаюсь изгнать ее из своих глаз.
-Барнс! Окно!
Я, сминая себя, шагаю в открывшееся небо. Взгляд не держится за голубизну, не может удержаться на ней и беспомощно скользит вниз. Когда снизу начинают наплывать острые зубцы внешней стены замка я, не в силах удержаться, зажмуриваюсь и неловко шагаю вперед. Дыхание "ал-хао" рвет мою грудь. Уши наполняет свист, и я валюсь в темноту.
Наверное, я помер, не долетев и до середины башни.
В сознание меня возвращает пинок в ребра. Я открываю глаза, под носом грязные камни, пыль щекочет дыхание. Второй пинок заставляет меня поднять голову. Боли в теле нет, только ломит мышцы, как от долгой работы. Учитель стоит надо мной и заносит ногу для третьего удара. "Третьего?" Я не знаю, сколько я тут провалялся и поднимаю голову к небу. Солнце никуда не сдвинулось со своего места, Учитель не дал мне ни одной лишней минуты уютного беспамятства. Тело сотрясается от третьего пинка.
-Вставай! До обеда далеко. Успеешь прыгнуть еще раз несколько. – Учитель поворачивается и уходит в башню. В дверях он поворачивается и добавляет. – Не заставляй меня ждать.
Я встаю на четвереньки и тихо охаю. Наконец удается распрямить негнущееся тело, и я торопливо плетусь в башню, стараясь не смотреть на зевак, скалящихся на меня со стены. Плащ-крыло бесполезной тряпкой стучит меня по ногам, но сил подобрать его не хватает.
В комнате под крышей все по-прежнему. У двери подпирают стену Халс и Тартака. Барнс скучает у окна, лениво ковыряясь в зубах. Учитель возлегает на любимой конторке и сердито сопит. Не дожидаясь, когда я закрою дверь, он начинает свою визгливую брань. Я его почти не слушаю. Я и сам понимаю, что все сделал не так. Нельзя закрывать глаза, крыло надо раскрывать одновременно с "ал-хао", надо не прыгать в окно, а без остановки шагать, продолжая движение по помосту. Учитель ругается, поминая мою деревенскую тупость, сравнивая мое падение с полетом помета горгулий, а я мечтаю о том, чтобы Учитель продолжал ругаться до вечера, но знаю, что скоро снова надо будет вставать на помост.
-Вставай на позицию и крыло подтяни, балбес недоделанный!
Вместе с этими словами меня охватывает дрожь. Я пытаюсь подчиниться, но не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Ни одна мышца мне не подчиняется. Учитель торопит меня, но все что я могу это дрожать и потеть. На этот раз долго меня не ждут.
-Халс, Тартака, помогите ему!
Меня подхватывают с двух сторон. Я пытаюсь сопротивляться, но лишь безвольно шевелю руками. Меня ставят перед окном и отпускают, я тут же начинаю валиться набок, и меня хватают снова.
-Проклятье! – визжит Учитель. – Барнс окно! Выкидывайте эту трусливую скотину!
Меня пихают в окно. Я пытаюсь закричать, но и горло мое предало меня. Я не могу разжать рот, я не могу издать ни звука. В мозг из открытого окна вливается небо, и я лечу в него. Мне на этот раз даже не удается закрыть глаза, и я вижу карусель голубого и серого, пока спасительная чернота не заливает все.
Будят меня толчки копьем. Учитель не соизволил спуститься сам. Стражник рывком поднимает меня и подталкивает к дверям башни. Мне кажется ему жалко меня, но он делает свою работу. На трясущихся ногах я ползу по лестнице пять этажей, и все начинается сначала. Только Учитель уже не ругается, и у меня нет передышки. Страх немного стихает, пока я поднимаюсь из пыли во внутреннем дворе и лезу под крышу. Когда я вваливаюсь в комнату, тело сразу цепенеет. Все что я могу - это тоненько выть, пока меня выталкивают из окна.
Убивают меня до вечера. Лишь в обед меня ненадолго оставили валяться во дворе, хорошо хоть сунули под нос миску с похлебкой и кусок хлеба. Только я не смог ничего проглотить, даже жидкая похлебка не лезла в горло, а при виде хлеба желудок сразу начинали сотрясать спазмы. Вечером, когда Учитель решил, что уже стало темно, Халс и Тартака отволокли меня в каморку и бросили на топчан.
Я весь день мечтал о приходе ночи, но едва я закрываю глаза, как в них начинает разливаться выцветшая голубизна с белесыми прожилками. Небо крутится передо мной водоворотом и медленно вытягивается в воронку. В жерле воронки голубизна постепенно выцветает, и сквозь нее начинает проступать серый камень брусчатки. Она безумно далеко, но я вижу каждую трещину, каждую соломинку, прилипшую к камням. Брусчатка постепенно замедляет свое вращение на дне неба, и я начинаю падать. Чем медленнее крутится небесный водоворот, тем быстрее падение. За миг до удара о камни на меня валится уже привычная темнота, и я с криком подскакиваю на постели. В горле хрипит спертый воздух, я судорожно глотаю его и таращусь в окружающий мрак. Сердце колотится о ребра, стараясь пробить грудную клетку. Через некоторое время я понимаю, что сижу у себя в каморке. Я падаю на постель, и перед глазами снова начинает проступать голубизна.
Я не помню, сколько раз я падал по настоящему и не считаю ночных падений, но, наконец, темнота наваливается в последний раз. У меня уже нет сил просыпаться - даже от страха, и я плаваю в этой блаженной беззвучной темноте, пока меня не будит Барнс.
-Быстрей давай. Поднимайся. На кухню и в башню, хозяин ждет.
Хозяин Барнса и мой Учитель, магистр Хоршах, уже готов продолжать обучение своего ученика. Хорошо хоть дали время заглянуть на кухню, я чувствую, что голоден и вполне способен что-нибудь проглотить.
Во дворе меня встречает небо. Оно не изменилось со вчерашнего дня, но я спокойно смотрю на него и не чувствую никакого страха. Ночная чернота все еще живет во мне и не пускает внутрь ни небесную голубизну, ни серый цвет камней двора.
Когда я прихожу в комнату наверху, кроме Барнса там никого нет. Учителя приходится ждать долго. Я успеваю одеть плащ-крыло, и потренироваться в его управлении с одновременным исполнением "ал-хао". Я даже успеваю почувствовать, как тело теряет вес, и как легкое движение крыла приподнимает меня над полом.
Учитель появляется в компании зевающих Халса и Тартаки. Я прошу его дать мне попробовать самому, и голос мой не дрожит. Учитель хмыкает, но позволяет. Я немного волнуюсь, но это никак не похоже на тот вчерашний ужас, который отбирал у меня способность двигаться. Барнс открывает окно, и я легко выхожу в него. Двор дергается мне навстречу, но за спиной тут же гулко отдается крыло и двор замирает, а потом, медленно кружась, начинает плавно подступать ко мне. Беззвучный крик восторга и победы рвется наружу, и я не кричу только потому, что боюсь ослабить позвоночник и потерять управление крылом. Мне хочется посмотреть на небо, но я уже опустился низко и горизонт заслоняет внешняя стена замка. Зато я вижу, как чуть выше меня на коричневом крыле кружит Учитель.
-Будешь приземляться, подпружинь ноги. – Говорит он мне и вовремя, двор уже рядом.
Подставить ноги под землю я успеваю, но забываю ослабить крыло, и меня валит набок. Сидя на коленях, я смотрю, как приземляется Учитель. Он чуть приседает и его крыло ложится ему на плечи. Когда он выпрямляется, крыло уже похоже на короткую накидку, непонятно зачем надетую в эту жару. Я встаю навстречу Учителю и стараюсь придать своему плащ-крылу такую же невинную форму. Магистр Хоршах останавливается передо мной и по его лицу не заметно, что он рад моему успеху.
-Так-так. Значит, летать ты все-таки научишься. Что ж, после обеда посмотрим, как ты справишься с водой. Надеюсь, запирать горло и правильно произносить долгое "элоун" ты за вчерашний день не разучился. – Учитель поворачивается и уходит, а до меня доносится его сердитое ворчание. – Разулыбался тут. Тоже мне подвиг - с крылом из башни сигануть.
Но я все равно продолжаю улыбаться, и испытание водой не пугает меня. Я воды не боюсь.
После обеда мы приходим на пруд. Учитель теперь не расстается с Халсом и Тартакой. Впрочем, сам он с Барнсом остается на берегу, рядом с корзинкой со снедью и прихваченными из замка бутылками вина. А мы втроем отправляемся на плоту на середину. Еще утром мне казалось, что пройти по дну половину пруда будет не сложно, но теперь я начинаю в этом сомневаться. Больно уж далеким кажется отсюда Учитель.
Я медленно раздеваюсь, и Тартака связывает мне за спиной руки. На шею вешают груз, и несмотря на жаркое солнце, моя кожа покрывается зябкими пупырышками. Чтобы скрыть неуверенность, я низко опускаю голову и начинаю мысленно повторять придуманный на всякий случай сказ-заклинание от страха перед водой. Заклинание я придумал только что, по дороге к пруду, оно должно было убедить меня, что все уже позади. Вот только во рту уже чувствуется теплая противная вода, и я заранее начинаю задыхаться. В голове звенит пустота, и от заклинания в ней остается только первая строчка. Ее я и повторяю, снова и снова.
"Все было просто. Камень приятно тяготил шею, вода внизу казалась доброй и приветливой".
