Обложка Кладбище первых

Кладбище первых

Юлия Михалева

0% прочитано
Стандартный
Юлия Михалева

Кладбище первых

Глава 1

Она жила здесь, прямо здесь, на этой улице. В самом конце, там, внизу, у реки. Когда всё это произошло –двенадцать лет назад – был год такого же наводнения. Шёл такой же сентябрь. И те, чьи дома затопило, тоже так собирались – грелись у костра по вечерам.

А спали они в музее. Вон там, наверху. Не в воде и сырости же ночевать. Там теперь та синяя хибара, где приезжие на постой остаются. А где ещё? Гостиницы у нас нет, да и зачем она? Гости тут бывают нечасто, сюда особо не доберёшься. А уж при таком разливе тем более.

Их дом, девчонки этой с отчимом, одним из первых утонул. И она, Алёнка её звали, с другими утопленниками – так уж они про себя говорили –сидела тут у костра. И тепло от него, и светло: электростанцию нашу дизельную ещё залить не успевает, как отключают её на всякий случай. Берегут. В общем, грелись, чай кипятили, кашу варили, а чаще уху. Ну а что, жизнь и при большой воде не кончается – есть-то надо. И не молчали, конечно.

Беды свои бесконечно обсуждать никаких сил не хватит, да и никого ими не удивишь – кругом такие же. Да и отвлечься-развлечься хочется. А видео или кино не посмотришь, не на чем. Телефоны уже у всех успели разрядиться, а вода высокая, как помню, только на пике держалась тогда двое суток. Алкашкой те, кто тут собирался, не баловались: каждый на другого оглядывался – раз тот не пьёт, и я не буду. Это уже потом, когда опасности нет, можно топить свои несчастья, а если в самом, как говорится, эпицентре начать, легко вместе с ними и утонуть.

Проще говоря, развлекали друг друга разговорами. Обсудили отсутствующих – был такой грешок, можно извинить, не такие обстоятельства, чтобы терзаться, красиво это или не очень. Всем кости перемыли. О будущем думать никто не рвался – невесело о нём думать, когда через пару месяцев зима, а у тебя дом стоит в воде выше окон и ты никак его уже не просушишь. Решили, в общем, прошлое поворошить. Вспомнил кто-то историю про наше старое кладбище, то, на котором в то время полвека уже никто не бывал.

Первопоселенцы там лежат, и штука в том, что по сухости туда особо не доберёшься. Оно на самом верху вон того маленького холма, отсюда видно его, когда светло – вон там. Сейчас туда на лодке или на катере легко подплыть, а когда вода упадёт, окажется кладбище над отвесным склоном: снизу не поднимешься. Другой путь туда через лес, вокруг всего посёлка и большим крюком. Отсюда кажется, что холм близко, а начать идти, так все километров восемь и будет. Да и дороги нет: только наудачу среди деревьев блуждать, если скорее медведь не встретит. Прорва их так-то.

Но никто особо и не пытался ходить туда. Навещать там некого – это одно. А другое – говорят, что прокляты первопоселенцы и те, кто следом за ними в ту землю улёгся. Никто живым оттуда не возвращался, а если кому и удавалось, то таким, как прежде, он уже не был и долго на этом свете не оставался.

Якобы совершили первые некий тяжкий грех, напоили землю грязной кровью и накормили плотью, и попробовав их, она жаждет ещё и потому никого не отпустит – сделает или добычей, или охотником.

Кто в проклятье не верил, тоже туда не спешил, потому как и научное объяснение находилось: мор их всех там скосил. То ли оспа чёрная, то ли сибирская язва, а держаться всяко лучше подальше.

Вот потому посёлок в другую сторону к реке и рос. Хотя явно видно любому, даже на глаз: место на холме куда более годное, и высокое, и ровное.

Нет, вижу – лучше уже с начала рассказать всю эту историю. В общем, в 1847 году приплыли сюда первые. Рыбно тут, леса густые. Встали на берегу. Там так и стоит крест с датой, основано село тогда было. Пусть и заброшено потом на многие годы. Но я вперёд забегаю.

Разбили они тут лагерь и вглубь пошли исследовать, явно заприметив тот как раз пригорок. Добрались они туда и даже стройку начали. И вот тогда-то всё в первый раз и случилось. Год начала стал и годом конца. Померли они все до единого.

После на поиски другая группа прибыла – она первых и хоронила, вот так кладбище и возникло. Но и они не уцелели. Что-то снова произошло. Кто-то с первыми лёг, а кто-то сбежал. В итоге опустело наше село, толком и не начавшись. И так до 1932 года и пустовало, когда снова его освоить решили. Так же встали у реки, но оно сразу понятно стало – место негодное. А может, и думать не пришлось, а вода поднялась и вверх погнала. Словом, нашли они старое кладбище.

Ну и всё один к одному. Кто живым не ушёл, а кто ушёл, к разговорам уже был не способен, внятного ничего не говорил, да и не задержался на этом свете.

Но на сей раз век выжидать не стали: почти сразу новые жители сюда прибыли с наказом предшественников не искать и по маршруту прежней экспедиции не ходить. Официально – зараза там, мор всех выкосил. Но местные, кто наконец укоренился, больше в проклятье верили.

И до 1974 года если кто и не следовал наказу, то случаи те были единичные. Но, как говорили, и тогда всё без изменений шло: любопытных больше или живыми не встречали, или прежними они не были.

А потом любопытных тут стало больше. Стройка здесь была, шахту строили, хотя бедны недра в низине, не оправдало оно себя. Но студентов много разных приехало, и молодых искателей, и немолодых учёных – словом, чужаков.

И тогда опять решили исследовать тот пригорок. Сообразили так: если и была какая зараза, то за сорок лет уже вся выветрилась. То, что прежде и восьмидесяти лет не хватило, никого не остановило. Решили – сделали. Собрались, сказали, пару месяцев их не отвлекать и не тревожить – запасов у них с собой было изрядно, и ушли.

А когда пара месяцев прошла, и никаких новостей так и не было, и уже по снегу на поиски пришла группа, то двое из тех учёных издалека махали им и знаки делали, чтобы они назад двигали. Мол, умерли все, никто не вернётся. Все на старом кладбище лежат.

Что там случилось, так и неясно. Надо сказать, что выяснять желающих не нашлось. Поисковики проверять ничего не стали и причины уточнять тоже – поверили на слово и убрались побыстрее.

Вот так и получилось, что с тех пор полвека на кладбище никто не бывал. Ну, почти никто, потому как единицы находились всегда, как только схлынет страх. Тут ведь такое дело, которое на все экспедиции – и большие, и малые – влияло. На холме же не только место под село годное – уж его точно не топит, как видим. Там, как с самого начала по разговорам переходит, то ли шахта золотая, то ли сокровища первых поселенцев, ведь не с пустыми руками они сюда прибыли, то ли их добыча, то ли всё это вместе – лежит и ждёт себе в целости.

И вот именно эту историю и рассказывали тогда, в год наводнения, двенадцать лет назад, когда все, чьи дома утонули, грелись тут у костра.

Алёнка сидела, как помню, на ящике сбоку, подальше от своего отчима, Пахи – а он был напротив, наискосок. И взгляды она на него бросала такие, что перехватишь – и сам чуть в камень не обратишься или не загоришься, или и то, и другое напополам.

Жили они всегда недружно, скверно, когда ещё мамка её жива была. Она их как-то мирила, но Паха всё стремился дочь воспитать то кулаками, то ремнём – она по деревне пряталась от него да смерти вслух желала.

Алёнка обычная так-то была, даже тихая. Пьянки-гулянки – это не про неё. А Паха на ровном месте спуска ей не давал. Может, потому что детей общих у них с женой не было, а он и простить не мог, что с кем-то другим не в браке ей удалось.

