Когда амулеты были маленькими
Смотритель Маяка
Дверь открылась.
В лицо дохнуло морским ветром – вон оно, море, со светящимися в лунном свете барашками на прибое, море, бесконечно уходящее вдаль и где-то там сливающееся с таким же тёмным небом. Только в отличие от воды, постоянно перекатывающейся туда-сюда, не находящей покоя, небо, увенчанное полной луной, являло образец неподвижности и величия.
Ноздри пощекотал запах каких-то неизвестных Рою ночных цветов – вот они, раскрыли бледно-голубые чашечки прямо под ногами, около самого порога. Крыльца перед дверью нет – один шаг, и Рой оказался по щиколотку в мокрой от росы траве, среди этих самых призрачных цветочков.
Травяной пятачок невелик, всего в десятке шагов – каменистый берег. И море. И луна. Серебристая рябь на воде. Дорожка, как ровная стрелка, указывает на другую сторону залива, прямо на ту скалу, где стоит маяк. Тёмный силуэт, загадочный и недоступный, потому что единственную дорогу к нему давным-давно завалило.
Рой сначала сидел рядом с кромкой прибоя, чувствуя кожей твёрдые, обкатанные волнами камешки. Иногда зачёрпывал в горсть холодную воду. И смотрел на маяк.
Потом юноша перебрался чуть в сторону, туда, где вместо ровного галечного пляжа возвышались щербатые зубы прибрежных скал. На одну из них несложно было взобраться, а вид на таинственную башню оттуда открывался просто изумительный. Рой растянулся на гладком каменном боку, подпёр подбородок кулаками и наблюдал за ярким огнём на вершине маяка.
Принципа сигнала Рой никогда не понимал. Фонарь то светил ярко-ярко, прорезая ночной воздух желтовато-белым лучом, теряющимся где-то у горизонта, то мигал, судорожно вспыхивая, в рваном ритме, как будто смотритель пытался изо всех сил привлечь к себе чьё-то внимание, то еле разгонял туман над морем странным зеленоватым мерцанием.
Смотреть и гадать, что выдаст сигнальный огонь в очередной час, можно было бесконечно долго. Особенно по ночам, когда свет виден так ясно.
Сейчас маяк снова начал мерцать. На этот раз ровно, словно в такт пульсу Роя.
В середине дня чертовски жарко, солнце раскалило камни, и они обжигали ступни даже сквозь подошвы. А уж прикоснуться голой рукой к этим «сковородкам»… ожог был гарантирован. Поэтому Рой в нерешительности переминался, не делая попытку влезть на первый преграждающий тропу валун.
Конечно, надо было карабкаться здесь ранним утром, когда скалы ещё не нагрелись, но невозможно заставить себя проснуться раньше полудня после бессонной ночи. А ночью идти к маяку Рой боялся. Объяснял это тем, что в темноте легко оступиться среди завалов камней и остаться на полпути со сломанной ногой, рукой, а то и шеей. Но вообще-то дело было не в этом. Рой опасался, что придёт к маяку в период, когда тот светит мертвенным гнилушечным светом.
Рой всё-таки преодолел не только первый валун, но и второй, и третий… И даже четвёртый. Но очередная преграда – практически отвесная стена – стала финишем похода. Не найдя другого выхода, он повернул обратно - ждать ночи, чтобы сесть на берегу и гадать, что и кому говорит маяк своим огоньком.
Ночь за ночью в созерцании.
День за днём в отчаянных попытках найти путь.
Рой заметно побледнел и осунулся за время этих каникул. Маяк виделся ему в предутренних грёзах, звал к себе, манил разгадать его тайну. Маяк стал его навязчивой идеей.
Однако приближалось время отъезда, а неприступная башня на другой стороне залива не стала ближе и понятней, чем в первый день отдыха на море.
Рой ковырялся в тарелке с ужином, делая вид, что ест, а сам только и ждал возможности вновь улизнуть на пляж. Ведь сегодня – последняя возможность следить за лучом, который указывает путь кораблям, которые уже пару сотен лет не заходили в эту бухту.
И вот наконец он один. Растоптанные кеды позволяют ступать почти бесшумно. И Рой неслышно пробрался к двери, внимательно прислушался, удостоверяясь, что родственники заснули.