Хороший шанс
Слегка помятая с одного края луна заглядывала в узкий колодец темного леса. Навстречу ей из темноты пробивалась слабая искорка костра. В развилке сосновых веток сидел старый филин и, подергивая перьями под клювом, таращился вниз. Он был сыт и мог позволить себе немного праздного любопытства, но сейчас внизу было тихо. Шум, поднятый у костра полчаса назад, постепенно замер, и три фигуры негромко беседовали, стараясь держаться друг от друга за языками невысокого пламени.
-… А вот вином вас угостить я еще могу, – говоривший был человеком. Он покопался одной рукой во внутренностях дорожного мешка и вытащил на свет, побулькивающий кожаный бурдюк. – Ну что? Пустим по кругу?
Две другие фигуры, на людей походили мало. Если сидящего странно скособочившись, закутанного в темный глянцево отблескивающий плащ вампира издалека еще можно было принять за человека, то крупная фигура второго, заросшая пучками жестких волос, даже в темноте пугала непривычными пропорциями. Это был оборотень, застрявший на середине превращения, потерявший почти все человеческое и мало получивший от зверя. Ему достались только огромная сила и выносливость, да злоба на весь этот мир, сотворивший с ним такое. Остин до сих пор только слышал о таких, - встречать не доводилось.
-Давай вино, – оборотень вытянул в стороне от костра длинную, странно перевитую буграми мышц руку, вернее лапу со скрюченными пальцами и загнутыми трехсантиметровыми когтями.
-Нет! – скрипучий голос вампира остановил Остина, уже подающего бурдюк. – Сначала пусть сам выпьет.
Человек медлить не стал. Но и приложившись к горлышку, он старался не выпускать из вида своих собеседников, прижимая бедром длинный кинжал. Три длинных глотка, тонкая струйка, сбежавшая из-под усов по подбородку, и бурдюк снова протянут оборотню. На этот раз вампир ничего не сказал, он молча ждал своей очереди, поблескивая красными белками сквозь опущенные белёсые ресницы.
Трое собравшихся ночью у костра не были знакомы, да и трудно придумать причину, которая надолго смогла бы удержать их вместе. Остин уже несколько дней бегал по здешним лесам от следопытов барона Кольшица. Его бледное худое лицо под шапкой ровно обрезанных, словно обрубленных черных волос за эти дни заметно осунулось. Поспать почти не удавалось, из-за близости погони огонь разводить было опасно, а весна в этом году затянулась, и по ночам все еще было холодно. Сегодня, наконец, ему удалось оторваться от преследователей и выйти на край Вижарских трясин. Хотя следопыты, наверное, считали, что это им удалось загнать его сюда.
Судьба иногда строит причудливые гримасы. Остин с самого начала стремился пробраться в этот глухой лесной угол, но из-за близости погони вынужден был петлять и запутывать следы. Преследователи тоже старались прижать его к болотам, но им приходилось метаться по следам беглеца, и они, сами того не желая, постоянно загораживали ему прямую дорогу. Эти бессмысленная беготня исчерпала почти всю отпущенную ему удачу. Синяя полоса на форционе показывала, что ее хватит не больше чем на два дня, а ему только по трясине пробираться сутки. А дальше на неделю пути была территория стрелков Ромдейна и попадаться им живым Остин не собирался. Вот только через два дня пойдет откат, по форциону поползет желтая полоса, и, значит, ожидать надо будет то, что сам называешь неудачей. Просто подохнуть не получится, стрелки успеют полюбоваться, как он извивается у них на растяжках.
Остин собирался использовать мазь, когда сумеет осмотреться возле замка Кольшица и решит, как безопасней всего в него забраться. Можно было не поскупиться и купить двухнедельный эликсир, но и откат тогда пришлось бы пережидать дольше. К тому же, после двухнедельного эликсира следующая порция мази подействовала бы только через год, а при его жизни никогда не знаешь, когда потребуется удача. Недели, чтобы стащить баронский жезл и убраться, должно было хватить. К сожалению, еще на пути к баронским землям он прозевал заставу стрелков, его обнаружили и сумели прижать к каменистой осыпи. Пришлось торопливо втирать мазь и идти на прорыв. Удача не подвела, заколов двоих ему удалось добраться до болот и уйти по мало кому известной петляющей тропке. Вот только втирать эликсир пришлось в шею, а запах мази показался местным комарам весьма привлекательным.
В замок тоже пришлось лезть второпях - времени на долгое раздумье не оставалось, - и его снова заметили. К счастью, а скорее благодаря эликсиру, заметили его, когда он уже выбирался наружу, и жезл утащить все-таки удалось. Теперь, с этой стороны Вижарских трясин его преследовали солдаты барона, а на другой стороне поджидали обозленные стрелки Ромдейна. И через два дня начнется полоса неудач, которую он собирался пересидеть в никому неизвестном лесном домике недалеко от шумного города Таргана, где дожидались щедрые покупатели баронского жезла. Будут они шантажировать Кольшица, или желают опозорить, Остина не интересовало. Главное получить вторую часть оплаты и убраться из этих мест, где его имя стало чересчур известным.
Сегодня, оставив погоню позади, он решил погреться у костра и немного передохнуть, прежде чем лезть на ненадежную болотную тропу. Костер его и спас, костер и все еще действующая удача. Напали на Остина с двух сторон одновременно, когда он сидел, склонившись над огнем и грея озябшие руки. Действуй они заодно, или если бы нападавший оказался один, то быть бы ему сейчас мертвой добычей, пищей голодного оборотня, или мешком с кровью для вампира. Но эти двое только помешали друг другу. Они столкнулись над потерявшим осторожность человеком и устроили между собой схватку, разметав костер и дав Остину время откатиться в сторону и схватить в одну руку длинный кинжал, а во вторую горящую ветку.
Некоторое время двое нежданных гостей еще пытались достать Остина, бестолково суетясь и мешая друг другу. Это дало ему время справиться с первым испугом и растерянностью. Оборотень сильно опалил в костре бок и теперь боялся головни в руке человека, а вампир был где-то серьезно ранен и не мог атаковать в полную силу. Через несколько минут на лесной прогалине установилось вынужденное перемирие. Противники стояли вокруг рассыпных в центре лесной прогалины углей, и никто не решался напасть первым. Остин осторожно подгреб ногой угли и ветки. Костер немного потрещал и полыхнул с новой силой, оборотень оскалился и немного попятился, вампир прикрыл глаза.
-Так что вам от меня надо? – спросил Остин.
Вопрос только звучал глупо. Чтобы напасть на крепкого вооруженного мужчину даже у сильного как медведь оборотня или у живучего вампира должна быть серьезная причина. Впрочем, что двигало вампиром можно догадаться, он срочно нуждался в свежей крови, чтобы залечить свою рану в боку - кто-то неплохо отмахнулся от него топором. А вот оборотень должен сильно оголодать, прежде чем решиться на такое.
На поляне повисла тишина, отвечать человеку никто не торопился. Вампир прикрыл глаза и, похоже, просто собирался с силами. В конце концов, оборотень откликнулся:
-Удача!
Что ж, переговоры начались, и появилась возможность выкрутиться – в драке Остин свои шансы оценивал невысоко, можно было надеяться только на действие эликсира. Ответ оборотня был ему не очень понятен.
-Что значит удача? Вы что? думаете, если убьете меня, то удача перейдет к вам?
-Не убить, нет. Убить и съесть. Ты пахнешь удачей, если я съем тебя, то удача станет моей!
Вампир продолжал молчать и поэтому Остин решил уточнить у него.
-У меня запах удачи?
Вампир приоткрыл глаза, пошевелил вытянутыми вперед тонкими губами и после небольшой паузы все-таки ответил.
-Да, - произнес он скрипучим голосом, - ты воняешь на весь лес, но мне плевать. Мне нужна твоя кровь.
-Кровь моя, и мясо мое, и кости, - тут же откликнулся оборотень. Вампир промолчал.
-Ну, пока это все еще мое, - уточнил Остин и, увидев, что оборотень наклоняется вперед, угрожающе выставил головню. – У меня не так много удачи, как тебе кажется. Вот смотри.
Остин кинул оборотню форцион. Тот неловко поймал его и стал недоуменно крутить в лапах узкий камень с отшлифованной гранью, на четверть окрашенной в синий цвет. Похоже, он ничего не знал о форционах и эликсирах.
-Синяя полоса показывает, что удачи осталось только на два дня. Если съешь меня, то два дня будешь наслаждаться, а потом начнутся несчастья. Хорошо если жив останешься. Не веришь? У него спроси, - и Остин кивнул на вампира.
Вампир немного подумал и решил, что ему будет выгоднее подтвердить правоту человека. Возможно, это поможет избежать драки за кровь добычи. Он протянул руку за форционом и внимательно его осмотрел.
-Эликсир был недельный? – Остин кивком подтвердил. – Да. Удачи осталось на два дня, потом неделя неприятностей.
Оборотень оказался тугодумом, даже вдвоем объяснить ему что к чему оказалось не просто. Впрочем, когда он поверил и перестал обращать внимание на шибающий в нос запах удачи, голод его не прошел. Но разговор продолжать стало легче, и скоро Остин уговорил всех признать временное перемирие и посидеть погреться у костра. Болтая за троих, он напряженно раздумывал, как повернуть эту случайную встречу себе на пользу.
Втроем, имея в соратниках этих двоих, можно было попытаться пройти стрелков Рамдейна даже без эликсира удачи. Оборотня, с его крошечными мозгами, обмануть и увлечь за собой несложно, а вот вампир представлял проблему. Впрочем, ее решение лежало у Остина в котомке.
-С едой у меня самого не густо, а вот вином вас угостить я еще могу, – проговорил он и вытащил из дорожного мешка кожаный бурдюк. – Ну что? Пустим по кругу?
-Давай вино, – оборотень протянул за бурдюком лапу.