Она, мать Алёнки, сама не местная, с лялькой на вахту приехала – в столовой сначала работала там, а после в село к нам перебралась, так и осталась. А как шестнадцать Алёнке исполнилось, от болезни померла. Слишком суров был к ней наш климат, да и жизнь в целом. А она хрупкая такая, по виду прямо аристократка. Вот и Алёнка симпатичная у неё получилась – и, как говорили, оттого они с отчимом ещё хуже жить стали, чем даже прежде.

Алёнка до смерти матери в город всё собиралась – учиться и медсестрой стать. А так школу даже не дотянула, бросила. И на работу не пошла. Её вообще редко в деревне с тех пор видели, и всё чаще – в синяках. И говорить она стала ещё меньше обычного, буркнет что-то под нос – и всё, поскорее от людей спрятаться.

Тут же, как разговор пошёл про деньги – точнее, клады да сокровища, про все эти сказки-байки, в общем – её и не узнать стало.

Только что была тенью, которую и не заметишь, разве что сквозь неё если пройти попытаешься – а ожила, встрепенулась. Щёки покраснели, глаза блестят, губу верхнюю – пораненную и распухшую – облизывает. Оживилась, и только на Паху по-прежнему взгляды-камни бросает.

Поверила в россказни, словом, как ребёнок. Да она и была ребёнком почти – лет двадцать, может, двадцать два.

– А сейчас – уточнила – получается, снова прямо туда подплыть можно? К самому кладбищу?

Ей сказали то же, что я сейчас: при большой воде прямо рядом легко встать, что на катере, что на лодке. Может, в метре высоты окажешься, не больше.

Алёнка нахмурилась, собрала лоб волной – задумалась. А тут тётя Таня – она наверху жила, её дом наводнением не тронуло – то ли взгляды её на отчима заметила и поняла всё, то ли просто пожалела девчонку – и говорит:

– А иди к нам сегодня, переночуешь?

Алёнка закивала быстро, а сама на Паху глядит с опаской – вдруг взбрыкнёт? Но он-то уж конченным идиотом не был – на каком основании откажет прилюдно, заставит спать чуть не вповалку на надувных матрасах да одеялах на полу с кучей народу в холодном музее? Что же о нём подумают? Ясно-понятно, спорить не стал, улыбнулся даже, спасибо сказал тёте Тане.

Посидели ещё, да и разошлись – уже ночь настала давно. Благо – уж если сильно задаться целью найти в такой ситуации благо – на работу спешить никому не надо, ничего не работало, как вот и сейчас.

Постелила тётя Таня своей гостье мягкую кровать в комнате дочери – та-то как раз, в отличие от Алёнки, в город удачно перебралась. Но уснуть она не могла.

***

Спалось не лучше, чем дома. Вот в музее – другое дело: там посторонних много и опасности никакой. Шум и разговоры Алёнку убаюкивали, а тишина тревожила, сначала не давала заснуть, а потом будила. Вот такая привычка после смерти матери появилась.

Но не только молчание тёти Таниного дома мешало спать. Алёнка задумала встать до рассвета, пока ещё никто не проснулся, и уж тем более отчим не встал и не хватился своей моторки, и боялась проспать. Будильник-то не поставишь: даже если бы телефон не сел, не рискнула бы – разбудит хозяйку.

Но опасалась зря. Пару раз задремала за всю ночь, да и то не больше, чем на полчаса. И сразу вскидывалась к окну – но там всё ещё стояла кромешная тьма. Ни единого огня во всём селе. Разве что кто-то сверхвнимательный, бродивший бы по тёмным улицам наощупь, смог бы высмотреть кое-где огонёк сигареты тех, кто страдал и бессонницей, и из-за потери имущества.

И как только черноту стала менять тёмная серость, Алёнка тихо прокралась – тише маленькой кошки, тише летнего ветра – по хмурому в сумерках коридору к двери, нащупала свою куртку на вешалке и резиновые сапоги на полу, взяла их в охапку и выскользнула босиком из дома.

Натянула сапоги, уже отбежав на десяток шагов. И огляделась, ощущая себя воровкой. Но улица была безлюдна. Просыпаться мокрое село не спешило.

Моторка отчима стояла, как он её и привязал накануне – к накренённому дорожному знаку «главная дорога». Там раньше и была дорога, а теперь начиналась река.

За ночь лодка осталась на том же уровне: ничуть не поколебалась, не поднялась, но и не опустилась. Река замерла. Притаилась. Но рано радоваться: вода ещё может пойти вверх, особенно если и небо вступит с ней в сговор и поднажмёт дождями.

Но по предрассветной серости не понять, что за погода будет днём.

Отвязав верёвку, Алёнка снова огляделась. И опять, когда, оттолкнув лодку, сделала пару шагов по воде и неловко взобралась в неё.

Так, а что дальше? Отчим показывал, как управлять моторкой, но Алёнка старалась не слушать. Если бы не боялась, так и вовсе уши бы зажимала. А по правде, желание было даже свеситься за борт и опустить голову в воду, чтобы уж точно не слышать его и не видеть.

Но внешне она никак это не проявляла. Оставалась отрешённой и думала о своём.

Иногда вспоминала мать – и злилась: та всё знала и не сделала ничего! Хуже того, в итоге просто сбежала – пусть и в могилу – оставив Алёнку с ним.

А чаще всего она представляла поле одуванчиков. Большое яркое поле, и она бежит по нему, а рядом собака Тоби, которая была у неё в детстве – та, которую задавил микроавтобус рыбаков. Тоби не стало, и как раз тогда и появился он, муж её матери.

Вот что такое проклятье! А вовсе не нелепые истории про смерти каких-то неизвестных стариков сто или двести лет назад. А что касается их болезней – так она молодая и здоровая, вполне готова рискнуть.

Алёнка всё же вспомнила кое-какие наставления. Несколько раз дёрнула пусковой шнур, измазалась в масле, но лодка завелась.

В пути к холму она продолжала беспокойно оглядываться. Сейчас отчим обнаружит пропажу и лодки, и Алёнки, и пустится за ними вплавь… Нет, правда, увидев его рядом в воде, она бы даже не удивилась.

Но никто за ней не погнался, а до пригорка плыть пришлось дольше, чем показалось сразу. И обещание встать прямо рядом с кладбищем обмануло. Пришлось полностью окунуться в ледяную воду – а она и летом теплом не балует – и подтащить лодку к единственной надёжной на вид коряге, торчавшей из крутого склона. А затем – взбираться по нему, цепляясь за камни, корни и ветки. Хорошо, хоть и вправду невысоко.

Когда Алёнка наконец поднялась на берег, её трясло от холода и напряжения так, что зуб на зуб не попадал – а они выстукивали в самом буквальном смысле.

Но кладбище действительно было, лежало прямо перед ней. Совсем непохожее на обычное деревенское рядом с селом, но сомнений не возникало – да, это кладбище.

Алёнка оказалась на заросшей травой площадке, посредине которой стоял большой деревянный крест на небольшой насыпи. Просто крест: одна палка прибита к другой. И на параллельной перекладине что-то, кажется, написано. Она подошла ближе и прочитала: «Аще еси». Чёрной краской.

По краям площадки, по периметру, камни выложены. Просто булыжники, валуны, но точно человеческие руки постарались какое-то подобие ограды ими создать. А внутри воткнуты палки, каждая на маленьком холмике. Много-много их, целый частокол. Это и есть могилы.

И – тишина. Абсолютная. Не шелестела трава, не стрекотали птицы.

Холодок пошёл по спине – но Алёнка ужасно замёрзла, конечно. Что ж, по крайней мере часть легенды уже точно оказалась правдой. Старое кладбище существует. И она до него добралась.

Оно на самом деле заброшено. И на самом деле похоже, что всё тут сделано впопыхах. Или кто-то сильно спешил – или не видел в усилиях смысла. Или, может, просто нечем было наводить красоту?