Открыл дверь. Выскользнул наружу. И только переступив порог, осознал, что вышёл вовсе не на привычный травянистый пятачок.
В помещении, освещаемом только оплывшей свечёй, прохладно. Дрожащий огонёк выхватил из темноты книжные полки, пыльные и кое-где даже затянутые паутиной, стол с покривившейся столешницей и винтовую лестницу. Рой почему-то сразу же понял – он нашёл искомое, добрался до маяка. Непонятно, откуда взялась эта уверенность, ведь юноша ни разу не бывал внутри подобных сооружений.
Ступени еле слышно поскрипывали под ногами Роя, он поднимался вверх, к фонарю. Чтобы собственными глазами увидеть, как работает сигнал. То яркий и видный за сотню километров, то потусторонний и страшный.
-Вот ты и пришёл, - сказал Смотритель. Дряхлый старик, ровесник кораблям, которые заходили в бухту пару сотен лет назад. Смотритель, работавший на отрезанном от жизни маяке. – Значит, есть, кому продолжить моё дело.
Рой шагнул к сложной системе зеркал, чувствуя, как счастье переполняет его сердце. И видя призрачные силуэты парусников, плывущих на свет его маяка.
Когда амулеты были маленькими
Кошка-статуэтка негромко мурлыкала на верхней полке, ловя момент, пока никого из людей не было дома. Пела песенку сама себе, радуясь медленно кружащимся за окном хлопьям снега и домашнему теплу. Кошка настолько увлеклась, что сквозь собственное довольное урчание еле успела расслышать звук открывающейся входной двери.
Девочка, не раздеваясь, легла на кровать и отвернулась к стене, пряча от мира свой тёмный взгляд. Кошка моргнула глазами, отпустила гипсовый мячик, который обычно лежал под лапой статуэтки, и уселась, подражая сфинксу.
Она не столь уж редко наблюдала похожую картину: девочка возвращалась откуда-то, иногда улыбающаяся, иногда заплаканная, и ложилась поверх одеяла, спиной к комнате. Но в последние недели такое поведение хозяйки стало настораживать кошку. Может, потому что эта вечерняя картина повторялась слишком часто. Может, из-за странного багрового огонька, вспыхивавшего периодически около головы девочки. Статуэтка мотнула головой, пытаясь понять причины беспокойства, и спрыгнула со своего места. Гипсовые лапки неожиданно мягко опустились сначала на нижнюю полку, а затем и на изголовье кровати. Кошка двигалась плавно и бесшумно, как живая, ничем не напоминая неодушевленный сувенир из ближайшего магазина.
Девочка лежала неподвижно и, конечно, не предполагала, что не одна в комнате. Кошка подобралась уже совсем близко, присела на подушку всего в десятке сантиметров от тёмных кудрей и задумчиво начала умываться. Вместе с движениями лапы статуэтка всё больше походила на настоящую зверюшку – шёрстка залоснилась и улеглась ровнее, глаза загорелись пронзительным жёлтым огнём, особенно заметным в зимнем полумраке. Через несколько минут на постели сидела уже ничем, кроме размера, не отличимая от живой кошечка. Она склонила голову, ловя меняющими размер зрачками лёгкий багровый отсвет, колышущийся рядом с затылком девочки. Тёмное-алое облачко с чёрно-синими прожилками, окружающее голову хозяйки, совсем не нравилось кошке. По сравнению со вчерашним днём сияние стало гораздо ярче и пульсировало в такт сердцебиению девочки. Кошку тянуло тронуть его, распылить, разбить, как разбиваются солнечные зайчики в луже, если прыгнуть в воду.
Статуэтка ещё не успела повзрослеть, когда Создатель подарил её девочке. И сейчас она не знала, что следует делать с призрачной напастью. Она опасалась, не разобравшись, причинить хозяйке вред. Потому несколько минут наблюдала, не решаясь сделать то, к чему звала её собственная сущность.
Однако любопытство оказалось сильнее. Это чувство всегда доминировало в кошке. И дождавшись, когда девочка заснёт, она бесшумно прошествовала по подушке и осторожно тронула левой лапкой багровое сияние. Прикосновение обожгло кожу, облако поймало лапку в свои отсветы и потянулось следом, когда кошка испуганно отдёрнула лапу. Красноватые лучики тянулись к статуэтке, их становилось всё больше, они уже окружали не только любопытную конечность, а плясали вокруг статуэтки языками призрачного пламени.