-Нет! – остановил его вампир. – Сначала пусть сам выпьет.
Остин выпил и передал вино оборотню. Тот основательно приложился, почти ополовинив вместительный кожаный сосуд. Вампир начал пить торопливо, но, сделав несколько жадных глотков, вскочил и отбросил бурдюк в сторону.
-В вино что-то намешено!
-Не бойся, не отрава, - Остин засмеялся.
Взревев, оборотень одним прыжком подлетел к человеку и, схватив его за горло, поднял над землей. Остин болтал ногами и продолжал глупо улыбаться. Сказать он ничего не мог, только сипел. Вампир настороженно завис напротив, ожидая развязки. Вдруг лапа разжалась, человек осел на землю и закашлялся, оборотень недоуменно смотрел на него.
-Он перестал быть добычей. Я его не могу убить.
Остин, сидя у его ног, продолжал улыбаться и растирал помятую шею. Вампир склонился над ним.
-Что там было?
-Я же говорю не отрава. Всего лишь приворотное зелье. Очень уж хотелось, чтобы вы перестали мечтать убить меня.
-Любовный напиток? –звериная морда оборотня сумела изобразить недоумение. Вампир поднял на него глаза.
-Нет, это другое. Не думаю, что он хотел заполучить тебя в любовники. Мы выпили напиток из одного сосуда и теперь стали друг другу больше чем братья, больше чем друзья….
Оборотень слушал равнодушно. Никаких братьев и друзей у него никогда не было. Эти слова ему ничего не объясняли, и вампир опять переключился на человека.
-Мы могли полюбить тебя и как пищу.
-Риск был, не спорю, но ведь удача пока со мной.
-Тебе повезло. Но теперь твоя удача потребуется нам всем, - всем троим.
-Я думаю, вам уже перепало. Ну, поменьше, конечно, чем у меня. Но некоторая доля удачи передалась и вам, как близким мне существам, как тем, кого я люблю, и кто любит меня.
-Мудрый человек, хитрый человек, - вампир продолжал сверкать красными глазами и сердито скрипел. – Два дня небольшой удачи и неделя неудач. Всем, что имел, поделился! На какой срок было твое зелье?
-Не знаю, - Остин пожал плечами, - судя по цене ненадолго. - Неделя, может быть две.
-Дурак! – вампир придвинулся вплотную, чуть не упираясь клыками в лицо человеку. За спиной Остина шумно затоптался оборотень, опасаясь, что эти два ставших ему близкими существа подерутся. – Самое дешевое приворотное зелье - бессрочное, то, что действует короткий срок, стоит намного дороже!
-Возможно. Наверное, ты прав, но об этом будем думать позже, когда окажемся в безопасности. А пока, по-моему, у всех у нас проблемы.
-Да, я бы сейчас поел, – вздохнул оборотень.
Остин повернулся к нему.
-Так иди и найди себе добычу. Ты хотел удачу, сейчас она у тебя есть!
Оборотень недоуменно посмотрел на вампира и тот нехотя кивнул. С утробным ворчанием огромная туша скакнула в кусты, которые легко пропустили ее сквозь себя. Вампир немного постоял, будто собираясь сказать что-то еще, но раздумал и тоже бесшумно покинул поляну – искать жертву, которая поможет ему залечить рану. На поляне остался только человек.
Немного посидев, он встал и принялся собирать котомку. Остину хотелось остаться здесь и подождать возвращения оборотня и вампира, у которых он пока даже не спросил имени, но он понимал, что это действует зелье. К тому же, теперь им друг от друга никуда не деться. Скорее всего, оборотень еще до полудня догонит его на тропе через болота, отыскав по следам. Вампир, наверное, попробует сопротивляться, но их с оборотнем будет двое, а он один. Так что он тоже догонит их еще на болотах, с его способностями никакие тропинки не нужны. На тот берег они выйдут готовые постоять друг за друга – стрелков ждет неприятный сюрприз. Что будет дальше и как избавиться от действия зелья, Остин думать себе запретил – сейчас не время. Зато полоса неудач теперь тоже разделится на троих, а это уже не так страшно, даже на землях Рамдейна. По крайней мере, лично он получал хороший шанс остаться в живых.
Вскоре костер погас, и лесная поляна опустела. Филин, переступив с ноги на ногу, глухо ухнул, сорвался с места и серой бесшумной тенью полетел над лесом. Еще не рассвело, и у него оставалось время для охоты.
Чужой дар
Огромная каменная колонна, похожая на гигантский шуруп, до половины вкрученный в землю, вздрогнула и покачнулась. Рабочие, копающиеся у ее подножья, стайкой вспугнутых мальков прыснули в стороны. Плоская верхушка циклопического сооружения еще описывала в небе неуверенные круги, выглядывая место для падения, а строительная площадка уже опустела.
Хол-Айнер злобно прошипел сквозь зубы проклятье и потянул за невидимые канаты, удерживающие сооружение вертикально - магические тяги, не сопротивляясь, растянулись. Маг поспешно добавил в них силы и удвоил связывающее заклинание. Гигантский столб еще несколько раз качнулся и замер, накренившись в сторону парковых ворот.
Осторожно манипулируя жгутами силы, Хол-Айнер вернул колонну в вертикальное положение, и тут же реальность подернулась прозрачной пеленой, будто к глазам поднесли прозрачный кристалл. Гранитная глыба, которую два года зубилами и магией вытачивали из огромной скалы, медленно повалилась на бок и, беззвучно ударившись о землю, разлетелась каменными обломками. Маг сморгнул - пелена исчезла, каменный винт целый и невредимый стоял на положенном месте. Промокнув выступившую испарину кружевным платком, Хол-Айнер еще раз проклял побочные эффекты чужой силы. Стоило пустить ее в ход, как следом приходили непрошеные видения. Сегодня видение к тому же и запоздало.
Маг потряс занемевшими кистями и прошелся по помосту. Теперь требовалось отрастить колонне магические корни, срастить гранит с землей, так как был это, увы, не винт, а просто беседка, вырубленная на верхушке гигантского каменного столба. Весьма дорогая беседка для Хол-Окарской провинции. Но королевский Куратор Хол-Фарбен, обрадованный вестями о скором назначении в метрополию и со дня на день ожидающий вызова к императору, решил не скупиться и возвести в Окареве столичное украшение. Его беседка должна была возвышаться над всем городом. «В два раза выше колокольни храма Последних святых», - показывал Куратор на пальцах. К счастью, монолитного камня такой высоты не нашли, и после полугодичных поисков заказчик согласился, что и на пятую часть выше тоже неплохо.
Спрятав платок, маг сосредоточился и повел первую ветвь заклинания, осторожно закрепив силу в толще камня чуть повыше постамента. А еще через пять минут испарина вновь покрыла его смуглый лоб. Жесты, мысленные образы, словоформы - все то, что составляет оболочку заклинания, было нечем наполнить. Силы не хватало. Она никуда не делась, Хол-Айнер чувствовал, что сила по-прежнему наполняет его, но не желает подчиняться. Будто кто-то чужой окликнул ее, и она прислушалась к далекому зову, не обращая внимания на его призывы.
Маг растерялся. Такое случалось и раньше, и всегда приходилось ждать, когда чужой зов утихнет, и сила, чуть убавившись, вернется. Но раньше не было колонны. Тяги снова начали таять, пока к счастью не сильно, - не зря он во второй раз потратил на них не заемную силу, а свою врожденную. Маг остатками личного дара наобум зашарил вокруг и через несколько мгновений уловил волну чужого заклинания.
Кто-то пытался повторить его действия, кто-то неумелый, зато обладающий огромной мощью. И эта магическая сила была Хол-Айнеру хорошо знакома. Маг закрутил головой, выискивая своего ученика. Брис стоял в пятнадцати шагах от помоста, закусив губу и неуверенно жестикулируя. Повторяя его жесты, сила билась в основание колонны и вместо того, чтобы врасти в нее, мячиком отскакивала назад. Брис морщился, прикусывал губу, но попыток не оставлял. Хол-Айнер уже двинулся к ученику, собираясь оплеухой остановить неуча, но вдруг замер. Брис был полностью открыт, и даже остатков силы магу вполне хватало, чтобы перехватить управление и довершить установку беседки.
Через полчаса колонна прочно стояла на постаменте, зарывшись в землю сетью магических корней. Вряд ли найдется буря, способная выворотить такие корни, скорее сломается гранит. Маг подергал за тяги и расслабился – теперь можно спокойно дождаться, когда собственная сила откликнется, и тогда уж приступать к монтажу ступенек. «Впрочем», - решил он, - «ступеньками займется ученик».
-Брис, подойди! – Хол-Айнер постарался добавить в голос побольше скрипучего недовольства.
Затянутый в темный камзол, смуглый и черноволосый маг, не мигая, смотрел на белобрысого паренька. Постепенно с по-детски припухлых губ ученика сползла довольная улыбка, и восторженно распахнутые глаза приняли обычную унылую форму.
-С чего ты решил, что тебе позволено вмешиваться в мою работу?
-Но учитель! Разве это не было проверкой?
Хол-Айнера чуть не рассмеялся, но веселье тут же сменилось раздражением. Похоже, Брис искренне считал, что и во время работы над заказом королевского Куратора у мага найдется время возиться с учеником. И за что только этому простолюдину так щедро отмерено природой?