Осматриваясь, Алёнка заметила в стороне что-то, похожее на истлевшие тряпки, может, даже одежду. А если там чьё-то тело?.. Нет, это вряд ли. Но проверять она всё же не будет. Алёнка снова поёжилась и заставила себя отвернуться.

Она сняла сапоги, вылила из них воду – но чертовски холодно было что без них, что в них. Алёнка обхватила себя за плечи и переминалась с ноги на ногу, дрожа. Только бы не заболеть! Ведь если заболеет – придётся лежать беспомощной дома.

Хотя нет, о чём она только думает? Это невозможно. Он ведь затоплен. Сначала вода полностью заполнила подпол, а затем вышла наружу. Теперь она там не гостья, а полноправная хозяйка, и пусть так и будет. Алёнка точно не из тех, кто станет из-за этого грустить. Даже больше: её только обрадует, если вода оттуда вообще никогда не уйдёт.

Если бы у неё только были деньги! Изменилось бы всё и сразу. Деньги – ключ от этой безнадёжной клетки. И потому нужно не стоять среди шеренги странных могил, а идти и искать.

Только понять бы ещё, что и где.

– Иди уже! – сказала Алёнка вслух, чтобы вспугнуть тишину.

Но та как будто осталась на месте – и голос в ней прозвучал жалобно.

А Алёнка пошла. Миновала площадку – та всё тянулась и тянулась – глядя себе под ноги, чтобы не наступать на то, что может оказаться могилой. Но взгляд всё время тянула к себе куча тряпья.

Почему же здесь не выросли деревья? Как так могло быть, если прошло то ли сто, то ли двести лет? Поляна должна бы зарасти. А может, здесь кто-то живёт– вот оттуда и тряпки на кладбище? Он и ухаживает за этими, если так можно сказать, могилами?

Но за площадкой стеной стоял лес. Если здесь и были когда-то чьи-то строения, он сожрал их все без остатка. Даже не обглодал, как медведь соседа прошлой весной – то, что осталось, хотя бы смогли похоронить. Заглотил полностью.

Ничего. Никаких признаков жизни. Никаких сундуков с сокровищами. Никаких кладов и золотых шахт. Только лес.

От досады глаза намокли от слёз. А ведь Алёнка всерьёз поверила этим сказкам! Вот ведь глупая! Но она так надеялась, так мечтала найти здесь своё спасение.

Идти дальше в глубину леса не было смысла. Обойдя ещё раз границу – довольно чёткую – между кладбищем и деревьями, Алёнка, вытирая слёзы перепачканной в масле лодочного мотора ладонью, побрела обратно.

Выхода нет – придётся плыть обратно и как-то объяснять своё приключение отчиму.

– Нет! – вскрикнула она не то от этой мысли, не то из-за подвёрнутой об корягу ноги.

Силы – и физические, и душевные – совсем её покинули. Алёнка уселась, осмотревшись, чтобы не угодить на могилу – хотя какая разница, внутри всего лишь кости – прямо в середине кладбища, куда успела добрести. Прямо под крестом «Аще еси».

И расплакалась навзрыд, как ребёнок. Она давно так громко не рыдала, это было ещё до того, как появился отчим. Уж он-то быстро приучил скрывать слёзы.

Пальцы ног в мокрых сапогах сводило судорогой, вымокшая одежда тянула вниз – но Алёнка уже не чувствовала, насколько она холодная. В носу и горле свербело от застуженности и рыданий, а глаза горели от слёз.

Замёрзнув и оцепенев окончательно, она сдалась и легла на землю, свернулась, поджав колени к груди. И то ли уснула, то ли потеряла сознание.

А очнулась какое-то время спустя с мыслью: «Кости». Надо искать в костях. То, что ей нужно, вон в тех самых тряпках, на которые она старалась не смотреть.

Мысль была чёткая, ясная и непоколебимая, острая как медицинский скальпель. Эх, тайная недостижимая мечта, ведь Алёнке даже медсестрой не судьба оказалось стать.

Но… Кости?.. То есть, там действительно тело?.. И чем ей может помочь, если она к нему прикоснётся?

Нет, не нужно думать. Нужно искать в костях.

Собственная мысль звучала, как приказ. Такая непривычно уверенная. Такая… утешительная и бодрая.

Алёнка встала. И на заледеневших ногах, онемевших и чужих, как будто протезы, а не живые её ноги, пошатываясь, направилась к куче тряпья.

От неё шёл смрадный запах разложения. Невозможно дышать. Алёнка подняла воротник куртки и засунула в него нос, но это не слишком спасло. Зачем она собирается это сделать? Как так можно? А если там правда зараза? Инфекция?

Но её руки уже потянулись вниз, наклоняя к земле и тело, и принялись разбирать заскорузлые тряпки. Желудок резали спазмы. Да, кости! Скелет! Это его ступня… А это… череп?

Коснувшись его, Алёнка отпрянула. Желтоватый и кое-где всё ещё покрытый гниющими останками – сколько он тут лежит? Неужели за полвека плоть могла сохраниться? Нет-нет. Алёнка ведь любила биологию и, тем более, анатомию. А учитель что-то такое говорил. Тело лежало на земле под открытым небом. И тут, конечно же, есть животные. В таких условиях он мог разложиться даже меньше, чем за год. Да? И что-то убило его не сто лет назад, а не так и давно. Нужно бежать отсюда.

Мысли бились, хаотично неслись, сбивали друг друга и падали. Но в них вновь вклинилась удивительно чёткая.

Да, что-то его убило. Медведь, например.

Алёнка потрясла головой. И почему она об этом сразу не подумала?

А сейчас медведя тут нет. Бояться явно нечего – но она всё равно хочет сбежать теперь, когда почти нашла, что искала?

Но что она ищет? И почему там? Там что, какой-то ключ?

Нет, стоп. С чего она вообще решила, что нужно искать там?

Нужно поднять череп, чтобы это понять.

Алёнка пыталась ухватиться за предыдущую мысль, чтобы додумать, но она не давалась.

Да брось – никто же не видит. Подними уже этот череп.

Она уже всё равно к нему прикасалась. Ничего страшного не произойдёт.

Нужно взять его в руки… и приблизить к себе.

Мерзкий запах так шибанул в нос, что Алёнка закашлялась. Да, воротник нисколько не помогал.

Нет, не зажмуриваться, не отворачиваться – а вглядеться в пустые глазницы…

Но там не пусто… Там что-то есть... Фу…

От вони и происходящего мутило и кружилась голова.

Нужно поцеловать его.

Что?!

Это всего лишь миг. Разве мало было таких мигов в жизни Алёнки? Разве не стоят изменения в ней того, чтобы пережить и ещё один?

Да это настоящее безумие. Она просто сошла с ума, если даже думает об этом.

Перед тем, как опустить воротник и зажмуриться вопреки собственному требованию, Алёнка успела заметить щель буквой «Л» между передними зубами скелета. Она слегка коснулась их губами.

И что-то ответило, попытавшись их разомкнуть – что-то живое, подвижное, мохнато-кожистое. Как гусеница.

Едва сдерживая очередной позыв желудка, Алёнка отстранила от себя череп, но почему-то всё ещё держала его в вытянутых руках.

Теперь нужно надеть его на тот крест. Ведь она же понимает, да, что «Аще еси» значит «Если ты есть»? Она ведь так хорошо училась. Мама когда-то давно гордилась её успехами. И отец бы гордился ею, если бы был. Но мама слишком любила приключения, любила щекотать нервы…

А череп нужно повесить сверху на палку. Это никакое не святотатство: крест не православный и даже не христианский. Это просто крест – две соединённые палки.

А слова… Ведь они же не просто так? Какой-то смысл же есть у этой надписи?

Конечно. Но зачем ей сейчас это нужно?

Алёна, просто повесь череп на палку. Тут нет ничего сложного, ты достанешь и дотянешься. Ты справишься.