Шёрстка на загривке встала дыбом, и кошка зашипела, ударила когтями по багровому сиянию. Раз, другой.
Девочка буквально подскочила на кровати, проснувшись. Вслепую махнув рукой, она не заметила, как сбила кошку с подушки. Раздавшийся хруст окончательно привёл её в чувства после кошмарного сна. Присев на смятом одеяле, девочка убрала волосы от лица, мимолётно удивившись, что они почему-то горячие, как будто рядом горел камин.
На паркете рядом с кроватью лежала статуэтка кошечки, про которую девочка давно и думать забыла, засунув на верхнюю полку шкафа. Левая лапка, игравшая с гипсовым мячиком, раскололась при ударе об пол. Недоумевая, откуда старый сувенир оказался здесь, девочка потянулась к кошке, но сразу же отдёрнула пальцы от раскалённой статуэтки. Под верхним слоем гипса словно полыхал огонь, даже поверхность игрушки стала красноватой.
И девочке показалось при тусклом свете торшера, что кошка – совсем не та милая безделушка, какой была раньше. Из-под верхней губы сверкали острые зубы, а в глазах горел багровый огонь. Конечно, это только воображение, - так решила девочка. Но ставить неприятного вида статуэтку обратно не хотелось, тем более она всё равно разбита. Осторожно тронув бочок кошки и поняв, что та обыкновенной температуры, как и положено гипсу, брезгливо подхватила её двумя пальцами, подошла к окну, приоткрыла форточку и кинула разбитый сувенир вниз.
Холодный поток воздуха прижал и разгладил шерсть, остудил боль в покалеченной лапке, и кошка собралась в комочек, предвидя страшный удар о мостовую. Багровые искры заплясали в глазах, когда статуэтка приземлилась, но вырвавшееся из-под лап красное облачко приняло кошку в свои объятия и не дало разбиться. Она встряхнулась и недоумённо прислушалась к своим ощущениям. В груди стало тепло-тепло, а мир вокруг выглядел непривычно объёмным и ярким.
Герцог шёл по окраинной улице, навстречу секущей лицо метели, и проклинал зиму и пешие прогулки. Без верного стального коня он чувствовал себя одиноким, слабым неудачником – и это не считая объективных неприятностей с погодой. Вдруг из-под куста раздалось тихое жалобное мяуканье, и наперерез байкеру, хромая, вышел маленький чёрный котёнок. Дрожащая от холода зверюшка уселась посреди тротуара и ещё раз мявкнула, на сей раз требовательно. Герцог присел рядом, почесал котёнка за ухом, осмотрел неправильно сросшуюся переднюю лапу, а потом, неожиданно для самого себя, подхватил пушистую мелочь и, сунув за пазуху косухи, поспешил домой.
Кошка удовлетворённо зевнула, сверкнула багровыми глазищами и свернулась калачиком. Ей нравился перстень нового хозяина, смотревший на неё взглядом того же цвета.
Сказка о серебряном пепле
Маленький бог, ты на флейте играл в темноте
Те, кто пришел, оказались в твоей пустоте
(с) JAM
1.
Говорят, что он появился ранней осенью, когда на корявых деревцах, покрывающих склоны гор, яркими пятнышками начинали желтеть листочки. Говорят, что он был маленьким мальчиком с мечтательным выражением лица. Говорят, он умел разговаривать с ветром, облаками и звёздами. Говорят, что воздушные течения повиновались движениям его маленькой ладошки, как ручные псы. У него были глаза цвета осенней листвы – золотистые, каких не встретишь у людей.
***
Домишко прилепился к самому краю скалы. Туда никто не ходил уже много лет. Старики предостерегали, что колдун давно выжил из ума и может проклясть, едва увидев незваного посетителя.
-А почему он никого не хочет видеть?
-Потому что злой, - ответил мальчишка, выглядящий чуть постарше золотоглазого.
-Жить среди такой красоты…. - взгляд светло-карих глаз с желтоватым осенним отливом скользит по силуэту хижины, который чётко выделялся на фоне утреннего неба, по обступившим её выщербленным скалам, напоминающим скульптуры, сотворенные слепым мастером, по рыже-коричневой листве, окутывающей цепляющиеся за каменистую почву деревья, - …и быть злым? Невозможно…
***
Говорят, мальчишка ушёл к вершине утром ветреного дня, когда потоки воздуха яростно рвали с крыш солому, поднимали вихри пыли с дороги и заставляли стонать от боли даже привычную к непогоде горную растительность.