До встречи с Брисом мага мало волновали личные скромные таланты. Он давно научился заимствовать силу у других: когда в обмен, когда обманом, а если мог, то и насильно. Бывали годы, когда у него скапливалось даже побольше, чем имелось у ученика. К сожалению, магия у всех разная, и никогда не находилось такой, которая бы целиком совпадала с его собственной магической структурой, но всегда можно было что-то отщипнуть. А у этого парня, ему не удалось забрать даже крошки. Зачерпнуть-то можно было много, только вся зачерпнутая мощь, стоило ослабить хватку, тут же утекала, как вода сквозь решето. Потому и взял он Бриса в ученики, чтобы по праву учителя управлять чужой мощью. И учить Бриса Хол-Айнер собирался долго.
-Ну, и как ты считаешь? Ты выдержал проверку?
Ученик молчал, не зная, что отвечать.
-Хорошо, - наконец, сжалился маг, - твои ошибки мы разберем позже, а пока займись ступенями. С ними, я надеюсь, ты справишься без моей помощи?
Брис торопливо кивнул и засеменил на строительную площадку к сложенным в высокий штабель мраморным плитам. Хол-Айнер проводил долговязую фигуру отсутствующим взглядом и задумался о своих проблемах. С заемной силой требовалось что-то срочно предпринимать, иначе она будет пропадать все чаще и чаще и однажды исчезнет совсем. Решение, в общем-то, было простым.
Если сгинет истинный владелец силы, то пропадет и зов. Чужой дар, конечно, навсегда не удержишь, сила будет потихоньку таять, зато не станет неожиданностей, не будет никакого бойкота в самые неподходящие моменты. От ученика маг знал, где сейчас находится Гарлен, тот, кто пятьдесят лет назад вручил Хол-Айнеру собственный дар. Их встреча произошла недалеко от крупного села со смешным названием Погожка, всего в одном дне пути от Окарева.
Избитый деревенский мальчишка, всхлипывая и смешно размахивая руками, брел по середине дороги, не замечая ничего вокруг. Хол-Айнер уже собирался спихнуть его в грязь, но, почувствовав в парне талант, раздумал и не прогадал. Выяснить, что произошло, труда не составило, достаточно было участливо улыбнуться. У юного Гарлена оказался на редкость сильный дар провидца, вот только видел он в основном несчастья, а их в последнее время у односельчан хватало. В общем, соседи посчитали виновником своих бед того, кто раньше всех и громче всех о них объявлял.
Узнав, что его собеседник Известный (в те времена Хол-Айнер еще не стал Великим) маг, мальчишка чуть ли не на коленях принялся умолять помочь ему.
-Сделайте что-нибудь дяденька маг. Не нужно мне этого расколотого неба и его видений. Я вам что угодно отдам, – причитал он, размазывая по щекам выступившие слезы.
На небо маг внимания не обратил, а вот идея взять что хочет... Хол-Айнер уже попробовал силу паренька, - она на редкость хорошо совпадала с его личной магической структурой, и если парень не будет сопротивляться, то забрать у него можно почти все, ну, может, четвертинка останется.
Мальчик был согласен, хотя маг относительно честно объяснил ему, что забирает не дар провидца, а магию.
-Без силы твой дар, если и не исчезнет совсем, то останется от него немного. Только и хватит, чтобы раз в год неудачный клев предсказать.
Все прошло гладко, парень так старался избавиться от своего таланта, что усилий мага почти не потребовалось. Тогда-то Хол-Айнер в первый раз удостоверился, какие жалкие крохи силы достались ему при рождении, и в первый раз почувствовал себя по-настоящему могущественным. Правда, в первое время он опасался использовать доставшееся богатство в полной мере, слишком уж сила деревенского мальчишки оказалась слита с даром провидца, но быстро выяснилось, что разницы почти никакой нет. Проявлялись, конечно, побочные эффекты, но вскоре маг научился их ценить чуть ли не больше самой силы.
Сейчас сопливый мальчишка Гарлен стал уважаемым, но мало кем любимым, деревенским знахарем, и тоже взял себе ученика. И так уж совпало, что ученик Хол-Айнера дружил и даже покровительствовал более молодому ученику знахаря. В общем, разыскивать знахаря не требовалось. А требовалось, наконец, решить, кому поручить выполнение щекотливого дела. Нужно было найти того, кто не станет задавать лишних вопросов и сможет держать язык за зубами. Ну да, должников у мага хватало.
Брис о раздумьях учителя не подозревал. Стоя у подножья колонны, он что-то увлеченно объяснял рабочим, похоже, учил их укладывать облицовочные плиты.
Подняться с постели казалось не возможным, но за семнадцать лет сержант Орсен приучил себя вставать на службу в любом состоянии и при любой погоде. Стиснув зубы и стараясь дышать носом, он оторвал голову от подушки и, неловко перевалившись, уселся на кровати. Погода сегодня была не причем - судя по солнечному пятну на полу на улице вовсю светило яркое, совсем не осеннее солнце. А еще пятно показывало, что на службу он все-таки опоздал.
Вчерашний вечер помнился смутно. Всплыло в памяти испуганное лицо дочери, кажется, он собирался отпустить ей отцовского подзатыльника, но не смог – упал. Или это было позавчера? Еще вспомнилась Илана – смутно, урывками, – то ли он ее тащил куда-то, то ли она его поднимала. Сержант осторожно огляделся, спальня была пуста.
Уже давно ходил слушок, что в «Семи кобылицах» в вино подмешивают квай, но лично убедиться в этом пришлось только сейчас. Видимо, добрался он туда в таком виде, что на медальон городской стражи никто не обратил внимания.
Орсен напрягся, приготовившись подняться на ноги, и вдруг вспомнил, что отпросился со службы на две недели. Сержант медленно расслабился и с облегчением откинулся на подушки. А следом ему вспомнилась, зачем он отпрашивался, и ему захотелось вновь очутиться в «Семи кобылицах».
Задолжал он местному магу, крупно задолжал, и два дня назад маг потребовал вернуть долг. На первый взгляд плата казалась незначительной – за три спасенных жизни от сержанта требовалось забрать одну, чужую, незнакомую. Но выполнять мажье поручение Орсену отчаянно не хотелось, вот только выбора не было. На прощанье Хол-Айнер потряс перед лицом сержанта запаянную колбу с клочками волос.
-Сейчас ваша чума здесь, но если через десять дней старик Гарлен будет жив, я ее выпущу. И твои жена и дочь опять будут метаться в бреду, а к дому придут с факелами испуганные горожане. Так что тебе даже умереть нельзя, пока поручение не исполнишь.
И ведь что обидно, не угадал маг с угрозой, не ладилась в последнее время у сержанта семейная жизнь. Нашлись среди знакомцев участливые и заботливые, нашептали, что Илана, мол случается, ждет его с ночной стражи не одна. И не поверил он злым языкам, а что-то в жизни сломалось. Сам над собой смеялся, когда пытался раскрыть измену, не удалось – неожиданные возвращения, полночная слежка за собственным домом ничем не помогли. А обидные намеки и ухмылки за спиной продолжались. Потихоньку как-то стерпелось, - в конце концов, не он первый, не он последний. Разве что скор стал сержант на недоброе слово, и рукам чуть что волю давал. Заодно и дочке перепадало. Несмотря на то, что в глубине души сержант знал, нет на Илане никакой вины.
Если бы снизошел Хол-Айнер до обычного разговора, рассказал бы, в чем дело, да почему по-другому нельзя, может, и не маялся бы сержант. Но нет, высокомерно процедил сквозь зубы угрозу и пошел прочь, запахнувшись в плащ, уверенный, что деваться стражнику некуда. И хуже всего, что действительно некуда – его семья, ему и ответ держать.
Немного отлежавшись, Орсен взялся высчитывать. Два дня он протянул, пытаясь найти выход и заодно напиваясь. До Погожек - деревни, где живет этот Гарлен, день пути. Итого три. Правда, солнце уже высоко, но даже если выйти после обеда, то завтра он туда в любом случае доберется. Пусть будет четыре. Значит, остается шесть дней. Вроде не мало, но и не много, в общем, медлить дальше было нельзя.
Вечером сержант городской стражи, не торопясь, шагал по широкому тракту. Кружка вина, принятая перед выходом из города, без всякого волшебства справилась с последствиями вчерашней ночи, и Орсен, без остановки отмахав больше половины пути, поглядывал по сторонам, выискивая удобное место для ночлега. Несмотря на начавшуюся осень, было тепло, и ночь под открытым небом не пугала. К тому же, взятый в дорогу бурдючок все громче побулькивал в котомке, требуя к себе внимания.
С семьей Орсен прощаться не стал, даже их возвращения домой не дожидался. Как только почувствовал себя в силах двигаться, скидал, что под руку подвернулось, в походный мешок, прицепил на пояс меч и, заперев дверь, вышел за ворота.
Гарлена мучило небо. Уже четвертый день он видел над головой вываливающийся треугольный кусок голубизны с длинным заостренным концом. Ночью, стоило заснуть, кусок всплывал среди ничем не примечательного сна и, распавшись на тысячи осколков, падал на голову Гарлена. Падал и все не мог упасть.
Знахарь стряхнул остатки кошмара, потер лысину и, шлепая босыми ногами, вышел на низкое крылечко широкой приземистой избы, глухим забором отгородившейся от широкой поляны и нависающего с трех сторон леса. Небо, как и несколько дней назад, было на месте, по-осеннему поблекшее с редкими просвечивающими облаками. Солнце едва вынырнуло из-за дальних холмов и не мешало смотреть, но Гарлен все же зажмурился. С закрытыми глазами он лучше видел выдавленный над головой треугольник, острым углом указывающий на Погожки. «Как в разогретом стекле», - подумалось ему. - «Даже радужные переливы по краю те же».
Небо пыталось знахарю что-то подсказать, предупредить, но дар был потерян в далеком детстве, тем глупым несмышленышем, каким он когда-то был. Знахарь вздохнул и вернулся в дом, доски крыльца за ночь остыли и успели на утреннем солнце покрыться росой, стоять было холодно.