Она сама себе всё это говорила – а кто ещё? И снова непривычно чётко и уверенно, но при этом ощущала внутри леденящую немоту и тишину, от которой ломило в ушах. Необъяснимое, невероятно странное чувство.

И Алёнка смогла себя убедить – неловко потянулась каменными руками и повесила череп.

Теперь он смотрел пустыми глазницами свысока, с высоты человеческого роста. И был даже немного выше отчима.

Осталось съесть две пригоршни земли. Прямо этой, из холма под крестом.

Это помешательство, вот и всё. От холода и разочарования. От всего, что было раньше и наверняка будет потом… Больше ничем не объяснить ту мерзость, которую Алёнка только что сотворила. А эта новая идея… Тут даже думать не о чем.

Но ведь это просто давняя традиция. Это знак клятвы.

Что ещё за традиция? Алёнка не слышала о таком.

– Чем быстрее сделаешь – тем быстрее всё кончится, – чёткая мысль превратилась в мысленный голос отчима. – Тебе же на пользу.

Нет! Ни за что! Никогда больше! Да лучше умереть!

Вот именно – она даже умереть готова, лишь бы не возвращаться к прежней жизни. А осталось-то совсем чуть-чуть ради этого постараться. Она ведь не зря так мучилась всё это время с тех пор, как услышала про кладбище. Лишь одно небольшое усилие.

Привкус у земли был кисло-грибной. А вкус… как у земли.

Алёнка бросилась в реку едва ли не кубарем и принялась пить, черпая ладонями воду. Казалось, что и она пахнет тленом и грибами – но, скорее всего, она просто слишком ими надышалась.

А теперь нужно вернуться. Алёнка здесь не закончила. Осталось самое последнее – снова заглянуть в тряпки. И всё. Совсем не страшно, да?

Алёнка не спорила больше сама с собой. Вскарабкалась на пригорок, вернулась к куче тряпья и покорно запустила руки в истлевшую одежду скелета.

Судя по тому, где до этого находился череп, пятки скелета были прижаты к груди – как будто он сам на неё встал. А руки лежали внутри костей ног. Что-то связало тело узлом в немыслимом, невероятном положении… Где-то в районе его спины под одеждой она нашла пистолет Макарова.

Алёнка взяла его в руки и смотрела с непониманием. Она в жизни не держала в руках оружие и не представляла, зачем оно ей и как им пользоваться. И вообще – он заряжен?

Заряжен – отчего-то теперь она стала чётко в этом уверена.

Награда есть. Есть-есть. Всё то, о чём она слышала у костра – это правда. И даже больше. Кровь принесёт награду и пищу всем, а Алёнке в первую очередь.

Она так задумалась, заслушавшись свои мысли, что совершенно не заметила, как спустилась в лодку, завела её и отправилась в обратный путь. Осознала, что поездка закончилась, только подплывая к тому участку дороги, от которого отчалила на рассвете.

Там, скрестив на груди руки, предсказуемо ждал отчим. И, конечно, собрались соседи. Любопытно же, куда пропадала Алёнка. При них он рукам волю не даст.

– И где ты была? – сквозь зубы спросил отчим.

Алёнка шмыгнула замёрзшим носом и опустила глаза. Она не знала, что ответить: ледяная тишина стояла в голове.

– Да ты вся вымокла насквозь! – озаботилась тётя Таня. – Пойдём скорее, переоденешься и к костру.

Она протянула руку, помогая выйти из лодки. Отчим со злобной силой схватил привязную верёвку, как будто желал причинить ей боль. Будь она хвостом животного, не поздоровилось бы обоим.

Алёнка послушно пошла по улице, придерживаемая за спину тётей Таней.

И тут чёткость вернулась снова. Нужно сказать ему…

– Папа! – обернулась Алёнка.

Он обожал, когда она его так называет, особенно на людях. А она шла на такое крайне редко – только когда им обоим нужно было создать видимость семьи.

Отчим ослабил хватку, слегка отпустив хвост моторки. Он хмурился.

– Мне нужно с тобой поговорить…

– Пойдём, сначала надо тебя согреть, – проворчала, разворачивая Алёнку, тётя Таня.

– Нет, сейчас! – взмолилась она.

Отчим отошёл в сторону, к первому дому у дороги. Вода зашла в его подпол, но пока не воцарилась окончательно. Алёнка поспешила туда на задеревеневших ногах.

– И что? – он зло щурился.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – тихо, чтобы никто не слышал, зашептала она.

– И что же? Что, как твоя мамаша, пошла по мужикам? – прошипел отчим.

– Я нашла. Там действительно ящики. Это всё правда.

Слова как будто сами выходили изо рта Алёнки. Она не могла понять, что делает. И даже – как это происходит.

Он сдвинул брови.

– Ты о чём?

– О старом кладбище, – она показала глазами на холм. – Я была там. Только никому! Давай сами всё заберём.

Она не собиралась это говорить. Она боялась подумать о том, что...

– Я видел, что ты плывёшь с той стороны, но…

– Там ящики стоят, прямо за могилами! – Алёнка неожиданно для себя схватила его за руку. – Но почему их ещё никто не забрал?

– И что в них? – с недоверием, но уже другим тоном спросил отчим.

– Там какие-то монеты, камни… Куски чего-то… Что-то закрыто.

Он почесал щетинистую щёку.

– Давай заберём их сами! – настаивала Алёнка.

– Может, это и не ценное, – с сомнением ответил он. – Но посмотреть можно.

– Тогда поплыли.

– Сейчас, чтобы все видели? Да нет уж. Сначала сам проверю, а потом уж остальным можно рассказывать. А то окажется, что ты, паршивка, всё придумала, а сама к кобелям бегала. И меня за идиота выставляешь.

– Клянусь, это правда! Мы сможем купить новый дом.

Слова – мерзкие и противоречащие всему, о чём только могла подумать Алёнка – с лёгкостью летели и летели изо рта.

– Ладно. Проверим ночью, – отчим задумчиво хмыкнул и кивнул, отходя в сторону.

– И что она говорит? – спросил его сосед.

Отчим что-то буркнул, но Алёнка ответ не слышала. Однако и самой ей предстояло в ближайшие часы уклоняться от настойчиво-заботливых расспросов тёти Тани.

Следуя чётким указаниям своих мыслей, она не уступала и обещала рассказать обо всём завтра.

А когда они замолкали, Алёнка оказывалась во власти всё того же ледяного оцепенения тишины. Никаких мыслей, совсем никаких.

Как ни странно, но купание в осенней реке никак себя не проявляло. Наоборот: и першение прошло, и зуд в носу, и ломота. К ночи Алёнка чувствовала себя совсем нормально.

– Идём спать, – шепнул на ухо отчим, делая вид, что дружески потрепал по плечу.

Алёнка как очнулась – внутри всё сжалось. Но сразу выдохнула: очевидно же, что сегодня он имеет в виду другое.

Поездку на кладбище.

– Мне что-то совсем нехорошо, – вставая, жалобно сказала она соседям.

– Ну вот, разболелась, – откликнулась тётя Таня.

Алёнка согласилась и без помех отправилась в музей.

Стоило расположиться на холодном матрасе и только закрыть глаза – не чувствуя при этом и намёка на сон – как тут явился и он.

Слыша его дыхание, она легко представила его тень в полутьме.

– Пойдём сейчас. Пока все у костра, никто не заметит, – сказал отчим.

К лодке прошли окольными путями, почти на ощупь. Алёнка то и дело хваталась за отчима, чтобы не расшибиться. А он двигался довольно уверенно, как будто видел в темноте.

Когда отплыли достаточно, он достал и включил фонарь. Его свет точно будет виден из тёмной деревни.

– Там крутой подъём и зацепиться не за что, придётся идти в воду, – запоздало предупредила Алёнка.