Говорят, что его пытались остановить. Но те, кто хотел задержать, натыкались на воздушную стену и отступали, а особо упорные даже получили поднятые ураганом горсти земли и веток в лицо.
Говорят, его маленькая фигурка очень скоро исчезла за поворотом заброшенной дороги.
Говорят, его больше никто не видел в этой деревеньке.
2.
Дорога постепенно сужалась, и через полчаса мальчик шёл уже по еле заметной тропке, непредсказуемо извивающейся между кривых стволов, пересечённой толстыми корнями, то взбирающейся круто вверх, то вдруг становящейся почти ровной. Её устилал никем не потревоженный ковёр влажной от ночного дождя палой листвы.
Подниматься было трудно. Здесь, среди горного леса, почти не чувствовалось движения воздуха. Корявые ветки с остатками осеннего наряда создавали плотные стены и крышу, и идущий оказывался в коридоре, оформленном в жёлто-оранжевых тонах.
Мальчик тяжело дышал и время от времени приостанавливался, переводя дыхание. Опирался ладошкой на потрескавшуюся кору, но через пару минут отдыха упрямо продолжал свой путь.
***
Говорят, что иногда старик-колдун любезно встречал гостей и даже одаривал их чем-нибудь полезным или давал совет.
В деревне молились, чтобы непоседа-сирота с золотистыми глазами попал в число таких немногочисленных счастливчиков.
***
-Почему ты ненавидишь людей? Они совсем не такие плохие, как ты думаешь. Почему не пускаешь в душу эту красоту? – рукой мальчик обводит вокруг, указывая на холодный лик гор, на прозрачно-чистое осеннее небо, на окружающий простор. – Ведь если ты не будешь это отвергать, то счастье и свобода наполнят твою душу…
-О да, скажи это тому, от кого даже смерть бежит… - на устах старика мелькает усмешка, быстро теряющаяся в бесчисленных морщинах. Он выглядит не просто пожилым, а древним, как будто его имя когда-то очень давно пропустили в Книге Жизни, не вычеркнув.
-Откуда столько отчаяния? Ведь здесь нам доступно всё - и небо можно достать рукой, и улыбнуться всему миру... – и мальчик действительно улыбается: открыто и легко, совсем по-детски. Но ему же от силы лет десять от роду. Он только по-детски и может улыбаться.
-Если верить. – Старик произносит это глухо, безжизненно, безрезультатно пряча многолетнюю боль за седыми ресницами.
-Что значит "верить"? – На лице мальчика искреннее недоумение. Словно впервые слышит это слово. - Я ведь просто это могу... – Он протягивает руку вверх, зачёрпывая горсть ветра.
-Ты не знаешь, что именно ты можешь... – Теперь в интонациях старика отражается насмешка. Лёгкое движение пальцами – почти неуловимое, незаметное – и пригоршня ветра осыпается серебряным пеплом на камни.
-Что?.. Зачем?.. Зачем ты это сделал?.. – Губы мальчика дрогнули, как будто он готов был расплакаться.
-Я?.. - Слово повисает эхом, отражаясь от клыкастых скал вокруг хижины. - Я верю в пепел. Из него возрождается мир.
Распахнувшиеся глаза старика – они видели не один мир. Видели и их создание, и их гибель.
-Но этот мир не умирал! Он живёт! Как живёт ветер!
Резкие порывы бьют в лицо, завывают в трещинах камней, мешают старику говорить, заглушая слова или унося их прочь:
-...живет... да... но это видишь... только ты...
-А почему этого не видят остальные? – тихий-тихий голос мальчика тем не менее без усилий пробирается сквозь воздушные потоки.
Старик смотрит, нахмурившись, пристально, силясь прочитать по губам. Ветер, не трогающий ребёнка со странными глазами, продолжает обрушиваться на ведуна всей своей мощью.
-...они видят... но не хотят верить... потому что верить означает желать этого - полета и свободы... а им... слишком страшно!