Уже не первый раз жалел он о подарке, который сделал обиженный на весь свет мальчишка ошалевшему от нечаянной удачи прохожему магу. Еще горше ему было вспоминать свою глупую хитрость, когда он подсунул магу кроме своей слабой силы огромный кусок провидческого дара – все что смог отдал, завернув талант в тонкую пленку магии. По слухам Хол-Айнер сумел не плохо распорядиться полученным на лесной дороге. Великий маг, как же! Сколько в том величии взялось от силы и искусства, а сколько от хитрых интриг, от умения заглянуть в будущее? Кто разберет?
Полвека уже прошло, а горькое сожаление никак не развеется, только крепнет с годами. Что угодно, кажется, отдал бы сейчас, чтобы вернуть назад то мгновение. Самое досадное, что дар не исчез совсем, чувствовал его знахарь, да только дозваться не мог, почти не мог. Иногда все же удавалось докричаться, получить кусочек, как милостыню с плеча разбогатевшего за ночь нищего. Еще хуже на душе от таких подарков становилось. Но и остановиться знахарь не мог, через некоторое время начинал звать опять. Правда, с годами дар стал откликаться чаще и задерживался подольше. Три дня назад ощутил он свой бывший талант почти полностью, и уже проснулась надежда, что все вернулось, но нет, вновь не вышло. Только повис с тех пор осколок над головой, предсказывая беду, да то, что появится она со стороны Погожек.
Позавтракав, Гарлен, не спеша, собрался и отправился по узкой лесной дороге в деревню, туда, куда целился небесный указатель. Пора было посмотреть угрозе в лицо. Да и припасы в доме подходили к концу, надо было договориться с трактирщиком Стореном о следующей поставке.
Как сержант и рассчитывал, в Погожки он вошел на следующий день. Время приближалось к обеду, съезд с тракта по широкой прямой улице вел к трактиру, и стражник бодро зашагал вперед, лишь мелком взглянув на ватагу детворы, оседлавшую высокую изгородь. Шкодливого вида пацаны, крепко обхватив голыми ногами верхние жерди, сосредоточено тыкали палками в сопящего под ними здорового быка, а те, кто помладше или потрусливее, толкались рядом и галдели от восторга. Быку уже надоела эта докучливая забава, и он отошел от изгороди вглубь загона, потом развернулся и принялся исподлобья рассматривать малолетних приставал.
Орсен раздумывал, не стоит ли ему задержаться в трактире до вечера, или же после обеда сразу отправиться дальше - в какой стороне находится дом знахаря, он примерно представлял. Но решить ничего не успел. Мимо с воплями пронеслась только что сидевшая на заборе детвора, а за спиной раздался треск и торжествующий рев. Орсен прыжком развернулся и в двух шагах от себя увидел нацеленные в живот рога.
Пройдя село насквозь, Гарлен никого не встретил, Погожки казались вымершими, разве что куры продолжали копошиться в придорожной пыли. Впрочем, это его не удивило, жители наверняка находились в полях за деревней, торопливо собирали то, что удалось вырастить за засушливое лето. Дошагав до небольшой площади, а вернее просто перекрестка, на который выходил отвороток с тракта, Гарлен огляделся и, никого не увидев, поднялся на крыльцо трактира.
В пустом зале после яркого солнечного света казалось темно, и знахарь, прищурившись, закричал:
-Эй, хозяин! Есть тут кто?
-Не ори, ослеп что ли? – хозяин оказался на месте, сидел на широкой скамье в центре зала, привалившись крепким загривком к деревянной колонне. Вставать навстречу знахарю трактирщик не собирался. Вид у него был, будто он только что переколол пару телег дров и вот присел немного отдохнуть. Правда, наколотые дрова почему-то рядом не валялись.
-А вот ты где. – Знахарь устроился напротив. Сторен в селе был, пожалуй, единственным, кто Гарлена не боялся, и поэтому разговаривать с ним было легко. – Что слышно нового?
-За новым тебе попозже надо зайти. Вот к вечеру мужички соберутся, тогда и новое появится: кто серп погнул, у кого кобыла расковалась, где воз застрял. Столько новостей будет, что и не запомнишь все. – Трактирщик ухмыльнулся и поскреб пухлыми пальцами заросший седой щетиной отвислый подбородок. Был он, как и Гарлен, лысым, но на этом сходство заканчивалось. На полголовы ниже тощего костлявого знахаря Сторен был шире раза в три, его крупная голова без всяких признаков шеи сидела на мощных покатых плечах бывшего борца. Ну и конечно главное достоинство – солидный живот, который он уже давно не мог обхватить своими короткими руками.
-Значит пока все тихо, - подвел итог Гарлен и поднялся.
-Теперь уже да, а вот полчаса назад шуму хватало.
Гарлен выжидательно приподнял брови.
-У Норана бык забор разломал и помял прохожего одного.
-Чужака? – быстро уточнил Гарлен. Сторен поморщился – не любил, когда его прерывали.
-Чужака, конечно. Детвора бесштанная распоясалась, раздразнили скотину, а этот с тракта шел. Вот и попал на рога. Не знаю, то ли он убежать не успел – хотя парень вроде молодой, - то ли, правда, сорванцов спасал. В общем, хорошо его бык по дороге повалял, пока я с младшим на помощь не подоспел. – Трактирщик оторвал затылок от колонны, наклонился вперед и почесал коленку. – Слушай, может, мне с села плату брать на время сбора урожая, ну и весной, во время сева. Я же, считай, все село охраняю.
-Я думаю, ты с села и так каждый вечер плату берешь. И осенью, и весной, и летом.
-Плату с села? Не смеши меня, с кого тут брать? Это с тех, кто по тракту едет, я плату беру. – Некоторая доля правды в словах трактирщика была, селяне не любили расплачиваться деньгами, предпочитая натуральный обмен. Впрочем, в этом Гарлен ничем от крестьян не отличался.
-А где чужак-то? У тебя? – Гарлен оглянулся на темный коридор, куда выходили комнаты для гостей. – Наверное, посмотреть надо, вдруг что серьезное.
-Да уж, не сомневайся, серьезное. Только не здесь он, к Норану мы его занесли. Ближе было, да и бык его, вот пусть сам за лечение и расплачивается. Да ты не торопись, - трактирщик ухмыльнулся. – Там уже твой ученик старается. Поди, справится!
Тарвис справится. Знахарь в этом не сомневался, но ему хотелось самому взглянуть на единственного чужака, появившегося за последние дни в Погожках. Договорившись зайти попозже, Гарлен зашагал к дому Норана.
С учеником знахарь столкнулся у Норана во дворе. Как всегда Тарвис не вышел из дома, а выбежал, едва не сбив учителя с ног.
-Ой, дядька Гарлен! А я к вам, – стоять на месте парень не мог и, разговаривая, непрерывно приплясывал, словно продолжал бежать.
Дядькой для Тарвиса знахарь не был. Мальчишка приходился внуком его двоюродной сестре, проживающей в Окареве. Три года назад у нее в гостях он и разглядел в пареньке талант.
Несмотря на непоседливый характер, рассказывал Тарвис обстоятельно. Из ученика уже сейчас в двенадцать лет получился умелый целитель, талантом во много раз сильнее и глубже Гарлена, который больше полагался на целебные травы и смеси. Знахарь иногда использовал для лечения силу ученика, и каждый раз ощущение было, будто купаешься в теплой воде с огромной шапкой мыльной пены. Очень приятная у Тарвиса сила, но чужая совсем, ни капли не похожая на его собственный холодный стеклянный поток, слегка искажающий все вокруг, и который, к сожалению, почти весь остался в далеких воспоминаниях.
По словам ученика у незнакомца была переломана левая рука и ребра, отбиты внутренние органы, да и по голове попало копытом. То есть недели две ему придется проваляться в постели, а потом вполне сможет похромать по своим делам дальше. Рука и ребра заживать будут, конечно, дольше, но ученик вложил в повязку немного силы, так что через месяц от здоровых не отличишь.
Гарлен все же зашел в дом взглянуть на больного. Незнакомец спал, положив пострадавшую руку поверх стеганого одеяла. Повязку было бы неплохо затянуть сильнее - у мальчишки не хватило сил, - но будить опоенного отваром молодого мужчину не хотелось, у того даже во сне кривились от боли губы.
Выйдя во двор, знахарь зажмурился и поднял лицо к небу. Осколок по-прежнему выпирал из синевы, указывая на этот раз острым углом на Окарев. Гарлен открыл глаза и пожал плечами. Возможно, угроза не была связана с людьми, может быть, на днях он просто наступит на гадюку, или, например, Погожки проглотит землетрясение. Если б дар был на месте, он бы все знал точнее.
Гарлен хлопнул по плечу топчущегося рядом ученика.
-Ладно, молодец. Все сделано как надо. Ты поживи пока в селе, я со Стореном договорюсь, присмотри за больным, а я домой. Дня через два навещу.
Через два дня знахарь, как и обещал, собрался в село. Небо за прошедшие дни изменилось мало. Оно по-прежнему нависало осколком, снова развернувшимся в сторону деревни. Правда, сегодня Гарлену показалось, что середина осколка отвисла, выгнулась к земле, будто чей-то палец продолжал давить на небо с той стороны.