Он усмехнулся.

– По тебе догадался.

И правда: он захватил брезентовые плащи. Алёнка нащупала их на дне лодки.

Остаток дороги молчали и отчим, и Алёнка, и её мысли. К ней снова вернулось то странное оцепенение, которое не отпускало весь вечер.

Когда подплыли, отчим спустился в воду и привязал лодку за ту же корягу, что и она прежде. Велел взять фонарь, а саму Алёнку поднял и переставил на сушу. Пахло от него кислым потом и пивом. Это напомнило вкус земли и снова вызвало спазм в желудке. На сей раз Алёнка уже не смогла сдержаться – её вырвало прямо в реку.

– Пошли, – сказал отчим, когда она закончила умываться.

Кое-как взобрались наверх, едва не утопив фонарь. Отчим, как всегда, сквозь зубы крыл весь мир отборной бранью.

И только добравшись до черепа, Алёнка опять словно очнулась. Она что, правда это сделает?..

– И где твои ящики? – свет фонаря крутился по кругу, освещая частокол палок-надгробий.

– А сейчас, – голос дрогнул.

Алёнка двинулась к тряпицам. Кроме привкуса земли, теперь мучала жажда. Ощущение такое, что она долго облизывала шершавый лист железа.

Вот он! Она схватила пистолет двумя руками. И направила на отчима. Руки тряслись. Что она делает?

– Алёнка? – он на миг её потерял, а когда нашёл, свет фонаря едва не ослепил. – Алёнка?..

Его удивление длилось миг. Свет опустился на землю, и на Алёнку прыгнула тень. Она смогла увернуться и отскочить в сторону – и острая огненная боль насквозь пронзила левую ногу через сапог. Вдруг стало мокро.

Алёнка закричала.

– Там они, пойдём, – сказали невдалеке.

Отчим настиг Алёнку – и заткнул ей ладонью рот. Вертел головой, ища гостей – и как будто забыл о пистолете.

Фонарь на земле предательски выдавал их. Через секунду выдал и три длинных тени.

Ещё секунда – и они превратились в молодого Борьку Меньшикова, дядю Мишу и механика Ваньку. Со всеми троими отчим давно не ладил, хотя с дядей Мишей когда-то приятельствовал.

Просто соседи. Все, знакомые с детства.

– Так это вы, – выдохнул отчим, отпустив рот Алёнки.

– А ты что думал? Призраки? – усмехнулся Борька.

– И где ящики? – спросил дядя Миша.

– Какие ящики? – уточнил отчим.

– Те самые, – опять усмехнулся Борька. – Так где?

– Не знаю, о чём ты. Найдёшь – покажи.

Борька присвистнул:

– Себе решил забрать и сделать ноги? А как же долги?

– Да долги долгами, а вот не по-человечески же совсем… – не слишком искренне сказал дядя Миша и деланно вздохнул. – Быстро ты, Паха, забыл всё добро. И как крышу я тебе перекрыл и забор ставил, и как бабу твою в больницу возил, когда Ванёк «Хонду» твою чинил.

– Это я как раз хорошо помню, – отозвался отчим.

– Так что, раз такие дела, мы всё в оплату твоего долга возьмём. Но то, что ты делиться не захотел…

– Да нет здесь ничего, – перебил отчим.

Он пытался разжать пальцы Алёнки, но они, ей на удивление, вцепились в рукоятку намертво.

– Конечно, нет. Даже не сомневались, – засмеялся дядя Миша. – Потому-то ты ночью, пока никто не видит, сюда и приплыл. И девку с собой захватил, чтобы сразу свалить.

– Вот и вали, Паха, – предложил Борька. – Отсюда.

Рот Алёнки вдруг открылся и сказал:

– Это я всё нашла.

С её сознанием это было никак не связано.

– Ты что несёшь! Ты спятила? – прошипел отчим, дёргая её руки сильнее. – Здесь ничего нет! – крикнул он соседям.

– Да здесь ящики, папа! Прямо за моей спиной! Только им не давай! – крикнула и Алёнка.

Точнее, её рот.

Отчим выглянул во тьму за спину Алёнки, уткнувшись в дуло грудью.

– Ну нажми же, нажми! – изнывало что-то новое в её мыслях, какое-то томно-тягучее, вкрадчивое.

– Не глупи, не сейчас, – спорило знакомое чёткое-уверенное.

– Да нет здесь ничего! Ну ты и сучка, – прошептал отчим рядом с ухом.

Острый, нежданный и неуместный прилив желания вдруг накрыл её, вычёркивая боль в ноге и истерзанных запястьях.

– Трахни меня, – прошептал рот Алёнки. – Прямо здесь.

Отчим отшатнулся:

– Ты точно рехнулась.

– И где они, эти ваши ящики?

Алёнка с отчимом оба вздрогнули от неожиданности. Соседи успели подойти вплотную.

Дядя Миша подошёл ближе всех и крутил и фонарём, и головой.

– Вот, – Алёнкина голова уверенно мотнула, указывая чуть в сторону за спину.

Отчего-то чёткие мысли-указания хотели, чтобы соседи не видели пистолет. Они и не видели: Алёнка с отчимом продолжали стоять, пытаясь перетянуть его – а с виду почти обнявшись.

– Прямо утерпеть не можешь, хоть бы при всех не лапал, – сплюнул дядя Миша, делая шаг туда, куда указала Алёнка.

– Ты бы за собой следил, – прошипел отчим.

– Ну я-то с детьми не…

– С какими детьми? Ублюдок, – отчим, выпустив Алёнку, с силой толкнул его в спину.

Дядя Миша упал, что-то хрустнуло и неживую тишину разрезал такой отчаянный крик боли, что желудок Алёнки ответил новым спазмом. Она вновь ощутила во рту кисло-грибной вкус земли.

– Вот и всё, – сказал её рот.

Соседи метнулись к своему товарищу. Шагнул и отчим.

– Миша! Миша!

Но тот уже замолчал.

Алёнка опустила глаза на свой пульсирующий сапог. Из него – из её ноги – наружу выступал… Кол?!

– Папа! – закричала она больше от ужаса, чем от боли. Та как раз притупилась.

Взглянув, отчим выматерился и опустился в траву, пытаясь высвободить её ногу.

– Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю за всё это, – грозил он.

Соседи продолжали звать дядю Мишу. Опустившись на землю, пытались понять, что с ним.

Алёнка уже догадалась по своему сапогу, и не глядя. Там были совсем старые могилы. Они просели, а палки на них – не палки, острые колья.

А соседи уже отошли от первого шока.

– Ты чего наделал-то, – кажется, впервые обратился к отчиму Ванька.

– Ты убил его, мразь, – подступил Борька.

– Никого я не убивал, – отчим не придумал ничего лучше, как просто подняться и рвануть Алёнку вверх.

От боли всё помутилось, хлынули слёзы. Она опять закричала.

– Ей нужна помощь, – как будто оправдался отчим.

– Помощь? – вызверился Борька. Он шагнул и толкнул отчима в грудь – к кольям. – Помощь? Дяде Мише ты уже помог.

– Я ничего не делал!

– Да что ты несёшь! Ты на наших глазах бросил его на эти штыри! Сейчас и сам проверишь тогда своё «ничего»!

«А почему бы и нет, да? Пусть толкает», – сладко шептало-мурлыкало в Алёнкиной голове.

«Не годится», – чётко отрезало.

Одеревеневшие пальцы вдруг ожили. И нажали на спусковой крючок.

Тишина снова погибла, была убита, повержена наповал не только выстрелом, но и криком. Алёнка непроизвольно сделала шаг назад и зажмурилась от боли в ноге.

Она… попала. Но кричал уже не Борька, Ванька. Борька больше кричать не мог. Фонарь отчима, стоявший на земле, освещал последние конвульсии.