Словно наконец поняв, в чём ошибка, мальчик широко улыбается, ласково, утешающе:
-Но в этом же нет ничего страшного! – Маленькие ладошки раскидываются в стороны, вновь ловя потоки ветра. Пальцы переплетаются с воздухом, создавая из прозрачных нитей узор, видимый одному только этому всемогущему…
-А разве им кто-нибудь говорил об этом?.. – Старик смеётся, чувствуя, что и для него ветер превращается из урагана в лёгкий крылатый поток.
-Так давай объясним! Главное, не делать из живого ветра мёртвый пепел!
-А как? Полетим и будем сообщать об этом каждому? – Ведун всё ещё сомневается, пустивший корни в душе за долгие века скептицизм не желает сдаваться без боя.
-Нет, зачем? - Искреннее детское удивление в осенних глазах. - Можно же просто... сказать... ветру сказать, а он разнесёт всем. – Мальчик смотрит так, словно приходится объяснять очевидные вещи.
-Они не поймут. Кто не слышит - не поймет… и не увидит… А тех, кто способен понять, заперли в белые стены, и ветер не долетит до них...
-Нет! – Ничто не в силах поколебать ребячью уверенность. - Они услышат. И поймут. И ветер долетит до всех!
Последние фразы звучат уже приказом. Мальчик выпрямляется, вытягивается струной. Сейчас он – уже не маленький, неповзрослевший ещё человек, а бог. Очень молодой и неопытный, но властвующий над такими силами, о которых и не смел мечтать старый колдун, живущий на вершине горы. Золотоглазый делает резкий жест руками и отправляет ветер в путь.
Воздушными потоками срывает достаточно крупные камни со склонов гор. Эта волна толкает старика в спину, будто говоря и ему "Лети!", но он стоит в недоумении, ведь приказ адресован не ему. Ведун не решается спросить, только хмурится, глядя на превзошедшего его в могуществе мальца. Глаза цвета осенней листвы ловят этот почти просящий взгляд.
И старик всё-таки произносит:
-А можно и мне? Мне всегда хотелось... летать...
***
Говорят, что с тех пор хижина на вершине пришла в упадок. Это было видно даже снизу, из деревни. Как постепенно проседала крыша, уходили в землю стены, прорастали на развалинах кривые тонкостволые деревца.
Говорят, что с этой осени ветер стал помогать людям. Отгонял градовые тучи в сторону от посевов, удерживал оступившихся людей от падения с крутых горных тропинок, пел колыбельные детям.
И иногда приносил пригоршни серебряного пепла. А те, кто рисковал поднять и ссыпать его в ладанку в качестве оберега, уходили из селения неизвестно куда. Вслед за ветром. К далёким скальным вершинам.
Дотянуться до звезды
До звёзд можно дотянуться рукой… Просто нужно очень захотеть и очень сильно вытянуть вверх руку. Тогда ты, быть может, ощутишь на ладони покалывание звёздных лучиков, легкий ожог звёздного сияния. И если ты не отдернешь руку, не испугаешься призрачного огня звезды; если будешь готов держать её в ладони, несмотря на опасность сгореть, то ты можешь аккуратно сжать пальцы и очень осторожно потянуть руку обратно к себе.
Не спеши разжимать ладонь, иначе юркий кусочек звёздного света, ещё не привыкший к оторванности от неба, вспорхнет и затеряется среди ночных теней. Через минуту, когда огонёк освоится, можешь медленно отвести пальцы в стороны и увидишь сияние звездного светлячка на ладони.
Он не спеша оторвётся от своего нового ложа и облетит тебя, осматривая со всех сторон, заглянет в глаза, осветит волосы… Если ты ему понравишься, он останется с тобой навсегда.
И тогда неуловимо ты начнёшь отличаться от других людей: то ли странным блеском глаз, то ли необычным бликом на локонах, то ли взглядом, почти всегда устремленным в небо… Ты станешь красивее и чуть печальнее, чем был раньше. Тебе полюбятся ночные прогулки и открытые пространства.
Со временем отличия от окружающих станут настолько велики, что тебе будет проще уходить одному в поле ночью и часами любоваться на созвездия, чем находиться среди людей. Все перестанут понимать тебя, кроме звёздного светлячка, оторванного тобой много лет назад от родного дома.
И тогда ты подумаешь: а так ли уж романтична и замечательна была детская мечта дотянуться рукой до звёзд?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