Знахарь уже подпирал ворота, когда из-за деревьев, загораживающих лесную дорожку, показался человек. Чтобы сделать шаг, незнакомец толчком выкидывал вперед нижний конец зажатой в подмышке палки и медленно, боком подтягивался сам. Голова у чужака была опущена, повязка на сломанной руке размоталась и измазалась. Похоже, он шел по лесу всю ночь - падал, поднимался и, переламывая боль, брел дальше. В Погожки идти стало незачем, парень заявился сам. Теперь Гарлен не сомневался, небо показывала на этого незнакомца, и он с облегчением шагнул навстречу своей беде.
Орсен поднял голову и открыл глаза. Вторую половину пути он так и прошел, зажмурившись, лишь изредка открывая глаза и оглядывая дорогу перед собой. Рядом, на расстоянии вытянутой руки стоял худой костлявый мужчина и, наклонив лысую голову вперед, пытливо изучал его из-под нахмуренных бровей. Стражник не сомневался, что перед ним тот, кого он ищет, хотя, вопреки утверждениям мага, на старика этот мужчина похож не был. Взгляд сержанта на мгновение сцепился с взглядом знахаря, и стало понятно, что скрывать больше нечего. Знахарь знает, зачем он пришел.
Не опуская глаз, Орсен зашарил рукой по поясу. Ему мешала палка, к тому же пояс сбился, и рукоять меча никак не попадала в ладонь. Не выдержав, стражник выдохнул: «Ты!», потянулся вперед голой рукой, и перед глазами у него заплясали красно-желтые пятна.
Гарлен успел подставить руки и подхватил потерявшего сознание парня. Крякнув под его тяжестью, он покачал головой и, посмотрев вверх, произнес:
-Это что? Моя смерть? – Потом крякнул еще раз, перехватываясь поудобнее, и потащил раненого в дом.
Орсен очнулся, едва знахарь пристроил его на своей лежанке. Мутными от боли глазами он некоторое время наблюдал за неспешными размеренными движениями хозяина, а когда уверился, что тот занят приготовлением лекарства, отвернулся к стене и, разглядывая чистые сухие бревна, произнес:
-Пусть мне, заслужил, наверное. А им-то за что?
-Кому им? – Гарлен прекратил растирать корешки и с интересом ждал объяснения.
-Бабам моим, Илане, да Лойнушке. Девка то при чем, и не пожила еще.
Знахарь выбрал корешок и, подойдя к лежанке, поднес Орсену ко рту.
-На, пожуй, легче станет, - и, увидев настороженный взгляд, успокоил, - боль снимает.
-Ты бы, парень, рассказал мне, в чем дело. Меня-то ведь, это тоже касается. – Гарлен вернулся к столу. – У тебя что, семью похитили?
Орсен некоторое время молчал, а потом решил, что хуже уже не будет, да и выговориться хотелось. Много накопилось в голове у сержанта после разговора с Великим магом Хол-Айнером. Тяжело оказалось решиться на убийство после пятнадцати лет честной службы стражником. Все эти годы он ведь не только мзду у ворот собирал, но и разбойников по лесам вылавливал, и пожары тушил, и много чего еще делать приходилось, защищая закон, а то и жизнь горожан. А вот убивать безоружного, не в чем не повинного не приходилось. Но раз легли друг напротив друга смерть родных и смерть незнакомого «старика», то выбор весьма прост. Надежду спасти семью Орсен еще не потерял.
Рассказ он начал с того, что случилось десять лет назад.
Уже пять лет тогда был стражник женат, а до этого у него было долгое сватовство, не хотела семья Иланы отдавать красавицу дочь за простого стражника. Но сумели они добиться своего, помогла не столько его настойчивость, сколько стойкость любимой – не раз и не два отказывала она другим женихам, терпеливо снося брань и упреки родных. Может, потому и ценили они свою любовь и сообща оберегали счастье и покой в доме. Пять лет промелькнуло для них одним праздничным днем, а потом пришла болезнь, как наказанье, как расплата за долгое счастье, и семья свалилась в страшной горячке. Сначала слегла красавица Илана, день и ночь металась она в беспамятстве, все реже приходя в себя, потом пришла очередь четырехлетней Лойны. Добралась болезнь и до Орсена, он еще ходил, но от жара перед глазами все плыло.
Городские лекари ничем помочь не смогли, побывали в его доме два раза и пустили страшное слово «чума». Власти медлить не стали, да и он бы на их месте не стал. Убийство городской совет все же не замышлял, выдали страже, его же товарищам приказ - вывезти больных из города в безлюдные земли к предгорьям Хор-Манга, не меньше чем за два дня пути от города. Там стража должна была, не приближаясь, дождаться исхода – умрут эвакуированные или выживут. Ему дали на сборы ночь, ну, а дом, понятно, собирались спалить со всеми мерами пожарной безопасности.
Наверное, так и сгинули бы они в пустынных предгорьях, да нашлись в Окареве перепуганные и нетерпеливые. К ночи запалили факелы и отправились выжигать заразу. Хорошо товарищи из стражи предупредили, прокричали из-за забора. Сами вмешиваться, понятно, не собирались, наоборот перешли на соседнюю улицу от греха подальше. Злоба его тогда разобрала крепко. Взял Орсен меч в потную от жара руку и, шатаясь, вышел за ворота встречать поджигателей. Не нужна ему была своя жизнь и не интересовала чужая, одного хотел – умереть, чтобы не видеть, как сгорает в огне его семья: жена, дочка, его дом.
Вот тут то и наткнулся он на Великого мага. Маг верткий оказался, легко так от удара увернулся, и еще раз увернулся, а в третий раз не смог стражник Орсен меч поднять, сил не хватило. Зато магу любопытно стало, почему на него из подворотен бросаются, а уж потом он и толпу остановил, и с властями договорился. Вылечил он всех - Илану, дочку, самого Орсена, была чума или нет неизвестно, да и разницы никакой. С тех пор хранил стражник в душе искреннюю благодарность местному магу. Пока несколько дней назад тот не объявил, что пришло время платить.
Рассказ вышел долгим. Сержант часто замолкал, подбирая слова, Гарлен его не торопил, слушал внимательно, успевая одновременно заниматься лечением и обедом. Повязки, которые наложил ученик, он сменил на свои без всякой магии, рассудив, что в таких обстоятельствах поднимать сержанта на ноги раньше времени глупо.
Когда Орсен выговорился, знахарь уточнил:
-Так сколько у тебя сроку осталось?
-Четыре дня.
-Понятно, чего тебе у Норана не лежалось. Ладно, давай пока поедим, тебе силы нужны, сейчас ты не то что меня, мышь не задавишь. Вот в последний день и будем решать, кому жить, а кому уже хватит.
Сержант ни разу не произнес имени мага и не знал, зачем тому потребовалась смерть деревенского знахаря, но Гарлен не сомневался, что речь идет о том чернявом «добряке», который пятьдесят лет назад ограбил на тракте бестолкового мальчишку. Про себя знахарь решил перед последним днем опоить Орсена сонным зельем и продержать в забытье недельку. А там можно и посмотреть, как Хол-Айнер свои угрозы исполняет: не выполнит – хорошо, выполнит – то же неплохо, может из стражника союзника сделать удастся.
Сержант тоже понимал, что сейчас он бессилен, но на четвертый день все же решил не откладывать. По его соображениям выходило, что дело надо заканчивать в предпоследний день, еще до ужина, чтобы не хлебануть чего-нибудь лишнего из лекарских запасов.
Когда Орсен начал рассказ о последней встрече с магом, из леса выбежал Тарвис. Подлетев к дому, он схватился за дверную скобу и, услышав чужой голос, замер, да так и простоял на крыльце, пока история сержанта не закончилась. Зайти мальчишка не решился, наоборот, чтобы не выдать себя, он неслышно попятился и снова скрылся в лесу.
Ученик знахаря ранним утром заглянул проведать больного, и сильно изумился не застав покалеченного чужака в постели. Взрослых дома не было, а пятилетняя дочка Норана, задрав нос, заявила, что чужой дядька ушел еще вчера. «Совсем ушел. И хорошо, а то место занимает и всем из-за него спать тесно». Не поверив, что раненный смог уйти далеко, Торвис сначала добежал до тракта, проверил его на пару миль в обе стороны, и лишь потом помчался к Гарлену, рассказать о пропаже больного и узнать, что делать дальше – ведь, наверное, забрел в лес и лежит сейчас где-нибудь умирает.
Теперь выяснилось, что больной никуда не делся, только получалось, что спасать надо уже не его, а дядьку Гарлена. Долго раздумывать Тарвис не любил. Мысли еще только выстраивались в голове, а он уже снова бежал. Учителю угрожает маг, значит, помощи надо просить у другого мага. Дядька и сам колдовать умеет, только отчего-то скрывает, но против настоящего волшебника ему не устоять. И хотя у самого Тарвиса знакомых магов не было, но его товарищ, почти старший брат, уже три года учится магии. Неужели не поможет? К тому же учитель у него сам Великий Хол-Айнер, и мальчишка надеялся, что Брис сможет его уговорить.
Тракт от Погожек устремлялся в Окарев по широкой дуге, огибая заболоченную низину. Была и прямая тропа, вполне безопасная для пешеходов, и Тарвис надеялся добежать по ней до Окарева к вечеру, к тому же ему нужен был не город, а усадьба Хол-Айнера, которая находилась мили на четыре ближе. Вот только парнишка забыл, что бежать по болоту получается плохо. До усадьбы Тарвис добрался уже глубокой ночью, и пришлось ему дремать до утра на опушке, ожидая, когда откроются ворота и можно будет вызвать Бриса.
Отправив сержанта городской стражи с поручением, Хол-Айнер первое время раздумывал, не послать ли следом еще кого-нибудь, но решил не торопиться. Никакого подвоха он не ждал, на его взгляд, стражнику справиться с одиноким стариком будет не сложно. Поэтому он не удивился, что Орсен затянул с отъездом на три дня. Однако прошло еще три дня, стражник не возвращался, и маг забеспокоился.
Этим утром, едва проснувшись, Хол-Айнер решил испытать чужую силу в деле, вдруг удастся понять, жив ли ее хозяин. Он специально выбрал заклинание, которое требовало не мощи, а точности и искусства манипуляции. Для опыта нужно было лишь зеркало (стоит в умывальной комнате) и точно знать, где в данный момент находится, а вернее будет находиться через несколько минут объект наблюдения. Заклинание было превосходным, полностью его изобретения, а главное, возможное, только если использовать магию Гарлена. Хол-Айнер всегда применял его, когда требовалось увидеть, что происходит на встречах за закрытыми дверями. Предвиденье очень полезный дар, когда знаешь, как им пользоваться.
Маг как раз раздумывал за кем бы ему понаблюдать, когда в коридоре послышался голос слуги, вызывающего его ученика к воротам. Вскоре маг с удивлением разглядывал в зеркало двух мальчишек очень похожих друг на друга – оба худощавые, светловолосые, с тонкими вытянутыми лицами, разве что ученик мага был на полголовы выше. Тем забавнее было видеть их рядом. Брис вел себя сдержано, почти не шевелился, он даже головой мотал медленно и осторожно, зато Тарвис никак не мог сдержать переполнявшую его энергию, казалось, его непрестанно дергает невидимый кукловод, заставляя приплясывать и размахивать руками. А вот их разговор Холл-Айнера забавлял мало.
К тому, что Орсен лежит покалеченный, маг отнесся с полнейшим равнодушием, а вот то, что стражник, выбранный как раз за умение держать язык за зубами, разболтал все Гарлену, было плохо. Знахарь наверняка сохранил какие-то остатки силы, и теперь он будет настороже. Или, еще хуже, старикан мог сбежать и в какой-нибудь глуши спокойно дожидаться, когда к нему вернется сила. А значит, время на поиски нового исполнителя лучше не терять. К счастью, ученик знахаря не знал, кто отправил стражника в Погожки, и уговаривал старшего приятеля обратиться за помощью к Хол-Айнеру.
Глупая просьба, даже Брис знал, что маги в дела друг друга не вмешиваются, это почти прямое объявление войны, в которой легко высушить силу до дна и ничего не добиться. Впрочем, в данный момент эта глупая просьба, похоже, пришлась кстати, так как в зеркальном отражении к ученикам подходил сам Хол-Айнер. «Ну что ж», - решил маг, – «Идея неплохая». Дальше смотреть необходимости не было, и он, погасив заклинание, отправился к воротам усадьбы.
Мальчишки проводили взглядом ускакавшего в сторону тракта мага. Тарвис был доволен, его надежда сбылась. Великий маг обещал во всем разобраться, и уже вечером он будет в лесной избушке у дядьки Гарлена. Зато Брис выглядел озабоченным.
-Первый раз вижу, чтобы Хол-Айнер взялся помогать, не потребовав ничего взамен.
-Может он знает Гарлена или слышал о нем. – Тарвис мельком глянул на приятеля и опять уставился на уменьшающуюся вдали фигурку и тянущийся за ней хвост пыли.
-Вот этого я и боюсь. Понимаешь, Тарв, не будет один маг мешать другому без особой причины. Я никогда не слышал, чтобы магией кого-либо убили, но если маги начинают воевать, то обычно они оба лишаются сил.
Тарвис взглянул на друга внимательнее.
-Ты думаешь …
-Я не знаю, я просто боюсь, как бы Хол-Айнер не оказался тем самым магом, который отправил стражника к твоему учителю.
Тарвис слегка побледнел и облизал сухие губы. Брис никогда не говорил, не подумав, и если уж он решился сказать такое о своем учителе, то ошибки быть не может.
-Что же делать? Я побегу, надо предупредить дядьку! Через болото должен успеть, – Тарвис уже кинулся бежать, но был схвачен товарищем за руку.
-Погоди, я с тобой.
-Но Брис, Холл-Айнер запретил тебе уходить.
-Ну и что? Он мне учитель, а не хозяин. Да постой ты. – Брис снова ухватил Тарвиса за руку, увидев, что тот опять чуть не сорвался с места. – Подожди пять минут, я хоть хлеба в дорогу захвачу.
Вернулся Брис быстро, успев, однако, переодеться и собрать котомку, и вскоре они уже бежали по тропинке ведущей к лесу. Мальчишки весь день шли без остановок, переходя на бег при первой же возможности, но все-таки опоздали. Маг добрался до дома Гарлена первым.
Знахарь возился у очага, когда Хол-Айнер без стука распахнул дверь и, чуть пригнувшись, шагнул в дом. Гарлен обернулся, ожидая увидеть своего ученика, а увидел черноволосого, слегка сутулого мужчину. Несмотря на прошедшие пятьдесят лет узнал он его сразу. На лежанке завозился стражник, пытаясь, то ли отодвинуться от вошедшего подальше, то ли устроиться на лежанке повыше.
-Вижу, узнали, - маг в легкой усмешке изогнул уголки губ, слегка поклонился и подошел к столу. Смотрел он только на Гарлена, демонстративно не обращая на сержанта внимания. – Чаем угостишь, хозяин?
-Отчего нет, присаживайтесь, господин Хол-Айнер. – Знахарь справился с растерянностью и вполне правдоподобно принялся изображать радушного хозяина. – Мне говорили, что господа маги не стареют, да я все не верил, пока вот Вас не увидел.
Маг, действительно, изменился за прошедшие полвека мало, разве что чуть глубже пролегли морщинки вокруг рта, да чуть больше заострился тонкий горбатый нос. Что сейчас, что тогда он выглядел мужчиной не старше сорока. Хол-Айнер обошел стол и уселся на хозяйский табурет лицом к двери, между лежащим у стены стражником и очагом.
-Ну, я вижу, в тебе тоже магия осталась. Сколько тебе сейчас? Шестьдесят два? Шестьдесят три? А даже пятьдесят дать трудно. – Маг был серьезен, но слова его кусались.
-Спасибо, на добром слове. Думаю, поживу еще, дождусь своего. – Знахарь тоже постарался уколоть, но Хол-Айнер не слушал ответа, он уже развернулся к стражнику.
-Ну, а ты что скажешь, сержант.
Орсен отвел глаза, но голос его звучал ровно.
-Время у меня еще есть. Срок не вышел.
-Да? А встать-то сможешь? Впрочем, ты прав, два дня у тебя есть. Ну, а язык зачем распускал?
-А какая для него разница? Да и знал он все равно.
-Это как – знал? - протянул маг, - и откуда же?
Гарлен пожал плечами, снял с очага закипевший котелок и, подойдя к столу, принялся заваривать чай себе и нежданному гостю.
-Небо подсказало, господин маг, падает оно на меня. Тут любой догадался бы. – Небесный осколок, действительно, продолжал все больше выпирать из голубой сферы, более того, сегодня на нем образовались трещины, которые знахарь видел, даже не закрывая глаз. Прямо от центра, с того места, куда давил палец, разбежались по остроугольному осколку изломанные белые линии.
-Небо, значит. Неплохой подсказчик. – Маг ждал продолжения, но Гарлен молчал.
Разлив чай по глиняным пиалам, знахарь отцедил в третью лекарственный отвар и протянул через стол раненому сержанту. Орсен приподнялся, принял пиалу, но, поднеся ее к губам, чуть не обжегся, знахарь всегда давал отвару немного остыть, но сегодня отвлекся.
В этот момент снова хлопнула дверь, и в дом ворвался Тарвис.
-Дядька Гарлен, Вы живы! А мы так бежали, – паренек замолчал.
Знахарь, повернувшись к двери, разглядывал своего грязного, исцарапанного ученика и, стоящую рядом, его чуть более повзрослевшую копию. Хол-Айнер, выжидавший удобный момент, решил, что время пришло. Ученики его не смущали. Плохие свидетели из мальчишек, да и не собирался он их отпускать от себя. Маг приподнялся над столом и выхватил из-за пояса нож. Ему казалось, что дело уже сделано.
-Нет! Дядька, нет! Сзади! – больше чем крик, Гарлена перепугали округлившиеся глаза Тарвиса. Поняв, что не успевает, знахарь втянул голову в плечи и начал разворачиваться. Не успел. Он лишь увидел, как приподнявшийся на лежанке Орсен взмахнул зажатой в руке пиалой, и у знахаря за спиной раздался тонкий визг.
Уже потом стукнул упавший на пол нож, откинулся со стоном сержант, завозились у двери ученики – Тарвис, непонятно зачем, рвался вперед, а Брис его удерживал, и тихонько выл маг, закрыв руками глаза и раскачиваясь на табурете.
-Так, - тихо сказал знахарь, - так.
Остаток вечера прошел гораздо спокойнее. Хол-Айнера, несмотря на сопротивление Тарвиса, подлечили. На сержанта маг, а вместе с ним и Гарлен старались не смотреть. Орсену тоже не хотелось никого видеть, и он скоро отвернулся к стене и затих. Немного погодя знахарь выпроводил спать учеников – в баню стоящую от дома в шагах двадцати, там был широкий полок. Магу пришлось уступить лавку, а сам Гарлен устроился возле очага, устроив себе лежанку из зимней одежды.
Сон к знахарю не шел, проворочавшись полчаса, он встал и присел к столу. Вскоре выяснилось, что и Хол-Айнеру не спится.
-Что, господин маг, так и будите пытаться меня убить?
-Выхода нет, - Хол-Айнер откликнулся с готовностью.
-Понимаю, - протянул знахарь и привстал, всматриваясь в уткнувшегося в стену стражника. – Как думаете, спит? Впрочем, нам он не помешает. – Маг согласно кивнул. - У меня к Вам небольшое предложение, которое, глядишь, и позволит все покончить миром. А то, я ведь, тоже не прочь увидеть Вас мертвым.
-Не стоит придумывать, мой юный приятель. Причин, убивать меня, у тебя нет, разве что из самозащиты. Ты то свое и так получишь, не сегодня, так завтра, а вот я потеряю. Поэтому, если есть что предложить, лучше не тяни, пока поздно не стало, – маг улыбался.
-Ладно, пусть так, - рассказывать, сколько он накопил ненависти к человеку его обокравшему, знахарь не стал. – Я видел, Вы сегодня к ученику моему присматривались. Что, подходит Вам его сила?
Сила подходила идеально, маг почувствовал это еще утром, но надеяться, что Тарвис отдаст ее добровольно, не приходилось. А отбирать – на это требовалась долгая подготовка, паренька нужно было полностью лишить способности к сопротивлению. Хол-Айнер уже решил, что займется мальчишкой позднее, когда не станет его учителя, и никто не будет мешать.
-Сила хороша, спорить не буду, только толку мне от нее. Что-то не похоже, что он готов отдать ее добровольно или хотя бы не сопротивляться.
-А вот это я могу обеспечить, сопротивляться парень не будет. Не сможет.
Маг знал о составах, отбирающих волю, и знахарю поверил, только не понимал, что выигрывает на этом Гарлен. Не настолько же он глуп, чтобы потребовать обещания оставить его в покое.
-И что же ты хочешь получить в обмен?
-Силу твоего ученика!
На следующий день все встали поздно, вразнобой позавтракали, потом бесцельно бродили по дому и двору, не зная чем заняться. Даже лесные звуки в это утро звучали глухо, казалось, дом знахаря отгородился от остального мира невидимой стеной. Орсен все утро пролежал, отвернувшись, то ли дремал, то ли не хотел никого видеть. Тарвис и Брис тоже всех сторонились, маг бродил по двору, ни на кого не глядя и никому не уступая дороги. Только Гарлен был занят чем-то осмысленным, он, не спеша, перебирал сухие пучки трав, сортировал корешки, и часто задирал лицо к небу, будто хотел перед зимой покрепче загореть.
Небо не радовало знахаря, трещин становилось все больше. Местами они уже сливались друг с другом, дробя вываливающийся кусок на более мелкие осколки. Острый конец каждый раз указывал новое направление, будто сам не мог решить, откуда придет опасность. Гарлен недовольно хмурился и возвращался к прерванному занятию.
Наконец, Хол-Айнер не выдержал и подошел к знахарю.
-Сколько еще ждать?
-Да почти готово, - Гарлен кивнул головой на маленькую чашку, заполненную серым порошком. – Осталось бульон сварить, чтобы за столом всех собрать. Только Вы, господин маг, не подсаливайте сегодня, соль на столе не для нас стоять будет.
-Да, и вот, возьмите, смачивайте лицо. – Знахарь протянул миску с прозрачной маслянистой жидкостью. Несмотря на вчерашнее лечение, обоженная кожа на лице Хол-Айнера ярко выделялась розовым пятном.
Бульон варился долго, и когда собрались за столом, было не понятно, что это – поздний обед или ранний ужин. Начинать разговор никто не стремился, да и состав, подмешанный в соль, подействовал быстро. Орсен с удивлением разглядывал уснувших прямо за столом мальчиков. Самому ему тянуться за солью было больно, а просить он не пожелал.
-Хороший состав, - маг, проверяя, потряс Бриса за плечо, по договору с Гарленом им требовалось заняться первым. - Не поделишься рецептом?
Знахарь выставил на стол чашку, наполовину заполненную порошком.
-Конечно хороший, не пахнет, вкуса не имеет, куда угодно подмешать можно. А насчет рецепта, так зачем Вам самому этой ерундой заниматься, Вы только скажите, я приготовлю сколько надо. Ладно, господин маг, приступайте, теперь ваша очередь.
Забрать силу себе достаточно просто, а вот взять у одного и вложить другому значительно сложнее. От знахаря требовалось только полностью раскрыться и поменьше двигаться, что он и делал, сидя на лежанке возле Орсена и с любопытством наблюдая за манипуляциями мага. Хол-Айнер трудился больше часа, наконец, он потряс уставшими от долгого напряжения руками и осторожно промокнул рукавом лоб.
-Почти все, – ухмыльнулся маг, взял Бриса за волосы и, выхватив нож, полоснул парню по горлу.
Гарлен оцепенел, за его спиной дернулся и охнул сержант, кровь брызнула на столешницу, и маг тут же отпустил голову, глухо стукнувшуюся о доски.
-Зачем это, зачем?
-Ты думаешь, я собираюсь оставить твоего ученика живым? - Хол-Айнер уже стоял возле Тарвиса и держал его за волосы. – Чтобы потом с ним было так же как с тобой? Нет уж, дважды одну ошибку я не повторю. Да и ты лет через пятьдесят меня благодарить будешь.
-Но, я не думал, я не могу, - Гарлен растерялся.
-Конечно, не можешь. Пока! - маг презрительно скривил губы, – только поздно раздумывать. Иди, проветрись на воздухе, со вторым я быстро управлюсь.
Знахарь, качаясь, встал и побрел к двери.
-А ты, помни о своей семье! – палец Хол-Айнера указывал на пытающегося сесть сержанта. Орсен замер, медленно улегся обратно и, закрыв глаза, опять отвернулся к стене.
Гарлен сидел на крыльце, обхватив голову руками, когда у него за спиной скрипнула дверь.
-Вечер уже, скоро стемнеет, – маг посмотрел на беззащитную спину знахаря, потрогал нож и, пожав плечами, подставил лицо освежающему ветерку. – Все кончено, я там прибрался немного, так что пойдем в дом, чаем меня напоишь.
Гарлен поднял голову и кивнул.
-Только, чур, без твоих порошков. – Маг довольно улыбался, - хватит на сегодня колдовства.
-Подожди, - голос знахаря задрожал. – Я ничего не чувствую. Ты обманул меня?
-Успокойся, просто нужно подождать, к утру, я думаю, почувствуешь.
Хол-Айнер ушел в дом, и Гарлен, тяжело переставляя ноги, двинулся следом. Маг действительно прибрался, даже два пятна на столе попытался затереть, но только размазал. Тела мальчиков лежали у дальней стены закрытые широким полотном, которое прошлой ночью служило им одеялом. Глядя себе под ноги, знахарь взял со стола котелок и занялся очагом. А мага переполняла энергия. Не в силах усидеть на месте, он расхаживал по комнате, разглядывая стоящие на полках склянки. Знахарь на его вопросы отзывался односложно.
Орсен лежал, отвернувшись, и даже не отреагировал на заявление Хол-Айнера, что за семью сержант может не волноваться, что долг свой он вернет в другой раз. И лишь когда Гарлен звякнул котелком, наливая кипяток в чайник с заваркой, стражник завозился на лежанке и, собравшись с силами, сел.
-Куда это ты собрался, на ночь глядя, - маг смотрел с любопытством.
-Отлить, или, может, вы меня отнесете.
-Нет уж, давай сам. – Хол-Айнер рассмеялся и, потеряв к сержанту интерес, снова повернулся к полке, заставленной нехитрыми приспособлениями для приготовления лекарств.
Отсутствовал сержант недолго. Возвращаясь на лежанку, он оперся о стол и всмотрелся в накрытые тела мальчиков.
-А ведь они еще шевелятся, - тихо произнес он. Маг и знахарь, резко развернувшись, тоже уставились на полотно.
-Да нет, показалось, - сержант, повернувшись к комнате спиной, принялся укладываться на свое место.
-Убить тебя, что ли, - протянул Хол-Айнер, но, поскольку Орсен не реагировал, махнул на него рукой.
От чая сержант отказался.
Гарлена от всего произошедшего мутило, и он торопливо глотал горячий сладкий чай, надеясь побыстрее согреться и прийти в себя. Но вместо этого сознание начало заволакивать дремой, веки слипались, и перед глазами проступало небо. Остроконечный кусок среди безоблачной голубизны уже полностью покрылся трещинами, он распадался на мелкие острые осколки, которые потихоньку начинали шевелиться. Переборов себя, знахарь открыл глаза и успел увидеть положившего голову на руки, спящего мага и поднимающегося с лежанки Орсена с пустой чашкой из-под порошка, отнимающего волю.
Глаза знахаря окончательно закрылись, и небо, взорвавшись колючими брызгами, рухнуло вниз.
Утром Орсен вышел к тракту. Погожки он на всякий случай обошел по свежеубранным полям. За последние дни сержант сильно окреп, хотя и не показывал этого в доме у знахаря. Теперь в том доме лежали четыре бездыханных тела, двое мужчин и двое юношей, еще совсем мальчиков. И стражник знал, что во всех смертях Окаревские власти обвинят его, а наказание убийцам детей всегда было одно – виселица, ничего объяснить и доказать не удастся. Впрочем, и трупа Великого мага достаточно, чтобы судьи забыли о милосердии.
Умирать сержант пока не собирался, тем более что его семье больше никто не угрожал, Илана проживет без него, выдаст дочку замуж, а, может, и для себя кого найдет. Ему же остался только один путь – подальше от этих мест. Сержант решил идти на восток, чтобы быстрее пересечь границу Хол-Окарской провинции, а потом повернуть на юг к морю. Дорога предстояла дальняя, и скоро должны были наступить холода, но, к счастью, у мага оказался при себе туго набитый кошелек, на зиму должно было хватить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