– Что вы натворили… У вас оружие… – запустив пальцы в редкие волосы, причитал сосед.

– Оно в ящике было, – сказал рот Алёнки.

– В каком ящике? Где ты тут видишь ящики? – резко спросил отчим.

– Они там, – Алёнка указала в лес за кладбищем. – Правда.

Отчим несколько раз глубоко вздохнул.

– В темноте и по этим кольям я туда не пойду. Надо развести костёр, – он хлопал себя по карманам в поисках зажигалки.

То, что произошло, будто его и не задело. А вот от Ваньке было так не сказать.

– Ты… Да ты…

Он бросился на отчима и сбил его с ног. Они упали и покатились кубарем, но не к могилам-кольям, в другую сторону – к обрыву.

Потасовка была недолгой. Громко булькнуло.

«Тишина – это очень страшно. Но и звуки – не всегда хорошо», –отстранённо думала Алёнка.

Хрустели ветки и палки – а может, колья могил. Кто-то громко дышал ртом, шаркая ногой и отдуваясь. Она не смотрела в его сторону, но и до того, как он заговорил, было понятно, что это не Ванька.

– Он свернул шею, – сказал отчим. – И всё из-за тебя. Что ты затеяла, дрянь? Что ты натворила? Отдавай пистолет!

Отчим схватил резко за руку, в которой Алёнка по-прежнему сжимала взмокшую от ладони рукоять. Она не выпустила её. Наоборот – вывернулась и неожиданно для себя вцепилась зубами в его руку. Он охнул и ударил её по лицу.

И Алёнка снова выстрелила. Теперь в темноту – фонарь остался в другой стороне, освещать труп Бориса.

– Ты что, правда хочешь убить меня? Ты меня сюда за этим заманила? – с изумлением, уже звучавшим этой ночью на кладбище, спросил отчим.

– Да, – сказал рот Алёнки. – Да и да.

Пауза длилась лишь миг.

– Так там на самом деле что-то есть? Или ты всё придумала?

Досада – вот что ощущала Алёнка. Он не воспринимал её слова – пусть и сказанные как будто не ей – всерьёз. Как всегда.

Так стреляй, Алёнка. Выстрели уже в него, – думалось томно-вкрадчиво. – Пора заканчивать этот вечер. Убей его и выбирайся отсюда. Потом уже будешь думать обо всём, что здесь было. Или забудешь навсегда.

Алёнка навела пистолет на грудь отчима. Да, это именно то, чего она хотела. Хотела… Опять эта влага между ног… Как он входил в неё… Она кричала, содрогаясь от удовольствия под его тяжестью, когда за стеной умирала мать. Она комкала простыни, рвала ногтями его спину… Нет! Она не хотела!

– Нет! Никогда! – закричала Алёнка.

По щекам снова потекли слёзы.

Отчим не понял:

– То есть, здесь ничего нет? Или наоборот?

И тут как будто кто-то открыл на полную мощность невидимый, перекрытый с рассвета кран. Ледяная тишина, сковавшая на рассвете разум, треснула в миг и спала. Поток Алёнкиных мыслей – не томных и не чётких, обычных – хлынул в голову.

– Павел Андреич! – ещё не осознав то, что они наперебой пытались донести, в ужасе воскликнула она. – Эти люди…

Этого не может быть! Она всё помнила – но не могла поверить. Словно кто-то шевелил её губами, водил её руками – и даже вкладывал в её голову чужие мысли.

Алёнка сморщилась от боли.

– Нога…

– Отдай пистолет! – отчим протянул руку. – Отдай. Так будет лучше.

Эта фраза подняла, как пыль, целое облако воспоминаний.

– Ты всегда так говорил! – выкрикнула она.

– Отдай. По-хорошему.

– А не то что? А не то я тебя убью? – чёткая мысль окрасила голос Алёнки издёвкой.

– Тогда стреляй. Да стреляй уже! – вдруг заорал он. – Сделай уже хоть что-то!

Снова свет у обрыва. Кто-то шелестел, тяжело кряхтя.

– Да кому ж ещё ты рассказала, – отчим больно схватил Алёнку за плечо и тряхнул.

– Я? Ты спятил? – возразили чёткие мысли. – Что, нажрался, как обычно, и забыл, кому растрепал?

– Я тебя убью, – глухо пообещал отчим.

Рука Алёнки демонстративно покрутила пистолетом.

– Миша? Боря? – позвали неуверенно. – Алёна? Ты здесь? У вас всё в порядке?

Тётя Таня! Зачем она сюда приплыла?

– Нет! – закричал рот Алёнки. – Папа хочет меня убить!

Полувдох-полустон. Отчим не ответил.

– Паша? – свет, шедший к ним, остановился.

– ДА СТРЕЛЯЙ УЖЕ! – заорал голос отчима в голове. – СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-ТО!

И Алёнка снова нажала на спусковой крючок.

– Ты что творишь…

Она обернулась к нему. Теперь чужой упавший фонарь светил прямо в них, и она отчётливо видела его грудь. Алёнка снова прицелилась. И опять нажала на спуск.

Выстрел не прозвучал. И снова. Щелчок. Щелчок.

Отчим ударил её по щеке.

– Ты только что меня убила.

В ответ она ударила его по голове рукоятью. Неожиданно и ново – раньше бил только он.

Из рассечённого лба хлынула кровь. Отчим схватился за рану, отвёл ладонь и с удивлением взглянул на кровь. Но сказал спокойно:

– Нужно отсюда уходить.

– Куда?

– Домой. Нас здесь не было.

И вот сейчас Алёнка с радостью бы оказалась в своём затопленном доме. Спорить она не стала. Отчим подхватил её за пояс, и она прыгала на здоровой ноге, боясь даже наступить на другую, пока шагали к обрыву. Свет фонаря в её руке рвано плясал по поляне.

– Брось пистолет в воду, – сказал он, глядя вниз, в реку.

Алёнка послушалась. Он всё равно теперь уже бесполезен, согласились чёткие мысли.

– Стоит утопить лодки. Танька наверняка сказала кому-то, что собирается сюда. Видимо, много кто знает, что здесь и мы, и они.

– Ну толкни же его. Толкни, – призывал томный голос.

Отчим вдруг повернулся и схватил Алёнку. Взгляд у него был совершенно безумный.

– Давай останемся и найдём ящики. Они точно где-то здесь.

В голове Алёнки что-то крутилось и щёлкало. Ящики. Какие ящики?

– Там ничего нет, только лес…

– Не может такого быть. Первые здесь были не с пустыми руками. Где-то всё спрятано. Даже если ты не нашла, я найду.

Пока Алёнка морщилась и щурилась, пытаясь собраться с мыслями – любыми, хоть обычными, хоть томными, хоть чёткими – отчим уже тащил её назад к кресту.

– Сама подумай – они же не голыми руками ямы копали. И колья строгали. Значит, у них были хотя бы инструменты. Но ведь не только, не только… Всё, что сюда привезли, где-то здесь. Дождёмся рассвета и будем искать.

– Больно, – хныкала Алёнка.

Отчим отпустил её руку.

– Надо развести костёр, иначе мы тут околеем, – сказал он.

Алёнка опустилась на землю. Боль в проткнутой насквозь ноге опять разъярилась.

– Так… В лес я сейчас не пойду. Где же взять ветки… Ты видишь ветки? – бормотал отчим.

Алёнка помотала головой. Вряд ли он это заметил, но и она, понятное дело, ничего не могла разглядеть в темноте, из которой три круга вырвали фонари.

Но в их свете видно, как он наклонился, вырывая из могил колья:

– Ладно, сгодится.

– Это могилы… – спохватилась и возмутилась какая-то часть Алёнки.

– А может, и нет. Откуда ты знаешь? Ты смотрела, что в них? А?

Алёнка по-прежнему мотала головой в темноте, а отчим вдобавок отвернулся. Так что он переспросил.

– Нет, не смотрела! А что ещё это может быть?

– Что угодно. Да и какая разница? Что бы там не лежало – всем уже всё равно.

Он собрал из кольев и палок с могил костёр, облил жидкостью для зажигалок, которую носил с собой, и поджёг.

И от тепла, пошедшего от огня, боль в ноге стала только злее.

– Хорошо, хоть дождя нет, – отчим вытер пот со лба, и, наклонившись, без предупреждения сорвал с Алёнки сапог. Она закричала.

– Мать моя, – присвистнул он. – Да тут надо зашивать.

И она снова, в бессчётный раз за день, расплакалась.

Отчим огляделся, встал и направился к лежащему на спине телу тёти Тани. Прошелестела молния. Он её раздевал. Неужели… Алёнка сильно зажмурилась. Томный голос расхохотался. А невдалеке всё шуршала и с треском рвалась одежда.

А потом ледяные заскорузлые пальцы вцепились в пульсирующую огнём ступню.

– Потерпи, – невнятно прошамкал отчим. Во рту у него были зажаты какие-то тряпки.

Он…

– Ты поимел труп, – сказал рот Алёнки.

Отпрянув, он шлёпнул её по щеке и прошипел:

– Приди уже в себя! Я порвал на бинты рубашку. Терпи, будет больно.

Пошла в дело верная спутница отчима в поездках – фляга с водкой. И Алёнка опять кричала.

– Так орёшь, как будто рожаешь, – отчим уселся рядом и, положив её ногу к себе на колени, принялся бинтовать.

А её сдавило смутное осознание.

– Что теперь будет, – всхлипнула она.

Она проведёт половину жизни в тюрьме. Ведь так?

– Думаю, заживёт. Доберёмся до деревни и поедем в больницу.

– Мост размыло, – сказал рот Алёнки и удивлённо замолчал.

Откуда она об этом знала?

– Значит, на лодке поплывём.

Сил не осталось совсем. Алёнка положила голову отчиму на пахшее кислой сыростью плечо – так всё же лучше, чем на землю. Он достал из кармана флягу, глотнул – и тут же сплюнул, закашлялся.

– Жидкость для розжига, мать её. Да как так?

И действительно. Даже Алёнка не спутала бы.

Костёр грел, нога ныла. Но Алёнка слишком устала: она согрелась и заснула.

А когда очнулась, отчим колом копал яму под черепом. Тот, казалось, смеялся.

Желудок урчал.

– Есть хочется, – сонно сказала Алёнка.

Можно поесть земли. Земля питательна.

Чётко и логично. Алёнка зачерпнула пригоршню и положила в рот. Как раз в этот момент отчим и обернулся.

– Что, решила не меня, так себя? Сдохнуть решила?

Бросив кол и своё занятие, он подошёл к Алёнке, сжал ей щёки.

– А ну плюй!

Она не подчинилась, так что он засунул ей свои грязные пальцы в рот, выковыривая землю. Остатки она выплюнула сама.

– Отстань! – выкрикнул рот Алёнки, когда он её отпустил. – Землю можно есть! Я уже ела!

– И листья можно, и траву, – вдруг задумался отчим, но тут же опомнился: – Ты отравишься, тут же трупы.

Он заставил её выпить водку из своей фляги. Обожгло и горло, и голову, и желудок.

Алёнку опять стошнило. Надо идти к реке, попить воды. Она попыталась встать на ноги – но не справилась. Отчим снова сунул ей остатки водки.

Она легла на землю. Голова кружилась, и полоса деревьев колебалась, то отбегала дальше, то приближалась.

– А если закрыть глаза, когда наклонишься, станет совсем темно, – пробормотала Алёнка непонятно, зачем.

Но вскоре она немного пришла в себя. Поднялась и огляделась.

За утро отчим раскопал две могилы. И это действительно были могилы: кости он вытащил на поверхность. Но теперь они, как тела соседей, смотревшие мутными глазами в небо, не вызывали в Алёнке ничего.

Только тяжёлое дыхание отчима слышно в тишине. Он сноровисто орудовал самодельной лопатой. К колу-черенку он рубашкой тёти Тани, окончательно разорванной в клочья, привязал палки.

Под крестом оказалась общая могила – появились и кости, и черепа. И смрад. Но откуда? Ведь, если верить рассказам, это древние кости?

Алёнка замерла, застыла и даже не заметила, как отчим скрылся под землёй. А он всё копал и копал.

– Алёнка! Помоги выбраться!

Она вздрогнула, выходя из оцепенения. Попрыгала на одной ноге к яме. Чёрные глаза отчима смотрели снизу из вонючей темноты.

– Чего ты ждёшь? Помоги, – велел он.

– Не буду, – сказал рот Алёнки. – Ни за что.

– Хорош уже! Дай руку, а лучше палку.

– Да нет уж. Здесь и оставлю тебя.

– Ты же это не всерьёз?

Рот Алёнки громко рассмеялся.

– Хватит уже!

– А зачем мне тебе помогать?

Что-то вмешалось в их спор. Алёнка вздрогнула. Шуршало очень тихо, но отчётливо в тишине. Она огляделась.

Отчим тоже услышал звуки.

– Что там?

– Не знаю…

– Ладно, чего ты хочешь?

Холод беспричинного страха пробежал по её телу. И захотелось только одного: убраться отсюда. Но рот Алёнки снова сказал другое:

– Хочу уехать в город. И чтобы ты мне это оплатил.

– Конечно, – моментально пообещал он. – Устроим.

Врал. Тут и сомнений нет. Но тревога не утихала, и наедине с ней было мучительно. Встав на колено здоровой ноги, Алёнка протянула отчиму сперва палку, а затем руки, и помогла выбраться на поверхность, едва сама не свалившись в яму.

Пытаясь отдышаться, он разглядывал её внимательно, как будто цель получше искал для удара. Алёнка внутренне сжалась.

– В музее, помнишь? Там было что-то об этих поселенцах. Наверняка там есть, за что зацепиться. Где-то ведь они спрятали своё золото, раз уж с мёртвыми не зарыли, – сказал отчим.

Алёнка послушно перелистывала воспоминания. Но ничего внятного в них не отражалось. Она не слишком интересовалась до позавчерашнего дня историей своего посёлка.

– Точно тебе говорю – было.

Отчим, как и всегда, когда что-то сильно одолевало, стал ходить из стороны в сторону и обратно. И едва не запнулся о тело Борьки – единственное, лежащее лицом вниз.

Он приподнял его за плечи, дотащил до ямы и сбросил. И в тот самый миг, когда его пальцы разжались, прозвучал выстрел.

Отчим упал следом за телом.

– Павел Андреич! – перепуганная Алёнка метнулась к яме, забыв о больной ноге.

К ней же, не отпуская ружья, двигался угрюмый большой дед Коля, Борькин отец.

– Вот так, падла, – сказал он и, прицелившись, выстрелил в отчима ещё раз. И ещё. – Я так и знал, что вы все здесь. Не думал только, что до такого дошло.

«Нож. У отчима с собой всегда нож. Сейчас он точно в дождевике», –чётко сложились мысли Алёнки. – «А дождевик он сбросил, тот всего в одном шаге».

Дед Коля не обращал внимания на Алёнку. Он застыл в порыве горя и мести.

И она незаметно для него, слушаясь своих мыслей, запустила руку в карман лежавшего на земле дождевика, вынула складной охотничий нож отчима и раскрыла его.

Чего ждёшь? Давай!

Алёнка подкралась к краю могилы и сзади ударила деда в шею. Криво и косо. Шея у него толстая, лезвие только чиркнуло по коже, не нанеся плоти урона.

Но от неожиданности он на ногах не устоял. Взмахнув руками, рухнул вместе с ружьём вниз, на залитые кровью Алёнкиного отчима тела.

Она смотрела, как он растерянно копошится.

– Отвечать-то придётся! – подняв голову, крикнул дед. – Не посмотрят, что молодая! Не будь, как батя – не бери грех на душу.

– А твоего сына не он убил, – зашевелились губы Алёнки.

– Да? И кто?

– Я.

Сначала дед молчал недоумённо, но потом опять кричал. Просил, умолял, ругался. Но Алёнка слушала не его – свои мысли:

– Засыпь же яму, засыпь!

С самодельной лопатой отчима тут не управиться и за сутки. Алёнка бросила её, и, опираясь на целую ногу, приналегла и стала руками сдвигать и толкать вниз выкопанную землю.

– Прекрати! Побойся Бога! – отчаянно просил дед.

Его крики терзали и терзали мёртвую тишину кладбища первопоселенцев, вонзались в неё, насилуя и разрывая.

А Алёнка всё толкала и толкала землю. Вспотела так, как будто снова в воду окунулась. Мысли притихли, осталось только оцепенение.

Когда всё было кончено, она воткнула сверху кол-лопату и уселась на свежую насыпь. Крики вскоре затихли.

Вот и всё.

– Ты молодец, – нашёптывали мысли. – Ты справилась. И теперь ты свободна. Всё, больше никто тебя не тронет! Осталось только получить награду. Прав был отчим: всё дело в музее. Но не в бумагах, не в фотографиях и письмах – всё это просто мусор. Вспомни школьные уроки, ну вспомни же, ты ведь точно про это слышала хоть краем уха. Не брали первые с собой ничего на этот пригорок. Они прямо там, на месте первой стоянки, всё оставили. Там, где здание музея стоит.

Да, прямо на том месте. Прямо под ним. Всё там, целёхонько. Все их подъёмные.

Алёнка замерзала. Пора идти. Она поменяла свой намокший от пота дождевик на тот, что оставался на земле, и вынула лопату-палку обратно. Мёртвым она ни к чему, а ей пригодилась: опираясь на неё, Алёнка проковыляла к обрыву. Вода начала отступать, теперь это точно – вверх уже не пойдёт.

Но всё равно река стояла ещё высоко, и Алёнка вымокла, пока забиралась в лодку. Ногу, замотанную в проткнутом сапоге рубашкой мёртвой соседки, щипало.

Шесть человек там остались! Шесть!

Она помотала головой. И холодящая ужасом мысль послушалась – отлетела.

Уже стемнело, а все фонари остались на кладбище. Да и ладно: они всё равно сели и погасли. А вдали ярко горел костёр – на его свет и плыла Алёнка.

Подплыла не туда, куда в прошлый раз, подальше встала, ближе к тёмным домам, чтобы за ними скрыться. Но никто её не караулил, не встречал и не заметил, даже когда она приблизилась и приглядывалась к костру. Рядом с ним оставалось всего несколько человек. Все остальные уже разошлись, и, скорее всего, даже спали.

Но Алёнка не станет поджидать другого момента. И уже не отступит. Только не сейчас, когда остался последний маленький шаг. В потёмках она больше по памяти, чем по смутным очертаниям домов, доковыляла до музея.

Жидкость для розжига так и лежала в кармане дождевика отчима, и её как раз хватило, чтобы понемногу облить деревянные стены по всему периметру.

Зашлось здание быстро. Оставалось ждать и смотреть, слушая тишину в своей голове. Её не нарушали ни крики тех, кто пытался выбежать через дверь, где возникла давка, ни звон разбитых стёкол окон, через которые выбирались подгоняемые огнём другие.

Она застала их врасплох. Все были перепуганы, и никто не готов к такому пожару в обесточенном посёлке.

Тушили его сами и долго.

На Алёнку не смотрели – всем было совершенно не до неё, а она всё ждала, неприметная тень у громадного костра.

Когда всё полностью догорит и музей больше не будет мешать, она выкопает клад под ним, заберёт и уйдёт отсюда.

***

На пепелище Алёнку и нашли на рассвете. Она разгребала пепел, копала в нём голыми руками. Никто, конечно, и подумать не мог, что это она всё устроила. Решили, что, видно, помутилось в ней что-то от общего горя.

Может, и дальше бы на неё не подумали, если бы молчала она. Но она ж не молчала. Бормотала, что ищет клад, и собакой бросалась на тех, кто к ней приближался, чтоб не мешали.

Тут всем уже понятно стало, где она пропадала. А кое-кто из тех, кто уцелел на пожаре, припомнил, что видел, как она напротив музея стояла. Само по себе то ещё доказательство – вся деревня ночью там побывала. Но у неё напрямую спросили:

– Это ты подожгла музей, Алёнка?

А она подняла голову от головешек – а глаза прямо дикие, блестят безумно, круги под ними чернущие – и говорит: «Я».

Теперь к Алёнке не подходили – мало ли. Те, кто близко стоял, подальше разбрелись. Светло совсем стало, да и вода падала, можно вроде уже на наших проходимых монстрах – у нас только такие и есть, на что тут легковушку держать? – проехать. Тех, кто обгорел, но выжил, человек семь, в два древних «Сафаря» втиснули, и в райцентр, сначала в больницу, а после в полицию.

Конечно, и Алёнку с собой можно было захватить, чтобы сразу решить всё – она точно много места не заняла бы – но на борт к себе брать её никто не рискнул.

В полиции только о поджоге рассказали да о пожаре. О своих догадках и кладбище никто говорить не стал. Лишнее: незачем снова его тревожить.

За всё то время, пока они ездили, Алёнка легко могла бы сбежать, и не раз. Но она не сходила с места: копалась в пепле. А когда её забирали, как бесноваться начала! На землю кидалась, билась, натурально чуть не узлом завязывалась – смотреть жутко.

– Это не я! Это чужие мысли! Они мне сказали! Их было две!

Полный бред, да. Её и в город потом отвезли к психиатру. Оказалось, что здоровая она, только косила так под дуру. Но Алёнка продолжала стоять на своём: винила чужие мысли, Паху, соседей, но только не себя.

Про могилы постоянно говорила. И даже убедила следователя – уж не знаю, чем – приехать на них посмотреть. Но где искать кладбище первопоселенцев, не сказала, или он сам не понял, да и вода упала уже. Так что он на нашем сельском побывал, ничего подходящего не нашёл и Алёнку больше не слушал.

Судить должны были её, да не вышло. Её как-то снова в больницу привезли, на какую-то ещё экспертизу. Под присмотром держали в палате с решётками, как раз для таких, как она. Но она сумела тому, кто смотрел за ней, в доверие войти, голову задурить. Напильник, похоже, он ей и дал – где бы стащить смогла, в больнице-то?

Подпилила Алёнка решётку, да и шагнула вниз. Этаж там был то ли шестой, то ли седьмой – не выжила. А в палате потом нашли её послание, напильником на стене прокорябала: «Аще еси». Кто бы знал, что сказать хотела.

Музей мы отстроили. Прежде это красивый был дом, лучший в деревне, а теперь просто хибара, большой сарай. Да и хранить там особо нечего. И так-то не густо было того, что можно показывать, а теперь обычные книги лежат, даже не слишком старые, да несколько фото по альбомам набрали.

Что на кладбище происходило, так никто и не знает. Каждый пусть решает для себя сам. Но сгинуло там в тот раз, как мы считали, шестеро, и ещё четверо в пожаре погибли. Трое сразу и в больнице один. Итого, включая Алёнку, минус одиннадцать человек.

Как и говорю, никто живым не ушёл ещё с кладбища первых. Если кто и выжил сразу после поездки туда, то его всё равно можно списывать: прежним больше ему не стать, да и не протянет долго. Так что – никто.

И сокровища, какими бы они не были, тоже не находили. Если есть они, то всё ещё лежат там.

Вода стоит высоко, так же, как и в тот год. Сейчас по реке туда легко подплыть.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге