Обложка Конь Медный

Конь Медный

Игнашева Анастасия Андреевна

0% прочитано
Стандартный
Игнашева Анастасия Андреевна

Конь Медный

Часть 1. Звуки. Лица. Голоса. Глава 1

Рукопись, обнаруженная при странных обстоятельствах.

(А. и Б. Стругацкие)

Выл ветер. По небу в панике метались тучи. Светила полная луна. Все спали, только СПИД не спал. ТК тоже не дремало. Там караулили шпионов, хотя, как оказалось, безуспешно. Шпионы лезли отовсюду и было их очень много, так что за всеми всё равно не уследили и они окопались и укрепились везде, а на самом верху особенно. И время потому было стрёмное, странное и смутное. Эпоха эпопей и триумфов закончилась, а новая ещё не наступила и оттого в стране царила смута, а в головах разруха, разброд и шатание. Одни ещё не успели понять, что произошло, другие, их было меньше, но организованы они были лучше, напротив, слишком хорошо всё понимали и были готовы на всё, включая пожирание себе подобных.

Именно в это время трое вышли из леса. Первый был толстый, второй лысый, а третий как-то незаметно от них отсеялся и пошёл один, наугад под луной, которая то и дело ныряла в тучи и сквозь них просвечивала смутным белёсым пятном. Время от времени тучи в панике разбегались и тогда в синеватом мертвенном свете были видны неровный луг, а может и поле, с остатками пожухлой осенней травы и тёмный лес поодаль, из которого вышли трое. Кое-где между кочками и колдобинами поблёскивали лужи и лужицы. Час был ещё не совсем поздний, но все уже спали и всем было на всё наплевать. Тучи вновь окружили луну. Луна была как девочка-отличница в толпе хулиганов.

А в это время на другом конце планеты, в штате Флорида, или в Калифорнии, а может и на Гавайях, стоял жаркий солнечный день, но в офисе было прохладно — кондиционер работал на полную мощность. Вокруг царил образцовый рабочий бардак. Шеф концерна «Сикосьнакосьнафиг» сидел в кресле, закинув ноги на стол, читал свежий номер «Уолл-Стрит Джорнел» и курил гаванскую сигару.

- О'кей! - сказал он, и бросил номер на пол, - Он пересёк границу России?

- Йес, сэр! - ответил ему заместитель, одновременно, по совместительству и на одну зарплату его секретарь, шофёр и телохранитель, - Это было нетрудно. Границ ещё толком нет. Поэтому всё прошло хорошо. Он в Москве.

- В Москве? - переспросил шеф, - Но он должен быть в Петербурге!

- Не волнуйтесь, шеф! Он будет там. Всему своё время.

Шеф ненадолго задумался, буквально на несколько секунд.

- Да. - согласился шеф, - Всему своё время.

...А в это время в Петербурге...

А Петербург тоже дрых без задних ног (в большинстве своём) сладким предутренним сном. Не спали только немногочисленные чудом оставшиеся после всеобщего крушения и развала дворники и милиционеры. Да ещё огромные овчарки и волкодавы в Гостином Дворе. Дворники безуспешно пытались убрать с улиц горы мусора до того, как проснутся остальные и снова всё засвинячат, а вторые и третьи — по долгу службы. Собаки, бегая в бесконечных галереях главного магазина Города, караулили всевозможные заморские и забугорные товары, вдруг переставшие быть дефицитом, и которые их, собак, совершенно не интересовали, от тех, кого эти товары слишком интересовали.

И наша компания тоже досматривала сладкие-сладкие предутренние сны. Они были у всех разные. Мои были похожи не то на рекламный ролик «Баунти», не то ещё чего-то в этом роде, Мэкки почему-то снилось продолжение «Санта-Барбары» в Питере, а Верке просто что-то хорошее и ярко-нереальное. Сны парней были мутны, как плохой самогон и несли в себе видения пьяных драк и побоищ, они рассыпались со звоном битого стекла, оставляя после себя похмельную головную боль. И мы тоже ещё не поняли до конца, что же произошло со всеми нами и продолжало происходить и будет происходить ещё долго.

Над Петербургом вставало хмурое серое утро, не предвещавшее ничего хорошего. Хотя, может быть, всё было и не так...В смысле, начиналось всё это не так, а по-другому.

А как?

Ну, вот, хоть бы и так. Хоть я и не помню уже, когда и как именно всё началось. И смутные воспоминания приходят только во сне и только в ту пору, когда Город погружается в сиреневатые сумерки Белых Ночей.

В зелёно-бирюзовом небе, прозрачном и осязаемо холодном, высоком и чистом, каким бывает небо только ранней весной, на переломе марта, когда днём уже совсем тепло, а по вечерам ещё сковывает оттаявшие лужи колкий ледок, зажигались белые звёзды. Ранней весной небо над Городом зеленеет по вечерам. Воздух свежеет и становится уже не городским, а пахнет как в деревне — землёй, которая только-только оттаяла, а сейчас опять прихватилась морозцем, мокрыми ветками деревьев с уже начавшими набухать почками и ещё чем-то таким... И душа от того начинает томиться и хочется чего-то... Непонятно чего, но хочется. Наверное, это и есть томление духа. Которое особенно остро и сильно чувствуется в юности, когда вся жизнь ещё впереди и кажется не то бурной рекой, не то дорогой, по которой обязательно совершишь увлекательное путешествие, где сплошные приключения и праздники и неизбежные благоглупости. И кажется, вот-вот... протяни руку... и счастье само упадёт в ладони и откроется что-то большое и чудесное, какая-то новая страна, или даже целый мир... который как свет в конце тоннеля. И всё будет, непременно сбудется, всё-всё-всё... Только не предавай. Не предавай свои юношеские мечты и грёзы.

А в голову лезут вопросы. Но мне они, положим, лезли с детства. Просто потому что, наверное, я видела чуть больше, чем другие? И эти вопросы в своё время изрядно отравили мне детство и даже отрочество. Прежде, чем я поняла, кому можно их задавать, а кому нет.

Что такое вопросительный знак?

Это состарившийся восклицательный.

Кто это сказал? А, не помню! А вопросов всегда было много. И не только у меня, просто все остальные благоразумно помалкивали, потому как вслух задавать было чревато. Основные же были: «Кто виноват?»; «Что делать?» потом к ним прибавились «Кто крайний?»; «Что дают?»; «Тебе что, больше всех надо?»; «Самый умный?» (обычно с угрозой); «Когда же всё это кончится?» и «Кому на Руси жить хорошо?».

А я смотрю на небо и думаю. Я слишком много думаю, говорят мне. Я не знаю, хорошо это, или плохо. А в зелёном небе белые звёзды и луна. Я думаю о странном устройстве мира, о том, что самые большие неприятности в моей жизни почему-то случаются весной. И даже о том, о чём думать обычно всегда боялась.

А звёзды в небе вспыхивали ярче, небо постепенно синело густой тёмной синевой ночи и на улице зажигались фонари.

Хотя нет. Опять всё не так.

Наша память избирательна. Да и вообще — из всей полученной информации мы запоминаем, в лучшем случае, процентов двадцать. Так что записано здесь не всё, а только то, что запомнилось. Даже нет. Только то, о чём я хочу рассказать. Потому что не всё, что знаешь и помнишь, рассказывать можно и нужно.

* * *

… Моё поколение — поколение перекати-поле. Половина моих однокурсников и одноклассников разбросаны по всему миру. Нас как будто взрывной волной раскидало. А из тех, кто остался дома — половина не дожили даже до тридцати пяти. Говорят — умирать молодым легко. Не знаю.

… Я летела в Аргентину к своей институтской подруге Таньке. Из зимы в лето: Аргентина в Южном полушарии, и там всё наоборот. Танька уехала туда почти сразу после института вместе с мужем, — где-то в середине 90-х, когда у нас стало совсем тяжко, да так там и прижилась.Открыли своё дело, квартиру то ли снимают, то ли в ипотеку взяли. Живут как-то. Меня она нашла в интернете совершенно случайно и не скажу, чтоб мы в студенческие времена были такими уж близкими подругами — компании у нас были разные, да и лошади Танюху не интересовали, она больше по кошкам с собаками всегда была. Скорее — приятельствовали. А тут, наверное, ностальгия замучила, или очередной приступ сентиментальности. А мне что — деньги на тот момент были, отпуск на работе подошёл, муж особо не возражал, и я полетела. Да ещё мне крупно повезло во время регистрации на рейс и при посадке: выяснилось, что на моё место продали сразу два билета и когда я добралась до своего кресла там уже расположилась какая-то толстенная бабища, которая сразу же принялась вопить, что «никуда она не высядет». Бабе явно хотелось поскандалить. На шум прибежала стюардесса и предложила мне перейти в бизнес-класс, там как раз были свободные места. Я сначала усомнилась, а не заставят ли доплачивать, но стюардесса уверила меня, что ничего не нужно. Так, вместо своего эконома я, совершенно случайно, оказалась в бизнес-классе. Иногда мне везёт совершенно неожиданно, иррационально как-то...

- Не расстраивайтесь. - сказала я толстухе, - Вы победили, всё вышло по-вашему.

Смотреть на её реакцию мне не хотелось. Хотя стоило, наверное.

Оказавшись в салоне бизнес-класса я попала на другой уровень, о котором только слышала и представления имела весьма смутные. Публика тут была тоже весьма разнообразная и разношёрстная, в смысле, разноязыкая: затянутые в деловые костюмы азиаты — не то китайцы, не то японцы, а может и корейцы, южные, разумеется, несколько американцев, немцы устроились компактно, кучкой, но наших было большинство. Почти все дружно тупили в свои гаджеты, пользуясь временем до взлёта, и на происходящее вокруг внимания не обращали. Кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то возился, устраиваясь на месте. Стюардесса проводила меня к моему креслу. По счастью — оно оказалось возле иллюминатора. Мне продолжало везти -в экономе мне пришлось бы лететь в среднем ряду, любезно помогла мне устроить сумку на багажной полке, прощебетала что-то про чай-кофе и бесплатные журналы, сказала, что после взлёта будет ужин и испарилась.

Мне не хотелось ни читать, ни смотреть кино. Настроение было не то. Сосед мой пытался было заговорить со мной, но я быстро отшила его двумя холодно-вежливыми фразами. С детства, точнее — с юности, когда я хотела побыть одна, я ехала на Невский и там бродила. Одиночество в толпе — самое сильное. Сейчас я опять была среди людей — в одиночестве.

"Ушла в себя, вернусь не скоро..." - называет муж это моё состояние. Оно накатило вдруг, внезапно, накрыло с головой даже не как волна, а как огромное ватное одеяло. Я отвернулась к иллюминатору и стала смотреть на лётное поле, где сновали люди и смешные жучки-снегоуборщики. Пошёл снег, словно отсекая от меня серо-белой мутью аэропорт и всё, что было там, снаружи. Та моя жизнь, которой я жила обычно, была как бы отложена «на потом». Отпуск становился отпуском во всех отношениях. Я была уже не здесь.

Я попросила моих не провожать меня. Да и некому было — дети с утра кто в школе, кто в институте, муж работал. Я только отправила им всем сообщение в Ватсапе, что всё хорошо. За все эти годы, что мы прожили вместе, нам уже не нужны были ни лишние слова, ни лишние мысли и эмоции. Мы и так слишком хорошо понимали друг друга, а долгие проводы - лишние слёзы.

… Самолёт взлетел, набрал высоту, я увидела город сверху, в прорехах грязных, как куча тряпья, облаков. Серый, иссечённый извилистыми шрамами рек и каналов, расчерченный клетками улиц и проспектов, словно огромный зверь, улёгся он по берегам узкой Маркизовой лужи, охватывая с её двух сторон. Васильевский, Центр, Петроградская, Ржевка и Сосновая Поляна, и золотой купол Исаакия, и Троицкий Собор, и шпиль Петропавловки...

Глаз истинного петербуржца различает до тысячи оттенков серого — вспомнила я где-то слышанную, или вычитанную фразу...

И тут же вспомнила, как впервые летела на самолёте в Германию с дедушкой, к его родственникам. До того момента я никогда в жизни не летала самолётами. Просто — как-то не судьба была. Наша семья путешествовала всё больше поездом и детство моё прошло под стук колёс.

Я тогда точно так же сидела у иллюминатора и смотрела на город, который впервые увидела сверху, и это было странно и удивительно, необыкновенно, непривычно.И тогда снова ощутила, что с ним у меня, как это ни банально, связана вся жизнь, даже когда наша семья жила далеко от него и мы были, по выражению мамы, «ленинградцы на выселках». И он сам был моей жизнью.

А впервые я почувствовала это годом раньше. И тут же услужливая память оживила совсем другие картины: события, слова, лица, звуки, голоса...

… И ожили воспоминанья...

* * *

Санкт-Петербург, 1992 год.

Поторапливайся, гусар!

И не отставай! Будь в строю!

Не оглядывайся, гусар!

И не вспоминай жизнь свою...

Песня кончилась.

- Ланка! Перемотай там плёнку! Или, лучше нет! Поставь «ДДТ»! Там на футляре девушка на лошади! - попросила я, - Нашла?

- Нашла! - откликнулась от дверей Ланка.

В конюшне шаркают щётки. Наша смена — восемь человек, начищает лошадей.

- Ланка! А где Женькина уздечка? - спросила я.

-Вон висит!

- Не надо ля-ля! Это Зодиака уздечка! А рядом Таськина! А Женьки уздечка где? Ты же вчера на нём ездила! А! Пардон-пардон! Нашла!

Однако, я закопалась. Мэкки с Веркой дочищают уже, а мне ещё Таську чистить после Зодиака. У меня две лошади — золотисто-соловый Зодиак и его дочка Тайна, она же Таська, от бэпешки, на которой я ездила, пока Зодиака от потёртостей лечила. Она ещё жеребёнок — полтора года всего и я только недавно стала её оповаживать. А вообще-то я на всех лошадях работаю помаленьку. Зодиак достался мне ещё жеребёнком — я его на мясокомбинате с рампы выкупила. Он метис — явно прослеживается что-то от дончака, что-то от тракена. А может, и ЧКВшки в кровях затесались. Красавец мой. Солнышко золотое. Таська огненно-рыжая, в белых «чулках», со «стрелкой» на морде. Зленькая кобылка. Кусаться любит.

Мэкки выкатил в проход тележку и Верка стала в неё ссыпать грязные опилки.

- Ланка! А ты что — не едешь? - спросила она сидевшую в проходе на ларе с овсом Ланку. Ланка, вообще-то Светка, но этот вариант её имени ей категорически не нравится и она переименовала себя в Лану. Она у нас самая младшая — ей пятнадцать лет, хотя на вид больше тринадцати не дашь — мелкая, тощая, рожица как у хорька и роскошная ржаная коса чуть ли не с кулак толщиной. Ходит к нам года два, к неописуемой ярости Катерины, нашей старшей. Но Ланка из неблагополучной семьи, так что пусть уж лучше у нас, чем клей по подвалам нюхает.

- Еду! - отозвалась Ланка, - Только у меня рука болит! Графиня, будь другом, почисти Женьку!

Графиня — это я. Просто я «из бывших, недострелянных». Среди моих предков действительно затесались какие-то графья, или князья. И не просто какие-то, а иноземные. Немецкие. И один из них, оказавшись во время минувшей войны в плену, остался здесь и пустил в нашей питерской болотной почве корни. В советские времена это тщательно скрывалось, но в последние годы, когда стало можно и бояться было уже нечего, семейное генеалогическое древо было торжественно извлечено из-под спуда и выволочено на свет. Ну и стала я Графиней с лёгкой руки Мэкки. Мэкки вообще-то по паспорту тоже вовсе не Мэкки, а Серёга. Просто есть у Бертольда Брехта, кажется, такой персонаж — Мэкки Мессер. Но про нашу компанию подробнее я потом расскажу.

- Светлана! - говорю, - Ты начинаешь наглеть!

А Мэкки поддакнул:

- Любишь кататься — люби и саночки возить!

Я сунула Ланке в руки скребницу со щёткой и втолкнула в денник к Женьке, он же Жизненный Опыт. Кто, интересно, придумал коню такую сумасшедшую кличку?

Вовчик вышел из денника и пошёл в амуничник за седлом.

- Владимир! А кто денник закрывать будет? - крикнула Верка, - Выйдет Миранда — я её по всей конюшне ловить не буду!

Вот тоже у человека потрясающая способность — сечь за всеми! Теперь ясно, из кого вырастают и откуда берутся бабушки на лавочках у парадной.

- И второе! - продолжала Верка, - Если ты ещё раз возьмёшь чужое седло...

- Какое ещё седло? Шо за седло? Не брав я чужое. - загундосил Вовчик.

- Денник запри. - напомнила Верка.

Вовка вернулся и запер денник. А я пошла Таську чистить.

Вовка принёс седло. Так и есть — опять не то взял! Вечно он амуницию путает. В прошлый раз Зодиака седло взял. Пока Веруня опять на него не накинулась, я по-быстрому отвела его в амуничник.

- Та шо тут — написано шо ли? - гундел Вовчик. Я сунула ему в руки седло.

- Не обращай на неё внимания. - сказала я, - Верка у нас всегда так.

Я уже дочищала Таську, когда в проходе возникла коренастая фигура тренерши Катеринмихалны.

- Опять магнитофон в конюшне! - проскрежетала она, - Уберите немедленно!

- Лошади любят музыку! - возразила я, - А Таська вообще себя без музыки чистить не даёт.

- Я что — не ясно сказала? Выключить! И долго вы ещё? Вечно ваша смена копается!

- Всё! - крикнул Мэкки, - Седлаем!

Так. Катя сегодня опять не в духе. А впрочем — когда она в духе?

Опираясь на палочку Катерина прошлась по проходу, придирчиво оглядывая пол и заглядывая в денники.

- Подмести трудно было? Это конюшня, или где?

Есть в ней что-то от старшины сверхсрочной службы. В своё время Катя была звездой нашей сборной, но после травмы её списали. Вот она теперь и бесится. А кто виноват? Уж точно не мы.

В вашем возрасте, - любит она повторять, - я участвовала в Московской Олимпиаде. И я дважды скакала Пардубицы.

Ну да. Тяжко после такого оказаться тренером на занюханной конюшне в пригороде Петербурга.

Я закрыла денник Таськи и пошла седлать Зодиака.

- Выезжайте в манеж. - велела Катерина, - А вы трое, - последнее предназначалось мне и Вовчику с Васькой, - идите оба ко мне.

Сейчас орать будет. Настроение у неё хронически хреновое на почве неудавшейся жизни, так надо ещё кому-нибудь испортить. Так и оказалось.

- Вы зачем здесь сюда ходите? - спросила Катя, наваливаясь на свою палку всем телом.

- Работать. - ответила я. Ох, мне бы помолчать! Но язык мой — враг мой, это мне ещё классная в школе заметила. И Катя мгновенно взвилась.

- А я думала, вы здесь сюда только время приятно проводить приходите! Тебя, - она повернулась к Ваське, - чтобы я больше здесь тут не видела! А вас двоих я в последний раз предупреждаю! И увижу ещё раз магнитофон в конюшне — пеняйте на себя!

Дальше Катю понесло. В её сбивчивом монологе было всё — и пресловутая Олимпиада, и Пардубицы, и что все вокруг сволочи, а мы самые главные сволочи, и что коммунисты гады и нынешняя власть ничем не лучше...

Когда выехали в манеж, настроение у меня было уже изрядно подпорчено. Вот что за человек такой?! Почему нужно заставлять за свои неудачи расплачиваться тех, кто совершенно ни при чём?! Мы, что ли виноваты, что она переломалась вся на своих сборах? Тоже мне — цаца! И ведь получает от этих концертов просто садистское удовольствие!

- Разминка. - скомандовала тем временем Катерина. Впереди я на Зодиаке, потом Мэкки на Допросе, за ним Лана на Жизненном Опыте, потом Верка на Эпиграмме, Вовчик на Миранде, последний Иван на Чухломе.

- Екатерина Михайловна!

Ага! Михмат пожаловал! Вообще-то он тут никто — просто тоже ходит время от времени ездит верхом, но Катя с ним считается и боится его как огня. Что до нашей компании, то для нас Михмат кто-то вроде гуру. Наш Арагорн, а мы его отряд — хоббиты. А из-за спины Михмата Васька выглядывает. Ну так и есть. Словом, через пару минут Вася вывел Интеграла и пристроился в смену, а Михмат ещё долго доказывал Катерине, что она неправа. С Михматом наша компания была знакома уже больше года. А познакомил нас Мэкки. Мэкки у нас был из неформалов, не то хиппи, не то ещё кто-то в этом роде. Но не металлист и не рокер, это точно. Один из тех, кто ошивался в Эльфийском Садике. Между нами — тот ещё гадюшник был. Это я даже тогда понимала. А Мэкки себя позиционировал как «борца с системой» и потому регулярно таскался туда из своей Сосновой Поляны. Вот не лень же было! В чём эта борьба заключалась — мне ни тогда, ни сейчас, по прошествии лет, не понятно. Как по мне — так всё это было не более чем фиглярство и пускание пыли в глаза юным особам женска пола с целью произвести впечатление. Девицы велись. Особенно старшеклассницы. Так что вокруг Мэкки вечно увивался шлейф из двух-трёх восторженных почитательниц к вящему неудовольствию Веруни. Ну, про отношения его с Верочкой, которая, вообще-то была не Вера, а Эльвира, я потом расскажу.

Одно время, в школе ещё, Мэкки пытался издавать рукописный журнал. Назывался он как-то странно: не то «Протест», не то «Призыв», не то ещё что-то в этом роде. Но больше одного экземпляра не вышло. Мэкки мне его даже показывал с превеликой гордостью. Обычная общая тетрадь в девяносто шесть листов. Без обложки, с наполовину выдранными страницами. На одной из первых страниц помещалась фотография, очень нечёткая, плохо закреплённая, - человек, согнувшись пополам, как от удара в живот, стоит у кирпичной стены, наклонившись к объективу, одной рукой он закрывает лицо, как от ветра, вторую вытягивает вперёд, словно в поисках опоры. И подпись: «Мы обвиняем!». Кого обвиняем? В чём? Не понятно. Ещё там стихи были. Длинные. Я только несколько строк и запомнила:

Так гордитесь же вы!

Гордитесь!

Своими тёмными делишками!

Так трясите же вы!

Трясите!

Своими гадкими манишками!

Я тогда заметила, что манишка — это такой белый нагрудник, надеваемый под фрак. И кому Мэкки советует трясти «гадкими манишками»? Неужели дирижёрам?

- Нет. Ты сама всё понимаешь. Сама знаешь, кому. - со значением ответил Мэкки.

- Даже не догадываюсь. - честно ответила я.

Мэкки посмотрел на меня как на дурочку. Потом до меня дошло.

Однажды он и меня затащил в Эльфийский Садик. Но мне там не понравилось. Слишком много пива, которое мешали с водкой. Грязно, наплёвано. Какие-то девчонки, которых у нас в школе называли оторвами. Здесь они явно правили бал. Какие-то вьюноши бледные и не совсем трезвые. Кто-то спал прямо на земле, кто-то перебрал и его тошнило. В стороне несколько человек по очереди тайком курили одну сигарету, как мне показалось, или папиросу. Быстро передавали друг дружке, быстро затягивались. Не скажу, чтобы я всегда была пай-девочка. Но до уровня привокзальной шалавы я точно не опускалась. Хотя одно время я была завсегдатаем знаменитого «Сайгона» на углу Невского и Владимирского, но там публика всё же почище собиралась, хоть и не менее колоритная. И там я встретила Домового. Он был младше меня на год, но зато умел играть на гитаре. Читал такие книги, про которые я даже не слышала. И мне с ним было интересно. Да и не только с ним. Там всегда находились люди, с которыми было, как минимум, не противно разговаривать. В Эльфийском Садике, мне это стало ясно сразу — разговаривать было не с кем и не о чем. Но Мэкки в этом дурдоме был своим. А я нет. Кто-то пел под расстроенную гитару «Перемен! Мы ждём перемен!» Кто-то кричал «Всё брызги!» и пил из горла водку. Девицы визжали. Один из вьюношей подкатил было ко мне. Но Мэкки сразу же отправил его подальше.

- Это со мной! - решительно сказал он.

Пару лет назад, разгребая антресоли от хлама, я случайно нашла пакет со старыми фотографиями. Это оказались фото из Эльфийского Садика. Кто и когда их сделал? И как они ко мне попали? Побей меня — не помню! Хотя, скорее всего, это муж притащил. Рожи дебильные, наряды бомжацкие, дегенераты-дегенератами одним словом. И я среди них. С выражением ужаса и недоумения на лице. Пройдёт каких-нибудь два-три года и в Эльфийский Садик превратится вся страна.

Итак, Михмат. Он был опером или следователем в тамошнем РУВД, в Убойном отделе, а в Садике, или около него, как раз кого-то грохнули. Не то порезали, не то голову проломили. Мэкки проходил как возможный свидетель. Ну, Мэкки сразу заявил, что «эту систему» он на дух не переносит, а Михмат - «мент поганый». Но потом снизошёл до общения. Правда, ничего существенного, по его словам, сообщить не мог. Но чем-то они друг другу понравились. Постепенно Мэкки перезнакомил нас всех с ним. И Михмат стал душой нашей компании. Из органов его к тому времени «ушли» и он стал вести какую-то спортивную секцию. Жил он с матерью где-то в Соляном Городке, в коммуналке. Жена от него ушла — не выдержала его тяжёлой и опасной работы. Денег у них вечно не было и на что они жили — не понятно. Верка говорит, что Михмат неудачник. А как по мне — то у нас хорошим людям просто хронически не везёт. Всякая сволочь процветает, а хорошие вечно страдают. «Говно не тонет» - говорит на это Мэкки. А Михмат и для нас организовал что-то вроде "курсов для выживания": учил нас ориентироваться в лесу без компаса, разводить огонь в любую погоду и без спичек, сушиться и греться без огня и тому подобным полезным вещам. На мой вопрос, где он этому всему научился, Михмат кратко ответил, что в армии. А служил он, как я уразумела, не то в десантуре, не то в морской пехоте.

А ещё — Михмат давно и безответно влюблён в нашу Веруню, которая его в упор не замечает. Хотя, если честно, наша Верочка, по жизни довольно психовая баба, в его присутствии ни разу голоса не повысила. Когда-то Мэкки, я и Вера учились на одном курсе. Но после второго курса Верочка вдруг заставила Мэкки бросить учёбу и они вместе куда-то уехали. Куда и зачем? Непонятно. Он не рассказывал, Верка тем более. Я про их одиссею узнала позже и при довольно странных обстоятельствах. Но через год, или полтора они вернулись так же внезапно, как и уехали. И с тех пор ошиваются на конюшне. На Мэкки, надо сказать, Верка имеет довольно сильное влияние. Почему — тоже не знаю. Сначала я думала, что они пара. Но оказалось нет. Отношения в нашей шайке вообще очень запутанные и туманные. Вот мне, например, тоже кое-кто из наших парней нравится и тоже безо всякой надежды на взаимность.

Словом, вы поняли. Михмат явился этаким ангелом-миротворцем, вернувшим в нашу компанию худой мир.

После занятий Михмат вместе с Мэкки и Веркой сразу же ушли куда-то и домой я поехала одна — Ланка осталась на конюшне дежурить, парни тоже как-то очень быстро отсеялись.

* * *

- Я недоволен. Вы до сих пор его не нашли.

Полосатое Тело молчал и изучал носки своих стоптанных туфель.

- Я давал вам срок три дня. Они давно прошли.

- Они прошли вчера. - возразил Полосатое Тело.

- Молчать! Или я сейчас вас буду зверствовать! Вы мне должны его из-под земли найти! Или я найду других! Для меня это не проблема!

Семеня ногами, обутыми в сапоги с галошами, Плащ пробежал через комнату и почти вплотную остановился перед собеседником. Очень длинный, очень тонкий белый палец, похожий на кусок школьного мела, чуть не воткнулся Полосатому Телу в нос. Тот невольно отпрянул, Плащ придвинулся.

- Он мне нужен. Живым. Ещё раз повторяю. В прошлый раз вы погорячились. И перестарались. Сейчас только наблюдать. В идеале он не должен был даже догадываться о том, что мы его ведём. Но он меня видел. И не раз. И он знает. Ты всё понял?

- Да.

- Что?

- Да.

- Что «да»?

- Да, Шеф.

* * *

Ветер гнал пыль, вперемешку с мелким мусором. В тот год город вдруг как-то резко осел, посерел и подёрнулся пылью. Сейчас, когда я вспоминаю то время, в моей памяти всплывает один бесконечно-серый грязный и слякотный день, не то поздняя осень, не то ранняя весна. Грязный выщербленный асфальт, облупленные фасады. И надпись, кем-то сделанная красной краской на какой-то стене: «Я знал, что будет плохо, но не ожидал, что так скоро». Хотя история эта началась весной, а точнее — в конце мая. Помню, что лето в тот год наступило как-то быстро. Сразу стало тепло. И погода была хорошая, но всё равно, в памяти остался только этот серо-гадкий бесконечный день.

Возле метро "Автово" неровной шеренгой стояли тётки и старухи, на груди у них были приколоты газетные вырезки с Указом о свободе торговли. Торговали всякой всячиной от книг до сигарет и продуктов. Напротив тёток вдоль ограды лепились ларьки. Ларьки лепились и вдоль тротуара, чуть дальше, прямо на газоне, стояли коробки и ящики — с них тоже чем-то торговали. Стены были густо облеплены объявлениями. Большинство из них был примерно одинаковые: «Возьму ссуду. Через полгода отдам с процентами. Оформление нотариально!», или: "Требуется продавец! Срочно! Женщина не старше 25, без в/п и опыта работы в советской торговле!". Рядом аршинными буквами, напечатанными на компьютере: «МЫШЬ! Работа с мышью повысит эффективность вашего компьютера!».

«Напечатаю вашу книгу!».

На углу, возле овощного, какие-то тётки зазывали на презентацию. Что это такое я не знала, как не знала и что такое мышь и зачем она нужна для компьютера. У меня и компьютера-то тогда не было. Я немного поболталась в толпе, больше из праздного любопытства. Денег что-то купить у меня не было, а сразу в метро нырять не хотелось.

-Девушка! - сказали мне, - Зайдите на презентацию! У нас призы! Это вон там, во дворе, за туалетом.

Одна из них сунула мне в руку какую-то листовку.

- Спасибо, обойдусь. - сказала я. Что-то, наверное интуиция, подсказывало мне, что хорошее дело презентацией не назовут и за туалетом проводить не будут.

Рядом с тётками с презентацией кучковались дядьки с фотоаппаратами — уличные фотографы. Один из них метнулся в мою сторону и щёлкнул фотоаппаратом, а потом так же быстро сунул мне в руку визитку с номером телефона. Они подкарауливали людей на улице, фотографировали и потом робко надеялись, что кто-то захочет выкупить у них свой портрет. Торчали они на улице недолго и исчезли так же быстро и внезапно, как и появились. Наверное, желающих покупать свои фото оказалось немного. Много позже я опять столкнулась с этим явлением, но уже в Европе, когда отправилась на пароме в круиз по странам Скандинавии. На паромах компании «Силья Лайн» всех пассажиров, входящих на борт, обязательно фотографируют. Потом фото можно выкупить. За десять евро. Ну нафиг! - подумала я, - У меня лишних евро нет — ни десяти, ни пяти, ни даже одного.

Город вдруг в одночасье стал другим, не таким, каким он был ещё год назад, строгим, надменным. Он как будто опростился, как-то обтёрся, утратил своё надменное высокомерие, даже графическая чёткость его улиц вдруг куда-то пропала. Он словно бы расплылся, стал ниже ростом, хоть и вернул себе прежнее название.

В большом красивом доме, в большом зале за длинным столом, покрытым плюшевой красной скатертью, заседали Важные Люди. Они говорили важные непонятные слова, то вместе, то поврозь, а то попеременно, но смысл этих слов постоянно ускользал, утекал куда-то, как вода в песок. Первый Важный Людь говорил:

-Дела в Городе идут из рук вон, а ведь все возможности для этого есть. Мы могли бы добиться получших результатов, но нам мешают отдельные недостатки и временные трудности. А так же недоброжелатели, про которых все знают.

- И что же это за временные трудности? - перебил оратора Второй Важный Людь, - Назовите нам их. И имена недоброжелателей, пожалуйста, тоже. Чтобы мы могли принять меры.

- Про недоброжелателей вы и так все прекрасно знаете. Не буду показывать на них пальцем. А к временным трудностям и отдельным недостаткам я отношу название Города. Я предлагаю переименовать его в Дрезден. В Дрездене сейчас всё в порядке и если мы назовём наш Город Дрезденом, то у нас тоже всё будет в порядке.

- Ну вот ещё! - возразил Третий Важный Людь, - В Дрездене тоже уже давно не всё в порядке. Я только что оттуда и знаю. И потом — один Дрезден уже есть! Будет путаница! И вообще — Дрезден — это не наш город!

- Это ещё кто? - громким шёпотом спросил один из Важных Людей рангом пониже, указывая на Третьего.

- За Первым портфель носит. - скосив губы прошептал Второй Важный Людь.

- Да?! - Первый задумался, - Ну... ну тогда назовём его Парижем! Париж... О, Париж!

- Да Вы что?! - возмутился теперь уже Второй, - Париж! Ни в коем случае! Это же разврат! Это же... это же верх низости какой-то! Это же Пляс Пигаль! Кокотки! Канкан! Разврат! Мулен Руж и прочее кабаре! А у нас тут колыбель трёх революций! Понимаете ли вы?! Колыбель! А вы канкан!

- Да?! - вскинул бровь Третий, - А у нас Лиговка. Тоже, между прочим, не песочница.

- Ну да! - согласился оратор, - Ну да, вы правы. Это я маху дал... Виноват. Ну... Ну тогда давайте назовём его Санкт-Петербургом!

- Ну, положим, так его уже однажды называли. - возразил Второй Важный Людь, - И чем всё закончилось?

- Ну вот и вернём ему историческое название! - поддержал Первого Третий, - Тем более, что когда он был Санкт-Петербургом, тут был порядок!

- Вот именно! - обрадовался поддержке Первый, - Санкт-Петербург! Это культура! Серебряный век! Культуры нам сейчас очень не хватает! Столица, наконец! Вот и будем столицей. Культурной.

-Но что люди скажут?! - не сдавался Второй, - Надо же хоть для виду... Пожелание трудящихся...

-Ну вот у людей и спросим! - весело ответил Третий, - Референдум! Опрос!

И Город снова стал Санкт-Петербургом. Только лучше от этого не стало и порядка не прибавилось.

* * *

И кто это, интересно, додумался назвать кобылу Приватизация? Хотя, вообще-то, и Жизненный Опыт звучит ничуть не лучше. А ещё, я слышала, такая мода есть, кто-то назвал двух жеребцов Горбачёв и Ельцин. А ещё есть Сталин, Гитлер и Саддам Хусейн, что тоже не оригинально — дедушка Коля рассказывал, что у них в войну в партизанском отряде был конь по кличке Кропоткин. Так что Приватизация в этом плане ничуть не лучше и не хуже. И стоит она у нас на конюшне уже дня два, как выяснилось. Красивая такая игреневая двухлеточка. ЧКВ — чистокровная верховая. И поставили её рядом с Таськой. Не самое подходящее соседство. Занимаются ею какой-то мужик кавказской наружности и... наш Васька! Вот уж чего не ожидала. Ваську, как оказалось, подписали её заездить.

«Ну ни фига себе!» —сказала я себе. А вслух спросила:

- Вась, и как это ты сподобился такой чести?

- Уметь надо! - ответил Вася, орудуя скребницей над спиной игреневого чуда.

- Шоб я так жила! А чья это лошадка?

- Много будешь знать — скоро состаришься.

- Лошадка первый класс! А не зашибёт она тебя? Жена плакать будет.

- Не!

- Не будет?

- Не зашибёт.

Васька закончил чистить кобылу, подседлал её и повёл в манеж.

- А мы в поля едем! - сказала я, подавляя завистливый вздох. Всё-таки — красивые лошади это моя слабость. А я ушла чистить и собирать Зодиака.

В манеже Васька гонял кобылу галопом. Летел из-под точёных копыт песок. У стены стоял кавказец, которого я приняла поначалу за хозяина.

- Подпружить она у вас будет. - сказала я ему, - И спина мягковата. Её под строевик надо седлать. Да и Васька для неё тяжеловат. Ланку на неё посадить надо бы. По весу в самый раз будет.

Кавказец повернулся ко мне. Глаза у него были круглые, как у совы. А характерный крючковатый нос только усиливал сходство.

- А так ничего девочка. - продолжала я, - Нервная только. Вы лучше её в другой денник поставьте. Иначе Таська её затретирует.

- А ви это откуда знаете, дэвюшка?

- Опыт. - говорю, - Сын ошибок трудных. А кто ей такую кличку дурацкую придумал? Приватизация. Вы?

- Нэт.

Кавказец явно был не настроен разговаривать, хотя обычно они с девушками очень разговорчивые. Но этот выплюнул пару фраз и отвернулся. Ну и фиг с тобой!

В поля поехали вшестером — я, Мэкки с Веркой, Ланка и Вовка с Иваном. Я ехала рядом с Мэкки, Верка вскоре учесала вперёд, парни наоборот отстали, а Ланка крутилась вокруг нас на Искре, гордая и довольная как сто именинников. Искра была лошадью Катерины и нужно было очень постараться, чтобы Катя кому-то её доверила поработать. Но Катерина ложилась в больницу на очередную плановую операцию и Ланке улыбнулась удача.

- Много ли человеку нужно для счастья? - спросила я. Вопрос был риторический.

- На Искре разок проехаться. - ответил Мэкки.

Мы неспешно рысили в аллее старого запущенного парка вдоль берега залива. Старые парки тянулись здесь, плавно переходя один в другой, от Стрельны до Ораниенбаума. Когда-то здесь точно так же, как мы сейчас, катались верхом, или в колясках, цари и их приближённые. И звучала французская речь, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки... Потом царей невежливо попросили на выход. Шуберта оставили, а французские булки переименовали в городские, как и Город переименовали в скором времени. И тенистые аллеи заполнили толпы гуляющих трудящихся. Я любила эти запущенные парки, ту часть, что до Петергофа, уже давно превратившегося в театральную декорацию. Есть какая-то особая прелесть и обаяние в этом поблёкшем великолепии, в этой запущенности и заброшенности, в руинах дворцов и павильонов, которые так и не восстановили со времён войны. Руины выглядят очень древними, почти античными. И кажется, что сейчас нас догонит топот копыт и мимо пронесётся на прекрасном арабском скакуне незнакомка в шёлковой амазонке и под вуалью, а за нею некий всадник в мундире с золотыми погонами... Или в ментике и кивере... В последнее время в Центре, на Невском, подобные персонажи появлялись всё чаще. То юнкера строем пройдут, то гусары проедут, то барышни в кринолинах неспешно прогуливаясь проплывут мимо переполненных урн и тёток с приколотыми на груди газетными вырезками, торгующими всяким хламом у Гостиного...

- Ребята, а вы не знаете, где можно дамское седло достать? - спросила я.

- А тебе зачем? - спросил Мэкки, - Зодиака под дамское седло вряд ли получится.

- Почему нет? Я же на строевике езжу.

- У дамского седла один шенкель. С одним шенкелем тебе придётся поводом работать. А Зодиак у тебя тугоуздый. - продолжал Мэкки. Вот что мне в Мэкки нравится — это его неисправимое резонёрство. В любом плане, в любой мечте, в любой идее он тут же находит кучу «но», минусов и недостатков и начинает высказывать свои соображения с таким жаром, словно это его заставляют осуществлять задуманное. Даже если это его совершенно не касается.

- Мэкки, - говорю, - заткнись, а? Я всего лишь спросила, где можно купить дамское седло, а ты тут уже развёл демагогию и турусы на колёсах. Можно подумать — это я тебе предлагаю на нём ездить.

- А я ничего и не говорю! - тут же сдал назад Мэкки, - Я просто...

- Вот и помолчи. Без тебя разберёмся.

Я дала Зодиаку шпоры и послала его галопом вперёд, Ланка рванула за мной. Смотреть где там Мэкки я не стала. Пускай как хочет.

-Ланка! - сказала я, когда мы возвращались обратно, - А давай Таську заездим?

- Давай! - радостно согласилась Ланка.

- А не рано? - усомнилась Верка, - Таське твоей сколько? Полтора?

- С ума сошла? - сразу же встрял Мэкки, - Она же её сбросит сразу! И я бы подождал хотя бы полгода. Таська твоя ещё не сложилась.

- Не сбросит! - возразила Ланка.

- Сбросит! Вес маловат. - возразил Мэкки.

- А ты себя предлагаешь? - спросила я, - Ты-то уж точно для неё тяжёлый. Спину на раз ей сорвёшь.

- Вот поэтому я и предлагаю подождать полгода. - невозмутимо ответил Мэкки, - Или у тебя горит?

- Да, в общем-то, нет.

- И незачем подвергать ребёнка риску.

- Я не ребёнок! - обиделась Ланка. Мэкки на её слова — ноль внимания.

В конюшне, кроме Васьки с давешним кавказцем обнаружился Ярослав. А он-то что тут забыл? Ярослава у нас звали бандеровцем — он был родом с западной Украины и откровенно недолюбливали за паскудный характер. Учился он со мной в одной группе и одно время я даже с ним ходила. Недолго, правда.

Я отвела Зодиака в денник, расседлала и растёрла спину жгутом соломы. Ярик возник в проходе и остановился возле денника, разглядывая Зодиака.

- Твой?

- Мой. - ответила я, - А ты что тут забыл? Тебя ж вроде лошади не интересуют. А свиней у нас не держат.

В своё время, ещё на первом курсе, Ярик прославился тем, что проехался по территории института верхом на хряке из институтской клиники. За этот заезд его сначала чуть не отчислили, но всё обошлось. Ярику вообще многое каким-то невероятным образом сходило с рук, за что других нещадно прорабатывали на собраниях и УВК — Учебно-Воспитательных Комиссиях, лишали стипендии и объявляли выговоры в том числе и по комсомольской линии, пока ещё это было возможно. Уж не знаю, чем он там купил наше институтское начальство.

- Здесь лошадка моего шефа стоит. - ответил Ярик.

- Это Валька, что ли? Ну, Приватизация?

- Да, она.

- А шеф кто? Этот генацвале? Кавказец этот?

- Его Гиви зовут. Нет, не он.

- А шеф тогда кто?

- А тебе какая разница? Шеф меня попросил посмотреть тут. Чтобы никакой шняги не было. И чтобы за лошадкой хорошо смотрели. Эта лошадка больше всей вашей конюшни стоит.

- Тогда надо было не Ваську просить с ней работать, а хотя бы Ланку. Ну, или Вовчика. А ещё лучше Мэкки. И в другой денник её надо поставить. Подальше от Таськи. Они не ладят.

Я тем временем вычистила Зодиака и кинула ему сена в кормушку, отнесла в амуничник седло. Ярик всё бродил по конюшне, заглядывая в денники.

- А чем твой шеф занимается? - спросила я.

- Всем понемногу. И аквариумами в том числе. Он ещё до перестройки ими заниматься начинал. На Кондратьевском рынке. А сейчас у него несколько фирм. Он и джинсы возит из Турции, и компьютеры. А аквариумы мне отдал. Скоро я у него правой рукой буду.

- А сейчас пока какая? Левая?

Но Ярик юмора не понял. А я подумала — почему именно к нам? Конюшня у нас не бог весть что — помещение старое, переделанное из танцплощадки, да и стоит на отшибе. Двери в манеж такие, что чихни и вылетят, потолок протекает и под ним плёнка натянута. Ремонт обещают уже лет пять, но денег всё нет. Их и раньше не было, а теперь и подавно нет. Крутитесь сами, зарабатывайте, у нас теперь рынок и капитализм. А денег, которые мы зарабатываем прокатом, едва хватает на зарплату нам и конюхам, да на корма. Институт, на балансе которого мы числимся, больше ни копейки нам не даёт. Хотя... если Яриков шеф действительно хочет держать тут свою кобылу — может, он и ремонт нам проспонсирует?

* * *

… Проскакал всадник и сбросил над Городом мешок со снами. Сны высыпались из мешка словно разноцветные клубки и раскатились-разлетелись над Городом. Они плыли над Обводным каналом, летели над Невой и Фонтанкой, над Петроградской и Васильевским, над Купчиным и Ржевкой, над Дворцовой и Невским, над дворами-колодцами, над крышами и шпилями. Сны были разные. Были детские и профессиональные, были приятные и не очень, тягостные и лёгкие, сны влюблённых, военных, пожарных и пенсионеров. Стайкой пролетели кошмарики.

Плащ шёл по Городу явно намереваясь проникнуть в чей-то сон. Это была его профессия — похититель снов. Любой, даже самый прекрасный и чудный сон он мог превратить в тяжкий кошмар. Правда, с некоторых пор это занятие стало для него небезнаказным. У него появился противник. Точнее, этот противник существовал уже давно, столько времени, сколько сам Плащ занимался своим ремеслом. Но периодически Плащу удавалось на время оторваться от него, скрыться, замести следы. Каждый раз Плащ надеялся, что вот теперь-то уж он избавился от своего противника окончательно. В последний раз их стычка была настолько сильной и серьёзной, что Плащ был уверен, что его противник погиб. Но нет. Оказалось, что он жив и опять вышел на его, Плаща, след. Более того! Его враг тоже здесь, в Городе! Он один мог противостоять Плащу. Потому что ему сон был не нужен.

Плащ шёл по Городу, привычно приглядываясь и выбирая сон, который он намеревался похитить. Подходящий обнаружился на Лиговке, на пересечении с Обводным каналом.

- А, Плащ! - услышал он знакомый голос и остановился как вкопанный. Потом медленно обернулся. Перед ним стоял рослый блондин в светлых брюках и белой рубашке.

- Чего тебе? - мрачно спросил Плащ. Сон тем временем уплыл дальше.

- Далеко собрался? - блондин сделал к нему шаг. Плащ отступил на шаг назад.

-Решил пожелать кому-то беспокойной ночи? - продолжал тем временем блондин в белом, делая ещё один шаг в его сторону.

- Тебе что за дело? - сварливо спросил Плащ, отступая ещё на шаг.

- Ты знаешь.

- Я думал, что ты...

- Погиб. - закончил за него блондин, - Ты ошибался. Как всегда, впрочем.

- Послушай! - крикнул Плащ, отступая ещё на шаг, - Каждый живёт, как может! У каждого есть своё маленькое дельце! Я делаю своё!

- А я делаю своё. - спокойно ответил его оппонент, - И это и есть жизнь.

- Послушай! - Плащ сделал ещё один шаг назад, - Хорошо! Я согласен вернуть тебе твоё! Только оставь меня в покое!

Блондин только усмехнулся и слегка покачал головой. Сделал ещё один шаг в его сторону. Плащ опять отступил.

- Ты знаешь, что это невозможно. - ответил блондин, - К тому же — уже поздно что-то менять и возвращать.

Сны тем временем разлетелись окончательно. Когда Плащ понял, что он опять остался несолоно хлебавши, было уже поздно. Блондин тоже вдруг куда-то исчез.

* * *

Я ехала на конюшню. Народу в автобусе, не смотря на ранний час, было битком — кажется, в Петергофе был День открытия фонтанов. Меня плотно притиснули к дверям и на каждой остановке желающие выйти и войти выкидывали меня на улицу. Так что свою остановку я встретила с облегчением. Вот тоже мне — праздник! Подумаешь — фонтаны! Открой себе кран в ванной — вот тебе и будет фонтан! Ещё не перейдя дорогу, я поняла, что что-то не так. В парке возле конюшни бродила какая-то лошадь. Хм, какая-то! Это же мой Зодиак! А кто его выпустил?! Кому я сейчас по голове настучу? Зодиак увидел меня издали и с радостным ржанием помчался навстречу. Он был страшно рад меня видеть и вёл себя как собачонка, встречающая хозяина. Только что хвостом не вилял. Тыкался мордой в ладони, выпрашивая угощение. Морда мокрая, губы в зелёнке — и покушал, и на водопой сбегал.

Так. И кто у меня сейчас по голове получит? - вопрос был риторический. Зодиак радостно фыркал в надежде на лакомство.

- А ну, домой!

Я взяла Зодиака за ухо и двинулась к конюшне. Жеребец покорно пошёл следом.

В манеже одна дверь была сорвана вообще, вторая болталась на одной петле.

Так. Интересно, - пробухало у меня в голове.

На конюшне были все, включая Михмата и Катерину, примчавшуюся из своей больницы. Настроение у всех было подавленное и растерянное. Оказывается, нас ночью обокрали. Увели шесть лошадей, включая и Приватизацию. Я завела Зодиака в денник и тут нагрянула милиция. Начались обычные процедуры допросов, я им мало что могла сообщить, как и дежуривший в ту ночь на конюшне Вовчик. Он благополучно продрых всю ночь в тренерской, дверь в которую просто подпёрли снаружи черенком лопаты. И только утром, захотев по нужде, он обнаружил, что дверь заперта. Кое-как выбравшись, и поняв, что произошло, Вовка кинулся названивать всем подряд, благо телефон в тренерской стоял. А до меня он не дозвонился, потому что меня уже дома не было, я как раз ехала на конюшню.

- Приватизацию приватизировали. - сказал Мэкки и был, чёрт возьми, прав, но мы не приняли шутки. Я ушла в денник к Зодиаку, в глубине души радуясь, что его не забрали. Я провела ладонью по его шее и наткнулась на иглу, застрявшую под кожей. На светлой шерсти запеклось несколько капелек крови. Ого! Однако! Я помчалась в тренерскую, где менты всех опрашивали и позвала их в денник к Зодиаку. Находка моя вызвала живейший интерес. Иглу извлекли и упаковали в мешочек.

- Что кололи, мы скажем после экспертизы. - сказал оперативник, - Наверняка, что-нибудь успокаивающее, чтоб не буянили.

- А Зодиак вырвался и удрал. - сказала я.

Занятий в тот день не было. Мы забрались в сенник и обсуждали произошедшее.

- Было у меня дурное предчувствие, что рано, или поздно, это случится. - сказала Верка, - Двери у нас на ладан дышат, ворота на заднем дворе тоже одно название, как и забор. Заходите, люди добрые, берите что хотите. Тележку для опилок у нас уже спёрли однажды. Теперь лошадей увели.

В разгар всеобщего веселья появился Ярослав. Он уже тоже каким-то образом ухитрился узнать про кражу и смотрел на нас почти что с сочувствием.

- Ну вы попали, ребята. - сказал он, поигрывая сумочкой-»барсеткой», - Придётся вам за лошадку платить. Мой шеф с вас даже не семь шкур спустит, а я не знаю сколько. Ну, или ищите.

- А при чём тут мы? - сразу возмутилась Ланка, - Увели, между прочим не только Вальку. У нас ещё пять лошадей пропало!

- Это ваши проблемы. - ответил Славка, - Шеф поставил к вам свою лошадь, вы её прос**ли. Делайте что хотите, но чтобы были или лошадь, или бабки. Тут вся ваша живодёрня столько не стоит, сколько она.

И вышел, оставив нас с нашим возмущением.

А действительно, - подумала я, - кто мог знать про кобылу? И были ли враги у Славкиного шефа? Кому её понадобилось воровать и зачем? Хотя — увели ведь не только её. Увели ещё пять лошадей, включая Искру с Мирандой. И даже Жизненного Опыта прихватили. И чуть не увели Зодиака, но тот удрал. Умница мой. Сначала я подумала, что это вполне могли быть здешние, Стрельнинские цыгане. У нас с ними пару раз вышли стычки. Они у нас сено воровали. И тележку для опилок увели, как оказалось, тоже они. Тележку мы вернули, правда не без боя. Мэкки тогда хорошо кое-кого из них кулаками проучил, да и мы с Ланкой отличились: что нас Михмат, зря драться учил что ли? Так что злобу на нас эти ребята вполне могли затаить. Хотя — цыгане вряд ли бы стали связываться с фармацией. Я вспомнила про иголку в шее Зодиака. Если уж и решили бы увести лошадей, то наверняка бы с помощью каких-нибудь своих, цыганских, способов. Ну, или, в крайнем случае, могли навести на конюшню других воров. Отомстить, так сказать, чужими руками. Всё это я озвучила ребятам.

- Графиня, не играй в детектив. - фыркнула Верка.

- Я не играю. - обиделась я, - Я пытаюсь понять, кто бы это мог быть. А вдруг, это рэкет? А что — наехали на Славкиного шефа, потребовали дань, а чтобы тот раскошелился — лошадку прихватили.

- Пускай этим милиция занимается. - ответила Верка всё тем же сварливо-насмешливым тоном.

- А если этот богатей нас действительно на бабки поставит? - спросила Ланка, - Да ещё и счётчик включит?

- Что за счётчик такой? - спросила Верка, - Электрический?

- Дура. - ответила Ланка, - Денежный. За каждый день просрочки будут проценты идти. У меня брат так влетел в том году.

- Может, хоть ворота в манеже почините? - в сенник заглянул Михмат, - Так и будете тут сидеть, ждать, пока у вас всё остальное выведут и вынесут?

А мы и не заметили, что он куда-то исчезал.

- Сходил я тут, навестил кое-кого по старой памяти. - сказал Михмат, словно отвечая на наш немой вопрос, - У меня тут старый приятель работает. Ребята его уже шерстят местных цыган, они первые на подозрении. Но я не думаю, что это они.

- Вот и Графиня так говорит. - сказала Ланка.

- Ну и я вам помогу, конечно, чем могу. - пообещал он. Они с Мэкки ушли чинить двери в манеже, а мы разбрелись по домам.

Домой я не пошла, а отправилась бродить по городу. Настроение было паршивое, а в таких случаях ничего лучше прогулки нет. Я неспешно брела тихой тенистой улочкой, застроенной маленькими двухэтажным домиками, прозванными в народе «немецкими» - в конце войны и сразу после неё их строили пленные немцы. Был конец мая, дни стояли солнечные и нежаркие. Пахло свежей тополиной листвой, ещё молодой и незапылённой. Незаметно я вышла к Нарвским воротам, по Старо-Петергофскому дошла до Обводного и пошла вдоль набережной в сторону Балтийского вокзала.

Одно дело жить в каком-нибудь обычном городе, а другое дело здесь. И то, что говорят про наш Город, в большинстве своём — правда. Но Город сам же и порождает легенды и сам же в них верит. ОН — тоже его легенда. Часть легенд. Я побродила по стране, повидала кое-что. Но ЕГО нигде не было. Я знала, что ОН будет только здесь. В Городе...И рядом будут лошади. И пускай говорят, что я мечтаю о несбыточном, что о принце на белом коне хорошо мечтать лет в тринадцать...

У Города тысяча лиц и тысяча настроений. Он реален и нереален одновременно. В нём всё двойственно и всё на грани. Он реальность, похожая на морок и морок, ставший реальностью. Город притягивает только очень хороших, или очень плохих людей. Он заставляет любить и ненавидеть себя. Но никого не оставляет равнодушным.

Учёные говорят (боже правый! - чего только не говорят эти учёные!), что Город расположен на 60-й параллели. И что эта параллель — критическая для жизни людей. Что с другой стороны Земного шара, в Западном полушарии, в Канаде, на этой широте ни одного мегаполиса, только редкие посёлки индейцев и эскимосов. А у нас вырос огромный город. Именно здесь, в районе этой таинственной 60 параллели, грань между реальным и потусторонним наиболее зыбка и возможно всё. А ещё кто-то сказал, что незыблемость окружающего мира — величайшая из иллюзий. Город похож на мираж и до жути реален одновременно. Чёрно-белый Город. Город чёрных дней и белых ночей. Даже имя его не имеет чёткого и однозначного прочтения. Санкт-Питерсбурх. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград... Хотя этот, последний, тут явно ни при чём. Хотя вот эти двое — основатель и узурпатор, протягивают друг другу руки через Неву. И наверняка ухмыляются. Чему? Нашей наивности. Санкт-Петербург. Город Святого Петра. Или Святой Город Петра? Петрополь. А Пётр — это камень по-гречески. Он же и «Святой камень»? Или Святой Каменный Город? Весь одетый в гранит. Пётр-камень. Гранит. А по-фински гранит называется «змеиная кожа». На гранитной скале Медный всадник медным конём попирает медную змею.

Верка говорит, что Город — рай для растений — всё прёт из земли просто со страшной силой. А вот людям здесь жить противопоказано. Верка Город ненавидит, но никуда из него не уезжает и упорно продолжает в нём жить. А Город чётко делит всех своих обитателей на «своих» и «чужих» и то, где ты родился, для него не имеет никакого значения. Можно родиться здесь, иметь в анамнезе несколько поколений предков-петербуржцев, но если Город не признает тебя своим — ничего хорошего тебя здесь не ждёт. А можно родиться в другом месте, часто довольно далеко отсюда и даже часть жизни прожить неизвестно где, а потом приехать сюда и моментально стать в этом Городе своим. И быть для него лучше родного. Питер уже никогда тебя не отпустит. Он ревнивый собственник. Это — Город одной судьбы. Только нужно отдать ему всю душу без остатка.

А началось всё с того, что жил-был мальчик...Только жил он не здесь, а в Москве. И однажды мальчику приснился сон, в котором он бродил по незнакомому городу. Город был прекрасен и совершенно не похож на тот, в котором он жил и вообще на все другие города, хотя кроме своего родного города мальчик вообще никаких городов не видел. Этот город был совершенен, его улицы, и площади казались начерченными по линейке, дома стояли по обеим сторонам улиц как солдаты в строю. И в то же время была в нём какая-то лёгкость, устремлённость ввысь. Он был зыбким, как мираж и до жути реальным одновременно. И мальчик возлюбил Город. Настолько, что захотел увидеть его наяву. А когда вырос и стал русским царём Петром Первым, то положил жизнь на воплощение своей мечты. И не только свою жизнь.

И даже сейчас, когда прежняя жизнь вдруг ухнула в одночасье, «как вода в унитаз», по выражению Ланки, Город не утратил своего величия. Он сохранял достоинство, как обнищавший аристократ, продолжающий донашивать некогда роскошные одежды. Аристократ в лохмотьях. Остатки былой роскоши служили ему доспехами. Город сражался за себя, он не хотел сдаваться. В его тёмных дворах-колодцах бродили тени прошлого. В коммуналках, переделанных из некогда роскошных барских квартир, среди осколков прошлого доживали свой век последние его стражи и свидетели прошлого — старики и старухи. Война эта шла уже много лет с переменным успехом. Она началась не вчера, а с момента возникновения Города, когда выросший мальчик, русский царь, согнув две берёзки и связав их верхушки своим шарфом, сделал ворота в несуществующий ещё Город и вошёл через эти ворота с орлом на руке. Но раньше этого была Книга. Ингерманландская летопись, в которой за много веков было предсказано появление Города и то, что с ним будет, что суждено ему будет пережить. Когда на эти земли пришли враги — закованные в железо викинги в рогатых шлемах и принялись огнём и мечом покорять земли и тех, кто жил на них, жрецы и ведуны спрятали летопись. Да так, что потом никто, даже сами они не смогли её найти. Говорят — её забрали на небо...

Но сейчас Город медленно, шаг за шагом, отступал, проигрывал этот бой, сдавая позиции. Тут дом, там церковь, здесь чугунную оградку, или кованую решётку балкона...И только пыль, вечная спутница запустения витала в воздухе и призрачной, прозрачной кисеёй ложилась на стены домов, на бронзу памятников и статуй, делая и без того неяркий светещё более тусклым, а очертания ещё более размытыми...Город словно стирался, смывался с лица земли,а вместе с ним стиралась и грань между явью и небытием.

Чаще всего мы смотрим на Город не с высоты птичьего полёта и не с высоты своего роста, а с высоты седла. Так смотрели на него разные гусары, уланы и прочая кавалерия, гарцевавшие по его улицам лет этак сто назад. С высоты седла Город совсем другой. Когда идёшь в толпе, хотя бы по тому же Невскому, то кроме чужих спин ничего не видишь. Но стоит тебе подняться хоть немного повыше, как начинаешь замечать то, что обычно не замечаешь. И ехать на лошади — это совсем не то, что на машине, или мотоцикле. Здесь явственно чувствуешь движение. Ту самую «лошадиную силу». И только в седле мне стало, наконец, понятно, что значит «подняться над толпой».

* * *

Я шла вдоль Обводного. Как-то незаметно я дошла до Лиговки и остановилась, размышляя, в какую сторону идти — дальше прямо, или повернуть по Лиговке в сторону Московских ворот, а там по Московскому к себе до Парка Победы? Далековато, говорите? Ну, в юности я и не в такие пешие походы по городу пускалась.

Я стояла возле бывшего здания первого кинотеатра в Петербурге, жёлтенького приземистого домика. Этот дом не сохранился. Его вместе со стоявшим рядом жилым домом снесли, когда строили станцию метро Обводный канал. Сейчас на этом месте уродливый сундук очередного Торгово-развлекательного центра. Пока я раздумывала к дому возле бывшего кинотеатра подкатила чёрная «Волга» с белыми шторками на окнах. Ещё совсем недавно на таких ездили разные партийные и советские начальники. Из машины вылез давешний мой знакомец — совинообразный кавказец Гиви вместе с каким-то бомжеватого вида мужичком. Разговор между ними шёл оживлённый, на повышенных тонах, но мне отсюда всё равно почти ничего слышно не было, только обрывки слов долетали. Мне, конечно, стало интересно, но ближе подойти я не решилась из-за боязни быть замеченной. Место было довольно открытое. Тем временем Гиви крикнул какую-то гортанную фразу на родном языке и, схватив собеседника за грудки, с размаху шваркнул об стену. Они стояли как раз возле парадного. После чего развернулся, залез в машину и дал по газам. Мужик поднялся, постоял немного и тихо ушёл в парадную. Я выждала минуту и прошмыгнула следом за ним. Зачем? Не знаю. Парадняк был тёмный и грязноватый. Пахло газом, какой-то пригоревшей едой, канализацией тянуло из подвала. На лестничную клетку выходило несколько дверей. Где-то наверху хлопнула дверь, щёлкнул дверной замок. Типичный «доходный дом», причём для не самой богатой и взыскательной публики. Я вышла на улицу. Что это был за алкаш, как он связан с Гиви? Какое отношение всё увиденное мной имело отношение к краже? Понятия не имею. И имело ли вообще?

Домой я вернулась уже довольно поздно.

- Твой Мэкки, или как там его, нам уже весь телефон оборвал. - сказала мама, - Каждые полчаса названивает.

В этот момент телефон зазвонил снова.

- Иди. Это наверняка он.

Я прошлёпала на кухню. Это действительно был Мэкки.

- Свихнуться можно. - пробормотала мама мне вслед и ушла в комнату.

- Где тебя носит? - спросил он вместо «здравствуйте!».

- Там, где меня уже нет. - ответила я, - Воспитанные люди здороваются.

- Лошадей нашли.

- Да? Где?

- Сегодня в парке. Их там привязали.

- Всех?

- Всех, кроме Вальки. Так что, не исключено, что их просто «взяли покататься» и не исключено, что Ланкины подруги.

На конюшню к нам одно время повадились ходить какие-то Ланкины подруги, но мы быстро их отвадили, ибо они курили, ругались матом и вообще много себе позволяли. Да и за сохранность наших кошельков и их содержимого тоже нельзя было поручиться.

- Не думаю. Скорее всего — приходили именно за Валькой. А остальных лошадей увели для отвода глаз.

- Почему? На основании чего такие выводы? - скептически поинтересовался Мэкки. Я рассказала о том, что сегодня видела на Обводном.

- Ну, это ещё ничего не значит. Мало ли какие дела могут быть у этого Гиви с тем алкашом! Ну и потом — Валька могла просто убежать. Помнишь, как тогда Серая?

Серая былой легендой нашей конюшни. Настоящая орловская рысачка, всю жизнь пробегавшая на Московском ипподроме, какими-то неисповедимыми путями попала в Питер и после долгих скитаний оказалась у нас. Она была

уже старая — лет пятнадцать, или больше, злющая, как собака, справиться с ней могли немногие, а точнее — Катя, Мэкки и Верка. Однажды Серая, сбросив кого-то во время занятий, удрала из манежа и её искали несколько дней, пока железнодорожники не отловили её возле платформы Володарская. Самое смешное было, что Серую тогда оштрафовали на десять рублей за хождение по железнодорожным путям.

- Я вот чего подумала. Сперва я как-то не придала этому значения. А ведь собаки не залаяли, когда воры в конюшню забрались. Вовка ведь дрых всю ночь.

- Ну, он мог просто не слышать.

- Это Несси не услышать? - усомнилась я, - Ну ладно, Гриф. Он действительно мог не залаять. Но чтоб Несси...

- Действительно.

На том конце провода воцарилось задумчивое молчание. У нас на конюшне жило две собаки — рыжая дворняга Гриф, появившийся там неизвестно когда и чёрная бестия, размером с хорошего телёнка — Несси. Мэкки звал его «собака Баскервиллей». Лично я эту чёрную с белой грудью зверюгу боялась как огня. Породы она была неизвестно какой, не то дог, не то что-то в этом роде. «Смесь бульдога с носорогом», короче. Ещё жили два кота. Одного, по кличке Кот д'Ивуар, Мэкки притащил откуда-то ещё котёнком, второй пришёл сам и получил кличку Экорамбурс. Слово это услышала по телевизору Ланка, что оно означало — мы понятия не имели, но Ланка сказала, что это что-то из рекламы, которую в последнее время стали крутить в немыслимых количествах, как «там». Предполагалось, что они будут ловить мышей и крыс. Но грызуны внушали нашим котофеичам ужас не меньший, чем мне Несси.

А действительно, - почему не залаяли собаки? Или воры были им хорошо знакомы? Значит, это кто-то из своих????

И, словно в ответ на мои мысли, Мэкки произнёс каким-то глухим голосом в трубку:

- Значит, у нас завелась «крыса».

Тут я немного отвлекусь и расскажу про нашу компанию подробнее, как и обещала. И начну, пожалуй, с Мэкки. Его настоящее имя, я уже говорила, было Серёга. А свой псевдоним, а точнее кликуху, он взял у героя Брехта — Мэкки Мессер. Придумал он это ещё в школе, когда и начал издавать свой рукописный журнал и тусоваться в Эльфийском Садике. Вот я никак не могла взять в толк, что Мэкки нашёл в этой компании маргиналов, полууголовников, наркоманов и прочих «субпассионариев». Словечко это я почерпнула у Льва Гумилёва из его книг об этногенезе и теории пассионарности. И оно мне понравилось. На мои недоумённые вопросы Мэкки только хмыкнул снисходительно и ответил, что со временем я сама всё пойму. И ещё добавил что-то про «протест против системы».Ну если у системы такие враги — то это определённым образом характеризует и саму систему. По мощам и елей, как говорится. И что если в качестве борьбы с системой избрать пьянство и прочие способы саморазрушения, то чем же эти «борцы» лучше системы, с которой они борются?

Но вслух ничего не сказала.

Именно благодаря Мэкки я и оказалась в Стрельне. До этого я на сестрорецкой конюшне ошивалась. Он меня переманил.

С родными у Мэкки отношения были сложные. Семья считала его ненормальным и несколько раз, по инициативе разных родственников — а родня у Мэкки была многочисленная, - собирался «семейный совет» с целью решить, «что с ним делать». Но так ничего и не решили, потому что, как говорил сам Мэкки, тут же принимались выяснять отношения друг с другом, а они были весьма сложные и запутанные, и про Мэкки благополучно забывали. И пару раз эти семейные сборища заканчивались взаимным мордобоем с проклятиями и приездом наряда милиции, вызванным соседями.

Ещё у Мэкки был старший брат, про которого лично мне было известно только то, что он женат и разъезжает на потрёпанном «Москвиче» цвета «сорренто». На «проспекте Ветеринаров» его, якобы «знали все водители» и любимые его слова: «Я ушёл от лобовухи».

Матушка Мэкки меня не жалует. Она почему-то считает, что я — хищница, нацелившаяся на её драгоценного сына с целью охмурить и женить на себе. Хотя мне это нафиг не нужно. Нет, Мэкки мне нравится, но, скорее, как друг. Чего не скажешь о Верке, которая в Мэкки вцепилась буквально как клещ демодекозный. Но там вообще всё сложно и запутанно, так, что сам Мэкки избегает об этом говорить, хотя человек довольно открытый, а к Верке я предпочитаю лишний раз не соваться. У нас с ней тоже достаточно сложные отношения. Единственное, что я знаю, это что Веруня меня ревнует к Мэкки, а зря. Но разубеждать её бесполезно. Не исключено, что это именно Верка наплела его матушке про меня небылиц.

Верка зовёт Мэкки Квадратным Мальчиком, Ротвейлером и Хромоногим Риваресом. Мэкки действительно прихрамывает и ходит с тросточкой. На мой вопрос, почему он хромает, Мэкки ответил, что, мол, «невежливо вправляли мозги в одном сердитом заведении». И больше эта тема не поднималась. Одевается всегда в чёрное — чёрные брюки и чёрная, в красную клетку, рубашка-»ковбойка». Венчает всё это великолепие чёрная шляпа с полями. Когда я его увидела впервые на сестрорецкой конюшне, куда он за чем-то примотал, я спросила его:

- Молодой человек, Вы Зорро?

- Нет, я Крис из «Великолепной семёрки» - ответствовал Мэкки. Шляпу Мэкки стал носить после того, как стал стричься налысо. А налысо он стал стричься после того, как Верка однажды, в припадке ревности, или чего-то там ещё, вцепилась ему в волосы. И вот, чтобы «менты не цеплялись», как он сам выразился, Мэкки и купил себе шляпу. Хотя это и не настоящая ковбойская шляпа была, но тоже ничего. Кажется, «федора», или даже «борсалино». Вот что самое интересное — пока мы учились на одном курсе я была с ними не знакома — ни с Мэкки, ни с Веркой. Познакомились мы по-настоящему только после их возвращения в Питер уже когда они институт бросили. Веруня же у нас дама весьма своеобразная. Мэкки к ней относится скорее снисходительно, как к ребёнку, а вот Верка, такое впечатление, постоянно его провоцирует и "проверяет на прочность". До каких, интересно, пределов с ним можно дойти?

Одевается она тоже весьма своеобразно. Иногда у меня возникало такое впечатление, что свою одежду Веруня выискивала в полной темноте и с завязанными глазами. Надевала буквально, что под руку подвернётся и плевать, как это выглядит. Могла, например, надеть нарядное платье со старыми кроссовками, или спортивный костюм с туфлями на каблуках и золотыми украшениями. Хотя хороших вещей у неё было довольно много, носить она их не умела. Нет, в то время, конечно, мы, простые советские люди, как нас называли, одевались во что Бог пошлёт. Что смогли купить - то и носили. Да и со вкусом у людей в массе своей, опять же, туговато было. Но чтоб настолько запущенно... Иногда Верочку просто принимали за городскую сумасшедшую. А еще жадная она была если не до патологии, то весьма близко. Прямо какой-то Плюшкин в юбке.

Ланку притащила я, она как-то сама ко мне прибилась. Училась она в школе рядом с нашим институтом, отношения с учителями и одноклассниками у неё не клеились и она чаще проводила время у нас в клиниках, где помогала возиться с животными, чем в школе. Верку Ланка побаивается, а к Мэкки тянется, он для неё непререкаемый авторитет.

Парни. Мы их зовём по названию их родного села — яловцы. По-моему, они все родственники, пришли к нам на конюшню всей компанией. Их четверо — Вовчик, Васька, Петька и Иван. Все они как-то неуловимо похожи друг на друга, все одинаково невысокого роста, коренастые, кривоногие, курносые и конопатые. Мэкки говорит, про них «типичные хохлы, весь ум в хитрость ушёл». Хотя они не хохлы, скорее, а бульбаши, судя по выговору — говорят на «трасянце», а не на суржике. Но куркули страшные. Одно время Вовчик пытался подбивать ко мне клинья, я, как дура уши развесила, а в один далеко не прекрасный день он меня огорошил тем, что я ему нужна просто «шоб погулять». У него, оказывается, уже была девушка, которая его из армии дождалась. «Вы тут у городах все гулящие, вам бы гулять только, а она меня дождалась» - вещал Вовчик, а у меня в глазах было черно от его слов. То, что его со всех сторон порядочная, верная и любящая жена вскоре после свадьбы украсит его головушку большими и ветвистыми рогами, Вовчик, конечно, не знал. Как и то, что ожидая Вовку из армии, она отнюдь не затворничала и вообще не скучала. Так что есть на свете высшая справедливость.

Мэкки как-то спросил меня:

-Слушай, Графиня, как ты с ними общаешься? Это же какой-то кретинизм! Они же двух слов связать не могут!

- С кем? С Володькой? Ну, во-первых: с ними по-своему интересно. А во-вторых: мне кажется, что он всё-таки меня любит. Ну, или не любит, но я ему небезразлична.

- М-дааа... - протянул Мэкки, - Опасно отнимать у женщины её заблуждения. Но вот как по мне, Графиня, то ему на тебя откровенно наплевать.

Парни платят Мэкки той же монетой и находятся с ним в состоянии «холодной войны». Так что вы поняли, - дружным и сплочённым наш коллектив назвать нельзя. А что же до «трений в процессе общения», как я однажды выразилась, то самыми сильными они были у Мэкки с Вовчиком. Пару раз они даже пытались набить друг другу морды, но помешали окружающие и обстоятельства. Точнее, парни однажды как-то подкараулили Мэкки в тёмном переулке и зажали в углу, но Мэкки от них ушёл. Подробностей схватки, тем не менее, не сообщают ни они, ни Мэкки.

И только много лет спустя, я поняла, что Мэкки, в сущности был всегда бесконечно одиноким, как и я.

Что до меня, то я впервые села на лошадь, когда мне было лет пятнадцать, или шестнадцать.Мы жили тогда в захолустном военном городке, где служил отец. Он был военный, танкист. А коняга эта числилась при столовой и на ней вывозили кухонные отходы или привозили картошку и ещё что-то. Ездить пришлось без седла и её резко торчащий позвоночник впивался в задницу. Я посмотрела вниз и сердце моё заколотилось а голова пошла кругом. Мне показалось, что до земли невероятно далеко и что если я упаду, то непременно разобьюсь насмерть. В голове запульсировали неоновыми буквами строчки, кажется, из БГ:

Мама! Она может двигать собой!

У! Она знает толк!

Мама! Что мы будем делать,

Когда она двинет собой...

На этой оптимистической ноте я легонько толкнула конягу пятками в бока и она тронула с места неспешным шагом. Мир не перевернулся и я не сверзилась. Через пару месяцев я уже гоняла конягу галопом не разбирая дороги.

Однажды, уже после возвращения нашей семьи на «историческую родину» в Питер, на Невском мне встретился всадник на рыжем коне. Я пошла за ним, как околдованная и вскоре оказалась на Сестрорецкой конюшне, откуда меня потом переманил Мэкки. К слову сказать — хорошо, что переманил. Потому что для Зодиака в Стрельне сразу нашлось место, да и ездить от Парка Победы в Стрельну всё же ближе, чем в Сестрорецк.

* * *

Следующий день был отмечен появлением на конюшне колоритного мэна в чёрной коже и золотых цепях. Сопровождали незнакомца двое крепких ребят в спортивных костюмах «Адидас» и наш Ярик. Словно фашисты по захваченной деревне компания прошествовала в манеж, где Мэкки занимался со сменой. Ярик шёл за ними следом, словно предатель-староста. Ну, или полицай.

- Явление Христа народу... - пробормотал Мэкки.

«Крутой» смерил его удавьим взглядом и поинтересовался, кто тут главный.

- В данный момент я. - ответил Мэкки.

- Пошли, поговорим.

Они ушли в тренерскую, где Мэкки очень быстро объяснили, что вся наша компания поимеет очень и очень бледный вид, если мы не найдём или саму кобылу, или не отдадим за неё деньги — больше тысячи баксов. Я пришла уже после того, как троица новых хозяев жизни уехала, оставив на конюшне Ярика. Всё это мне поведал Мэкки, под презрительно-снисходительные ухмылки Ярика: ну я же вам говорил! На мой вопрос, что такое баксы, Ярик сперва посмотрел на меня, как на дуру, а потом снизошёл до объяснения, что баксы — это доллары. Американские. Теперь всё, или почти всё в стране было за эти самые доллары.

- А иначе что? - спросила я.

- А иначе ничего хорошего. - ухмыльнулся Ярик и снова напомнил мне полицая времён войны.

- И какой срок он нам даёт на поиски? - спросила я.

- Три недели. И то, потому что я его уговорил. - ответил Мэкки, - И кстати, тут Михмат приходил, пока тебя не было и сказал, что он опять в ментовку вернулся. Вернее — в следственное управление.

- И что? Это поможет нам найти кобылу? Или он нам поможет?

Мэкки только плечами пожал.

- Я этого кацо где-то видел. - сказал он вместо ответа на мой вопрос.

- Гиви?

- Ну да. Только не помню, где и когда.

Менты, надо сказать, после кражи развили у нас на конюшне довольно бурную деятельность. Зачем-то перекопали песок в манеже, перерыли сено на сеновале, словно украденную кобылу могли закопать там. Особенно усердствовал один из них — некий Пронин. Не майор, правда, а капитан, но всё равно. Мэкки про него сказал, что тот похож на инспектора Лэйстреда из Скотланд-Ярда. Точно такой же «фокстерьер, идущий по следу».

Довольно быстро выяснили, что именно кололи лошадям — калипсол. Сильный препарат, относящийся к «группе А». Но в малых дозах, чтоб не отрубились, а были только смирными. Интересно, а кто мог его достать? И где? Значит, это кто-то из наших... Но кто? Мэкки? Исключено. Верка? Да нет, это вряд ли! Она, конечно, ходила в кружок на кафедру хирургии, но украсть препарат... да и зачем ей это? Зачем красть кобылу и осложнять себе жизнь? И зачем было уводить нескольких лошадей, которых потом просто бросили в парке? Вообще как-то запутанно всё. Но с другой стороны — калипсол и собаки не залаяли... И пришли именно в Вовкину смену. Значит, кто-то знал график дежурств и то, что Вовка обычно спит на дежурстве.Нет, явно кто-то из своих. Ланка отпадает, она не сможет калипсол достать. Хотя — калипсолом её могли и снабдить. А Гриф с Несси ходят за ней, как привязанные... Но зачем ей это? Или её просто использовали? Парни? У них-то какой интерес? Продать лошадь? Ну так это надо знать, кому. И тогда уж продавать сразу всех. Или все им были не нужны, а заказчик кражи, а то, что крали по заказу — это к бабке не ходи! - сказал, что ему нужна только Валька. И тут я поймала себя на мысли, что наших яловцев я совсем не знаю! Даже Вовчика, хоть мы и хороводились с ним целых два месяца! От всех этих мыслей у меня на душе сделалось совсем паршиво. А чтобы развеяться и поразмыслить я опять отправилась бродить по Городу.

* * *

В манеже ездили рысью чистенькие мальчики и девочки в ярких спортивных костюмах. Некоторые, однако, были в настоящих костюмах для верховой езды — в рединготах, или во фраках и цилиндрах. Эти сидели на самых доходяжных лошадях. Смену явно вёл Мэкки, но его самого в манеже не было, а вместо него в дверях, ведущих в конюшню, стоял незнакомый блондин в белом. Блондин смотрел на круживших перед ним всадников с нескрываемым презрением, как спецназовец на стройбат. Или как обладатель крутой тачки на водителя «Запорожца». Впрочем, прокат у нас никто не любил.

- Merde! - презрительно процедил он сквозь зубы, когда я подошла, потом повернулся ко мне, - А ты сегодня чертовски хороша, девочка.

-Мы знакомы? Что-то не припоминаю.

-А мы познакомимся. - блондин осклабился во все тридцать два, вернее даже шестьдесят четыре зуба, - Меня зовут Жан.

В этот момент на конюшне появился Мэкки, так что ответить незнакомцу я не успела.

- Ты чего это вырядился как пижон? - поинтересовался он у блондина. И тут же без паузы, не дожидаясь его ответа гаркнул: - Смена! Стой! Спешиться! Лошадей в денники! А, привет, Графиня!

Я взяла в конюховке скребницу со щёткой и ушла в денник к Зодиаку. Вскоре ко мне пришла Ланка.

- Ты самое интересное пропустила. - сказала она мне, - У нас тут плёнка на потолке порвалась и на одну девчонку крысы посыпались.

Крыша в конюшне протекала, а так как денег на её ремонт не было, то под потолком просто натянули толстую парниковую плёнку. Там, в этом пространстве и поселились крысы, которые в один прекрасный день плёнку прогрызли. Этого и следовало ожидать. А зрелище, наверное, и вправду было феерическое.

- Это надо было видеть! - продолжала Ланка, - Лошадь двери в деннике вышибла и в проход сиганула, девчонка за ней. «Помогите!» - орёт, - «Они меня съедят!».

Я пошла за седлом. В амуничнике Мэкки рассматривал уздечку с лопнувшим нащёчным ремнём.

- Это что за хмырь в белом? - спросила я.

- Это Жан.

- Это я уже поняла. Он представился. Я спрашиваю кто он и откуда.И что ему тут надо?

- Мы на улице познакомились. Его избили. - ответил Мэкки, откладывая в сторону порванную уздечку.

- Оригинальный способ знакомства.

- Он обещал помочь нам найти кобылу.

- Он что — тоже из ментовки? Тут уже были одни.

- Нет, Графинюшка. Не из ментовки.

- Частный детектив что ли?

- Ну, что-то вроде. Причём, он даже не столько лошадь ищет, сколько тех, кто её украл. Это долгая история.

Рассказывать дальше Мэкки не счёл нужным, а просто вышел из амуничника и двинул по проходу, распевая во всё горло:

Костюмчики, костюмчики!

На что же вас надели?!

Были вы костюмчики,

Да птички обсидели!

- Мальчик! - заорал он на кого-то, - Вот когда ты поменяешься цветом со своей лошадью, вот тогда я скажу, что ты её вычистил! Девочка! А ты что делаешь?! Да! Вот ты, ты! Ты что, с дуба рухнула?! Ты же не ковёр выбиваешь! После вашей смены лошади вычищены как у нерадивого солдата сапоги!

Я подседлала Зодиака и повела его в манеж. В манеже вскочила в седло и сделала пару кругов, потом подняла на свечку, заставила сделать вольт и поклониться.

- Ты неплохо ездишь. - услышала я. На поваленном препятствии сидел давешний блондин в белом со стрижкой как у Жерара Депардье. Кажется, она называется «мужское каре». Он явно косил под Диму Харатьяна, по которому сохла вся, ну, или почти вся женская часть населения бывшего теперь уже Союза. Тоже мне, гардемарин.

- Я знал только одного человека, который бы так хорошо с конём управлялся. - продолжал Жан. Но мне было не интересно. Эти самоуверенные сладкие мальчики, с повадками бывалых сердцеедов, уверенные в собственной неотразимости, мне ещё в школе надоели. Я снова пустила Зодиака галопом. Проскакала круг. В манеж стали выезжать остальные. Последним явился Мэкки. Я спешилась и взяла Зодиака под уздцы.

- Смена! Стройся!

Катерины нет и посему занятия в смене ведёт он. Построение — это поистине садистское мероприятие! Даже бывалые конники вздрагивают. Особенно, если смену ведёт Мэкки... А Мэкки резвился вовсю.

- Это что? - прохаживаясь перед сменой, - Это у тебя повод в руках, или сковорода?

Обращался он к Вовчику. Мой экс-ухажёр вообще был любимым объектом его шуточек, нападок и насмешек. Вовка что-то буркнул в ответ, что Мэкки ещё больше раззадорило.

- Да твоей лошади как нерадивому солдату — два кулака за подпругу можно засунуть! А это что?! Почему ты её не вычистил?

- Шо?! Я?!

- Не шо! А сюда смотри!

Мэкки хлопнул по крупу Миранды и вверх взметнулось облачко пыли.

- Вернуться и перечистить! В следующий раз отстраню от занятий!

Следующий, на кого Мэкки обратил свой орлиный взор был Иван, но там придраться было особо не к чему. Ваня был тих и старателен, а потому безропотно выполнял любые, даже самые идиотские указания Катерины, Мэкки, институтских преподавателей, да вообще всех. Вдоволь оторвавшись и натешив своё самолюбие, Мэкки, наконец, подал долгожданную команду «Смена! По коням!». Мы сделали пару кругов в манеже, разминаясь, а потом Мэкки величественно распахнул двери на улицу и мы радостно вылетели в парк.

- К заливу! - скомандовал Мэкки. И мы понеслись дворами в Нижний парк, кбывшему Константиновскому дворцу. Мэкки поравнялся со мной и поехал рядом. Он ехал верхом на Серой, которую у нас боялась вся конюшня — и люди, и лошади. Чистить её могли только Ланка с Мэкки, а ездить — только Мэкки и Верка. Вот и сейчас Серая вознамерилась куснуть Зодиака, но Мэкки вовремя пресёк её попытку.

- Поворачивай! - велел мне Мэкки, - Вон, тропинка справа. Поговорим.

Я свернула вправо на узкую заросшую тропинку и перешла на шаг. Тропинка была узкая и рядом ехать было нельзя, а потому Мэкки ехал следом.

- Налево поворачивай вдоль залива. - сказал Мэкки.

Тропинка оборвалась и мы поехали прямо по берегу, по песку. Под копытами хрустели галька и ракушки.

- Мам! Лошади! - услышала я детский голос. На песке расположились какие-то нетерпеливые купальщики.

Мэкки скомандовал мне ещё раз свернуть налево и за кустами оказалась небольшая почти идеально круглая полянка. В центре её, на какой-то живописной коряге сидел Жан. Пока Мэкки зверствовал в манеже, тот успел куда-то исчезнуть.

- А она здесь зачем? - спросил Жан, поднимаясь нам навстречу.

- Она своя. - быстро ответил Мэкки, спешиваясь. Жан только смерил меня каким-то быстрым взглядом, словно хотел удостовериться в правдивости слов, но ничего не сказал. Мэкки тем временем достал из кармана какую-то невероятно грязную тряпку и протянул Жану. Присмотревшись, я опознала в тряпке носовой платок.

- И что это за гадость? - спросила я.

- Это не гадость, Графиня, а важное вещественное доказательство. Я его нашёл в деннике у Вальки. - ответил Мэкки.

Интересно. - подумала я, - Кто же это у нас платки не стирает, а выбрасывает по мере загрязнения?

А то, что это кто-то из своих — я уже практически не сомневалась. Во-первых: собаки не залаяли, во-вторых: калипсол мог достать только ветврач. И то, что Валька стоит на нашей конюшне — тоже мог знать только кто-то из наших... А вслух сказала:

- А чего ты его ментам не отдал?

- А толку? - ответил Мэкки, - Думаешь, менты искать будут?

Я хотела спросить, а Жану-то эта грязь зачем, но промолчала.

- Всё, как я и предполагал. - сказал Жан и я поняла, что это какой-то давно начатый разговор.

- И что теперь? - спросил Мэкки, - Кстати, одного из этих, грузина, я, кажется, где-то видел.

- Видел, или кажется? - переспросил Жан, - И я уже дал телеграмму. Слушай, ты мне свою лошадь не одолжишь? Съезжу кое-куда.

- Если справишься. - ответил Мэкки. Вместо ответа Жан отвязал Серую, прыгнул в седло и резво удалился напролом через кусты.

- Здорово ездит. - сказала я.

- Он мастер спорта международного класса. Ну что, Графиня, придётся тебе меня назад отвезти.

- Садись. - я дала ему стремя и Мэкки взобрался на круп Зодиака.

- Это Славкин шеф его нанял? Ментам не доверяет? - спросила я, когда мы двинулись в обратную сторону.

- Какой ещё Славкин шеф? Ах этот! Нет. Его другие люди наняли.

- Вот как?! И кто же?

- Да, не важно. Его по другому делу наняли. А здесь он так.

- Так- это как? Ты можешь яснее выражаться? И вообще — откуда он взялся — этот Жан. Француз что ли?

- Нет. Он гермафродит.

От услышанного я чуть с седла не упала. Даже Зодиак занервничал.

- В смысле? - спрашиваю.

- В смысле — человек без Родины. Гражданин мира.

- Тьфу ты! Космополит, балда! Космополит!

- Да?! А я что сказал? - невинно изумился Мэкки.

- А ты сказал, что он гермафродит. Это несколько из иной оперы.

Возле конюшни курили Вовчик с Иваном.

- Во! Серая яго скинула! — радостно возвестил Вовчик, - А ен ня догнав!

Мэкки на его выпад ноль внимания.

- Графиня! Зодиака не рассёдлывай. Я тоже кое-куда съезжу.

- Тогда сам потом денник вычистишь. И его тоже. - ответила я, - А я домой.

* * *

Я знаю, что такое боль. Я знаю, какой у неё цвет, вкус и даже запах. Я знаю о боли всё. Я слишком часто и слишком долго терпел её и изучил досконально. Я знаю, как лезвие входит в вену, знаю, как пробивает тело пуля, знаю, как рубит клинок. Мне ведома боль потерь и утрат. Я знаю, как в одночасье рушится мир и сколько оттенков у чёрного цвета. Я смотрел в глаза смерти и видел, как она забирала тех, кто близок и дорог мне. И как она отступала от меня, а я молил, почему не я?

Я слишком долго мотался по свету. Ни одно место на земле я не могу назвать своей родиной. У меня нет ни дома, ни семьи. Я — перекати-поле, человек без имени. Жан. Люди думают, что это моё настоящее имя, но это не так. Оно приклеилось ко мне в какой-то момент и я привык к нему. Пусть лучше оно, чем вообще никак. А своё настоящее, родное имя, я уже почти забыл. Меня давно никто не называл им. Просто уже никого не осталось в живых, кто его знал и помнил. Кто звал меня им. А когда-то у меня были дом и семья. Любящие родители. Теперь ничего этого нет. Нет и моего дома. Но то место, где он когда-то стоял, я найду с завязанными глазами. Но мне некуда возвращаться. Всё, что мне осталось — лишь память, смешанная с болью. И Путь, который я обязан пройти.

* * *

В институте тем временем в самом разгаре была «страда деревенская» То-бишь сессия, так что особо уделять внимание тому, что творилось на нашей конюшне, мне было некогда. Про угрозу Славкиного шефа и его требование найти кобылу, или вернуть деньги, я откровенно забыла и выбросила из головы. Мне было не до этого. А вернее — я в неё даже не верила. Даже на конюшне во время дежурств я сидела над учебниками и конспектами. В один из таких дней, в конюховку заглянула Ланка.

-Всё корпишь? Мозги сушишь? А я знаю, где дамское седло можно достать!

Я даже сперва не поняла, о чём она.

- Петергофскую конюшню знаешь? - продолжала Ланка.

- И что там? - не поняла я.

- Там можно дамское седло достать! - терпеливо повторила Ланка, - Только они его меняют!

- На что?

- Просят одиночную сбрую. Но полную.

- Ну, этого добра у нас навалом! Наверняка что-то подобрать можно.

Я добросовестно обшарила все наши закрома и нашла один комплект сбруи — хомут, шлею, седёлку с чересседельником. Даже вожжи нашлись. Всё было не новое, но вполне приличное. Вместе с Ланкой мы смазали её дёгтем, начистили медные накладки и на следующий день, я, напутствуемая благосклонными взглядами Мэкки и даже Вовчика, запихнула в мешок всё это барахло, вскарабкалась на Зодиака «охлюпкой», без седла, так как обратно рассчитывала вернуться в седле, и тронулась в путь.

Конюшня оказалась из тех, что у нас называли «полторы клячи»: чаще всего лошади стоят в каких-то неприспособленных помещениях, чуть ли не в бывших строительных «бытовках», кругом грязь, бардак, лошади либо старые, либо дурноезжие, сами работники почти всегда «под мухой» и всё там буквально кричит о том, что людей, всем этим владеющих и там работающих ничего, кроме денег не интересует и в лошадях они ни черта не понимают, а значит и работает у них там всякий сброд. Едва я подъехала, как навстречу мне из открытой двери выкатился какой-то толстый лысый субъект с полузакрытыми бесцветными какими-то глазами.

- А ты кто? - спросил он не здороваясь.

Я объяснила зачем я здесь, спросила, правда ли они дамское седло меняют. Субъект на какое-то время задумался, выделяя в окружающую среду запах перегара. Пил он явно уже не первый день. Зодиак недовольно фыркал и пятился. Ему здесь не нравилось и он хотел убраться отсюда поскорее. Я уже тоже хотела развернуться и уехать, но решила, всё же, попробовать довести дело до конца.

- Ну да. - наконец выдал он, - Есть у нас седло. Нам сбруя нужна. На одну лошадь. А лошадку не продашь?

- Не продам. - ответила я, - Сбруя со мной. Посмотришь?

Субъект снова задумался, выдыхая перегар. Боже мой! Да он же уже мозги пропил!

- Показывай. - сказал наконец он.

Я спешилась и достала из мешка сбрую. Спросила про седло. Он ответил, что в амуничнике.

- Там! - он неопределённо махнул рукой, - Сама найдёшь.

Заходить в этот гадюшник мне было стрёмновато. Кто его знает, что там внутри? Может, их там несколько и чёрт их пьяных поймёт, что у них на уме.

- Лучше сам принеси.

Он ушёл и пропал. Не было его довольно долго, я уже собиралась плюнуть на всё и уехать, но он вернулся и принёс седло. Почти новое, с потником и даже с вальтрапом. Обмен состоялся. Я молниеносно подседлала Зодиака, прыгнула в седло и рванула с места в карьер. На душе у нас обоих — и у меня и у Зодиака, было невероятное облегчение.

Дамское седло шире, у него только одно стремя, а значит, работать можно только одним шенкелем, и две передние луки, между которыми кладут одну ногу и сидеть на нём можно только боком, что с непривычки было трудновато. К тому же оно, как и спортивные сёдла, без лавок, а значит — менее устойчивое, но зато лошадь чувствуешь лучше. Я же привыкла ездить на «строевике», да и работать больше шенкелями, причём двумя. Зодиак тоже почувствовал себя как-то непривычно и вскоре мы перешли на шаг.

Первые, кого я увидела, подъехав к конюшне со стороны заднего двора, были Вовчик с Яриком. Они сидели на поваленном препятствии и внимательно изучали какую-то бумаженцию.

- А что это у вас? - спросила я, спешиваясь.

-А, привет, Графиня. - рассеянно кивнул Вовчик. Я подошла ближе. Заглянула в бумажку.«Не ищите вашу лошадку. Ваша лошадка околела». Записка была напечатана на машинке, разумеется, без подписи.

- Что это за «филькина грамота»? - спросила я. Оказывается, это Ярику подкинули, когда он с аквариумами стоял возле метро в Купчино. Кто подкинул, разумеется, не видел. Интересное кино выходит. Но тут на заднем дворе возник Мэкки, которого бумажка тоже заинтересовала, он быстро выхватил её у парней и принялся внимательно изучать со всех сторон, вертел, смотрел на свет, даже понюхал зачем-то.

- Графиня, принеси лупу! У меня в кармане куртки в тренерской! - попросил он. Я принесла и Мэкки долго изучал текст сквозь неё. Тоже мне, блин, Шерлок Холмс фигов!

- Машинка старая. - изрёк он наконец с видом знатока, - Где-то пятидесятых годов, или около того, некоторые буквы западают. Бумага отличная, финская. Я это заберу. Покажу кое-кому.

Не дожидаясь ответа, Мэкки свернул бумагу вчетверо и сунул в нагрудный карман рубашки. Тут из манежа на задний двор вылетела Ланка. И сразу же увидела седло.

- Приехала?! Привезла?! Ура!

И повисла у меня на шее. Остальные тоже переключили внимание на моё приобретение.

- Одного не могу понять, - зачем оно тебе? - снова завёл свою шарманку Мэкки.

- Чтоб ты спрашивал. - отвечаю, - Лана, солнце, можешь на Зодиаке поездить. Но только в манеже.

Обрадованная Ланка усвистала в манеж с Зодиаком.

- Судя по всему, записка предназначалась Славкиному шефу. - вернулась я к теме разговора, раз уж её подкинули именно ему. Мэкки кивнул, потом поманил Ярика рукой и они пошли со двора, но далеко не ушли, а встали возле развалин бывшего общественного туалета неподалёку от конюшни. Разговора их я не слышала и о чём они там разговаривали, я так и не узнала. Но через пару дней, когда мы выходили из института после экзамена, Ярик сам догнал меня и попросил передать Мэкки, что была ещё одна записка для его шефа. Тоже отпечатанная на машинке. И тоже анонимная. Кто-то просил его быть внимательнее в выборе знакомств и ничего не покупать у непроверенных людей.

- И что сей сон означает?

Ярик не знал.

- А может, они тебя имели в виду? - спросила я, - Может, им не нравится, что шеф тебя на работу взял? Может, им вот это не нравится? - я ткнула пальцем в значок у него на куртке. Значок изображал красно-чёрный бандеровский флаг с девизом «Воля або смерть!». Из того, что я читала и слышала в школе ещё в Киеве, бандеровцы действительно выходили людьми весьма гадкими. Но Ярик не понял и обиделся. Мэкки я передала его слова, записка его заинтересовала и он спросил где она. Я сказала, что не знаю, наверное у Славкиного шефа.

- Он мне нужен. - решительно изрёк Мэкки.

- Кто? - не поняла я, - Славка?

- Его шеф. Ты знаешь, где можно Славку найти? Чтобы он нам встречу устроил?

-Он в общаге живёт. В Купчино. В нашей, в «девятке». На восьмом этаже, кажется.

* * *

Забыла я про слова Славкиного шефа про деньги, а точнее — не придала значения, а зря. Потому как в один далеко не прекрасный день к нам наведались непрошенные гости от того же шефа. Меня в тот день не было — я экзамен сдавала по терапии, так что удар пришлось принимать Мэкки с Васькой и Веруней.

Когда я приехала, всё уже закончилось, а конюшня выглядела как после мамаева нашествия. Васька с Мэкки, кряхтя и охая, копались в аптечке, Верка просто тихо плакала на диванчике в тренерской. На мои вопросы, что произошло, Мэкки сквозь зубы ответил, что это новые хозяева жизни тут свои порядки устанавливали. Кобылу им вернуть требовали.

- Они пришли и начали тут всё крушить и ломать. - сквозь слёзы проскулила Верка, - А потом сказали, что или кобыла, или они всех лошадей заберут за долги. Потому что Валька одна целой конюшни стоит. И что это последнее предупреждение.

У людей, конечно же, всё как у животных — хищники и травоядные. Ярик со своим шефом вот мнят себя хищниками, а всех вокруг травоядными. И прёт их от собственной крутизны и важности аж по швам трещат. Жан заявил Ярику, что очень хочет увидеть его шефа. Ярик передал просьбу, шеф снизошёл и разговор состоялся. О чём они там говорили — я так и не узнала. Но после этого разговора шеф вдруг резко сбавил обороты и перестал наседать на нас с требованием вернуть деньги. Уж не знаю, что он там за аргументы высказал Славкиному шефу, но консенсус, как говорится, был достигнут. Что же до меня, то меня больше интересовало КТО ТАКОЙ ЖАН? Тоже мне — Жан Вальжан... Хм...

Мэкки на мой вопрос ответил просто и буднично:

- Жан — наёмный убийца.

Ба-бах! Приехали!

- Да не смотри ты на меня так! Это не в том смысле, что ты подумала. Никого он не убил. Пальцем не тронул!

- А в каком тогда? Опять очередной «борец с системой»? В прошлый раз ты его вообще неприличным словом обозвал.

А про себя подумала, что вот сейчас, когда эта система рухнула в три дня, эти борцуны с ней полезли отовсюду, как тараканы из щелей. Вот в кого ни ткни — все «борцы с кровавой системой и гэбнёй». Точно так же, как сейчас — все патриоты до мозга костей и ностальгуны по СССР до истерики.

- Нет. Я и сам честно не знаю, кто он такой. - Мэкки слегка смутился, - Познакомились мы в феврале. Его избили почти до полусмерти. В больницу он отказался ехать — боялся, что найдут и добьют. Я его прятал. Пока прятал, так и не смог толком выяснить, что же он такое. Понял только, что он кого-то ищет здесь. Или чего-то. Ну, а те ищут его. И что им надо — я тоже так и не понял. С Жаном вообще хорошо допросы вести — вопросы сыплются градом, а от него самого каждого слова приходится дожидаться как подарка ко дню рождения. А что у тебя с Вовчиком?

Обожаю Мэкки! Вот что меня неизменно в нём восхищает — так это его способность резко менять тему разговора! Буквально на 180 градусов!

- Ничего. - говорю. Но Мэкки мой ответ не удовлетворил. Его действительно тревожит моя личная жизнь, или просто тему перевести пытается?

- Ой ли?! Я прекрасно помню все твои жалостные плачи ярославны о том, что он тебя бросил-покинул и на другую променял! Кто мне плакался в жилетку? Не ты? И потом - я же вижу, как ты на него смотришь, а он на тебя! Ты вот что, Графиня! Выбрось это из головы! Он женат, между прочим!

Ну надо же — какой блюститель морали и нравственности! Уж кто бы говорил! А насчёт плачей — да. Был период, недолгий, правда, когда я действительно целыми днями рыдала у Мэкки на плече. Из-за Вовчика.

- А ты кто? - спрашиваю, - Поп? Или партком с месткомом?

- Я твой друг. И мне небезразлично, что с тобой происходит!

- Какой слог! - говорю, - Какой пафос!

Мэкки обиделся. На этом разговор и закончился тогда.

* **

... На стене зодиакова денника вдруг, с каким-то чмокающим звуком, появилось ухо. Прямо из стены. Зодиак захрапел и сначала вскинулся в дыбки, а потом резко развернулся и поддал задом, с треском припечатав ухо копытом. За стеной что-то, или кто-то коротко взвыло и ухо исчезло.

- Что это было? - спросила я. Вопрос был риторический.

- Плащ уже успел навербовать себе «шестёрок». - буднично ответил Жан, подходя к деннику, - С ними нам и придётся иметь дело на первых порах. А Плащ имеет обыкновение вступать в дело уже под занавес.

- А они что — всегда так будут появляться? - спросила я, - Ухо в стене. А что следующее? Глаз?

- Возможно. - ответил Жан, - Они неопасны. Просто подглядывают, подслушивают.

- И что им от нас надо?

- Им нужен я.

- А зачем?

- Это долго объяснять.

- А вкратце?

- А вкратце — им нужна Печать. А Печать не найти без Артефакта.

* **

-В чём дело? - спросила Верка не поднимая глаз от вязания.

- Жан встречался со Славкиным шефом. И ещё кое-с-кем.

- Кое-с-кем — это с кем конкретно?

- С одним человеком, который... ладно не важно.

Мэкки понял, что проговорился. Верке этого не следовало говорить. С Веркой вообще не следовало заводить этот разговор. Верка продолжала буравить Мэкки взглядом.

- Так вот. Славкин шеф продолжал стоять на своём — или деньги, или кобыла. Но он не знал главного — кобыла краденая.

- В смысле?

- В прямом! - Мэкки решил идти напролом, раз уж проговорился, то лучше рассказать ту часть правды, которая будет относительно безопасна и бесполезна, - Примерно год назад её украли с одного конезавода под Краснодаром. Переделали документы и перепродали кому-то. А к Славкиному барыге она попала уже через третьи, или четвёртые руки.

Верка фыркнула и снова уткнулась в вязание.

- А мы тут при чём?

- При том, что хозяева эту кобылу искали. И нашли. Но что-то доказать им затруднительно. Хотя у Вальки и клеймо есть, и документы у них на руках. Но с публикой типа этого Славкиного барыги связываться.... Сама понимаешь. Для них только деньги существуют. Знаешь, даже странно — откуда такие люди вдруг взялись... Ведь ещё пару лет назад ничего этого не было...

- Короче — прежние хозяева решили не заморачиваться и кобылу выкрали по-тихому. - закончила за него Верка, продолжая вязать, - И что теперь ты хочешь от меня? От нас? От всех? Что конкретно? Чтобы мы этому барыге денег собрали? А он не много хочет?

- Не заводись. - примирительно сказал Мэкки, - Жан сказал, что попытается разрулить ситуацию.

- Ну вот пускай и разруливает. - фыркнула Верка, - То же мне — партия наш рулевой.

- Жан просил меня встретиться с ним сегодня вечером.

- Ну и встречайся. Мы-то тут при чём?

- Я не могу. Я в Москву уезжаю. Я Конфетку купил.

- Какую ещё конфетку? - переспросила Верка.

- Ту самую. С конезавода. Мне позвонили вчера из Москвы. Сказали, что она уже там, стоит на ипподроме в конюшне. Надо ехать.

Верка отложила вязание и снова воззрилась на Мэкки с детским интересом.

- А как ты её сюда доставишь? Неужели на ней поедешь? И сколько ты ехать будешь?

- Да нет. - успокоил Мэкки, - Я кое-что припас на этот случай. Найму машину. Но у меня к тебе просьба. Встреться с Жаном. Он очень просил. Не хочешь одна — возьми Графиню.

- Ладно. - пробурчала Верка, возвращаясь к вязанию.

- Ну, тогда я пошёл. - обрадовался Мэкки, - А то билетов не достанется.

Верка не ответила. Она пересчитывала петли.

- На своём настоял. - проворчала она, когда Мэкки вышел.

Мекки не сказал самого главного - Славкин шеф теперь выставил новое условие - если ему не вернут деньги, то он просто забирает нашу конюшню. Всю. Вместе с лошадьми и прочим. Мы для него были просто крепостные, или одушевлённые вещи. Что с этим делать и как разрулить ситуацию Мэкки не знал, а значит просто предпочёл не думать.

Я уже совсем было собралась пройтись перед сном, когда позвонила Верка. Она была в своём репертуаре:

- Срочно приезжай! - и ничего больше. Пришлось завязать планы на вечер в чистый платочек и тащиться на конюшню. Потому что Веруня всё равно не отстанет и будет названивать каждые пятнадцать минут.

С Жаном мы приехали одновременно. Верка ждала нас в тренерской, от нечего делать перевешивая с места на место недоуздки.

- А где Мэкки? - спросил Жан.

- Я так понимаю — по дороге в Москву. Если не врёт. - ответила Верка.Жана её ответ удовлетворил, но не совсем. Видимо, он предпочёл бы иметь дело с ним, а не с нами. Но ничего не сказал и только пожал плечами.

- Зачем звал? - поинтересовалась Верка, не скрывая недовольства. Мне тоже не улыбалось сидеть тут на ночь глядя, тем более, что смена была не моя, а утром экзамен и не какой-нибудь, а по ветсану.

- Про кобылу мы уже знаем. - продолжала Верка, всё так же продолжая излучать недовольство, - И если ты собираешься впутывать нас в это дело, то мы против. Меня не волнует, кто там у кого её украл, когда и почему. Сами разбирайтесь.

Жан выслушал Веркины филиппики молча и не перебивая.

- Нет, девчонки. Дело не в кобыле. - сказал наконец он, - Там действительно без вас разберутся. А Мэкки не сказал, когда он вернётся?

- Наверное, дня через два.

Жана ответ удовлетворил.

- Вот что, девчонки. У меня к вам просьба. Нужно помочь в одном деле. То, что Мэкки в Москве — оно и к лучшему. Не хочу его ещё и сюда впутывать. Он и так в мои дела влез дальше некуда. А у меня во дворе, какой-то хмырь похоже самогон гонит. Открыл подпольный цех. Достал, гад. И он, и его подельники. Алкаши всякие с утра до ночи во дворе толкутся, а там дети играют. Надо бы его проучить. Поможете?

- Всего-то? - хором удивились мы с Веркой, - Ладно. Нет проблем.

Самогоноваренная контора помещалась в бывшей бойлерной во дворе. Жан повозился с замком и распахнул тяжёлую, обитую кровельным железом дверь. Картина, представшая нашим глазам, потрясала воображение. Перед нами, переливаясь в свете фонарика хромированными и никелированными деталями тихо гудело некое сооружение, оснащённое манометрами, гидрометрами и ещё какими-то приборами со стрелками. Это был не просто самогонный аппарат, а аппарат-шедевр. Аппарат — произведение инженерного и технического искусства. В каждом кранике, в каждом изгибе труб чувствовалась пытливая мысль изобретателя и полёт творческого воображения. Святые небеса! Матка Боска Ченстоховска, Будда, Кришну и все прочие боги и пророки! И это совершенное творение рук человеческих, этот плод чьей-то гениальной мысли мы должны будем примитивно разрушить до основанья, а затем...

… Из раздумий меня вывела Верка. Она прошла в угол, где выстроились у стены шеренги бутылок с готовой продукцией и принялась методично разбивать их об пол. Я присоединилась и вскоре мы с ней уже стояли посреди огромной самогонной лужи. От сивушного духа замутило в голове и запершило в горле. Я выскочила наружу глотнуть свежего ночного воздуха. Тем временем Жан, ловко орудуя ломиком, превратил шедевр технической мысли в груду металлолома.

- Всё. Уходим.

На прощанье Жан швырнул в самогонную лужу зажжённую спичку. Весёлые синие язычки резво побежали по поверхности.

- Помогите! Постойте!

Мы с Жаном вернулись внутрь. Верка пыталась вытащить наружу мешок с сахаром. Мы с Жаном подхватили её и трофей, в который она вцепилась мёртвой хваткой, и выволокли на улицу.

- Делать тебе нехрен! - сказала я.

* **

Прямо перед собой я увидела невысокого щупленького человечка. На головке у него топорщились жиденькие, похожие на слипшиеся стружки, кудряшки, ниже располагался морщинистый, как у таксы, лобик, слезящиеся, блёкло-голубенькие глазки, носик, красноречиво указывающий на пристрастие его хозяина к горячительным напиткам, под ним топорщились жидкие усишки. Одно ухо у человечка было багрово-фиолетовое и распухшее до невероятных размеров. Одет человечек был в вытянутые на коленях «треники», и прожжённую в нескольких местах болоньевую куртку. Словом — обычный алкаш, которые в изобилии водятся возле каждой рюмочной, или винного отдела в гастрономе.

Сейчас на опохмел начнёт клянчить. - подумала я. Алкаш действительно раскрыл рот и надтрестнутым голоском произнёс:

- Слышь, подруга!

- А ты меня ни с кем не путаешь? Я тебе не подруга.

Я хотела пройти мимо, но пьянчуга уверенно заступил мне дорогу.

- Слышь, подруга. Передай Жану, что с ним встретиться хотят.

Так. Это уже интересно. Я вспомнила увиденную на Обводном сцену бурного разговора Гиви с неким алкашом. Интересно, это тот самый, или не тот. Лица его я тогда не запомнила, да и не рассмотрела толком в сумерках.

- А кто хочет? - спросила я.

- Одни важные люди.

- А конкретнее?

- Меньше знаешь — крепче спишь. Твоё дело — передать Жану, что с ним встретиться хотят. А кто — не твоё дело. Он знать должен.

Ну и хамло трамвайное. А впрочем, - что ещё ожидать от подобных типов? Светских бесед?

- Ладно. Убедил. Передам.

- Ну вот и ладушки. Подкинь на опохмел.

- А не пошёл бы ты!

Алкаш действительно пошёл. А вот интересно — откуда он знает про то, что я знакома с Жаном? Неужели за нами следят? Но кто? И как это всё связано с кражей? И, кстати, что у него с ухом? Гиви как-то связан с таинственным «богатеньким буратино», который по совместительству ещё и Славкин шеф. Шеф купил кобылу, которая оказалась краденая-перекраденная. И прежние хозяева решили вернуть её себе тоже путём кражи. Ничего лучше придумать не могли. После кражи на конюшне появляется этот странный Жан, который вообще кто? И кто помог прежним хозяевам кобылы провернуть кражу? Мэкки? Брррр.... Всё непонятнее и непонятнее. А Гиви скандалил с каким-то алкашом. А если это тот же самый? Предположим, что этот тип, велевший мне передать Жану, что с ним хотят встретиться, - это тот самый с которым ругался Гиви. КТО ТАКОЙ ЖАН? Он хотел встретиться с Мэкки, но когда узнал что тот умотал в Москву за этой Конфеткой своей, явно расстроился. Вряд ли он хотел увидеть Мэкки для того, чтобы вместе с ним разгромить самогоноваренную контору. Короче, ребята, надо припереть Мэкки к стенке, чтобы прояснить, что тут у нас происходит. И какого лешего?!

* **

...- Вы нашли его?

- Да, шеф! Всё, как рассказала подружка Глаза. - ответил Полосатое Тело. Полосатым телом его прозвали потому, что в своё время за что-то исполосовали. А точнее — привязали к батарее на ночь и на спине остались следы от ожогов в виде полос. Ну и плюс — сидел там, где одежда в полосочку.

- Меня не интересует, кто и что вам рассказывал. Где он?

- На какой-то конюшне в пригороде. Их там целая компания.

- Кого? Жанов?

- Нет, шеф! Жан там один. Остальные в комплекте.

-Остряк. - поморщился Плащ.

* * *

Звонок телефона раздался поздно, почти в 11 часов. Я уже почти спала. День выдался тяжёлый, но экзамен — главный в эту сессию, я сдала. Мама постучала в дверь моей комнаты и удалилась, ворча что-то про «сумасшествие какое-то», это были её любимые слова, а я поплелась на кухню, где стоял телефон.

- Графиня, ты не спишь? - раздался в трубке какой-то преувеличенно бодрый голос Мэкки.

- Спю. - честно ответила я, не совсем врубаясь кто это и что ему от меня надо.

- Не спи, замёрзнешь! Я сейчас приеду!

- С ума сошёл?! - сон с меня слетел, - Ты хоть знаешь, сколько времени?!

- Не вздумай спать! А то весь дом перебужу! - угроза прозвучала серьёзнои даже несколько торжественно и я пробудилась окончательно.

Мэкки приехал быстро — видимо, звонил откуда-то из автомата неподалёку. Он сидел верхом на маленькой кругленькой кобылке неопределённой масти — этакая сивка-бурка вещая каурка, с удивительно наглым выражением морды.

- Так ты уже вернулся? - спросила я зевая.

- Знакомься, Графинюшка, это Конфетка. - вместо ответа произнёс Мэкки, - Садись и поехали.

Мэкки привёл с собой и Зодиака.

- Куда ещё? - не поняла я.

- У нас мало времени. По дороге объясню.

Я прыгнула в седло и Мэкки повернул к парку Победы.

- Только не через Парк!

Я живу на Гагарина, рядом с парком Победы. А это место с детства внушает мне суеверный ужас. Я долго не могла понять, что с ним не так, вроде парк, как парк, живописный, пруды, газоны. А у меня там голова кружилась каждый раз и тошнота к горлу подкатывала. Когда меня в детстве туда гулять водили — больше в воспитательных целях, рассказывая о героях войны, я всегда хотела уйти оттуда побыстрее. И только потом, уже когда подросла, я узнала жутковатую легенду этого места. О страшных печах кирпичного завода, где сжигали умерших от голода и погибших от бомб и снарядов во время блокады. О неупокоенных душах и тенях, которые до сих пор бродят между деревьями. Кому и зачем понадобилось стереть даже саму память об этом? Ведь про Пискарёвку и её огромные братские могилы знает весь мир. Кстати, Пискарёвка мне ужас внушает ничуть не меньший. Однажды я оказалась в том районе зимним вечером. Не скажу, чтобы слишком уж поздно было — всего-то часов пять, или шесть вечера, но зимой темнеет рано. Что меня потянуло пойти на кладбище — не знаю, я как загипнотизированная шла на пламя Вечного Огня, как на маяк... Что там произошло со мной я как-нибудь в другой раз расскажу.

Мэкки приподнял руку с по-ковбойски разобранными поводьями и дал шпоры своей Конфетке. Я понеслась следом. Мэкки специально выбирал дворы, газоны и детские площадки, чтобы можно было нестись во весь дух. Мы проскочили дворами до Заставской, вылетели на Московский и оказались у Московских ворот. Здесь Мэкки повернул на Лиговку и мы снова понеслись галопом по бульвару в центре проезжей части, разделяющему полосы движения. Небо приобрело какой-то странный оттенок, стало как будто светлее, хотя на дворе и так была белая ночь, какое-то странное неясное предчувствие охватило меня, но я всё не решалась спросить Мэкки, куда же мы всё-таки едем и зачем? Он заговорил сам, когда мы перешли на рысь у железнодорожного моста и поехали рядом. Мы ехали в сторону центра и площади Восстания.

- Сегодня необыкновенная ночь, Графиня. - сказал Мэкки, - Она бывает лишь раз в году и каждый раз в разное время, её трудно вычислить. Но она всегда выпадает на конец мая-начало июня, на перелом весны и лета. Сегодня как раз такой момент и потому я так торопился из Москвы. Раз в год, в пору Белых Ночей, Город оживает и можно увидеть много такого, чего в обычное время не увидишь. Оно скрыто от глаз. Но это дано не каждому. И не все могут это понять. Даже Верка ничего не могла увидеть в прошлом году.

Я опять посмотрела на небо. Оно опять изменилось. И свет стал каким-то странным, нереальным, все очертания в нём подёрнулись какой-то серебристо-жемчужной дымкой, утратили чёткость, дома стали как будто полупрозрачными. Лиговка была абсолютно пустынна — ни машин, ни людей. Даже цокот копыт звучал как-то глухо. И предчувствие чего-то необычного в душе у меня всё усиливалось. Лошади быстро рысили, настороженно прядая ушами и фыркая. Наконец мы подъехали к Площади Восстания и повернули на Невский. Был самый тёмный, самый глухой час короткой белой ночи. Но сумерки каким-то непостижимым образом светились, словно светился сам воздух. Сложно описать словами то, что я видела. Скорее всего да — светился сам воздух. Или, точнее, дымка, висящая в нём. Впереди смутным видением вставала громада Адмиралтейства. Кораблик на шпиле светился, как маяк, или как звезда. Дома тёмными громадами высились по обе стороны мостовой. И всё та же тишина и безлюдье. По-прежнему не было ни машин, ни людей. Даже на Невском, где толпы гуляющих круглые сутки. Но — никого. Ни прохожих, ни машин, ни рокеров на мотоциклах... Никого! Я почувствовала, как по спине под «косухой» ползёт холодок. Теперь мы ехали шагом. Возле Аничкова моста Зодиак вдруг заартачился, попятился назад, храпя и прижимая уши. Я сдержала его и тут вдруг прямо перед нами я увидела громадного чёрного пса, похожего не то на водолаза, не то на венгерскую овчарку. Длинная густая, чёрная с проседью шерсть свисала прядями. Пёс зарычал, обнажая в оскале огромные белые клыки, но тут же успокоился, дружелюбно махнул хвостом, сделал шаг в сторону и... пропал. Как в воздухе растворился. Хотя я готова была поклясться, что так оно и было. Именно растворился. Лошади спокойно пошли через мост. Мы уже почти переехали через него, когда Зодиак снова забеспокоился, захрапел и кинулся в дыбки. На этот раз я уже с трудом сдержала его. Кто-то громко, тяжко и протяжно вздохнул слева от меня. Я повернула голову. Громадный конь внимательно и устало смотрел на меня из-под густой спутанной чёлки. Рослый мускулистый юноша в коротком плаще устало опирался на его холку. Но постойте! Только что этот конь бешено рвался на дыбы, а юноша изо всех сил пытался его сдержать, повисая на поводу! В этот самый момент впереди, там, где продолжал призывно светиться на шпиле Адмиралтейства кораблик-маячок, что-то вдруг ухнуло, раздался дикий, нечеловеческий вой и всё стихло.

- Быстрее! Опоздаем! - заорал Мэкки, давая шпоры Конфетке и одновременно хватая под уздцы Зодиака.

Мы пронеслись вперёд и влетели в скверик перед Александрийским театром. Здесь Мэкки резко осадил Конфетку.

- Ну всё. Больше мы ничего не увидим. Слезай, Графиня. А лошади пусть отдохнут.

Мы спешились и присели на одну из лавочек, лошадей привязали тут же.

- И что это было? - спросила я, - Что это так заорало?

- Рассказывай, что ты видела. - вместо ответа приказал Мэкки.

- Нууу... - неуверенно начала я, - Я видела пса. Возле Аничкова моста. И кони на мосту. Они стояли не так. Вернее — один конь.

- И всё? А впрочем, - о чём это я?! Для первого раза ты видела достаточно! Я видел, как пса схватило нечто... серое... Нам всем грозит опасность. Вот Жан мог бы многое рассказать. Он видит куда больше. Для него Город — открытая книга. Это здесь его просто убили. А на самом деле — помучиться ему пришлось на всю катушку.

В ту ночь нам была дана возможность заглянуть в будущее и узнать нашу дальнейшую судьбу.

Возвращались мы когда было уже совсем светло и ничего необычного вокруг не ощущалось и не наблюдалось. По Невскому группками шли загулявшиеся туристы и влюблённые парочки — спешили домой, или в гостиницы, отсыпаться, проезжали редкие ещё машины. Было уже так поздно, что уже даже рано.

- Город беззащитен. - говорил Мэкки, - Он пережил не одно бедствие, но всегда оставался жив и всегда оставался собой. Но сейчас ему грозит особенно сильная опасность. Он может либо исчезнуть вообще, либо превратиться просто в точку на карте бывшего Союза. Этот Город имеет свою душу. И он притягивает к себе всё либо очень хорошее, либо очень плохое. Здесь всё доходит до крайности. До предела.

* * *

Город спит. Не тревожит никто.

Только тень бродит здесь.

Только тень...

Не буди, не зови никого.

Будет день, ты уйдёшь,

будет день...

И давно уже надо пропасть.

Унести свою боль,

Унести...

И так хочется душу свою

Увести и спасти по пути.

Ночь темна и не слышно шагов.

Одинокую грусть уводя.

Ты не хочешь, чтоб видел бы кто

Этой тёмною ночью тебя.

До рассвета уйди и забудь,

Что когда-то здесь жил и любил!

Только б ночь

Хоть чуть-чуть затянуть...

Нету сил ведь уйти!

Нету сил...

(стихи М. Гуминенко)

Жан отложил гитару.

- Как поездка в Москву? - спросил он Мэкки.

-Удачно. Спасибо. А у тебя как?

- А у меня воз и ныне там. Единственное, что мне удалось выяснить, что какое-то время эта вещица была в запасниках Кунсткамеры. Но пропала во время революции то ли в 1917, то ли годом позже. Но тогда многие музеи в Городе подверглись кражам. И многие артефакты из них пропали бесследно. В Европе у меня хотя бы имелась возможность работать с такими конторами, как Дома аукционов. Здесь такой возможности нет. Одна надежда, что с новой властью всё изменится.

- Ты думаешь, что эта вещичка уплыла за границу?

- Не думаю. В Европе я бы её давно нашёл. Она здесь. Её могли вывезти из Города, но не за пределы страны.

Жан перебрал струны гитары и заиграл снова.

- Мне нужна ищейка. - сказал он через некоторое время, - У тебя есть кто-то на примете?

Мэкки задумался.

- У нас на конюшне только Несси и Гриф, а они вряд ли сгодятся. А кто-то из моих знакомых... нет. У всех какие-то пустолайки декоративные.

- Да я не про собак! Ты не понял! Мне нужен человек, у которого есть способности чувствовать такие предметы! Их энергетику! В Европе у меня была женщина, с которой мы работали. Но она погибла при довольно странных обстоятельствах. Кстати, женщины в этом плане лучше мужчин. Они более чувствительны. Так вот. Мне нужен помощник здесь. Лучше женщина, или девушка, которая может чувствовать артефакты. Сможешь такую найти?

Мэкки опять задумался. В этот момент я и пришла. Точнее — мы — я, Ланка и увязавшийся за нами Ярик. Этот последний нас теперь буквально «пас», как бы мы не вздумали бежать, не выплатив его драгоценному шефу всю сумму до копеечки. Я, конечно, поведала Ярику всё, что узнала про их кобылу, но на него это впечатления не произвело. Вердикт остался тот же — или деньги — желательно в баксах, или лошадь. Полученные ранее записки их тоже не впечатлили. Эту публику, как я поняла уже очень скоро, могла остановить только пуля. Славкиного шефа она и остановила году, этак в девяносто пятом и на Северном кладбище до сих пор стоит ему помпезный памятник в полный рост, хотя сама могила уже давно заросла травой и кустарником. А Ярик пережил его почти на двадцать лет и сгинул в котле под Дебальцево. И от него даже могилы не осталось.

Ярик отодвинул Мэкки и прошлёпал в комнату не разуваясь и не здороваясь. На диване в комнате сидел Жан с гитарой. Некоторое время Ярик рассматривал его, словно пытался прощупать, потом сел чуть в стороне, но руки не подал. Некоторое время они фехтовались глазами и я кожей чувствовала повисшее в комнате напряжение. Ярик сдался первым. Они ушли куда-то, не то на кухню, не то в соседнюю комнату и закрыли за собой дверь. Разговора их я не слышала, но Ярик больше в комнату не возвращался, видимо, ушёл сразу после разговора.

* * *

Ухо страдал ревматизмом, гнёздной плешивостью, циррозом печени и похмельем. Он стоял перед Плащом изо всех сил стараясь не упасть и не блевануть прямо тут же.

- Ты смотри у меня! Вещал Плащ, морщась от источаемого Ухом перегарного выхлопа, - Я где нормальный, а где и беспощаден! Я предупреждал?!

Ухо тупо молчал и трясся с похмелья. Плащ обвёл взглядом комнату, больше похожую на склад ненужных вещей, или берлогу. По углам громоздились пустые бутылки, жестянки из-под дешёвых консервов, набитые скукоженными «бычками», какие-то пакеты, тряпки, обувь. Шторы на окне и постели ужасали своей нечистотой. Воняло чем-то кислым, помоечным.

- Хоть бы прибрали... - пробормотал Плащ и понял, что сказал глупость. Прибирать обитатели этого вигвама ничего не стали бы по определению. Ухо рыгнул и сплюнул на пол. Плащ спрятал нос в воротник от вони.

- Я понимаю, можно выпить рюмку, ну две. Ну литр. - пробурчал Плащ, - Но зачем так напиваться?!

- Меня лошадь лягнула! - плаксиво ответил Ухо и судорожно сглотнул — слова вызывали мучительные рвотные позывы.

- И что? - брезгливо поморщился Плащ.

- Лечился. Внутрь.

Терпение у Плаща лопнуло и он от души врезал своему «шестёрке» в челюсть. Ухо отлетел к стене и с грохотом там опал на кучу какого-то хлама.

- Кретин! Ему велели глаз не спускать! Нет! Что у меня за люди! С кем работать приходится!

- Глаз не спускать Вы Глазу велели! - осмелился подать голос Ухо и тут же получил пинка по роже.

- Заткнись, урод! Или я тебя сейчас буду зверствовать! - завизжал Плащ, - Вон с глаз моих! И чтоб завтра ни в одном глазу!

Ухо стал подниматься, скуля, но получалось у него это плохо. Плащ плюнул и вышел сам. Находиться в этом бедламе у него уже сил не было.

Козлы! - думал он, спускаясь по лестнице, - Уроды! Чёрт знает что! Один пьёт как сапожник, второй ни одной юбки не пропускает! Про третьего я вообще молчу! А делать дело опять мне...

* * *

- Внизу ошивается какая-то неприятная личность. - сказала я, - У парадной. Ярик клянётся и божится, что это не их шестёрки. Правда, Ярик?

Ярик молча кивнул. Жан встал и подошёл к окну, выглянул из-за занавески, как герой шпионского фильма.

- Это Плащ. - буднично сказал он, словно речь шла об опостылевшем соседе.

- И что ему надо? Может — перетрём тему? - поинтересовался Ярик. Жан только хмыкнул.

- Это орешек не по вашим зубам. - Жан отошёл от окна, но на диван не сел, а опустился в кресло напротив, - Я его знаю. Мне уже приходилось с ним сталкиваться.

- Где?

- В предпоследнем сне.

- Это как? - не понял Ярик.

- Никому из нас не дано знать, когда придёт наш последний сон. Он же вечный. - ответил Жан, слегка ухмыляясь уголком губ, - Так что проснувшись поутру смело считайте этот сон предпоследним.

- Не мрачновато? - спросили мы хором, но Жан не удостоил вопрос ответа. Он протянул руку и взял с дивана гитару.

- Кстати, насчёт неприятных типов. - вспомнила я, - Я тут тоже имела сомнительную честь беседовать с неким субпассионарием пару дней назад.

- А кто такой субпассионарий? - сразу же прицепился ко мне Ярик.

- Книжки надо читать. - ответила я.

- И с кем же ты беседовала? - спросил Мэкки.

Жан ответил вместо меня.

- Это Ухо. - сказал он таким тоном, словно успокаивал напуганного ребёнка, - Он, в общем-то неопасен. Обычный алкаш. Значит, говоришь, встретиться? Наверное, я что-то плохо им объяснил в прошлый раз. Ладно.

Он вышел, а на стене кухни в которой мы сидели вдруг возник огромный глаз. Верка плеснула на него мыльной водой. Глаз замылился.

А тем временем...

Глаз шёл на рандеву. Только это могло выгнать его в такое неурочное время из дома, да ещё и в такую жару. Город буквально плавился от жары. Остро и резко шибала в нос сложная смесь запаха разогретого асфальта, выхлопных газов и кислой вони переполненных помоек.

Глаз был личность легендарная во всех отношениях, но слава его была весьма специфическая. Он был бабник. Секс был смыслом его жизни. Его знали все городские шлюхи и не только. Но профессиональные жрицы любви Глаза не любили. По одной простой причине — Глаз имел обыкновение не платить за оказанные интим-услуги, а способов удрать не заплатив у него было множество. Шлюхи время от времени жаловались на него своим «котам»-сутенёрам, те Глаза ловили, поколачивали, угрожая «всё отрезать», но Глаза это не останавливало. Правда, последняя стычка с разъярёнными шлюхами и их работодателями имела для Глаза последствия весьма серьёзные — он действительно едва не лишился своих мужских причиндалов. На какое-то время это его несколько охладило, но не остановило. И Глаз решил переключиться на «порядочных». И завёл любовницу. То, что она была замужем — его ничуть не волновало. Знакомы они были ещё до её замужества. «Любовница» звучало респектабельно и волнующе одновременно. И это приближало Глаза к «приличному обществу» из коего его в своё время попёрли. Было, правда, во всём этом одно маленькое неудобство — на свидания приходилось ездить почти через половину города. Потому как тащить свою пассию в вонючую берлогу в коммуналке на Обводном, которую он делил с Ухом и Полосатым Телом, Глаз, понятное дело, не мог. Подруга его была миниатюрная блондинка, прекрасная в свои двадцать с хвостиком. Работала она где-то на «Скороходе», но работу свою от души ненавидела и страстно мечтала о «красивой жизни», которую ей никто, включая молодого и законного мужа, обеспечить не мог. А вокруг «наваривалось бабло», возникали из ниоткуда бешеные состояния и катались на пожилых иномарках скоробогачи в новеньких спортивных костюмах. Жизнь вокруг менялась настолько стремительно, что уследить за ней было невозможно. Всё в одночасье смешалось, перевернулось с ног на голову и забурлило, по чьему-то меткому выражению, как вода в унитазе.

Глаз в этой круговерти своей подруге ничего не обещал, она сама придумала себе, что он даст ей всё, о чём она мечтала — деньги, красивую жизнь и луну с неба в придачу и сама искренне в это верила.

* * *

- Девушка, у Вас всё в порядке?

Надо мной склонялся рослый блондин в кожаной куртке.

- Да вроде как всё... - ответила я, поднимаясь, - Ой, чёрт!

Он подал мне безукоризненно чистый белоснежный носовой платок и я приложила его к разбитой губе.

- Вы их запомнили? - спросил блондин, внимательно разглядывая меня, - Сможете опознать и описать?

Я тоже посмотрела на него и подумала, что где-то этого красавчика с мужественным плакатным лицом уже видела. Но на всякий случай спросила:

- А Вы кто? Вы из милиции что ли?

- Совершенно верно! Капитан Пронин! Уголовный розыск!

Он предъявил удостоверение. Замечательно! Вот только милиции нам для полного счастья не хватало! А впрочем — может попросить его о помощи? Вот ещё! Глупости! - одёрнула я себя. А интересно — он тоже следит здесь, как мы, или просто погулять вышел? Живёт здесь неподалёку, например. Глупости, конечно. А хоть бы и следит. Даже если этот Пронин и «стриг поляну», то делал он это куда профессиональнее нас с Ланкой. А, кстати, где Ланка? И точно — Ланка исчезла. Сбежала? Хорошо, коли так. А если попала к этим? Не дай боже!

Ланка обнаружилась в ближайшей телефонной будке, откуда она пыталась вызвать милицию, но это было затруднительно — аппарат был сломан.

- Не надо милиции. - сказала я, - Она уже тут.

- А что вы тут делали? - поинтересовался Пронин.

- Гуляли. - ответила Ланка.

- Так я вам и поверил. - скептически ответил Пронин, - Вот что, отделение тут рядом, на Обводном. Пройдёмте.

- Это ещё зачем? - ощетинилась Ланка.

- Протокол составим. Побои снимем. Фоторобот опять же. Вы же их запомнили?

Вопрос звучал скорее как утверждение. И отделение здесь действительно поблизости — на Обводном, почти рядом с автовокзалом.

- Смутно. - ответила я, - Некогда нам было в ихние рожи всматриваться.

- Пройдёмте. - решительно сказал Пронин. И мы прошли. Сказать стражам порядка, конечно, мы могли немного. Да, я почти не запомнила тех, кто на нас напал. И мысленно возблагодарила Михмата за то, что учил нас драться. В армии Михмат был десантником и до сих пор хранил тельник и берет, купался в фонтанах на День ВДВ и не растерял навыки рукопашного. Вот благодаря его урокам нам, точнее мне — и удалось отбиться. Иначе последствия были бы куда более плачевными. А вообще — менты были правы — шпиёны мы хреновы.

- Ого! Здорово они тебя! - сказала добрая подруга, когда мы вышли в тёплые сиреневые сумерки.

- Да я им тоже неплохо врезала! - бодро ответила я, - А ты-то куда умотала? Тоже мне — подруга! Вдвоём мы им бы ещё больше наваляли!

Ланка моего энтузиазма не разделила. Мы перешли Обводный и бодро зашагали по Лиговке в сторону площади Восстания. Я запоздало пожалела, что втянула в эту историю Ланку. Надо было бы Мэкки высвистать, но она сама напросилась. Вот и потащились мы пошпионить на Лиговку. Точнее — угол Лиговки и Обводного.

* * *

Мы уже собрались в поля, когда к Вовчику нагрянула жена и с ходу принялась выяснять отношения. Сначала они препирались в проходе, потом ушли в тренерскую. Стало ясно, что это надолго и мы уехали без них.

Погода испортилась, день был серый, прохладный. Мы неспешно ехали по сильно запущенной аллее Нижнего парка.

Сегодня Ланка притащила откуда-то подперсье, или нагрудник для седла. Роскошное такое, с бляхами медными. И сказала, что это мне.

- Откуда? - слегка опешила я.

- Свежеуворованное. - ответила она.

- И что ты за него хочешь?

- Мундштук хромированный.

Мундштук у меня был — Мэкки притащил откуда-то и Ланка явно на него нацелилась. Пришлось отдать. Только вот что мне делать с этой вещью, с подперсьем, сиречь? Подперсье, или нагрудный ремень крепится к седлу, чтобы уравновесить нагрузку на спину лошади и чтобы седло не съезжало назад. Только зачем оно мне? К моему строевику, сильно потрёпанному, «с биографией» и со стременами, обмотанными синей изолентой, его не прицепишь. Разве что к дамскому. А вот его лучше действительно с подперсьем, как Мэкки сказал. На дамском седле я в тот день и поехала. Мэкки крутился рядом на своей Конфетке и изощрялся в острословии. Зодиаку хотелось познакомиться с Конфеткой поближе и он то и дело пытался «забить» на дисциплину. Верка с Ланкой незаметно учесали вперёд.

Вовчик хмуро смотрел перед собой. Жена что-то говорила, но он её не слушал. Голос её был неприятен. Он вонзался в уши, в мозг, завывая как дрель.

- Да пошла ты! - заорал Вовчик, доведённый до белого каления. В последнее время ссорились они частенько и с её подачи. Что происходит — Вовка понять не мог. Просто в его семейной жизни в какой-то момент всё разладилось. Всё стало не так, как было ещё совсем недавно. Но что происходит — он понять не мог.

Жена развернулась и вышла с видом оскорблённого достоинства. Он подождал, пока затихнут её шаги и вышел. Остальная смена уже уехала, настроение было испорчено безвозвратно, но чтобы что-то сделать и как-то развеяться, он вывел Миранду и поехал в парк.

Он ехал шагом и думал, почему так происходит. Почему и в какой момент вдруг их отношения испортились? Почему вдруг она стала требовать какие-то деньги? Хотя сначала ни о чём таком речи не было. Вовку она сразу после свадьбы одела как денди. Куртку ему купила из искусственной кожи, но выглядит как настоящая, кроссовки, спортивный костюм. Кооперативщики стали из-за границы вещи возить настоящие, не это тряпьё советское. Принарядиться Вовка любил. Любил быть в центре внимания. Женского. И чтобы девушки были не какие-нибудь там «серые мышки», а настоящие попсовые. Чтоб красиво одевались и не голодранки были, с деньгами.

- Ты богатенькую, Вовка, бери! - говорила ему мать, - С бедной никакой жизни не будет!

Отец кивал согласно, поддакивал.

- Городские они такие — погуляют и всё.

Жену следовало искать «справную» - богатую и чтоб не гуляла. Такую, Вовка, кажется нашёл. Только вот характера её никак не учёл. А характер оказался не сахар. А поначалу всё хорошо было...

Он ехал шагом вдоль берега залива. Ребят он не нашёл, а вместо этого выехал к какому-то запущенному дворцу, выкрашенному в линяло-красный цвет. Дворец окружал местами покосившийся строительный забор. Людей не было и Вовка неспешно ехал себе шагом вдоль залива. Из дыры в заборе вылез какой-то человек, оглянулся быстро и пошёл навстречу Вовке. Поравнявшись, что-то тихо спросил.

-Шо? - не расслышал Вовка и нагнулся. Незнакомец схватил его лошадь под уздцы, в этот момент кто-то запрыгнул сзади на круп Миранды, ухватил Вовчика за шкирку и попытался стащить с седла. Вовка ударил его локтем не глядя, рванул повод и дал кобыле шпоры. Тот, сзади ненадолго отпустил Вовкин ворот, Вовка поднял кобылу на дыбы и рванул вперёд во весь опор. Сзади раздались матюки, но он их уже не слушал. Остановился он только проскакав примерно километр.

И что это было?

Хулиганы какие-то. - решил Вовчик.

* * *

А поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Мэкки, изо всех сил стараясь повернуться в профиль.

- Графиня, у тебя умыться можно? - спросил он, вваливаясь в прихожую и плюхаясь на полку для обуви под вешалкой. Я сняла с него шляпу и воззрилась на то, что было его лицом. Посмотреть там было на что — сплошной синяк и запёкшаяся корка крови. Правый глаз заплыл от удара, губы распухли как оладьи и сочились кровью.

Левша. - машинально подумала я.

- Это кто тебя так? - спросила я.

- Это делается так. - прошамкал Мэкки, - Хватают тебя двое сзади за руки и с размаху шмякают об стену. Дальше двое держат, а двое бьют. По спине и ниже. Ойййй...

Тут он начал оседать на пол и я еле успела подхватить его. Мэкки был тяжёлый, да и одежда у него была вся в грязи. Тут на шум в прихожую вылезли мои предки и начался шум.

- Скорую надо! - кудахтала мама, - И милицию!

- Чем били? - деловито осведомился отец. Его-то какое дело?

- Моей же тросточкой. - прокряхтел Мэкки.

Мы все вместе стащили с Мэкки изодранную рубаху и дружно ахнули: спина у него была сплошной кровоподтёк. Мама умчалась вызывать скорую с милицией, Мэкки слабо пытался протестовать, но отец быстро заткнул его.

- Тебе могли рёбра переломать и лёгкие отбить!

- И позвоночник повредить! - подхватила вернувшаяся в прихожую мама, - С такими вещами не шутят!

- Не надо ничего! Не надо милиции! Не надо скорой! - вяло протестовал Мэкки, но его не слушали.

- Ты где был? - спросила я, когда шум и вопли моих родителей малость поутихли.

- Где был, там нет. - ответил боевой друг, - Теперь уже всё равно. Я у тебя заночую?

- Да глупости! В больнице ты заночуешь! - безапелляционно заявила моя мама.

В ожидании приезда скорой с милицией я натёрла спину Мэкки перекисью водорода и намазала зелёнкой. Мэкки перенёс всё это стоически. Врачам приехавшей скорой он заявил, что никуда не поедет, а милиционерам, что никакого заявления писать не будет, но его всё равно запихнули в карету и увезли.

- Ну у тебя и друзья! - хором сказали домашние, когда все уехали.

- Друзья как друзья. - ответила я им, - Не хуже и не лучше других. А от таких случаев никто не застрахован. Сейчас людей среди бела дня грабят.

На этом разговор и закончился, но я видела, что предки мне не верят и что-то заподозрили.Я поняла тогда только то, что в нашей истории появились новые действующие лица — Плащ и Ухо. Кто они такие, каким боком сюда затесались, какое отношение имеют к краже кобылы и что им нужно от Жана, да и от нас тоже?

* * *

- А послушай, Жан! - сказала Верка.

- Слушаю. - ответил Жан.

- А не съездить ли тебе в Москву?

- Зачем? - спросил Жан

- Ну, посмотреть, нет ли там чего-нибудь... Интересного.

- Это кобылы, что ли?

- Ну, допустим, кобылы. - слегка разочарованно ответила Верка.

- Еду.

Кобылу нашёл Мэкки, когда ездил в Москву за своей Конфеткой. Она стояла на Московском ипподроме. Там же обнаружились и настоящие хозяева. Состоялся разговор, в ходе которого были расставлены точки над i, над ё и вообще. Оставалось совсем ерунда: переговорить со Славкиным шефом. А тот продолжал стоять на своём: или кобыла, или деньги. И его совершенно не волновало, что кобыла краденая. Его вообще в этой жизни кроме денег ничего не интересовало. После разговора с этим барыгой Жан убыл в Москву. А пока он ездил, как раз Мэкки избили.

Я долго брела по какой-то пыльной дороге, выложенной и бетонных плит. Плиты были похожи на уложенные в два ряда гигантские костяшки домино. Дорога-домино. Плиты уже начали крошиться и сквозь дыры и трещины пробивалась трава. Нереальная тишина окружала меня. Такая тишина бывает только во сне. Вокруг расстилалась какая-то пустынная не то степь, не то просто пустошь до самого горизонта. Серое небо и какое-то неопределённое время года. То ли весна, то ли осень. На мне была какая-то нелепая длинная юбка из красной шотландки в синюю и зелёную клетку, какой-то потёртый свитерок и почему-то драный платок из серого козьего пуха, накинутый на плечи. Платок был явно из моего детства. Мама кутала меня в него, когда я болела.

Дорога привела меня прямиком на лётное поле какого-то заброшенного аэродрома. Асфальт на взлётной полосе тоже потрескался и сквозь него пробивались уже даже не трава, а молодые кусты и деревца.

В самом здании аэропорта огромные, во всю стену окна, были выбиты, двери сорваны с петель и валялись рядом на земле. Я вошла внутрь. Там царили всё те же грязь и запустение. Пыльные осколки стекла валялись на щербатом потрескавшемся полу. И тут я заметила, что зал ожидания полон народу. Люди сидели в креслах и прямо на полу, стояли вдоль стен, они были повсюду.

- Что вы тут делаете? - спросила я. Но мне никто не ответил и я поняла, что это всё манекены. Они все были грязные, в пыли и паутине, видимо, притащили их сюда уже очень давно. И здесь были все: и Михмат, и Мэкки с Веркой, и Катя, и парни, и Ланка и даже какие-то типы из Эльфийского Садика, которых я не помнила как звать. И мальчик-моя-первая-школьная-любовь-который-меня-отверг...

- Почему они все здесь?

- А где нам быть?

Картина неуловимо менялась, я всё ещё была в зале ожидания, но он уже был какой-то другой, хотя и не менее запущенный и загаженный. Только вдруг исчезли куда-то кресла с манекенами. Стены оказались выложены кафелем, местами побитым и отколотым, а вдоль стен вдруг появились разбитые витрины-холодильники, как в магазине. И откуда-то вышел Жан.

- Здесь Портал. - буднично сказал он.

И я проснулась.

* * *

Подходя к конюшне, я ещё издали увидела, что на нашем заднем дворе открыты ворота и внутри стоит коневозка. Коневозка оказалась не наша, сквозь которую звёзды видно, а шикарная, импортная, серебристая, с кондиционером.

Вот ведь! Буржуи проклятые! Даже о животных заботятся как о людях! А у нас...

Номера были не наши, не питерские. Интересно. Кого это принесло?

В тренерской Катерина беседовала с каким-то незнакомым мужиком южного типа. Судя по тому, как она перед ним расстилалась, гость это был важный и неожиданный. Мужику было на вид лет сорок-сорок пять, рослый, коренастый, с ёжиком коротко стриженых полуседых волос. Про такие говорят «соль с перцем» и с такой же щетиной на лице. В руке незнакомец вертел самую настоящую казацкую нагайку. Да и выговор у него был соответствующий.

- А, вот она! - обрадованно воскликнула Катя, указывая на меня, - Ты не знаешь, случайно, где Сергей? Дома у него никто трубку не берёт.

- Сергей? - я не сразу сообразила, что она Мэкки имела в виду, - А он в больнице. Его избили. Не знаю почему, он не говорил.

- Аах! - Катя так и застыла с открытым ртом, а незнакомец с нагайкой воззрился на меня с живейшим интересом.

Тут дверь открылась и вошёл ещё один визитёр — точная копия первого, но помоложе и постройнее.

- Позвольте представиться. - спохватился тот, кто постарше, - Захар Степанович. Это мой сын, Рэм. Мы друзья Сергея. А Вы не скажете, в какую больницу его увезли?

- Понятия не имею! - говорю.

Были они не то обукраинившиеся мадьяры, не то обрусевшие цыгане и жили в где-то в Ростовской области, там же, где Мэкки с Веркой на конезаводе работали. Захар Степанович был там начконом.

- Мы в любом случае у вас на несколько дней задержимся. - сказал он, - У нас дела здесь есть.

Вообще-то, могла бы, балда, выяснить у врачей, куда Мэкки повезли! - подумала я.

И тут дверь в тренерскую опять открылась и вошёл Мэкки собственной персоной. Вид у него был — обнять и плакать, как одна моя знакомая выражается.

- О! А ты откуда? - хором спросили мы с Катериной.

- Оттуда! - коротко ответствовал Мэкки, - Что? Не ждали? А вот он я, цветов не надо!

- Но тебя же в больницу отправили! - сказала Катерина.

Мэкки посмотрел на неё, как смотрят на человека, сморозившего несусветную глупость.

- Ну ты и идиот. - сказала я.

- Нееее, Графиня! Я не идиот.

Тут он, наконец, заметил наших гостей и кинулся к ним обниматься, но когда Захар Степанович попытался обнять его в ответ, охнул и заскрипел зубами. Захар Степанович не на шутку встревожился.

- Всё в порядке. - поспешно успокоил всех Мэкки, - Пара синяков. Но неприятно.

- Правда? - усомнился тот.

Мэкки поспешно закивал, как китайский болванчик.

- Вот что, Графиня! - сказал он, продолжая кивать, - Вы с Катей погуляйте где-нибудь, у нас мужской разговор!

Я сняла со стены ключ от амуничника и вышла. Мужской разговор у них. Да и фиг с ними! Взяла в амуничнике дамское седло, подседлала Зодиака и выехала в парк. В Нижний парк я не поехала, осталась в Верхнем, направив Зодиака к пруду. По мостику перебралась на остров. Там, в дальнем его конце, у самой воды стоял Жан. Вот кого не ожидала здесь увидеть. Жан был босиком и голый по пояс. Рубашка его висела на ветке, кроссовки стояли тут же под деревом.

-Привет. - просто сказал он мне.

- Ты что, искупаться решил? - спросила я, - Не советую.

- Это почему?

- В этой грязной луже даже лягушки не живут.

Я рассматривала Жана с большим интересом. А посмотреть действительно было на что. Сложен он был как греческий бог. Только вот шрам... Он тянулся наискосок от левого плеча, через грудь и живот к правому боку и пропадал за поясом джинсов. Жан перехватил мой взгляд, но не смутился, просто взял с ветки рубашку и надел.

- Кто это там приехал? - спросил он.

- Не знаю. Какие-то знакомые Мэкки. Ты, кстати, в курсе, что его избили? Жан, кто ты такой и что тебе от нас надо? Сначала я думала, что ты частный детектив и тебя нанял этот богатей, чтобы ты украденную кобылу нашёл. Ты действительно вроде как принялся её искать.

- Я её и нашёл. Точнее — прежних её хозяев, которые решили не заморачиваться с милицией и потихонечку увели её сами. А что с Мэкки? Что-то серьёзное?

- Его в больницу увезли. Вчера. А сегодня он уже оттуда удрал.

- И где он?

- Здесь. На конюшне. У них там мужской разговор, видите ли.

- А! Вот как! Ну, тогда пойду и я поговорю. Раз мужской.

Жан надел кроссовки и потопал в сторону конюшни. А я отправилась ездить в парк.

Мэкки разыскал меня минут через пятнадцать-двадцать.

- Надо съездить в одно место. - без предисловий заявил он, - Ставь Зодиака и поехали.

- Это куда ещё?

- Туда, где меня вчера избили. И где на вас напали. Я ведь туда ездил. Я там потерял кое-что.

- Что?

- Вещь одну.

- Думаешь, найдёшь?

- Не знаю. Ставь Зодиака и поехали. Электричка через двадцать минут.

В вагоне Мэкки стал коленями на сидение и упёрся локтями в спинку.

- Я сидеть не могу. - пояснил он, - У меня вся задница отбита! Бедная моя тросточка, её, наверное, вдрызг измочалили!

- У тебя задница бетонная?

- Так меня и по спине били!

- Ты что — за тросточкой поехал? - изумилась я, - Ну ты и чудак!

- Чую, Графиня, у меня их теперь целая куча будет! Целый табун тросточек.

- Скорее уж — счётные палочки. Каждая палочка — удар.

Двор, где происходили обе стычки, был на противоположном берегу Обводного, как раз напротив того дома, где я видела Гиви и этого алкаша и возле которого мы с Ланкой вели нашу неудачную слежку. Двор был грязен и захламлен. В углу его раскинулась грандиознейшая помойка, которую не вывозили этак месяц. Возле одной из стен Мэкки опустился на колени на мокрый после недавнего дождя асфальт и принялся ползать по нему, не обращая внимания на грязь.

- Во! Нашёл! - радостно изрёк он наконец. В руке у него была щепка.

- Это от моей тросточки!

Он продолжил поиски и вскоре нашёл ещё одну щепку. Похоже, этот псих действительно решил свою тросточку по частям собрать. Потом он нашёл ещё пару щепок и помятое латунное кольцо. Больше ничего не нашлось и Мэкки принялся изучать стену в большую лупу. Ну прям Шерлок Холмс, чтоб его!

- Вот! - ещё более торжественно, прямо-таки ликующе, изрёк он, - Моя кровь и волосы!

- И что? Заявлять будешь? Тут рядом, между прочим, отделение.

- Да знаю. Не-а, не буду! Улик маловато!

- У тебя вся спина — сплошная улика. А тросточка где? Неужели, её всю измочалили?

- В Обводный, наверное, выкинули. Теперь её только с водолазами искать.

- И какого чёрта рытого мы сюда тащились? Может, всё-таки вызовем милицию? Отделение недалеко. В конце концов, нападений было два, нам с Ланкой помог один из ментов, так что...

- Ну вот ещё! Эти слоны тут натопчут только и последние следы уничтожат! А впрочем... Лучше Михмата вызвать. Если у него время есть нашей ерундой заниматься.

И тут мне стало стыдно. Ведь получается, что Мэкки избили из-за нас с Ланкой! Я ещё попыталась немного поубеждать Мэкки дойти до отделения милиции, но тот упёрся — звони Михмату и всё тут.

Время у Михмата нашлось и приехал он быстро. Мы ждали его возле телефонной будки на Лиговке, откуда и звонили.

- Достукались, дятлы? - хмуро спросил он, выслушав наш рассказ, - Не лезли бы вы в это дело.

- Поздно. - ответил Мэкки, - И, кстати, я тут вспомнил, где видел этого кавказца, ну, Гиви. На Пятигорском ипподроме. Я там одно время жокеем работал. А он там ошивался. Ставки через подставных лиц, заказные заезды и прочее тому подобное. Однажды он меня попросил "попридержать лошадку" во время заезда. Дело в том, что лошадь, на которой я ехал, считалась одним из фаворитов скачки, а против неё кто-то очень по-крупному "зарядил". Ну, поставил крупную сумму на её соперника. И меня попросили "слить" заезд.

- И что? - спросила я.

- А я этого не сделал. И пришёл первым. А после скачек меня уже ждали. Меня Главраспоип спас.

-Кто? - переспросил Михмат.

- Главный Распорядитель ипподрома. Выслал вслед за мной двоих своих ребят. Вобщем, спугнули их. Но после этого мне посоветовали уехать. А теперь, значит, он тут объявился. Да ещё и в компании этих.

- Только этого мне не хватало. - как-то обречённо вздохнул Михмат и я вдруг подумала, что он знает что-то, чего не знаю я, точнее — что они все от меня скрывают. И мне стало неприятно. Какого чёрта, в конце концов?! Мы же вроде как команда! Или нет? Или как в детстве - «девчонок не берём!»? И Мэкки решил вписаться, чтобы мы с Ланкой не лезли...

- Слушайте! - не выдержала я, - Что происходит?! Такое впечатление, что от меня что-то скрывают и за дурочку держат! Что за нафиг? Кража эта непонятная, личности какие-то тёмные, разговоры за спиной. Какого чёрта?! Только я не дурочка и всё прекрасно вижу. Что вы все скрываете? Кто такой Жан? Что ему надо и что он тут делает? Кто тебя избил? Эти? Я знаю, что один из них живёт вон в том доме напротив. На том берегу канала. Я его видела. И он же сказал мне, что какой-то бандюган с кликухой Плащ хочет Жана видеть. Жан ещё какую-то лабуду гнал про то, что с этим Плащом он во сне встречался. Что происходит? Кстати, выходит, что Мэкки избили и из-за нас с Ланкой. Он сам захотел проследить тут.

- Успокойся, Графиня. - как-то устало сказал Михмат, - То, что происходит — слишком долго рассказывать. Думаю, Мэкки сам тебе всё расскажет.

- Ага! Расскажет он! Как же! Хотел бы — давно бы рассказал! В конце-концов, раз уж вписался ты за нас, так уж рассказывай! - повернулась я к Мэкки.

- Расскажу, расскажу! Только для начала на конюшню вернёмся.

- Зачем? - не поняла я.

- У меня смена сегодня.

- Ты точно псих! - хором сказали мы с Михматом, - Езжай домой! Ты себя в зеркало видел? На тебе лица нет!

- Лица нет. - согласился Мэкки, - Одни синяки. Так что есть рожа.

- Остряк-самоучка.

- Поехали, Графиня! Времени мало!

- Давайте я вас хоть до вокзала довезу. - предложил Михмат, - Я на машине.

На конюшне оказалось, что эти двое привезли к нам новых лошадей! Вот это номер!

- На передержку. - важно изрёк Мэкки.

Тем временем наши были уже почти все в сборе. У Мэкки окончательно крышу сорвало. Он носился по проходу, раздавая сотни разных, зачастую противоречивых, указаний, внося сумятицу и хаос в наши и без того не сильно стройные ряды.

- Так! Графиня! Никаких Зодиаков! Ты едешь на новой лошади! Потому как никому, кроме тебя я её доверить не могу! На Зодиаке поедет... Ланка! Васька едет на Конфетке! Потому что я тоже еду на новой лошади! Что? Не нравится — я никого не держу! Можете ехать домой!

Вовчика он посадил на Серую, Искра досталась Ивану. Веруня только пальцем у виска покрутила. Тут я с ней согласна была.

Лошади стояли в дальнем, самом большом деннике, который был переделан из бывшей душевой — наша конюшня в лучшие свои дни была танцплощадкой, или ещё чем-то в этом роде, а может и клубом даже. Они стояли забившись в разные углы денника и между ними валялся истерзанный тюк сена. Серый в яблоках терский мерин и рыжая донская кобыла. Звали их Злодейка и Голубь. Голубь достался мне, а Злодейку, в итоге, Мэкки после недолгих уговоров и раздумий отдал Верке.

- Сёдла и всё остальное — в амуничнике! Берёшь троеборное седло. Ездила на таком? —сказал он мне.

Выехали в манеж. Более идиотской смены я ещё ни разу не видела! Уже через несколько минут Серая сняла Вовчика об колонну в центре манежа, Конфетка тоже избавилась от всадника. Причём сделала она это как-то так хитро и ловко, что Вася перелетел через её голову и грянулся на песок плашмя, как лягушка. Я невольно содрогнулась — сама в своё время так грохнулась пару раз. Увидела всё небо в алмазах. Мэкки изловил кобылку и терпеливо ждал, пока Вася придёт в себя и поднимется. Вовчик тоже поднялся и они хором с Васькой заголосили, что больше не сядут «на эту дуру», имея в виду, конечно, каждый свою лошадь.

- Без дискуссий! И без истерик! Сели и поехали!

Было в его голосе что-то такое, что парни не решились далее перечить и действительно — сели и поехали.

Наконец Мэкки распахнул ворота на улицу.

- Выезжайте в Нижний парк. Графиня, Ланка и парни, а ты, Веруня, останься лучше в манеже.

В парке Ланка поравнялась со мной и мы неспешно, шагом, поехали по аллее.

- Чего это с ним? Кто его так отп***? - спросила она меня.

- С Мэкки? А, не спрашивай. Опять проблемы какие-то.

Про то, что произошло на самом деле, я решила не рассказывать. Некоторое время мы ехали молча. Видно было, что Ланка изо всех сил хочет о чём-то спросить, но не решается.

- Спросить что-то хочешь? - решила помочь я.

- А что у тебя с Мэкки? - спросила Ланка.

- У меня? Ничего. - удивилась я.

- Точно?

- Точно!

- А у Верки?

- О! Там всё запутано. Так, что даже они сами, наверное, не знают. А почему ты спрашиваешь?

Ланка промолчала, а я уже сама всё поняла по её молчанию. Бедная девочка! Пришла пора — она влюбилась. Мэкки, конечно, неплохой парень, но явно не для неё. Пока я раздумывала, что мне сказать ей и надо ли говорить вообще что-то, хотя бы потому что я сама вечно влюбляюсь не в тех, мимо нас во весь опор пронеслась Верка. Сначала мы даже не поняли, что это было и только когда она почти скрылась из глаз в аллее, догадались, что что-то явно неладно, что-то не то происходит. Потому что улетала Веруня что-то крича. Но что именно — мы так и не поняли, или не расслышали. Я дала Голубю шпоры и понеслась за ней, Ланка последовала моему примеру. Но Злодейка была резвее, да к тому же ещё и понесла, это я поняла поздновато, но тут между деревьями промелькнул Мэкки на Конфетке, стоя по-жокейски на стременах, он мчался наперерез Верке. Настигли мы её почти одновременно, Злодейка кинулась было в свечку, но Мэкки ухватил её за нащёчный ремень оголовья, при этом чуть не вылетев из седла, они все вместе завертелись волчком и вся наша компания вдруг оказалась на каком-то поле.

- Да вы хоть смотрите, куда вы скачете! - заорал на нас какой-то мужик.

Поле оказалось засеянным.

- Спросите у лошадей! - крикнула я.

- Простите пожалуйста! - крикнула Верка.

- Дура! - заорал на неё Мэкки, - Я тебе сказал — в манеже ездить! Куда тебя черти понесли?!

- Как ты? - спросила я, вспомнив про его спину и задницу.

- Никак. Слушайте, девчонки, езжайте назад, я вас потом догоню. Верка, слезай! Зря я тебе разрешил на ней ехать.

Верка попробовала было что-то вякнуть в ответ, но Мэкки решительно принялся стаскивать её с седла за ногу и она подчинилась. Я отдала ей Голубя, сама пересела на Конфетку и мы повернули назад. У меня из головы не шла его спина и ниже. Как это он? Он же сидеть не может, а тут верхом, да ещё и галопом! А сейчас он куда? Ненормальный! Верка просто дура! Или даже хуже — сволочь настоящая! Нет, когда-нибудь я с ней точно поговорю и очень серьёзно! И разговор будет не женский. Разговор будет мужской! Но вслух сказала:

- Не болит голова у дятла.

И в этот момент сзади нас раздался топот копыт и крик Мэкки:

- Эге-гей! С дороги!

И мимо нас на Злодейке пронёсся Мэкки, размахивая шляпой и голося на весь парк.

- Ненормальный! - заорала я, поднимая Конфетку в галоп, остальные тоже пришпорили лошадей, но Злодейка легко, словно издеваясь, ушла в отрыв. Мэкки что-то проорал в ответ, но мы не расслышали. Мы проскакали немного вдогонку, потом осадили лошадей и повернули к конюшне.

Мэкки вернулся часа через полтора. Верка ушла, а мы с Ланкой остались и дожидались его на конюшне. Мэкки подъехал шагом со стороны улицы, а не заднего двора, стёк с седла и осел на асфальт.

- Я в состоянии нестояния. - объявил он нам, - Я на этой дуре почти до Мартышкина учесал.

- Ты с ума сошёл. - сказала я, помогая ему встать, - В гроб себя вогнать хочешь?

- Фигня! - беспечно отозвался Мэкки, - Её надо было прогнать хорошенько, что я и сделал. Она с норовом, да и застоялась. От Петергофа я шагом ехал, так что отшагивать её не нужно. Ведите сразу в денник.

Ланка увела кобылу, а я помогла Мэкки добраться до тренерской, где он сразу рухнул на диван и застонал.

- Кто сегодня дежурит? - спросил он, отмахнувшись от моих причитаний по поводу его спины.

- Я. - ответила я.

- Домой езжай! Я тут вместо тебя подежурю. И давай без дискуссий.

- Но... - начала было я, но Мэкки довольно невежливо оборвал меня:

- Заткнись и вали домой без всяких «но»!

В этот самый момент, как в кино, в тренерской возник Жан.

- Что за шум, а драки нету?

- Ты вовремя! - сказал Мэкки, пожимая ему руку, - Проводи девчонок домой.

- Нет проблем! Готовы? - Жан повернулся к нам.

На трамвае решили не ехать, а пошли к электричке, потому как от «Балтов» ближе, чем от Автово до дома добираться. Ланка жила недалеко от института — у Московских ворот. Сначала мы довели до дома её и сдали с рук на руки родителям.

- Ты тоже можешь идти. - сказала я, когда мы вышли на улицу, - Я сама доберусь.

- Глупости! - не терпящим возражений тоном изрёк Жан и решительно взял меня под руку.

Вот ещё! Что я — маленькая? Я освободилась из его руки, но и убегать не стала — несолидно как-то. Пошли рядом к трамвайной остановке на Московском.

Уже подходя к дому я увидела у парадной двух каких-то гопников.

- Ну вот. А ты говорила, что сама доедешь. - сказал Жан и взял меня под руку.

- А что такое?

- Да ничего. Просто по наши души.

Я вспомнила давешнего гопника, но эти оказались другие, незнакомые. Жан завёл меня в парадную и подождал, пока я поднимусь к себе, стоя на площадке между этажами.

Внизу двое дожидались его и подошли, когда он вышел. Это оказались Глаз и Полосатое Тело. Полосатым Телом его прозвали за полосы, оставшиеся на спине — шрамы от ожогов, да ещё и потому, что сидел там, где одежда в полосочку. Шрамы у него тоже оттуда.

- Что, Жан, новая курочка? - ухмыльнулся Глаз.

- А она ничего. - подхватил Полосатое Тело, - Слушай, Жан, не мешался бы ты под ногами. И не лез, куда не просят. А то не ровен час... И ей опять же проблем меньше. А то знаешь, как с девушками бывает...

Договорить он не успел, потому как уткнулся мордой в асфальт.

- Споткнулся, бедняга. - сказал Жан, вытирая об его куртку подошву башмака. Глаз всё понял и благоразумно ретировался.

* * *

- Послушай, Лобов, зайди-ка ко мне ненадолго. Есть тут для тебя кое-что.

Когда начальство так говорит, - значит для тебя у него припасена какая-нибудь пакость типа заведомого «глухаря». Михмат вздохнул, запер в сейф дело, которое изучал, и вышел из кабинета.

Любят меня. - подумал он, - Любят и ценят.

В кабинете у полковника сидел участковый и двое рабочих в комбинезонах. Все напуганные и растерянные, а лицо полковника выражало ещё и крайнее недоумение.

- А! Вот! - обрадовался полковник появлению Михмата, - Вот следователь Лобов! Один из лучших... э-кхм... Да! Миша! Ты вот съезди с людьми в адрес. Посмотри всё сам. Они расскажут. Э-кхм... да! Ты разберёшься!

При этом полковник чуть ли не выталкивал их всех из кабинета в коридор и вообще вёл себя крайне странно и на него совсем не похоже.

Что это с ним? - подумал Михмат, вываливаясь вместе с остальными. Полковник поспешно закрыл дверь и в замке дважды с хрустом повернулся ключ.

Однако!

Михмат перевёл взгляд на визитёров, ожидая услышать от них объяснения странному поведению начальства. Участковый снял фуражку и протёр платком лысину. Работяги в комбинезонах смущённо молчали и переминались с ноги на ногу. Заговорить никто не решался. Повисла пауза, которую нарушил участковый.

- Участковый инспектор Блуднев Иван Валентинович. - представился он.

- Так что у вас там произошло? - спросил Михмат.

- Да у нас... А поедемте, сами поглядите! - поспешно сказал участковый, - Тут недалеко.

«Недалеко» оказалось минут двадцать пешком. По дороге выяснилось, что двое работяг — водопроводчики. Их вызвали одновременно сразу в две квартиры в одной парадной. Жильцы квартиры на втором этаже по поводу протекающих кранов, а жильцы квартиры на четвёртом - наоборот, потому что воды у них не было уже третий день. Причём краны не просто протекали — лилось из них довольно-таки сильно. Работяги осмотрели трубы и сами краны и пришли к выводу, что причина протечки — этажом выше, как и причина отсутствия воды на четвёртом этаже. Что-то там такое закупорило трубу между этажами, отчего поднялось давление в трубах и выбило краны на втором, одновременно оставив без воды квартиру на четвёртом. Они поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. Там, по словам жильцов, была такая же коммуналка, как и остальные квартиры в парадной. Но на звонки в дверь и стук никто не открыл. Мастера удивились — коммуналка большая, наверняка даже днём, в рабочее время, кто-то должен быть дома, но у них было ещё несколько вызовов и они ушли, предварительно отключив воду по всему стояку. Однако, уже на следующий день, возмущённые жильцы теперь уже всей парадной, принялись названивать в ЖЭК с требованием дать воду в квартиры. И громче всех возмущались несчастные жильцы коммуналки на четвёртом этаже. Мастера пришли опять, опять поднялись на третий этаж и принялись названивать в двери злополучной квартиры. И опять им никто не открыл! Телефон тоже не отвечал. И только тут кто-то из соседей по парадной заметил, что ящик злополучной квартиры забит газетами и письмами, которые не вынимали несколько дней. Да и жильцов этой квартиры, как вдруг вспомнили, не видно было уже несколько дней. Серьёзное дело, решили жильцы и вызвали участкового. Участковый — тот самый Блуднев, прибыл на место, позвонил в квартиру, а когда ему не открыли, то отправился в прокуратуру за санкцией. Прокурор очень удивился, однако санкцию выдал. Когда взломали тяжёлую дубовую дверь, то за ней обнаружилась ровная белая стена, похожая на каменную. КВАРТИРЫ НЕ БЫЛО! Тогда попытались взломать чёрный ход. Там тоже оказалась ровная белая стена. Под этот невероятный рассказ и дошли до дома. Дом был обычный такой старый, типичный питерский «доходный дом» в четыре этажа, с аркой подворотни, выкрашенный в неопределённо-грязноватый цвет. Подойдя ближе, вся компания как по команде задрала головы вверх.

- Где окна? - спросил Михмат, придерживая очки.

- Вон, на третьем этаже, четыре окна по центру. - сказал Блуднев, снял фуражку и вытер платком лысину.

На площадке толпилась кучка любопытных граждан, преимущественно детей и пенсионеров и дежурный милиционер. Увидев подошедших, он посторонился, пропуская Михмата с участковым. Толпа зевак, наоборот, придвинулась ближе.

- Сколько человек проживало в квартире? - спросил Михмат.

- Тринадцать человек. Пять съёмщиков. Список я составил.

- Это хорошо.

Михмат отворил тяжёлую старинную дверь, машинально собираясь войти и замер на пороге, уткнувшись в стену. Больше всего это напоминало бетонную плиту. Ровная, гладкая, без каких-либо швов, выбоин и трещин. И без малейших следов кладки.

Если это плита, то кто и как её сюда протащил? Лестница узкая, а плита большая и тяжёлая. И, главное, зачем? Кому понадобилось замуровывать целую квартиру? И куда делись жильцы? Они там? Если там, то почему не пытались позвать на помощь? Выбраться из окон? А если нет, то куда они подевались? - все эти мысли вихрем пронеслись у Михмата в голове, пока он разглядывал стену. Он снял очки, протёр их и опять надел.

- Лом есть? - зачем-то спросил он.

- У дворников должен быть. - сказал кто-то из работяг, - Принести?

Принесли лом. Михмат снял очки и со словами «против лома нет приёма» с размаху ударилломом в стену. Раз, другой, третий. Лом отскакивал от стены с глухим звоном, не оставляя на гладкой белой поверхности никаких следов.

- Вот те раз... - озадаченно пробормотал Михмат, опуская лом.

- Стена толстая. - сказал кто-то, - Только зачем их так?

- А как бы в окна заглянуть? - спросил Михмат, - Люлька бы строительная подошла.

Люльки не было.

- Ладно. - вздохнул Михмат, - Пошли чёрный ход осмотрим, потом к тебе на опорный пункт. Там разберёмся.

С чёрного хода их ждала та же стена.

На опорном пункте Михмат долго изучал список жильцов злополучной квартиры и почту, изъятую из ящика. Несколько писем, газеты: «Аргументы и факты», «Санкт-Петербургские ведомости», «Смена», «Вечерний Петербург», «Спид-Инфо» ... Вскрыл письма и быстро пробежал их глазами. Ничего интересного. Стандартные жалобы на трудные времена, стенания на погоду, природу и общественный строй. Переписал, на всякий случай, обратные адреса на конвертах и убрал всю корреспонденцию в сумку. И только сейчас заметил, что ни водопроводчики, ни Блуднев, ни понятые никуда не ушли.

- Можете идти. - разрешил Михмат, - И не болтайте пока об этом.

Дело, навязанное полковником, нравилось ему всё меньше и меньше.

* * *

Ярика и его шефа избили. И не просто избили, а привязали к стульям и открыли газ. Произошло это на квартире у шефа, куда Ярик привёз деньги — дневную выручку. Спасли их соседи, учуявшие запах газа. Эту сногсшибательную новость поведал мне Мэкки, едва я пришла на конюшню.

- Доигрались. - сказала я. Сочувствия к Ярику у меня не было. Ярослав был просто феноменальной сволочью. Но хотелось бы знать, из-за чего? Ограбить пытались, что ли? Подробностей Мэкки не знал. А я почему-то подумала про кобылу, про Приватизацию, из-за которой всё и началось.

Ясность внёс Жан. Оказывается, Яркин шеф должен был встретиться с Жаном, а когда не пришёл, то Жан забил тревогу. Сейчас оба в больнице, но их жизнь вне опасности. На мой вопрос, зачем ему Яркин шеф, Жан ответил просто: ему-де нужен человек, который вывел бы его на рынок антиквариата.

- А антиквариат зачем? Из страны вывозить?

- Наоборот, девочка. Чтобы не вывезли, чего не нужно.

- Ты что? Из органов?

- Нет. Я действительно частный детектив. Ищу давно потерянные вещи. Именно давно потерянные. Часто милиция не берётся искать вещи, чья ценность неочевидна. Или факт кражи установить невозможно. Или вещь пропала слишком давно. Тогда за дело берусь я.

- А кобыла тут причём? - спросила я.

- Я просто помог Мэкки. Он мой друг. А вот то, что произошло с Ярославом и его шефом, мне не нравится. Это значит только одно — эти люди откуда-то знали о том, что шеф собирается со мной встретиться и хотели помешать нашей встрече.

- С чего ты взял? Может, это просто ограбление? Ярик же ему выручку привёз.

- Я был в больнице. Деньги они не взяли. А сумма была кругленькая.

Ну да, разумеется, нападавшие были в масках, так что лиц и примет ни Ярик, ни его шеф не видели.

А Михмат каким-то образом сумел добиться, чтобы дело передали ему.

* * *

… Кто мы? Откуда?

Мы упали из немыслимой выси на самое дно колодца питерского двора под бесстрастные и слепые взгляды окон. Мы ведаем то, что когда-то мы были другие, и звать нас было не так и жили мы не здесь. Но памяти почти не осталось. Её отшибло падение. Только и осталось, что глухая тоска и далёкий бледный клочок неба над головой. Блёклое питерское небо. И ещё — имя. Во сне я его помню, но после пробуждения оно истаивает в памяти, как льдинка под солнцем. А Город... Он не родной мне, но и не чужой. Я люблю его. Не могу не любить. Слишком прочно вросла я в его грязно-жёлтые стены, в болотистую его почву. Ты принял нас и мы теперь — твои дети. И всё же — кто мы? Откуда? Откуда эти странные сны, или видения, про то, что было? Или не было? Я плохо помню их. Только во сне приходят лица и события, память о которых истаивает после пробуждения. Остаётся только смутное чувство вины и глухая, затаённая тоска. По кому? Или чему?Кто мы? Откуда? Мы — странники? Заплутавшие странники. Зачем было отнимать память? Всё равно что-то осталось. Полностью стереть не удалось. Остались обрывки, отголоски, смутное чувство, что когда-то уже было, они живут в нас, как осколки разорвавшейся мины. Кто мы? Откуда упали мы на дно питерского двора-колодца в желтоватый его сумрак, под холодно-бесстрастные взгляды окон? Что произошло? Почему мы потеряли память? Сколько нас? Или только я?

... Меня долго вели сначала по бесконечно длинной винтовой лестнице вниз, потом по длинному узкому каменному коридору, скупо освещённому редкими факелами вдоль стен. Потолок тонул во мраке. Охранники молчали, а я не пыталась с ними заговорить, потому что это было бесполезно. Потом коридор внезапно кончился и я оказалась перед низкой дверью в стене.Охранник с громким хрустом повернул в замке ключ, дверь распахнулась... И всё исчезло... Я стояла под невообразимо высокой жёлто-белой аркой и прямо передо мной расстилалась невообразимо-широкая и какая-то продуваемая насквозь ветром площадь, посреди которой возвышалась гладкая круглая колонна из тёмно-красного полированного камня, на вершине которой застыла какая-то крылатая фигура с поднятой рукой, а ещё дальше, за площадью, возвышался дворец, выкрашенный в линяло-голубой цвет. По площади ходили странные люди в незнакомой чудной одежде и бегали лошади, запряженные в незнакомого вида повозки, или под седлом. Лошади спотыкались то и дело, потому что были некованые. И самое интересное, что я знала, что это за место, что я родом отсюда, из этого странного незнакомого города... Я медленно пошла через площадь...

* * *

На столе в тренерской стоял в ведре огромный букет тёмно-красных роз, а рядом лежала коробка шоколадок «Марс».

«И толстый-толстый слой шоколада!» - сразу вспомнила я фразу из рекламы. На визитной карточке с красиво обрезанными краями было написано красным фломастером: «Графине». И всё. Подарок от таинственного незнакомца. Ланка клялась и божилась, что принесли это в её отсутствие, пока она утром денники убирала. И никого не видела. А вокруг стола уже толпилась вся наша компания с интересом разглядывая подношение, но тронуть не решались. Вовчик с Васькой как-то преувеличенно внимательно изучали коробку, наконец Васька протянул руку, но Мэкки тотчас же хлопнул по ней:

- Не твоё! И не имей привычки!

Вообще-то я терпеть не могу розы, да и вообще считаю, что дарить срезанные цветы — это всё равно, что дарить трупы, но тут меня заинтриговало — кто бы это мог быть? Мэкки — отпадает, равно как и все остальные.

- Та гэто в табе, Графиня, графин появився. - сказал Иван на своей неподражаемой «трасянце», а Вовка ничего не сказал, просто открыл коробку и ухватил одну шоколадку. За ним, ничтоже сумняшеся, потянулись и остальные.

- Так! - говорю, - Ну-ка лапы убрали! Это мне, вообще-то!

- Та ладно, Графиня, табе жалко шо ли? - спросил Вовка.

- Вот так всегда. - сказал Мэкки, вертя в руке шоколадку. - Влюбляются в тех, в кого не следовало бы. А на тех, кто действительно любит и страдает, не обращают внимания.

- Так это ты что ли? - удивилась я.

- Нет, Графиня. Не я.

- А кто? Ты его знаешь? Признавайся!

- Нет, не знаю. Честное слово нет.

- Ладно, верю. Только этому таинственному инкогнито следовало бы не напускать туману, а просто подойти и сказать — так и так, мол. В кино пригласить девушку.

Я тоже взяла шоколадку из коробки.

Хм. Регбусы и кроксворды.

- А я бы тебя в кино пригласил. - сказал Мэкки, - Но это не я.

Имелось в виду, понятное дело, подношение от таинственного поклонника.

- Ну и пригласи. На боевичок там, какой-нибудь. Или на ужастик.

- А к фантастике ты как?

- А тоже полосательно.

- Ну так у нас возле дома видеосалон открыли. Сходим?

- А на что?

- Ну, я посмотрю, что там у них сегодня вечером и позвоню. Идёт?

- Прям вот сегодня? Ладно, идёт.

А за всей этой суматохой я как-то подзабыла, что у меня сегодня был назначен день обновки. Я сшила себе амазонку, чтобы ездить в дамском седле. Шить её я начала задолго до того, как у меня появилось седло, и шила методом тыка, потому что нигде не могла найти выкройку. Это сейчас есть интернет и там можно найти всё, что угодно, а тогда я, прошерстив библиотеки и журналы по кройке и шитью, плюнула и стала изобретать сама. Получилось на удивление достойно и вполне «носибельно», как выразился братец. Оставалось только найти шляпку с вуалью. С этим тоже была проблема. Но я не сдавалась. Пройдяськавалерийским рейдом по антресольно-сундучным загашникам родственников, друзей, друзей друзей, друзей родственников и родственников друзей, доведя кое-кого из них до предынфарктного состояния, я нашла, наконец, то, что искала!

Отобрав у жадных до чужого добра парней шоколадки, я ушла в конюховку и переоделась.

Когда я появилась в проходе, народ впал в ступор. Мэкки уронил скребницу, Верка уронила седло, а Иван спросил:

- Графиня, шо гэто в табе?

- Амазонка, Ванечка.

- И зачем вона табе?

- Верхом ездить, Ваня.

- Делать табе нечаго у такой юбке.

- А тебе идёт. - обрёл дар речи Мэкки, - Ты прямо как всадница у Брюллова.

Верка скривилась. Она не любила, когда Мэкки делал комплименты другим девчонкам.

- Кто сегодня в Город едет? - спросила она, явно желая отвлечь внимание.

- Мы с тобой и едем. - ответила я, - Забыла что ли?

В город мы ездим подрабатывать — катаем всех желающих верхом. Это даёт небольшой и не очень надёжный, но всё-таки какой-то доход. Всё зависит от места, времени года и дня недели. Бывает и совсем «тухляк», но бывают и удачные дни, когда денег полные карманы. Ездим обычно в Петергоф, но в сам парк нас не пускают, так что работаем поблизости, а иногда и в сам Город выбираемся. Иногда приходится делить место с ребятами из других конюшен и договариваться. Обычно конфликтов не бывает — благодаря Мэкки, он у нас прирождённый дипломат, только один раз какие-то стервы на нас ментов натравили. Потом подкаралулили мы этих красоток и слегка им бока намяли, чтобы больше так не делали. Они ещё верещали: «Это конкуренция!», мол, менты — часть конкурентной борьбы.

«Вот именно!» - отвечаем, - «Мордобой тоже конкуренция!».

В город обычно я беру с собой либо Жизненного Опыта, либо Серую. Лошадей, которых не жалко. Потому что быстро поняла - «покатушки» - это смерть лошади. Из-за того, что на лошадь постоянно кто-то плюхается, она очень быстро «срывает» спину и у неё развиваются такие совершенно человеческие болезни, как радикулит. И отдать на такое Зодиака у меня просто рука не поднимется. К тому же лошадь стоит целыми днями на улице, и не всегда есть возможность её вовремя накормить и напоить. Хорошо, когда рядом газон есть. Это потом в нас стали тыкать пальцами всевозможные защитники животных всех мастей, мол, издевательство и всё такое. А вы дайте денег! Выживать-то на что-то надо! Социализм кончился, институт, за которым числилась наша конюшня, с облегчением сбросил нас, как балласт. И остались мы сами по себе, ни при чём и ни при ком. А морализировать все умеют. Как говорил один мой знакомый: «Трындеть — не мешки ворочать!».

Розы простояли у меня две недели, я старательно за ними ухаживала, воду меняла через день и на ночь клала их в холодильник, но кто это был — такой щедрый и таинственный — так и не узнала.

… Конечно, знал я, кто это сделал! И промолчал. И это не я должен был вести её в кино. И от того чувствовал себя предателем. Цветы один дарит, а на свидание приглашает другой. Если бы она узнала — решила бы, понятное дело, совершенно справедливо! - что мы её за нос водим.

Вечером, возвращаясь домой, я увидела возле парадной Жана. Он явно ждал меня. Этого странного типа я немного побаивалась. Был он какой-то не от мира сего. И он был для меня загадкой. Высокий, гибкий, с прекрасно развитой мускулатурой, двигался он абсолютно бесшумно, словно какой-то неизвестный зверь. У него были светлые, «платиновые» волосы, узкое, с тонкими правильными чертами, лицо, скорее славянского, чем западного типа и серые, как питерское небо, глаза. Глаза у него были необыкновенные, они словно светились изнутри и хоть я и назвала их серыми, они неуловимо меняли цвет. Становясь то ярко-синими, то жёлтыми, как у кота.

- Привет. - поздоровалась я, - Решил проверить, всё ли у меня впорядке?

- Я рад, что с тобой всё нормально. - серьёзно ответил он, - После всего, что случилось, надо быть осторожнее. Откуда-то наши недоброжелатели хорошо знают о наших планах. Как будто у вас стукач завёлся. Откуда-то ведь узнали, что я собирался встретиться с Ярославом и его шефом. И хотели помешать встрече. Успешно, надо сказать. То, что оба живы — просто счастливая случайность.

- И кто эти люди? Ну, те, которые наши недоброжелатели? И что мы им сделали плохого? Если это из-за кобылы, то...

- Нет, девочка. Это не из-за кобылы. Я уже говорил тебе, что ищу давно потерянные вещи. И сейчас, как мне кажется, я напал на след одной из них. Которую ищу уже давно.

- Хочешь сказать, что она у кого-то из нас? И просишь разрешения провести обыск у нас дома? Знаешь, а у меня дедушка по матери немец. Служил в вермахте и у него есть два Железных Креста. Если тебе они нужны...

Жан фыркнул, как мне показалось, несколько разочарованно.

- Нет, девочка. Обыск у тебя я проводить не стану. И кресты твоего немецкого дедушки мне ни к чему.

Он зашёл со мной в парадную, убедившись, что там никто меня не подкарауливает, подождал, пока я зайду в квартиру, но сам зайти отказался. Всё-таки странный тип. Ищет он что-то. Потерянную вещь. Какую? И каким образом с этой вещью могут быть связаны Ярик с шефом? Жан что-то про антиквариат говорил...

… А они были и раньше, никуда не девались и ниоткуда не взялись. Просто раньше они прятались, как тараканы по щелям, или как крысы по норам, а сейчас повылезли, почуяв волю и тянут свои жадные ручонки, тащат всё, что ухватить сумеют. «Кто умеет — тот живёт» - ухмыляясь говорила ещё в школе одна моя одноклассница, прикуривая импортную сигарету. Сейчас эти слова стали девизом, как ещё пару лет назад было «Слава КПСС!» и «Наша цель — коммунизм!».

* * *

Ещё год назад Сенная называлась «Площадь Мира». Мэкки звал её не иначе как «Лошадь Ира», или «Синяя станция». Голубая кафельная плитка на стенах станции навевала мысли не то об общественном туалете, не то о городской бане. Поднявшись на эскалаторе и выйдя на улицу, человек попадал в не менее мрачное место: Сенная издавна имела в Городе репутацию самую скверную и неоднозначную. Кто-то называл её «Чревом Петербурга», кто-то клоакой и хламовником. Говорят, что раньше, ещё до основания Города и в первые годы его существования, в районе нынешней Сенной площади был лес, тянувшийся примерно от нынешней от Гороховой до Вознесенского. Про этот лес ходили страшные слухи, что он заколдованный. Туда никто не ходил, говорили, что там пропадают без вести люди. Но при этом этот лес был убежищем воров и убийц. Когда решили вырубить лес и начать застройку, начали случаться страшные вещи с рабочими, трое мужчин зашли в лес и просто обезумели - двое убили друг друга топорами, а один пропал. И позже, когда это место застроили, там продолжали происходить эти "страшные вещи". Сенная по-прежнему притягивала к себе всё зло. Количество «злачных мест» на единицу площади там просто зашкаливало: одна «Вяземская Лавра» чего стоила! Печально знаменитая городская ночлежка, построенная неким домовладельцем по фамилии Вяземский. Ну и прочие шалманы, «малины» и тому подобные местечки.Считается, что хороших, добрых людей площадь отталкивает, с ними происходит необъяснимые вещи, неудачи и т.п., а людей плохих, злых, преступников она защищает, притягивает. У Достоевского именно рядом с Сенной жил Раскольников. А на месте станции метро до начала 60-х годов стоял храм Успения Пресвятой Богородицы.

Мы с Жаном вышли из метро и сразу же оказались в самой гуще толпы. Знаменитая барахолка на Сенной тогда, в начале 90-х, заполняла собой не только Сенной рынок, но и всю площадь. Густо облепленные объявлениями стены домов, киоски, прилавки, ящики с разложенным товаром, тётки и мужики с приколотыми на груди газетными вырезками с Указом о свободе торговли, давка, толкучка, какой-то мужик, стоя на крыльце наземного вестибюля станции, под козырьком, который ещё не рухнул тогда, громко вопил в матюгальник, что «есть покупатель на лидазу». Уж сколько раз потом Сенную пытались облагородить, в последний раз к пресловутому «зоолетию», как местные остряки обозвали трёхсотлетие Города, да только всё не впрок! Сенная и окрестности не из тех мест в Городе, которые поддаются облагораживанию.

Жан взял меня за локоть и решительно двинулся через толпу куда-то в сторону Московского проспекта.

- А мы куда? - спросила я, на всякий случай прижимая к себе сумку покрепче.

- На сам рынок. - ответил Жан.

- А зачем?

- На барахолку.

- Да тут вся площадь одна сплошная барахолка.

Жан не ответил, а только крепче сжал мой локоть.

Блошиных рынков в Городе было несколько. Самые крупные как раз были на Сенной и на Удельной. Я сама впервые оказалась на барахолке Сенной году, этак в 1989. Я тогда прогуливала лекции и вместо того, чтобы сидеть в аудитории и внимать преподам, шлялась по городу. Чем там только не торговали! Дешёвая пластмассовая бижутерия соседствовала с настоящими драгоценностями, монеты, медали, одежда, детские игрушки и просто всякий хлам из помойки вытащенный. Я там за пять рублей купила себе настоящие джинсы «Монтана». Не новые и изрядно поношенные, но вполне себе ещё крепкие. Теперь мы болтались тут с Жаном. Он всё ещё не говорил мне, зачем мы тут, просто ходил вдоль прилавков и расставленных прямо на земле ящиков с разложенным товаром. Мимо чего-то проходил даже не глядя, где-то останавливался, иногда разговаривал с продавцами. Иногда называл какие-то имена, спрашивал то Мишу Американца, то Валеру Вальцмана, то ещё кого-то.

- Вальцман уже лет пять как в Израиле, - ответили ему, - а Американец на Удельной сейчас.

Я вертела головой во все стороны, чувствуя себя как в музее. А посмотреть было на что! И все эти вещи, вытащенные бог знает из каких чердаков, сундуков, антресолей и загашников, хором и наперебой пытались рассказать свою историю: все эти сахарницы, соусницы, тарелки, нелепые фарфоровые статуэтки балерин и слоников, потрёпанные веера и потёртые, вышитые наполовину осыпавшимся бисером дамские сумочки... И тут же рядом ржавые каски — наши и немецкие, бинокли, котелки, жестяные цилиндры — футляры от немецких противогазов и прочее «эхо войны». А за ними косметика, обувь, преимущественно добросовестно выношенная и колоритное тряпьё неизвестного назначения.

Зачем мы тут? Что мы ищем? И зачем Жан меня с собой потащил? На романтическое свидание не похоже, на прогулку тоже. Но интересно, конечно. Жан, поглощённый разговорами с продавцами, про меня, похоже, забыл. И за руку держал больше машинально. Мы, тем временем, остановились возле очередного продавца. У того на прилавке были разложены всяческие украшения — перстни, связки колец, в старой мутной хрустальной вазочке, как конфеты, лежали бусы и серьги. Тут же рядом стояли массивные часы-будильник в толстом хрустальном корпусе. Чуть в стороне связанные в пучки, словно редиска, или укроп с петрушкой, лежали вилки и ложки с ножами. Продавец, невероятно толстый пожилой дядька с неопрятной щетиной на жирных, отвислых как у бульдога, щеках и выпученными как у морского окуня глазами, узнал Жана, но, как будто глазам своим не поверил.

- Привет, Жора. - просто ответил Жан, как будто они расстались только вчера.

- Ты каким ветром в наши края? - одышливо просипел Жора.

- Попутным. Рубинчик ещё здесь? Или тоже на Удельной?

- Рубинчик того. - ответил Жора, - Уже года два.

- Жаль. - Жан искренне огорчился, - Я смотрю, тут у вас народ переменился. Знакомых почти не осталось.

- Иных уж нет, а те далече. - философски изрёк Жора, - А ты опять что-то ищешь?

- В некотором роде.

- Опять то же самое? Или что-то новое появилось?

- Бронза, фарфор.

- Опять малые формы?

- А я крупными не интересуюсь. Ну книги ещё.

- С книгами это на Литейный лучше.

Тут Жора заметил меня.

- Это со мной. - быстро сказал Жан. Жора кивнул, мол, понял. Зато я опять ничего не поняла.

- А книгами сейчас кто занимается?

Жора надул свои толстые щёки, отчего стал похож не то на рыбу-шар, не то на гигантскую лягушку и задумался.

- Даже не скажу сейчас. - изрёк он через долгую паузу, - Давно тебя не было. Лет десять, наверное. Народ сменился, времена-то какие сейчас. Сам видишь. Иных уж нет... А конкретно тебе что нужно? Попробую поискать по старой дружбе.

- Из книг? - уточнил Жан.

- Насчёт книг точно не обещаю. А вот малые формы попробую.

- Бронза. Как всегда.

Я тем временем, мало что понимая в этом разговоре, вертела в руках какую-то статуэтку. Это была балерина в розовой пачке, стоящая на одной ноге. Обычная нелепая поделка примерно 50-х годов. Аляповатая и с претензией. И не сразу заметила, что Жан за мной наблюдает.

- Что скажешь, девочка? - спросил меня Жан.

- А? - не поняла я.

- Про эту вещичку.

Я даже не сразу поняла, что он от меня хочет.

- Ну... ничего особенного. Обычная безвкусица. На любителя.

Жора воззрился на меня с интересом.

- Ничего особенного. Всё советского производства. Бабушкин сервант распотрошили.

Жана мой ответ, похоже, удовлетворил. Он попрощался с Жорой за руку и мы двинули дальше сквозь толпу.

Рынок мы прошли несколько раз из конца в конец, Жан ещё с кем-то разговаривал, иногда давал мне посмотреть поближе какие-то предметы, которые я вертела в руках, но интереса у меня они не вызывали. Кроме одного массивного серебряного браслета в виде змеи, кусающей себя за хвост. В темя змеи был вправлен полупрозрачный камень, странным образом меняющий цвет. И Жан сразу же купил его мне и тут же надел на руку, не обращая внимания на мои протесты. Вид у него при этом был такой, словно подарок сделали ему.

И вот наконец, когда у меня уже начала слегка кружиться голова от усталости, мы двинулись на выход. Жан тоже выглядел, как говорится, усталым, но довольным.

Мы вышли на набережную Фонтанки и пошли в сторону Калинкина моста.

- Есть хочешь? - спросил Жан, - Устала?

- Не то слово. А зачем мы туда ходили?

- Мне нужно было найти кое-кого. Моих... старых знакомых... Иных уж нет, а те далече. - повторил он слова толстяка Жоры.

- А я тебе зачем?

- За компанию.

- А смысл? Пытаешься меня припахать к своим поискам? Но только вот каким боком я могу быть для тебя полезна? Что-то я не очень понимаю.

- Я сам хочу понять это.

- Вот как? Но ты ведь ничего не говоришь. Ни что мы ищем, ни зачем. Как я могу тебе помочь? Что за вещь ты хочешь найти? Это одна вещь, или несколько? И как с этим всем связаны Ярик с шефом?

- Ярик точно никак. Он просто «шестёрка». Причём из тех, кто предаст в любую минуту. Хотя не спорю — такие, как он, бывают полезны, но очень недолго.

Я ищу одну вещь. Антикварную. Это статуэтка. Пропала она очень давно, почти сразу после революции, но из страны её вряд ли вывезли. Даже из города её, насколько я смог выяснить, её тоже вряд ли вывезли. Значит, круг моих поисков сужается.

- И что за статуэтка?

- Лошадь. Это лошадь. Не очень большая, сантиметров пятнадцать высотой. Насколько я знаю — она была изготовлена примерно в восемнадцатом веке. Ну, самое раннее — в середине семнадцатого. Датировать более точно трудно. Но в Россию попала примерно во времена Елизаветы Петровны. Какое-то время хранилась в императорском дворце, потом была передана в Кунсткамеру, откуда и пропала вскоре после революции. Времена были смутные, почти как сейчас, если не ещё страшнее, многие музеи подверглись кражам, хотя массового разграбления не было. Но многие вещи пропали. На след этой вещи один мой предшественник, точнее — мой учитель, как я его называю, напал перед войной. Но тогда ему не удалось её найти. Вобщем, теперь этим делом занимаюсь я.

- А зачем тебе эта лошадь? Или не тебе, а кому ты обещал её найти?

- А вот этого я тебе пока сказать не могу. Я сам знаю не очень много. Но мой учитель трижды выходил на её след, в последний раз сразу после войны, и каждый раз она от него ускользала.

Вечером дома я попробовала было снять с руки подарок Жана. Браслет не снимался. Нет, он сидел на руке свободно, даже двигался на запястье, но вот снять его не получалось ни в какую. Хотя надел его на меня Жан совершенно спокойно. После нескольких попыток я сдалась и оставила браслет в покое. Тем более, что он мне и не мешал особо.

* * *

- Постановление прокурора о возбуждении дела я тебе достал. - говорил Михмату полковник, - Что-нибудь удалось узнать?

- Почти ничего, кроме того, что уже было известно. Стена преграждает вход в квартиру, как с чёрного, так и с парадного входа. Как будто квартиру специально замуровали. Но кому понадобилось это делать? Материал незнакомый. Похож на бетон, но не бетон, а гораздо прочнее. Удары ломом не оставляют на ней никаких следов. Даже сколов нет. Жильцы — обычные люди. Квартира коммунальная, проживало в ней тринадцать человек в возрасте от восемнадцати до семидесяти двух лет. Четырнадцатый жилец — некто Фёдор Чурилин, 1936 года рождения, в настоящий момент находится в местах лишения свободы. Кража. Но скоро должен прийти.

- Ясно. Что ещё?

- Пока ничего. Послал запрос в зону, где этот Чурилин срок мотает, чтобы его в «Кресты» для допроса этапировали. Но, думаю, пока оно дойдёт и пока вопрос решат — он уже сам в город вернётся. Там ещё письма были в почтовом ящике — решил пробить тех, кто им писал. Пока всё.

- Ясно. Что дело тёмное. - пробурчал полковник, - Ладно, Лобов. Иди.

* * *

Сессия тем временем подошла к концу, я сдала последний экзамен - акушерство, впереди были каникулы и преддипломная практика до середины ноября. Практику я решила проходить тут же, на конюшне, благо в интституте за этим никто уже особо и не следил.

Жан подождал, пока мы поставил лошадей после занятий и отозвал меня в сторону.

- Я хотел бы поговорить с тобой, девочка. Но не здесь.

- А в чём дело?

- Хочу задать тебе пару нескромных вопросов.

Сказано это было абсолютно серьёзно, без намёка на какую-то двусмысленность и заигрывания. Поэтому я сказала ему:

- Слушаю.

- Хотелось бы узнать о ваших отношениях. Твоя точка зрения. Что ты можешь сказать о своих товарищах? О Мэкки и Вере не спрашиваю.

Допрос какой-то. - подумала я, а вслух сказала:

- Честно сказать?

- Желательно.

- Вот говорят — худой мир лучше доброй ссоры. Скорее — у нас так и есть.

Жана, похоже, мой ответ удовлетворил.

- А какие отношения с этими людьми лично у тебя. Я опять же, не спрашиваю про Веру и Мэкки.

- Никакие. - ответила я, хотя прекрасно поняла, что Жан спрашивает именно про Вовчика, но я ни с кем, а с Жаном тем более, не хотела обсуждать эту тему. Вовку я по-прежнему любила не смотря на его скотский поступок. И ничего не могла с этим поделать. Он женился, а я молча страдала.

Повисла пауза.

- Я бы хотел с тобой прогуляться в одно место. - сказал, наконец, Жан, - Я хочу, чтобы ты увидела всё сама. Это далеко, на Петроградской и нам стоит поторопиться, а то опоздаем.

Дом был старый, трёхэтажный. Мы поднялись на третий этаж и приготовились ждать. Я уже начала подумывать, что мы впустую приехали, когда внизу щёлкнул замок. Жан подал мне знак и бесшумно шагнул к краю лестничной площадки. Там внизу разговаривали двое и наверх, понятное дело, не глядели. Я подошла к Жану и тоже глянула вниз. Там были какой-то хмырь и... Вовкина жена!

- Я прошу тебя! - говорила она, - Ты же обещал.

- Обещал — значит сделаю. - отвечал мужик без особого, как мне показалось энтузиазма. Явно не радовало его данное обещание. Но Вовкину жену это устроило и она полезла к мужику целоваться.

А кстати, - что это за тип?

Жан слегка сжал мой локоть и отвёл от края.

«На кого он меня променял!» - пробухало в голове, - «Да она же ему рога наставляет!»

Внизу торопливо зацокали каблуки вниз по лестнице, щёлкнул дверной замок. Вовкина жена уходила, а этот остался. Я села на ступеньку, Жан опустился рядом.

- Это Вовкина жена. - сказала я, - А этот мужик, он кто? Любовник? Ты его знаешь?

- Знаю. Это один из тех, кому мы обязаны нашими неприятностями.

- Интересное кино!

- Интереснее не бывает. Я пытался выяснить, откуда этим людям стало известно о моей встрече с шефом вашего Ярика. Я её, так сказать, не афишировал.Но про неё узнали. Значит, мог проговориться только один человек — это Ярослав. И проговориться он мог только Владимиру. А его жена могла вытянуть эту информацию в разговоре, или он сам ей проговорился.

Ладно, пошли отсюда.

Мы вышли на улицу. Не знала я, что у Ярика есть друзья. И что Вовчик — его друг.

- Я бы хотел, чтобы ты сама с ним поговорила.

- Зачем? А если он не поверит?

- Они встречаются тут дважды в неделю. В среду и в субботу

* * *

Срок заключения последнего жильца таинственной квартиры, - Чурилина, закончился и он сам объявился у Михмата в кабинете. Это был рослый жилистый мужик, с мрачной испитой физиономией, неприятный во всех отношениях. Первое, что он потребовал от Михмата, это предоставить ему новое жильё, взамен исчезнувшего. Как будто это зависело именно от Михмата, потом обложил детородными органами бывших соседей по коммуналке, которые-де, нарочно спровадили его в тюрьму, чтобы заполучить его комнату. И так далее, и тому подобное... Михмат больше часа выслушивал его излияния, безуспешно пытаясь выловить из них хоть крохи того, что пролило бы свет на произошедшее.

- Это их Господь покарал! - подвёл итог Чурилин под своим повествованием. Из его рассказа выходило, что на соседях пробы ставить было негде и это им на нарах было самое место, а сам Чурилин был в белом и жертва.

- Ладно, Чурилин! - устало сказал Михмат, - Давайте Ваш пропуск, я его подпишу. Нужно будет, мы Вас вызовем.

- А насчёт комнаты что? - тут же вскинулся Чурилин.

- А это не ко мне.

Чурилин удалился, бурча под нос что-то матерное.

Дело по странной квартире грозило повиснуть «глухарём». У славных органов как-то не было опыта борьбы с разного рода непознанным и прочей чертовщиной. После Чурлина пришёл участковый Блуднев, на чьём участке находилась злополучная квартира. Он поведал Михмату, что дом расселяют — стали трескаться стены и перекрытия из-за возросшей нагрузки. Он же и поведал Михмату, что и раньше в квартире, да и во всём доме тоже, случались необъяснимые явления: сами собой вдруг начинали дрожать стены, двигались и исчезали неизвестно куда предметы, бывали полтергейсты. Отношения между жильцами квартиры мирными тоже нельзя было назвать, потому как все подозревали друг друга, что это именно они делают гадости остальным. Понятное дело, что жильцы в доме и квартире надолго не задерживались, всеми правдами и неправдами стараясь обменять жилплощадь и выехать из проклятой квартиры, пускай и тоже в коммуналку, но лишь бы подальше. Последние жильцы были в основном пенсионеры и алкаши, которым ехать было некуда. Было, правда и двое студентов. Один из них был сыном матери-одиночки и переехали они в эту квартиру недавно.

- Я в этой квартире часто бывал. - говорил Блуднев, - Чуть ли не каждую неделю у них скандалы были. И знаете, я ведь до этого не верил ни в какую чертовщину. Нас же воспитывали как — что есть только одна идеология, есть только наука и всё в природе имеет строго научное обоснование. Мы же экзамены все сдавали по научному атеизму.

- Да уж. - согласился Михмат, - Научный атеизм ничего про такое не говорит.

- Я тут сам решил расследованием заняться! - Блуднев положил на колени свой потрёпанный портфель и принялся увлечённо в нём копаться, - И кое-что выяснил! Вот!

- Что это? - спросил Михмат с интересом разглядывая стопку листков, которые Блуднев шмякнул на стол.

- Нашёл в Публичке в нашей. Это место известно ещё с древних времён. Земли, на которых стоит Петербург, некогда принадлежали Великому Новгороду и в новгородских книгах и летописях известны под именем Чёртова Займища.

- И что же?

- Это место издавна пользовалось у местных жителей — славян и фино-угорских племён, дурной славой. Будто бы нечисть здесь водилась. Люди пропадали и скотина, которая сюда забредала. И такое место — не единственное у нас в городе. Город наш вообще — одно сплошное аномальное место. Незыблемость окружающего мира — величайшая из иллюзий! А наши знания, как я понял — сильно ограничены. А незнание — бесконечно! - закончил Блуднев свою тираду и посмотрел на Михмата даже с некоторым торжеством, - А между прочим, знаете легенду «Крестов»? По плану там должно было быть тысяча камер, а их всего девятьсот девяносто девять. В тысячной камере, как гласит местная легенда, заживо замуровали самого автора проекта. И потом эта самая камера непостижимым образом исчезла из плана.

- Это как-то связано с нашим делом? - спросил Михмат.

Блуднев пожал плечами.

- Не знаю. Я же сказал — попробовал провести собственное расследование. С жильцами поговорил, которых расселяют. И они всякие истории рассказывали. Я там адреса переписал на всякий случай, кого куда переселяют. Вдруг вы поговорить захотите.

- Вот за это спасибо. Ладно, можете идти.

Блуднев вышел, а следователь по особо важным делам Михаил Матвеевич Лобов долго ещё сидел и о чём-то думал. Потом снял очки, протёр их кусочком замши и снова надел. Какие-то смутные догадки и предчувствия, ещё не оформившиеся в логические выводы, ещё не подкреплённые доказательствами, роились в голове, не давали покоя, но попытки нащупать, ухватить за хвостик ускользающие мысли были тщетны. Михмат посмотрел на часы, встал, запер в сейф тощую папку с делом и вышел. В «Крестах» его ждал подследственный по другому, не менее сложному и запутанному делу.

* * *

Поговорить с Вовчиком я не решалась несколько дней. Просто не знала, как к этому подступиться. Подойти и сказать: «А ты знаешь, что твоя жена тебе изменяет?». И что? А с другой стороны — так ему и надо! Есть на свете высшая справедливость. Я для него кто была? Просто вертихвостка, с которой можно поразвлечься и адьёз, как говорится. Как он сам сказал: «Вы тут в городе все только ищите с кем бы переспать, вам только гулять надо!». Ну вот и получил.

Нет, сочувствия к Вовке я не испытывала. Даже моя несчастная любовь как-то поугасла. Хотя — надо как-то ему глаза раскрыть на амурные шашни его жёнушки, которую он считает образцом нравственности в противоположность мне, «городской шалаве». Ну вот пусть и поглядит, кто из нас шалава. Будет знать, как ярлыки навешивать.

И всё-таки к этому проклятому дому я подходила на ватных ногах. Вовчик, как ни странно, согласился со мной поехать довольно легко. Правда и ждать на этот раз пришлось гораздо дольше. Я уже начала было подумывать, что мы пустышку вытянули, однако в низу щёлкнул замок и на площадке показалась прелюбодейная парочка. Они опять затеяли целоваться на лестничной клетке, как будто до этого времени не было, или не нацеловались. Вовка несколько секунд смотрел на это, словно не веря своим глазам, потом, оттолкнув меня, с каким-то утробным рыком слетел вниз. Я за ним. Эти двое там внизу так и застыли на месте.

- А, муж-рогоносец! - только и успел произнести любовник, как тут же получил удар в челюсть, а дальше уже началось нечто невообразимое! Катался по ступеням клубок из трёх тел, визжащий, рычащий и матерящийся. Соседи на шум из квартир повыбегали, кто-то орал благим матом «Милиция!», потом клубок как-то сам собой распался и я, схватив за руки обманутого мужа и неверную жену, с криком «Валим!» потащила их прочь из парадной. Потом мы неслись по улице куда-то, аки птица-тройка, взявшись за руки и прохожие от нас шарахались.

Окончательно я пришла в себя только в какой-то незнакомой парадной, куда я влетела с разгона и с разгона же проскочила пару этажей, так же не выпуская их рук. Мы все трое сидели на площадке между этажами. Она была довольно просторная и посередине торчала какая-то не то тумба, не то подставка. Наверное, на ней раньше что-то стояло — ваза с цветами, или скульптура какая-то. Теперь на ней восседал Вовка и рыдал в три ручья. Его жена стояла рядом с ним на коленях, тоже рыдала и умоляла её простить. Картинка, надо сказать, была та ещё. Я вдруг поймала себя на мысли, что вот где-то в Европе есть скульптура «писающий мальчик», а у нас тут рыдающий мальчик. А точнее — даже целая скульптурная группа. Рыдающая. Ну просто аллегория какая-то. И я начала против воли неприлично хихикать, а потом сильнее и сильнее и скоро уже ржала совершенно непотребно. Смех мало-помалу переходил в истерический, а с ним уходила и моя несчастная любовь к этому рыдальцу на пьедестале. Я сидела на подоконнике и хохотала как ненормальная.

После «сеанса разоблачения» Вовка куда-то исчез. Не показывался ни на конюшне, ни в институте, где у него были какие-то отработки, без которых его к экзамену не допускали.

- Запил, наверное! - философски изрёк Мэкки.

* * *

Жан вышел из трамвая и, перейдя Расстанную, оказался перед воротами Старого Волкова кладбища. Прямо виднелась крошечная, как игрушка, церковь святого Иова. Там он должен был встретиться с Михматом. Жан сам предложил его — на старом кладбище можно было не опасаться лишних глаз и ушей.

- Проходит он не только у «конторщиков», но и по нашей базе данных. - говорил Михмат, - В последний раз попал в наше поле зрения в прошлом году, как раз накануне августовских событий. В Москве, что интересно. Предъявить ему было нечего, поэтому наши его не задерживали. Потом случился путч и за всей этой кутерьмой мы его потеряли. А уже в ноябре он вдруг обнаружился здесь. Ты ведь в город приехал примерно в то же самое время?

- В конце октября. - уточнил Жан, - Границы ещё толком не было, так что попасть в Россию через Эстонию проблемы не составило.

Михмат усмехнулся, но ничего не сказал. Жан подошёл к какой-то могиле и опустился на лавочку. Михмат присел рядом. Закурили.

- Сисявый держал меня как эксперта по антиквариату. И, насколько я понял, он тоже охотился за этой вещицей. - заговорил Жан снова, выпуская дым вниз под лавку, - А вот что у него был за интерес в ней — не знаю. Он вообще умел хранить тайны. И к людям, в том числе и тем, кто на него работал, относился как к инструментам. Пока были нужны — да, прикармливал. Как только надобность отпадала — пинка под зад. Полосатого с компанией он приметил именно тогда — в конце 70-х. Точно не могу сказать. Но это был именно конец 70х. Уже после 1977 года. Тогда Сисявому пришла в голову идея создать собственную сеть, которая работала бы под единым началом, чтобы у него были свои люди и здесь, и там.

- И фарца с галёрки Гостиного для этого подошла? - уточнил Михмат.

- Это было выгодно всем. Сисявый их на оклад ставил, так сказать. А Плащ уже тогда занимался сбором дани со всей этой публики. Проще говоря — рэкетом. Ну и хотел подмять под себя весь чёрный рынок.

- А Сисявый отказался платить?

- Да. Плюс, опять же — Плащ охотится за ней. Она ему тоже позарез нужна.

- А зачем?

Жан пожал плечами.

- Очевидно, думает, что обладание ею даст ему какие-то сверхвозможности и сверхспособности. Но Плащ долгое время думал, что эту вещь вывезли из России ещё во время революции и гражданской войны. Сам попасть за границу он не мог по каким-то причинам. Но, правда, лет семь назад ему удалось всё-таки попасть в Европу. А точнее — в Париж, где он и вышел на нас.

Жан аккуратно загасил окурок о скамейку и щелчком выкинул его в кусты.

- Возвращение в страну меня тогда и сгубило. - продолжил он, - Я практически сразу оказался в «Крестах». А потом и в следственном изоляторе Большого Дома. У конторщиков на меня ничего не было и они меня отпустили в конце концов.

- Если не считать эффектной драки в ресторане на крыше «Европейской». - добавил Михмат.

Жан фыркнул.

- Тоже ведь давний твой знакомый.

- Мы в одной школе учились. Но я был на два класса старше. Так что знакомство это было так... Весьма условное. Да, школа у нас была «мажорская», но и дети из обычных семей там тоже учились. - ответил Жан, - А в морду я ему дал тогда за дело.

- Как выяснилось, Контора его уже тогда на заметку взяла. И не только из-за его занятий фарцовкой. Парень уже тогда был связан с диссидентами и его вскоре прихватили с партией литературы. Точнее — с несколькими номерами журнала «Посев». Скорее всего — Глаз тебя и выследил. А кража кобылы как раз им помогла. Ты засветился на конюшне, потому что захотел ребятам помочь.

Часть 1. Глава 2.

* * *

- Вам что, Лобов, особое приглашение нужно? - спросил полковник.

- Виноват, товарищ полковник, у меня потерпевшие были. - ответил Михмат. Полковник жестом указал ему на стул.

- Ну, что у Вас по этой квартире? Дело в том, что новость каким-то образом просочилась в прессу. - полковник поморщился, - Теперь меня «трясут». Лично мэр взял это дело под свой контроль. Шутка ли — целая квартира исчезла неведомо куда!

- Пока никак! Чурилин из заключения вернулся, но света пролить не смог. Единственное, что мне удалось узнать, что место, на котором стоит дом, упоминалось ещё в Новгородских летописях и что в 1796-97 годах, когда дом строился, фундамент неоднократно давал трещины, стены проседали и дрожали. Стройку даже собирались забросить, но потом дом всё равно достроили. Случаи исчезновения людей в этом доме тоже бывали. И некоторые из них зафиксированы полицией. Последний такой случай был в 1902 году. Пропал некий пехотный поручик Ромуальд Павловский, поляк, холостой, проживавший, кстати, в той же самой квартире.

- Понятно. - пробурчал полковник и по его тону Михмат понял, что информация полковника не удовлетворила. Пропавшего почти векназад поручика к делу не пришьёшь.

- Дом в настоящий момент расселяют — его признали аварийным. Начали трескаться стены и перекрытия. - продолжал Михмат, - Адреса, по которым переселяют людей, у меня есть. С некоторыми я побеседовал, но они почти ничего не могут сообщить. У меня всё.

- И что я должен буду в Смольном рассказывать? - спросил полковник. Вопрос был риторический, - Ладно, идите, Лобов. О ходе следствия докладывайте лично.

Возле кабинета Михмата ждал незнакомец — представительный мужчина лет сорока с небольшим, плотный, с небольшим брюшком и благородной сединой.

- Вы ко мне? - спросил Михмат.

- Если Вы — следователь Лобов, — то к Вам.

Они вошли в кабинет и гость представился:

- Юлий Карлович Малиновский. Доцент кафедры молекулярных исследований.

Михмат пожал протянутую ему пухлую большую руку.

- Сигареты? - предложил он гостю.

- Не курю.

- Чай, кофе?

- Кофе, пожалуйста.

Михмат достал из стола банку растворимого кофе «Касик», сахар и кружки.

- Слушаю Вас.

- Я, собственно, к Вам по поводу той квартиры, которая вдруг оказалась замурована. - Малиновский отхлебнул кофе, поставил кружку на стол, - Мне позвонили из Смольного, вызвали из отпуска, сказали, что дело взято на контроль лично мэром.

- Да-да! Я Вас внимательно слушаю!

- Наша кафедра может провести исследования. Это феномен. Мы готовы помочь следствию. Это феномен.

- Это было бы очень хорошо. Когда вы готовы начать? - Михмат не верил глазам. Этого респектабельного гостя ему, не иначе, высшие силы послали! Хотя у высших сил имя было вполне конкретное — мэр Города.

- Да хоть сегодня! - ответил Малиновский, - У нас есть передвижная лаборатория и всё необходимое оборудование.

- Это радует. При нынешнем бардаке встретить такую организованность.

- У нас на кафедре аппаратура не имеющая аналогов не только в стране, но и в Европе. Мы к вашим услугам, господа сыщики.

- Рад слышать. Тогда что мы сидим? По коням!

Внизу их ждал микроавтобус с надписью «Спецфизика» на борту.

- Прошу! - пригласил Малиновский, распахивая перед Михматом дверцу.

В салоне было тесновато от каких-то ящиков и приборов и Михмату пришлось повозиться, чтобы устроиться на единственном свободном сидении.

На месте спутники Малиновского — мужчина и девушка, сноровисто перетащили в парадную какие-то ящики, кофры и коробки.

- Что вы собираетесь делать? - спросил Лобов.

- Хотим «просветить» стену радиочастотами и ультразвуком. - ответил Малиновский. Его спутники тем временем извлекали на свет приборы, датчики, мотки проводов, соединяли и настраивали.

- Тогда не буду мешать.

Михмат спустился вниз на один пролёт, сел на ступеньку и закурил. Кто-то поднимался снизу. Это оказался Чурилин — последний, четырнадцатый жилец злополучной квартиры.

- А я Вас искал, гражданин следователь. - сказал он, - Мне сказали, что вы сюда поехали. Сигареткой не богаты?

Михмат протянул ему пачку. Чурилин закурил и уселся рядом с ним на ступеньку.

- Вы где живёте? - спросил его Михмат.

- У сожительницы. Тут, недалеко. Меня КГБшники к себе вызывали. Или как они сейчас называются? ФСК, кажись... Их тоже эта хреновина заинтересовала.

- А их-то с чего?

- А хрен его знает! Я им говорю, что мол, вы страну прос**ли, фиг ли вам квартира теперь?!

Повисла пауза. Чурилин докурил сигарету, щелчком отбросил окурок куда-то в пролёт.

- Я вот что хочу сказать, гражданин следователь. Я в этой квартире родился и вырос. Мои бабка с сестрой в блокаду здесь умерли. В войну в этот дом ни одна бомба, ни один снаряд не попал. Да что там — даже стёкла целы остались. А дом напротив, это где скверик сейчас, прямым попаданием в щебёнку разнесло. Я помню, как потом пленные немцы развалины разгребали. И мамке моей её мамка, бабка моя, рассказывала, что в этом доме и раньше всякая чертовщина творилась. И люди неведомо куда пропадали. Один раз ко мне кореш пришёл. Ну, мы с ним, как водится, открыли полбанки, посидели культурно и решили добавить. Тут Ирка, сожительница моя, пришла. Мы её в магазин за «ещём» послали. Она приходит и говорит: «Ребята, что это там в коридоре такое?». Ну, мы в коридор вышли, а там стена вроде как дрожит и по ней как волны. Ну всё, думаю, допился, пора завязывать. Но только ведь кореш мой тоже это видел. И Ирка тоже, а она трезвая была. Да ещё кто-то пару раз на кухне краны газовые открывал. Мы уж следили, друг на дружку кивали — перетравиться ведь могли запросто, или взорваться к такой-то матери. Так и не вычислили никого. А эти там что делают?

Чурилин ткнул пальцем в сторону учёных, возившихся возле стены.

- Пытаются выяснить, что это такое. - ответил Михмат.

- А-а! Ну, Бог в помощь! - Чурилин поднялся, - Пойду я, гражданин следователь. Надо будет — вызывайте. Чем могу, как говорится. А Вы бы, всё-таки насчёт комнаты похлопотали.

Учёные принялись бурить стену. Поднялся шум, усиленный эхом, и Михмат вышел на улицу. Небо хмарилось, ветер трепал листву кустарников в палисаднике перед домом. Во дворе к нему подскочил худой, неопределённого возраста человек в засаленной шляпе и поношенном пальто.

- Вы Лобов? - быстро спросил он и, получив утвердительный ответ, быстро заговорил, поминутно оглядываясь по сторонам: - Поймите меня правильно, гражданин следователь! Я абсолютно ни в чём не виновен! Я всего лишь жертва обстоятельств! Несчастливо сложившихся для меня обстоятельств! Меня втянули во всё это! Я прошу Вас дать мне гарантии моей безопасности! А ещё лучше — выдать мне новые документы и отправить на новое место жительства. Куда-нибудь подальше. Лучше на юг, у меня, знаете ли, больные лёгкие, а здешний климат... Поймите, это будет выгодно и вам в том числе. Я много знаю. Слишком много. И я боюсь. Зря я вообще вернулся в этот проклятый город...

Ненормальный какой-то. - подумал Михмат, а вслух сказал:

- А нельзя ли покороче? В чём суть дела?

Человек испугался ещё сильнее.

- Не здесь! Лучше у вас! Я готов изложить всё письменно! Но мне нужны гарантии! Я слишком много знаю. И я боюсь. Да, я боюсь. Хотя я ходил на медведя с одним ножом. Но сейчас я боюсь.

- Хорошо. Вы можете подождать немного? Сейчас я занят.

Михмат прислушался. Грохот в парадной стих, а из парадной вышел Малиновский.

- Это что-то невероятное! - воскликнул учёный, - Всё пространство квартиры представляет собой массив неизвестного материала с небольшими пустотами внутри! Мы так и не смогли определить, что это за вещество, но плотность у него больше, чем у алмаза! И оно такое же прочное. Даже прочнее, мы сломали два сверла, пока его бурили.. Мы взяли пробы, в лаборатории проведём детальное исследование.

- Тогда не смею Вас задерживать. Если я Вам больше не нужен, то всего доброго. - ответил Михмат, пожимая Малиновскому руку, - Так что там у Вас?

Михмат повернулся к таинственному незнакомцу, но того и след простыл.

Точно — ненормальный! Только откуда он мою фамилию знает?

Учёные тем временем вынесли свою аппаратуру, погрузились в машину и уехали. На прощание Малиновский заверил Михмата, что они постараются всё сделать к завтрашнему, максимум — к послезавтрашнему дню. Михмат постоял ещё немного у парадной, ожидая, что таинственный незнакомец вдруг вернётся, но тот не вернулся и Лобов пошёл обратно в Управление пешком. День уже перевалил за полдень, погода портилась, начал срываться дождь и он прибавил шагу.

В Управлении его сразу вызвал к себе шеф.

В кабинете у полковника сидели двое в штатском.

- Вот, Лобов, знакомьтесь. - сказал полковник, - Майор Воронов и капитан Смирнов. Из ФСК. Дело по квартире передано им, так что работать теперь будете с ними и под их руководством.

«Страну профукали, так что им теперь квартира какая-то!» - вспомнил Михмат слова Чурилина, а вслух сказал:

- А что с остальными делами?

- Передайте кому-нибудь. - ответил вместо полковника Воронов.

* **

… С детства мне внушали, что я необыкновенный, не такой, как все. И я рос, почти не общаясь со сверстниками. В глубине души я презирал их — серых и ординарных. Мне были непонятны и глубоко безразличны их игры и увлечения, в большинстве своём они проводили время по парадным, или детским площадкам, где терзали гитары, воображая, что умеют играть, не трудясь даже их настраивать,пили дешёвый портвейн «777» и тискали девчонок. Я проходил мимо них, обычно спеша в секцию тенниса, или на курсы английского языка. Моё время, в отличие от их, - было расписано по минутам. В прихожей нашей большой квартиры на Староневском висел плакат, написанный папиной рукой: «Смена видов деятельности — есть лучший отдых!». И у меня не было ни минуты пустого, праздного времени. Я всё время был чем-то занят. Отец занимал высокую должность и его жалование позволяло маме не работать, а всецело посвятить себя дому и моему воспитанию. В юности она получила изрядное образование, что позволило ей заняться и моим обучением. В начальную школу я не ходил, она сама учила меня. Я был - «домашний ребёнок». Единственный, окружённый всеобщим вниманием. В комнате моей стояла полка с тщательно подобранными книгами и в день я должен был прочитывать определённое количество страниц, которое постепенно увеличивалось. Родители потом проверяли меня, заставляя пересказывать и обсуждать прочитанное, а в специальной тетрадке я должен был записывать свои мысли и впечатления от прочитанного. Тетрадку потом проверял отец. Это называлось «вырабатывать своё мнение». Отец был в семье непререкаемым авторитетом. Всё делалось по его слову и обычными мамиными словами при принятии какого-либо решения были «Как скажет папа...».

В школе я был на голову выше сверстников и учёба давалась мне легко. Даже слишком. На уроках мне было скучно и я развлекался тем, что ставил в тупик учителей своими суждениями и вопросами. За это меня единодушно ненавидели все — и учителя, и одноклассники. То, что было предметом гордости и восхищения в кругу семьи и родственников было предметом единодушной ненависти и насмешек в школе. Школа была адом. Я долго не мог понять — за что? Чем заслужил я столь яростную и единодушную ненависть? Мама утешала меня, говорила, что они дураки и просто завидуют мне. Такому умному и необыкновенному. Что они идиоты и недостойны моего внимания. И я ненавидел и презирал их в ответ — серое тупое стадо. Так же, как они ненавидели меня.

Больше всего в жизни я любил своих родителей, но настал день, когда я возненавидел и их...

* * *

На третий, или четвёртый день после скандального разоблачения неверной супруги нашего Вовчика, она объявилась сама. Припёрлась на конюшню в тренерскую. Я как раз готовилась к занятиям. Была моя очередь вести смену.

- Чего надо? - спросила я. Не скажу, чтоб сильно обрадовало меня её появление. Кто её знает, вдруг начнёт тут отношения выяснять, да ещё и драться полезет. Нет, постоять за себя я вполне могу, но уж очень не хочется здесь махачи устраивать.

- Поговорить. - сказала она.

- Думаешь, есть о чём?

Я на всякий случай прикинула, чем и как драться буду на случай форс-мажора. Где-то за креслом, вроде как закрутка была. Или, может, не закруткой... Я и так могу её заломать. Пару приёмчиков нам с Ланкой Михмат показывал. Именно против разъярённой бабы.

- У меня времени нет. - сказала я, - Занятие начинается.

- Ты не знаешь, где он?

- Кто — он?

- Володька. Он не у тебя?

От услышанного я просто выпала. Уронила челюсть. Стою, глазами хлопаю и не знаю, что сказать. Значит, она знала про мои страдания. Вовка, поди рассказал. Небось хихикали втихую надо мной... - пронеслось у меня в голове.

- Ну и за каким ты припёрлась? - спросила я, - Нет, он не у меня. Сама не знаю, где. Может, в общагу вернулся.

- Я ходила туда. Его там нет.

- Я понятия не имею, где он. - повторила я, - С того дня я его не видела. А чего ты от меня хочешь? Чтобы я к поискам подключилась? А мне-то это зачем?

- Ну ты же к нему неравнодушна. - выдала эта фефёла.

-Была! — говорю, - Ключевое слово «была». А теперь прошла любовь, завяли помидоры. И веники тоже завяли.

Я связала косу в узел, как всегда делала перед занятиями и вышла в коридор. Вовкина жена попёрлась за мной. Она явно не собиралась оставлять меня в покое.

- Послушай! Я не права, ты, конечно, осуждаешь меня, но ты же меня совсем не знаешь, а судишь. - заговорила она, - Ты не знаешь. Это страшный человек!

Вот только глупости слушать мне ещё не хватало.

- Кто, - спрашиваю, - страшный? Вовка? Ну, оно понятно. Обманутый муж в гневе. Хотя он сам удрал в неизвестном направлении. Так что ничего особо страшного нет. Другое дело, если он за подкреплением побёг. Вот тогда плохи твои дела.

- Нет, не Володька. Глаз. Ну, с кем я встречалась. Мы познакомились, когда Володька в армии был. Мы с подругой пошли в кабак. Там к нам пьяные грузины пристали. Мы попытались убежать, но они нас догнали. Подруге удалось убежать, а меня они уже в машину затаскивали, когда Глаз появился. Он разогнал этих скотов. Один.

- Так его Глаз зовут? Любопытно. Волнующая история. Прямо как в кино. Благородный спаситель.

- Мы стали встречаться. Он внимательный был. Всегда цветы, подарки дарил.

- Ага. На фоне Вовки так очень выигрышно смотрелся. У того снега зимой не выпросишь. И вечно на безденежье жалуется. У меня пару раз стрелял то рубль, то трёшку.

- Потом Вовка из армии вернулся. Предложил пожениться.

- А этот твой Глаз что — замуж не звал? Ну ты, блин даёшь, подруга! Гуляла с одним, а замуж за другого пошла, но при этом продолжала встречаться с первым. Кино и немцы какое-то!

- Я хотела с ним расстаться! Сказала, что я замужем и всё такое. Но он ответил, что за мной долг. И что иначе всё узнает муж.

- Ну, он и так узнал. А что за долг?

- Ему зачем-то были нужны вы. Ну, ваша компания.

- ????!!!!

- Я не знаю, зачем! Но он всегда очень подробно выспрашивал, ходит ли Володька на конюшню и чем он там занимается. О тебе спрашивал.

- А я-то ему зачем?!

Хотя — догадываюсь. Жан. Ну и тип!

Я задумалась. Если они познакомились года три, или четыре назад, когда Вовчик был в армии, то этот типус, как там его, Глаз, про нас не мог знать ни сном, ни духом. Вовка пришёл из армии сразу на второй курс, это был 1989 год. Месяца два мы с ним хороводились, а всё остальное время я по нему страдала. Хотя было бы из-за кого! Жаль, что я поздновато это поняла. Ну крепка я задним умом, ничего тут не поделаешь! Ладно, ну его! А вот про Жана он мог знать? Был ли Жан знаком с этим Глазом? Вроде как был... Но зачем ему я? Глаз выспрашивал и обо мне. Интересно, зачем? Вряд ли ему так интересны мои сердечные страдания. Тут что-то другое... нет, не клеится что-то в этом рассказе. Не стыкуется.

Но Вовкина жена уже ушла. Эх, не догадалась я её расспросить поподробнее! Ну и балда! А куда, однако, делся Вовчик? Неужели умотал к себе в Яловку? А что? Если его нет ни в общаге, ни в других местах, то наверняка он уехал в своё родное село — зализывать раны.

Зато вместо неё обнаружился Мэкки, как-то подозрительно на меня поглядывавший.

- Признайся, сказал он, - ты сейчас чувствуешь себя победительницей. Небось от глубокого морального удовлетворения в зобу дыханье спёрло.

- Тебе-то что за дело?

- Да мне-то, может, и ничего. Но вот что я тебе скажу, Графиня. Один раз он уже тебя предал.

- Сама разберусь.

- Если ты думаешь, что он разведётся — то ты глубоко ошибаешься. Скорее всего он её простит. А знаешь, почему? Потому что сошлись породой. А ты не его поля ягода. Так что не пытайся строить планы на будущее. Он уже сделал свой выбор. И этот выбор не в твою пользу. Пусть твой расчётливый бабский умок отдохнёт.

- Вот что ты взъелся, не пойму?

- Просто хочу, чтобы ты глупостей не наделала. Ну сама признайся — тебе на самом деле хочется даже не его самого, как такового, а чтобы он пришёл, стал на колени и принялся вымаливать прощение. Так? Ну, положим, что он это сделает. И что дальше? Ты, разумеется, предварительно высказав ему всё, что думаешь, его «простишь». Именно что в кавычках. Ну а дальше что? Будешь трясти его и торопить с разводом? А если его жена развода не даст? А она не даст, я больше, чем уверен. В конечном итоге, он, может, от неё и уйдёт, но вот разводиться не будет.

- Да что на тебя нашло? Прям как мамочка, ей-богу!

- Да, если честно — просто противно. Тебе самой-то не противно?

- Если честно — мне просто смешно. Абсолютно всё в этой истории — и этот муж-рогоносец, и эта дура, и ты со своим кудахтаньем! Знаешь, если я и испытывала к нему какие-то чувства — то ровно до этого дня! Как ни странно — но вся эта история с изменой на меня подействовала отрезвляюще.

И тут я прямо кожей ощутила секундное замешательство Мэкки. Он выдохнул с облегчением и заржал.

- Проехали, Графиня.

* * *

Ярик удрал из больницы не долечившись. Шеф, который пострадал несколько сильнее его, не утратил надежды получить за уведённую кобылу деньги, и доверил Ярику это трудное и щекотливое дело. Но, видимо, поняв, что с нас взятки гладки, он решил получить деньги с хозяев кобылы, которые всё ещё торчали в Москве. Вот Ярик и умотал туда. Мэкки, узнав об этом, только хмыкнул.

А к намзачастил Жан. Он завёл моду подкарауливать меня то после занятий возле конюшни, то по дороге на конюшню и тогда он или ждал, пока я закончу вести смену, или, если мы сами ездили, то седлал лошадь — обычно это были или Серая, или Искра, или Злодейка, которая с ним становилась просто шёлковой, и ездил с нами. А ещё, после наших походов на барахолки на Сенной и Удельной, он повадился таскать меня с собой. Просто говорил иногда после занятий:

- Давай прогуляемся.

И мы ехали на электричке до Балтийского, а потом или на метро до центра, или шли пешком, причём идти приходилось какими-то дворами, закоулками и задворками. Иногда Жан заходил куда-то и мне приходилось ждать его — бывало и подолгу, в каких-то парадных, сидя на подоконнике, или прямо на ступенях. В квартиры меня почему-то не приглашали. Вот тоже мне — кавалер! Парадняки были все, как один, загаженные, на лестничных клетках валялись бутылки из-под спирта «Рояль» - его продавали в каждом киоске и использованные одноразовые шприцы. Меня жуть брала от одной мысли о тех, кто обитал в этих домах. Собственно, походы на барахолки, коих в городе в то время развелось великое множество, чередовались с тасканиями по параднякам и копанием в помойках. Наконец я взбунтовалась.

- Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие мотаться по этим задворкам, то ты глубоко ошибаешься! Ты с таким же успехом можешь и один тут валандаться!

Мы как раз стояли посреди какого-то очередного тёмного и вонючего двора-колодца где-то на Красноармейских улицах и Жан увлечённо рылся в помойке с помощью длинной лыжной палки с приделанным на конце крючком, абсолютно не смущаясь и не испытывая брезгливости. Надо сказать, что мы не единственные такие были. Нередко нам составляли компанию ещё двое-трое людей, обычно стариков. Тогда в городе вдруг сразу же откуда-то появилось множество нищих, бомжей и мелких жуликов.

- Во-во! - продолжала я, - И в помойках копаться ты тоже можешь без меня!

На Жана мой страстный и возмущённый монолог не произвёл никакого впечатления. Он продолжал увлечённо что-то выискивать в пухте.

- Девочка, - сказал он, внимательно осматривая что-то, а потом откидывая в сторону, - а если я скажу, что мне просто очень приятно твоё общество?

- Ну да! - я попыталась вложить в свои слова весь сарказм, на который была способна, - В моём обществе копаться в мусорке, оно, конечно, приятнее! Ты ещё скажи, что тебе приятно заставлять меня сидеть в вонючих парадных, где наркоши и алкаши собираются! А если в один далеко не прекрасный день они что-нибудь со мной сделают? Слушай, Жан, а чем ты, чёрт возьми, занимаешься? Может, чем-то противозаконным, а про своё частное детективство ты нам только лапшу вешаешь? Статуэтку он ищет! Ага! Так я тебе и поверила! Учти, передачки в «Кресты» я тебе носить не буду!

- Причём тут «Кресты»? - ответил Жан не прерывая своего занятия, - Нет, девочка, ничем противозаконным я не занимаюсь. А помойки... Помойки могут очень многое рассказать о людях. И о человеческом обществе вообще.

- Ну вот что, археолог помоечный! Или ты мне всё рассказываешь, ли я сейчас разворачиваюсь и ухожу! И копайся в этом дерьме сам!

- А что я должен тебе рассказать?

Жан прервал своё занятие, но ненадолго.

- Как давно ты знаком с Глазом? Ну, с этим героем-любовником.

- Лично? Или как?

-Что значит «или как»?

- Если я скажу, что с детства, тебя устроит этот ответ? Мы учились в одной школе. Но я был на пару классов старше. Потом я уехал. Мои родители работали за границей. Вернее — отец работал.

- А мама?

- А мамы у меня нет.

- Извини.

- Так что ты ещё хотела узнать?

- Просто я задумалась над хитросплетениями всей этой истории. Вовкина жена приходила на конюшню — сам Вовка куда-то пропал. Она его искала. Так вот. Она рассказывала, как познакомилась с Глазом. Тот, якобы спас её от каких-то насильников. Потом они встречались, но замуж он её не звал.

- А Вовка позвал, значит. - Жан углубился в пухту чуть ли не по пояс.

- Ты можешь вообще внутрь залезть. - не удержалась я.

- Ох, женщины-женщины! - гулко донеслось из недр пухты, одновременно что-то грохнуло, звякнуло, разбилось и Жан вылез обратно.

- Питер, девочка, город маленький! Ладно, пошли.

- Нашёл, что искал?

Мы двинулись обратно к Балтийскому вокзалу.

- Что, поиски по барахолкам результатов не дают — настал черёд помоек? - не удержалась я, - Думаешь, что предмет твоих поисков там обнаружится? Ещё пара помоек и ты её найдёшь! - не удержалась я. Я просто кожей почувствовала какое-то секундное замешательство Жана. Всё-таки — иногда я как ляпну...

- Нет, девочка. На сей раз мы ищем не статуэтку. - ответил Жан, - Вернее, не только её. Да, это не слишком приятно, но таковы издержки. Приходится. Я обещал Михмату помочь в ещё одном деле и вот теперь, чем больше я углубляюсь во всё это, тем больше укрепляюсь в мысли, что всё это как-то связано: и мои поиски статуэтки, и дело, которое дали Михмату, и эта история с кобылой... Да и шеф этого Ярика каким-то боком тут замешан. Пока ещё не понял, как именно всё это связано. Поэтому многого не могу тебе сказать. Потому что сам пока мало что знаю и понимаю.

* * *

… Родители окружили меня башней из слоновой кости. Я жил, совершенно не зная жизни и истинного положения вещей. Меня тщательно оберегали от малейших потрясений, волнений и неприятностей. Вплоть до десятого класса меня провожали и встречали в школу и из неё и в многочисленные кружки и секции. Для этого мама и сидела дома. Выбор друзей строго корректировал отец. Он решал, кто является для меня «подходящим знакомством», а кто нет. Встречались мы только у нас дома, о встречах договаривались заранее по телефону.

«Людей надо предупреждать заранее» - говорил папа.

Всё кончилось в одночасье — умер отец. Скоропостижно. От сердечного приступа. Случилось это весной, как раз накануне выпускных экзаменов. Помню, что был урок физики, который у нас вёл сам директор. И неожиданно пришла завуч. Вызвала сначала его, потом меня. В коридоре уже была бабушка. Меня отпустили домой.

После похорон мама была вынуждена пойти работать музыкальным работником в детский сад — нам надо было на что-то жить. Выяснилось, что отец почти не оставил сбережений. Первое время с нами жила бабушка — папина мама, помогала вести хозяйство, но потом у её сестры умер муж, вернее сожитель, и она уехала к ней в Боровичи, это Новгородская область. Так я впервые столкнулся со взрослой самостоятельной жизнью. Мама уже не могла посвящать мне всё время, как раньше, выбранные отцом друзья тоже отошли в прошлое, а новых у меня так и не появилось.

Мне удалось поступить в институт — кое-какие связи после смерти отца ещё оставались, но большинство его друзей тоже оставили нас. Они были его личными друзьями и приходили к нему, а не к нам. Мама зарабатывала мало и мы были вынуждены продавать вещи и книги из нашей домашней библиотеки.

Мама пережила отца всего на три года. Так я в девятнадцать лет остался совсем один. Никого это не интересовало. Как-то я прожил год, перебиваясь на стипендию и те остатки сбережений, что ещё оставались посте смерти мамы. Но деньги быстро кончились, а взять их было неоткуда. Человеком я был на редкость непрактичным и к жизни неприспособленным. После «экватора» на третьем курсе я познакомился с Джоном и Кокой, они были старше меня, учились на пятом курсе и их компания занималась фарцовкой на Дворцовой и на знаменитой Галёре — галерее второго этажа в Гостином Дворе. Впаривали иностранцам иконки-матрёшки, взамен получали джинсы, жвачку, часы. Жить мне было на что-то надо и я стал ходить с ними...

* * *

Всю дорогу от этого странного дома до Управления Михмат думал о незнакомце. Он что-то хотел сказать. Малиновский спугнул его. Могло быть и так, что это был просто один из городских сумасшедших, но точно так же могло быть, что человек действительно располагал какой-то информацией, которая являлась нежелательной и даже опасной. И незнакомец готов был ей поделиться.

Телефонный звонок раздался уже поздно вечером, когда Михмат был дома. И звонивший откуда-то знал его домашний номер.

- Днём нам не дали поговорить. - поведали ему в трубку, - Но я готов передать Вам всю информацию. Только встретиться мы должны прямо сейчас.

Ехать пришлось в район Балтийского вокзала. Михмат прождал в условленном месте до половины четвёртого утра, но никто так и не появился.

Труп обнаружили случайно припозднившиеся влюблённые, возвращавшиеся под утро домой. То, что и Михмат оказался в этом же месте, вряд ли можно было назвать просто совпадением.

Личность покойного установили быстро — Усланов Виктор Михайлович 1953 года рождения, уроженец города Лодейное Поле, русский, холостой, образование незаконченное высшее — филфак Университета, отчислен с четвёртого курса, проживал недалеко от метро «Нарвская», на Оборонной улице. В последнее время не работал — инвалид Второй группы. Но самое интересное — с ноября 1989 года по январь 1991 проживал в той самой квартире! Вот это было уже интересно! И теперь уже Михмат почти не сомневался, что смерть этого странного человека — Усланова, была насильственной.

* * *

В тот день смену вела Верка. Пришли прокатники-»ваучеры» и Веруня, уж не знаю, чем она там руководствовалась и где у неё мозги были, решила подседлать в прокат моего Зодиака. Отомстить мне, что ли, решила так? Или просто напакостить?Не знаю. Дежурила в тот день Ланка, она мне и рассказала всё, как было. Причём пыталась она Верке сказать, что не стоит этого делать, но была Веруней послана. А Веруня посадила на Зодиака какого-то салагу, который лошадь второй раз в жизни видит, если не вообще в первый. Коварный жеребец позволил себя подседлать (причём на него и седло чужое надели), вывести и даже сесть. А потом показал всем кузькину мать. Верка велела в парк ехать. Зодиак, обидевшись, что хозяйки нет, а сидит на нём какой-то совершенно левый товарищ, решил, что в смене он ходить не будет, а полез в пруд вместе со всадником. Тот заорал благим матом, потому что решил, что Зодиак сам утопится и его утопит. Верка, тоже мне! — примчалась на задний двор, где Ланка загорала после уборки денников, с воплем «Ланка, помоги, там Зодиак в пруду!». Смех и грех.

Когда я появилась на конюшне, Зодиак и седло сушились на заднем дворе. Мэкки не было, Веруня тоже заблаговременно куда-то скрылась, как нашкодившая кошка, зато на конюшню нежданно-негаданно заявилась Вовкина жена. И, как оказалось, она приезжала сюда уже не в первый раз. Просто с экзаменами и прочей суетой, я стала меньше бывать на конюшне и как-то выпустила из виду кое-какие события. Судя по толстому слою косметики и тёмным очкам, Вовка слегка «поучил» её, как себя должна вести мужняя жена. Она и поведала мне, что Вовка объявился. Мне было всё равно. Нет, правда, после всей этой истории с изменой в душе у меня как будто что-то лопнуло. Или погасло. Никаких чувств я больше не испытывала, правда. Ни радости, ни горечи, ничего. Я просто молча отметила про себя эти дурацкие тёмные очки, размытую слезами косметику и всё.

- Он в общежитии сейчас. - говорила его жена. Я так и не удосужилась узнать её имя, - Третий день пьёт.

- Третий день пьёт здоровье Вашего Величества? - спросила я, - Пора бы и перестать.

- Он тебя хотел видеть.

- Ах, даже так?! И зачем же?

- Ему плохо.

- А кто виноват?

Выяснилось, что я должна была, оказывается, сыграть роль миротворца, или примирителя, или как там ещё. Сказать, что я изумилась — это не сказать ничего.

- У меня тренировка. - только и нашла я что сказать, подобрав упавшую челюсть, и улизнула в конюшню.

Неверную супругу это не смутило и она осталась меня ждать.

- А почему я должна вас мирить? - спросила я после занятий, вешая просохшее зодиаково седло в амуничнике. Логика мыслей этой дамочки меня изумляла и умиляла одновременно. И в то же время мне было приятно в глубине души. Что-то такое трогало и ласкало моё уязвлённое самолюбие. Ну пускай её поуговаривает ещё немного, минут пять и я соглашусь, наверное... К тому же, вспомнила я, мне девчонка знакомая из общаги обещала уздечку отдать. Точнее оголовье без трензеля.

- Ладно, - говорю, - хрен с тобой, золотая рыбка. Но если он нас обеих с лестницы спустит...

И тут появился Мэкки. Узнав, куда и для чего меня рекрутируют, он обозвал меня ненормальной, сказал, что никуда одну не отпустит и увязался за нами. Вовкина жена не возражала. Она, наверное подумала, что чем больше народу, тем лучше. И я, кстати, тоже.

Вовка кушал водовку и нарушал безобразия на 12 этаже общаги, в комнате, где жил до женитьбы. Когда мы вошли, он спал, сидя за столом и положив голову на руки. Перегарный и табачный дух был такой, что хоть топор вешай и я первым делом открыла балконную дверь. На столе громоздились пустые тарелки, консервные банки, забитые окурками, стаканы и объедки. Венчала натюрморт бутылка виски «Белая лошадь».

Однако, подумала я, красиво жить не запретишь. Я взяла бутылку и понюхала. Пахло сивухой. Кругом обман! Небось у метро в ларьках купил. Вовка проснулся и поднял голову, попытался сфокусировать мутный взор на нас, не сразу, но у него получилось.

- А... Гр... Графиня... Я ж тебя любив-любив... А женився на этой...

- Вова! - всхлипнула его жена, - Пойдём домой!

- А ты... ---- (вымарано цензурой!) гаркнул Вовка, - Пошла на... отсюда! Я только с Графиней пойду! К ей домой! Я таперь с ей жить буду! А вы усе... (вымарано цензурой!) Та я!...

Тут Вовка сгрёб меня за талию и сразмаху шмякнул к себе на колени.

- Усё! Я с тобой (вымарано цензурой) развожусь! - это предназначалось жене, - И на Графине женюсь!

Оно мне надо? - мимоходом подумала я, пытаясь освободиться, но Вовка держал меня крепко, да ещё и целоваться лез. Тут Мэкки понял, что пора вмешаться и просто вырубил Вовку раушем по затылку.

- Может, ну его, пусть проспится? - спросила я. Вопрос был риторический.

Жена испугалась.

- Нет, его домой надо!

Хрен с тобой... - подумала я. Мы с Мэкки подхватили бесчувственное тело Вовчика под мышки и потащили к выходу. Вовкина жена стеная и подвывая шла следом.

Жили они там же, в Купчино, в нескольких автобусных остановках от общаги. В автобусе Вовка ещё пытался буянить и приставать ко мне, но потом затих и проспал до самой своей остановки.

Дома мы бросили его на диван в гостиной и поспешили убраться. Вовкина жена робко благодарила, а я всё размышляла, а нафига я согласилась?

- Давай пешком до метро пройдёмся? - предложила я Мэкки, когда мы вышли на улицу. Он согласился. Был тёплый июньский вечер, пора белых ночей в самом разгаре. Мы неспеша шли по Ярослава Гашека, где-то в отдалении Юра Шатунов томно мяукал про «розовый вечер» и тут мы увидели Глаза. Видела я его пару раз всего и мельком, но смогла запомнить. Он тоже меня узнал и заступил нам дорогу.

- Ну что? Довольны? Выследили, шпионы хреновы? - спросил он. Был Глаз, похоже, выпивши, - Ох и ждут вас неприятности.

- Ничего, подождут. - ответил Мэкки, - А Вы бы представились, любезный.

- Это любовник Вовкиной жены. - ответила я, - Похоже, сильно изобидившись, что мы его того — застукали.

- Дурачьё. Обложили вас со всех сторон. Сами в пасть идёте.

- Вот только пугать нас не надо. - ответил Мэкки.

- Дурачьё. - повторил Глаз.

- С дороги. - как-то очень спокойно сказал Мэкки и Глаз его послушал.

То, что Глаз не шутил, мы поняли, когда уже подходили к метро. На пустыре валялся какой-то человек. Я подумала, что это пьяный и хотела пройти мимо, но Мэкки подошёл ближе и наклонился, потом присел рядом на корточки.

- Тебе одного пьяного мало? - спросила я, - Будешь всех встречных подбирать?

- Это не пьяный, Графиня. Это Жан. И он ранен. Жив ещё. Графиня, вызывай «скорую» и Михмату позвони. Да шевелись ты!

Но я уже неслась к общаге, где на вахте был телефон. Когда я вернулась, рядом с Мэкки уже топтались двое ментов, видимо, постовые, чуть поодаль уже стали собираться зеваки. Я подошла ближе. Жан лежал лицом вниз и я не сразу поняла, что тёмное пятно у него на рубашке — это кровь. И та тёмная лужа, которая собралась возле него — это тоже кровь.

Кровь пахнет солёным железом, -подумала я.

Вместо Михмата приехал Пронин.

- Ну, рассказывайте, что там у вас. - велел он.

Беседовал с ним Мэкки. Но потом Пронин захотел со мной поговорить. Я сказала, что к телу не подходила и что меня сразу отправили звонить. Пронина мой ответ, похоже, не удовлетворил. Приехала «скорая» и Жана увезли. Пронин с компанией тоже уехали, зеваки стали расходиться.

- Поехали. - Мэкки взял меня за руку и решительно потащил за собой, - Надо успеть до того, как эти доберутся.

- Куда? - спросила я.

Вместо ответа Мэкки потащил меня к метро.

Дом, куда он меня притащил, находился на Шпалерной недалеко от Водоканала. Жан снимал там квартиру в одном из тех жутких домов, построенных в тридцатые годы. Сейчас на их месте построили не менее жуткое сооружение из стекла и бетона для «богатых буратин», «отцов города» и прочих Важных Людей. Странно. Раньше богатые люди старались окружить себя красотой, а сейчас чем страшнее — тем дороже. Но такие мысли пришли в мою голову уже позже. Тогда я, понятно ни о чём таком не думала.

Я уже была здесь один раз, но как-то не запомнила ни квартиру, ни обстановку в ней. Тогда Жан рассказывал странную историю о встрече с Плащом во сне. И с нами тогда был Ярик. Сейчас мы с Мэкки пришли сюда одни. Мэкки достал ключи, я тогда тоже не задумалась, откуда, это потом догадалась, что пока я бегала к телефону, он просто пошарил у бесчувственного Жана по карманам.

Квартира поражала своей спартанской обстановкой. В двух крошечных комнатках почти не было мебели. Точнее одна комната была совсем пуста, а во второй стояли только узкая железная кровать, неожиданно по-деревенски убранная горкой разнокалиберных подушек и кружевными подзорчиками, древний тёмный комод с такими же кружевными вязаными салфеточками и трогательными фарфоровыми слониками, круглый стол с вязаной скатертью и пара стульев. Я подумала, что раньше здесь жила какая-нибудь одинокая старушка. В кухне тоже ничего интересного не было: газовая плита с двумя конфорками, шаткий вполне современного вида стол с исцарапанной пластмассовой столешницей и две табуретки. И всё сияло почти лабораторной чистотой. Забавно, что мужики подчас аккуратнее женщин. У меня в комнате вечно бардак: на стульях одежда, на секретере груда книг и тетрадей, тут же конская амуниция, хлыст, на стенах плакаты и картинки с лошадьми и карта города. Мама говорит, что ко мне заходить страшно, не верится, что это девичья комната.

- И что нам здесь надо? - спросила я.

Мэкки буркнул в ответ что-то насчёт того, что у нас мало времени и деловито устремился к комоду в комнате. И только сейчас я заметила, что на комоде, среди слоников, стоит... моя фотография! Портрет в рамке. Не совсем последняя — снимали меня почти год назад, ещё на третьем курсе, на практике. И вышло не совсем удачно, да и выглядела я не очень — в платке, в телогрейке и с вилами. Барышня-крестьянка.

- Это ещё откуда? - спросила я, показывая на фото.

- Это Жан попросил. - невинно ответил Мэкки не прерывая своего копания в ящиках.

- Зачем? - спросила я. Мне всё это начинало активно не нравиться. Я забрала фотографию и пожалела, что у меня с собой сумки нет. Нашла в кухне старый полиэтиленовый пакет с логотипом сигарет «Кэмэл» и сунула портрет в него. Мэкки тем временем задвинул последний ящик комода. По выражению его лица я поняла, что он ничего не нашёл.

- Уходим. - бросил он мне. Мы вышли.

Уже заворачивая за угол я увидела, как к парадной, из которой мы вышли, подъехала какая-то машина. Я не разглядела, какая. Мэкки попетлял немного дворами, через которые мы вышли к Таврическому, а оттуда к метро.

- Нам до Пушкинской. - коротко сказал он на эскалаторе.

- А там мы что забыли?

- Нам на Витебский.

На Витебском вокзале Мэкки прошёл прямиком к ячейкам камер хранения.

Разумно. - подумала я мимоходом, вспомнив подъехавшую к дому Жана машину. Мэкки тем временем подошёл к одной из них и набрал шифр. Внутри было пусто. Аккуратно, даже как-то слишком аккуратно, закрыв дверцу, Мэкки опустился на корточки рядом с ячейками. И выругался матом. Я впервые от него такие слова услышала.

- Пошли, Графиня, я тебя домой провожу.

- Статуэтка была тут? - спросила я. Мэкки не ответил.

Утром на конюшне объявился Пронин.

- Откуда вы с ним знакомы? - спросил он про Жана.

- Он сам пришёл. - ответила я.

- Это я его привёл. - ответил Мэкки и Пронин мгновенно в него вцепился.

Из того, что наговорил Пронин выходило, что на Жане клейма негде ставить: и убийца он, и наркоман со стажем. А ещё — у него вообще никаких документов нет. Ни паспорта, ни даже свидетельства о рождении. И фамилии, как ни странно — тоже. Ну ладно — документов нет. Такое бывает, хотя в нашей стране это как-то сложно представить. Во всяком случае ещё совсем недавно было так. Но чтобы фамилии у человека не было... Вот это у меня в голове не укладывалось.

- Он жив? - спросил Мэкки.

- Жив. Но к нему нельзя. - стандартно ответил Пронин, - Кстати, он тут тебе письмо оставил.

- Кто он? - не поняла я, - Кому письмо?

- Тебе. - Пронин протянул мне обычный почтовый конверт. Адреса на нём не было но в строке «Кому» было написано «Графине».

- Интересное у тебя погоняло. - сказал Пронин, но я не удостоила его выпад внимания. Конверт оказался вскрыт. Ну кто б сомневался! Наша доблестная милиция в интересах следствия, уже изучила там каждую закорючку.

Я развернула обычный тетрадный листочек в косую линейку. Почерк у Жана оказался какой-то округлый, детский и одновременно летящий.

«Девочка моя!

Как бы я хотел тебя так называть! Как бы я хотел отдать тебе всю нежность и любовь, которая есть в моей душе. Всё то тепло, мне его нисколько не жаль, поверь. Я давно ни в кого не влюблялся, слишком давно. У меня никогда, собственно, и не было женщины в том понимании, как это принято сейчас. Я уже свыкся с мыслью, что мне придётся прожить всю оставшуюся жизнь в одиночестве, но тут я встретил тебя. Я знаю, что это такое, мне знакомо это чувство. Так уже было однажды. Это было давно и не здесь, но так было. Мне захотелось быть рядом с тобой, бродить вдвоём по Городу, с которым меня, как и тебя, связывает слишком многое... Этот Город стал нашей судьбой, связав наши жизни. Мне захотелось сидеть рядом с тобой на гранитном парапете набережной, смотреть на волны реки и слушать те же песни, что любишь слушать ты. Я влюбился с первого взгляда, как ни глупо это звучит. И я хочу быть с тобой, как в той песне. И я очень хотел бы уберечь тебя от всего, что происходит вокруг и во что ты, девочка моя, оказалась втянута помимо воли. Поверь! В твоей, да и в моей тоже! - стране начались страшные времена! И нам бы их пережить! Я понимаю, что ты — такой же Страж Города и тоже должна хранить его, не давая сбыться Проклятию, но как бы я хотел, чтобы ты была подальше от всего этого! Теперь поздно менять что-либо, но я постараюсь быть рядом с тобой, чтобы защитить тебя...»

На этом письмо обрывалось. Можно было бы сказать — заурядное любовное послание, но кто такие Стражи Города?

- Это всё? - спросила я, убирая письмо в конверт.

- Всё. - честно ответил Пронин. Но я поняла, что он врёт. Из письма был явно лист вырван. Наверняка ту часть письма, где про Стражей говорится, оставили себе. Хотя — кто они такие, наверняка не знают. Будут сами копать.

- Где он? - спросил Мэкки.

- В Военно-Медицинской. - ответил Пронин и добавил: -К нему нельзя! И да! Занимайтесь лучше своими лошадьми. Или чем вы там ещё занимаетесь. А то ещё ваши смерти расследовать придётся. А у нас людей не хватает и так. Мы в Екатеринбург выехать не можем, чтобы подозреваемого задержать.

- Сочувствую. - ответил Мэкки. Пронин почему-то обиделся.

* * *

«... Как и когда это происходит я не могу понять, но временами это случается. Я не могу понять закономерность, потому что её нет. Иногда этого не бывает по полгода и больше, а иногда бывает каждый день и даже несколько раз на дню. Тогда одни говорят, что нужно позвать священника и освятить всё, а другие пытаются вызвать милицию или даже КГБ. Но только не эти. Только не органы! Лучше уж пусть попов зовут. Но я знаю, что никто из них не поможет. Хотя я и не знаю, что это и почему это происходит. Но те, кто пережил здесь блокаду, говорят, что в войну этого не было, во всяком случае — в первую зиму. А ещё — за всю блокаду в дом не попала ни одна бомба и ни один снаряд. Да что там! Даже стёкла в окнах не вылетели, хотя рядом были повреждены, или разрушены несколько домов. Я не знаю, каким образом это связано с тем, что здесь происходит и бывает ли это в других квартирах, или только в нашей. Жильцов других квартир не удаётся вызвать на разговор. Удивительно замкнутые здесь живут люди. Есть ли это свойство любого большого города, или это просто следствие жизни в этом доме? Хотя Ленинград мне не нравится. Люди здесь действительно не душевные. Я бы даже сказал, что по узости и чёрствости души Ленинград стоит на первом месте».

Михмат оторвался от чтения и перелистал «общую» тетрадь в клеёнчатом переплёте.Покойный Усланов вёл дневник при жизни. Обыск в его комнатке в коммуналке на Оборонной ничего не дал: несколько коробок с пластинками — преимущественно классики, старенький проигрыватель, книги — тоже в основном классика, русская и зарубежная, пара путеводителей — по Крыму и по Петербургу, несколько художественных альбомов и техническая литература, в основном по радиоэлектронике, ядерному синтезу иволновым полям, что несколько странно, учитывая незаконченное гуманитарное образование Усланова. Да ещё эти самые тетради. В самой первой тетради записи относились к середине семидесятых годов. Именно тогда покойный Усланов и приехал в Ленинград откуда-то из Сибири, где жил какое-то время,в надежде восстановиться в Университете. Большая часть записей как раз посвящалась каким-то бытовым вопросам и описывались в них события из жизни и учёбы. Картина вырисовывалась довольно неприятная: был покойный личностью склочной, вечно недовольной всем и всеми, а главное — жутко завистливой. Усланов очень ревниво следил за успехами других, при этом искренне считая, что другие, более удачливые, чем он, добились всего в жизни не благодаря таланту, трудолюбию и настойчивости, а исключительно путём интриг, умению делать подлости и гадости и идти к цели по головам других. Все-то его, бедненького обижали, подсиживали, притесняли и всячески затирали и шпыняли.

Михмат вспомнил их встречу, торопливую, оборвавшуюся внезапно, потом этот телефонный звонок. Усланов был явно напуган чем-то или кем-то. Возможно, ему удалось что-то узнать. Стоп. Книги по физике и теории волновых полей. Возможно, он сам пытался выяснить, что же это за явление и, возможно, начал догадываться. А потом или проговорился, или кто-то узнал о его попытках и этим ( или этому?) кому-то не понравилось. И ещё. Откуда Усланов узнал его имя и то, что делом о квартире занимается он, следователь Лобов? И домашний телефон узнал. Ну, положим, телефон из справочника, а вот про то, что дело у него...

Михмат перелистнул страницу тетради и снова углубился в чтение.

«Единственное, что мне удалось узнать, что место это в городе не одно. Нечто подобное в разное время происходило в других районах города, особенно «славятся» этим окрестности Обводного канала и Волкова кладбища. Если попробовать наложить эти точки на карту, то получается пентаграмма. Или пятиконечная звезда. Это пока всё, что мне удалось узнать. В основном все сведения — из области преданий. Городской фольклор. Но от этого становится тем более жутко. И первые упоминания относятся к XVIII веку. В основном в рассказах фигурируют окрестности Волкова кладбища. Если верить одному из них, то некий англичанин Виллер, проводивший в тех местах работы по осушению, едва не погиб и потерял нескольких своих людей. Однако, всё списали тогда на нападение волков. Но в окрестностях деревни Волково и раньше пропадали люди. Люди рассказывали о каким-то странном тумане, якобы спускавшимся на эти места. И те, кто попадал в этот туман, уже не возвращались. Или их находили в совершенно других местах и часто не в себе».

Туман... Похож на обман. А в этой квартире что было? Тоже туман? И как всё это было связано? Нет. Чепуха какая-то! Где Волково кладбище и где этот дом... Аэтих аномальных зон в городе несколько, как пишет Усланов. Пентаграмма. Что там этот участковый, Блуднев, говорил? Как-бишь называлось то место, на котором дом стоит? Чёртово Займище, кажется? И упоминалось оно в писцовых книгах, или в летописях ещё во времена Великого Новгорода... Чёртово займище, Волково кладбище... Обводный.

* * *

… Мэкки пропадал где-то уже несколько дней, не появляясь на конюшне, да и дома его тоже был не застать. На мои вопросы его домашние только пожимали плечами и неизменно отвечали, что «с утра куда-то ушёл». Наконец через несколько дней Верка внесла ясность:

- В тире он. Стреляет.

Зачем? - хотела спросить я, но потом подумала, и промолчала.

- Что ему там делать? - спросила Верка больше саму себя, - У него и так разряд по стрельбе выше первого.

А Мэкки и вправду был в тире. В самом лучшем милицейском тире, куда его однажды по знакомству привёл Михмат. И действительно стрелял. Занимался целыми днями, как одержимый. Он мог стрелять стоя, лёжа, с бедра, через плечо, не целясь и с завязанными глазами на звук. Теперь же он словно хотел перестрелять самого себя. Он знал, что стреляет не хуже Плаща, но для того, что он затеял, надо было стрелять лучше.

Плащ должен умереть! - думал он, посылая пулю за пулей в изрешеченную мишень, - Умереть от моей руки!

Никто, даже я, не знал тогда, кем был для него Жан. Это был больше чем просто друг и даже старший брат. Именно поэтому он и пропадал в тире.

* * *

В дверь кабинета постучали и, прежде чем Михмат успел ответить в кабинет вошёл один из тех, кого Михмат видел в кабинете у полковника. Как там его, Смирнов, кажется? Кто он там? Капитан?

- Прошу передать материалы по делу мне. - без предисловий сказал Михмату визитёр. Михмат вспомнил поговорку про незваного гостя, который хуже татарина, а вслух спросил:

- Какое именно?

- Дело о квартире. Его передали нам. Вы отстранены.

Смирнов бросил взгляда на бумаги, лежавшие на столе.

- Я вижу, оно у Вас на столе как раз.

- Вы страну прохлопали. - повторил Михмат слова Чурилина, - А теперь из-за квартиры суетитесь.

Смирнов вздрогнул, как от удара, смешавшись на секунду, но быстро овладел собой, спокойно сгрёб со стола бумаги и папку с делом и вышел не попрощавшись.

* * *

А к нашей конюшне прибился небольшой кооперативчик, сняли у нас половину конюшни. Мы были даже рады — может, хоть ремонт удастся сделать. Занимались они тем же, чем и мы — конным прокатом, но не простым, а вели конные экскурсии: в экипажах, или верхом. А нас они попросили помочь съездить две тройки именно для экскурсий. И в один прекрасный день на конюшне появились шесть новых лошадей — четыре кобылы и два жеребца. Кобылы были терские и предназначались в пристяжные, а жеребцы — настоящие орловцы — готовились в коренники. Все безумно породистые, с километровой родословной, и совсем молодые, едва заезженные. Так что работа нам с Мэкки предстояла каторжная. Оплата, правда, предлагалась достойная — до двух тысяч в неделю и столько же после окончания работы. Срок — месяц.

Две недели мы бились только подбирая упряжки. Это оказалось не таким уж простым делом — лошади должны подходить друг к другу по резвости и по темпераменту, быть одного возраста, их заезжают всех вместе и в конюшне они стоят в том же порядке, что и в упряжке: денник коренника в центре, пристяжные — справа и слева. А мы с Мэкки никогда раньше с тройками дела не имели. Я неплохо управлялась с одиночной запряжкой, могла править парой, но вот тройка... В первый же день мы оба растянули себе связки на руках. Через два дня я вывихнула себе большой палец на левой руке, а Мэкки чуть не вывихнул плечо и мы оба стёрли в кровь ладони не смотря на то, что работали в перчатках. Но через две недели мучений упряжки сложились сами собой. Моих звали Гера, Гарпун и Пума, а у Мэкки оказались Земфира, Дунай и Флотилия. А дальше всё пошло легче и через неделю мы уже стали выезжать на наших тройках в город. Именно в разгар нашей «троечной» эпопеи и произошло покушение на Жана. Так что работу над своей тройкой Мэкки перекинул Верке.

* * *

Мэкки вышел из телефонной будки. Из разговора выходило, что Плащ клюнул на его приманку, но вот сказанное самим Плащом наводило на размышления... Но он всё-таки надеялся, что Плащ клюнул. Мэкки блефовал, но надеялся, что всё будет не зря и Плащ придёт в указанное им место.

На следующий день он пришёл в указанное место раньше срока. Мэкки знал, что Плащ пунктуален и появится минута-в-минуту, а потому хотел подготовиться к встрече, а для этого нужно было хорошо осмотреться. Это был приземистый двухэтажный дом с просторным и высоким полуподвальным этажом, так что его можно было бы считать и трёхэтажным. Когда-то в нём располагалось какое-то общежитие, но сейчас дом стоял пустой и заброшенный. Сюда приходили ночевать бомжи и алкоголики и находили последний приют бездомные кошки и собаки. Окна и двери были высажены, крыша частично разобрана, дождь и снег заливали и засыпали его внутренности. От него шёл стылый запах сырости. Это был труп дома. Мэкки поднялся по загаженной лестнице на верхний этаж. Перед ним открылся узкий тёмный коридор, заваленный хламом, через проёмы дверей, выходивших в него, падал скудный свет. Внимательно обследовав все комнаты, Мэкки выбрал ту, чьё окно выходило во двор как раз над входом в здание. Она же была самой чистой и целой — в ней даже дверь сохранилась.

Плащ появился, как и ожидалось, точно в назначенное время и был один.

- Эй, я здесь! - окликнул Мэкки врага из окна и отскочил в глубину комнаты. Вскоре на лестнице послышались шаги. Мэкки спрятался у стены за дверью. Плащ дошёл до коридора и остановился. Видимо, пытался определить, где находится Мэкки. Мэкки пошарил взглядом по комнате, подобрал небольшой камешек и бросил в противоположную стену. Послышались приближающиеся шаги, скрипнула открываясь дверь. Плащ был опытным и не раз битым, а потому не стал входить в комнату сразу, а открыл дверь толчком и подождал.

Что произошло потом Мэкки не говорил, но очнулся он уже поздно вечером. Плащ ушёл. Убить человека оказалось гораздо сложнее, чем Мэкки это себе представлял.

Мэкки долго сидел на полу, пытаясь собраться с силами. Голова кружилась, во рту был вкус крови, левая рука висела плетью и по пальцам текла кровь. Наконец он поднялся, ругая себя последними словами добрёл до ближайшей телефонной будки и вызвал «скорую».

Из больницы Мэкки удрал уже утром, получив необходимую помощь и ухитрившись забрать одежду. Его мутило, болела рука, но оставаться в больнице он категорически не желал, ибо терпеть не мог эти заведения с детства. Надвинув на лоб шляпу и сунув руки в карманы, Мэкки пробирался к метро «Площадь Восстания» сквозь давку и толчею Невского.

- Молодой человек...

- Не загораживай! - буркнул Мэкки и раскрашенная девица юркнула в толпу.

Мэкки ввалился ко мне в прихожую, плюхнулся на полку для обуви и швырнул шляпу на подзеркальник.

- Домой мне нельзя! - возвестил он, - Найдут и отправят в больницу. Я дурак, Графиня! Полный идиот!

- А что произошло?

- У меня нервы сдали! Я должен был его убить!

- Кого? - не поняла я.

- Плаща! Но у меня ничего не вышло и я его спугнул! Я идиот, Графиня! Пойми! Жан был для меня не просто друг! Он мне как брат был!

Дальше была обыкновенная истерика, Мэкки рыдал, кричал, что у него сдали нервы и он не смог, а я его утешала как могла, мои куда-то попрятались. Я утащила его на кухню.

- Я его совершенно случайно нашёл. - говорил Мэкки, - Плащ на его след напал ещё там, за бугром. В Париже. И выманил в Союз. У нас уже перестройка шла во всю. Бардак кругом. А Жан искал эту вещь и Плащ подкинул ему инфу, что она здесь, что её не вывезли за бугор. Только сначала он в Москву приехал, а потом уже сюда. Здесь Плащ заманил его в ловушку в заброшенный дом на Лиговке. Там его избили и облили кислотой. С тех пор у Жана шрам на груди. Я как раз нашёл его, когда Жан валялся в луже, пытаясь смыть кислоту.

- А что тебя в этот дом понесло тогда?- спросила я.

- Любовь к заброшкам. Я как раз в институт ездил по каким-то делам, у них после отчисления мои документы завалялись, аттестат и ещё кое-что. Ездил забрать. А дом как раз неподалёку. Ну я решил прогуляться по Лиговке и заодно развалины обследовать. Ну и залез. Дом-то огромный. Причём, самое смешное, я видел издали, как Плащ выбегал из подворотни. Но не придал этому особого значения, пока не вошёл во двор и не увидел Жана. Знаешь, зрелище было не для слабонервных.

- Догадываюсь. - сказала я.

- И он отказался ехать в больницу и запретил «скорую» вызывать». Кое-как я его перевязал и дотащил на себе до своей дачи. Там он и прятался, благо лето уже закончилось. Не буду рассказывать как я его лечил коновальскими методами. И жил он у меня на даче до самой весны. Знаешь, Графиня, с Жаном хорошо допросы вести — вопросы сыплются градом, а вот от него самого каждого слова приходится дожидаться как подарка ко Дню рождения.

- Да я заметила. Его хотели убить из-за статуэтки? Это за ней мы на вокзал ездили?

- Да. И из-за неё в том числе.

- Что это за вещь такая, что из-за неё такой кипиш? Все говорят, что она опасна, а в чём её опасность?

- Не знаю. Но Жан за этой вещью давно охотится. - повторил Мэкки, - И знаешь, Графиня, я честно говоря, не ожидал, что он в тебя влюбится. Просто Жан, он... ну он, в общем...

Мэкки осёкся, махнул рукой и замолчал. А потом вдруг заговорил, быстро, сбивчиво, с пятого на десятое. И почему-то про Верку и их отношения.

Я уже говорила, что поначалу принимала Мэкки с Веркой за пару. Но сам Мэкки так не считал. Хотя сама Верка думает, как раз обратное. На Мэкки она явно какие-то права пытается предъявить и, похоже, ревнует его ко мне и не только ко мне. А вообще к любой особе женска пола. И не без оснований, как было сказано. И что однажды Верка заставила Мэкки бросить институт и они вместе уехали куда-то, но через полтора года вернулись. Теперь он сам рассказал мне, что они уезжали в Ростовскую область, работали там на каком-то конезаводе, где донских лошадей разводят. Идея принадлежала Верке, но зачем ей это было надо — не знаю. И на отъезде, и на возвращении оба раза настояла она.

Странные у них были отношения. Для романа чего-то недоставало, а для дружбы — слишком уж тесные. Как сказал однажды Достоевский: «Есть дружбы странные. Вот, кажется, люди глотку друг другу перегрызть готовы...». Или как-то так... Вот и у Мэкки с Веркой так было. Вечно они ругались из-за чего-то. Верка и руку на него поднимала частенько. Мэкки, к его чести, считал, что драться с дамой — ниже его достоинства. И сносил тычки и побои молча, хотя мне пару раз Веркины психи внушали серьёзные опасения и я кидалась их разнимать, всерьёз опасаясь за его жизнь и здоровье. Тогда прилетало и мне. Мол, не лезь не в своё дело. Из-за чего всё происходило — для меня оставалось загадкой, а Мэкки упорно хранил молчание. Помню, однажды возвращались мы с проездки и Верка, поравнявшись с нами — мы с Мэкки ехали рядом и о чём-то разговаривали, вдруг спросила его:

- Что, очередную подружку подцепил? И что тебе от неё нужно?

- А ты ревнуешь, собачка на сене? - ответил Мэкки вопросом на вопрос с какой-то странной кривоватой улыбочкой. Верка тогда резко остановилась, а потом вдруг отвесила ему такую затрещину, что я подумала, у него голова отвалится. И умчалась галопом.

- Что это с ней? - спросила я тогда. Для меня случившееся было настоящим шоком.

- А, неважно. - всё так же криво ухмыляясь ответил Мэкки. А я тогда подумала, что присутствую при окончании какого-то давнего разговора.

Но теперь, сидя на нашей кухне, он разговорился:

- Веруня мстит мне за обиды, которые я ей не наносил. Точнее, она мстит всем мужчинам в моём лице.

- ?????!!!!!!!!!!

- За то, что на Берию похож. - ухмыльнулся Мэкки, - Помнишь, она мне на проездке леща отвесила?

Я кивнула.

- Веруня тогда тебя имела в виду. Она всерьёз думает, что у нас роман с тобой.

Я подумала, что по Верке явно дурка плачет.

- Ну, было у нас один раз. - решил пояснить Мэкки, видимо, рожа у меня была уж очень изумлённая, - Трахнул я её однажды. Когда мы на конезаводе работали. Комнату нам дали, подсобку какую-то перегородили при общаге, потому что места не было, и мы там жили. Спали мы действительно в одной постели, но просто потому, что места действительно не было. А так — не было ничего. Пока она откровенно не навязалась. Точнее — она давно что-то замышляла. Фразы какие-то, взгляды намекающие. Но потом вдруг словно спохватывалась и всё к приколам сводила. Мол, шутка-шутка. Я и не воспринимал ничего всерьёз. А в тот вечер она вдруг в баню сходила, красоту навела. И буквально изнасиловала меня. У меня дней десять потом синяки не сходили. И спину мне расцарапала. Как в дрянном кино. Знаешь, Графиня, я не импотент, не голубой, с женщинами опыт имею. Ну, что было, то было. А на утро разразилась гроза. Орала она так, что стёкла дрожали. Там половина общаги сбежалась, думали, я её убиваю. Орала, что заявление об изнасиловании напишет, что меня посадит, что на «зоне» меня «опустят» и тому подобную чушь... Я сказал, ну, пиши. Только это ты меня изнасиловала, если на то пошло! И ручку с бумагой принёс. А она схватила закрутку — притащила, оказывается с конюшни, была там такая огромная закрутка. Не знаю, кому её накладывать — слонам на хобот, что ли? И избила меня ей так, что я два дня пластом лежал. А потом встал и ушёл. Собрал вещи свои, снял комнату в посёлке у одной старухи одинокой. Деньги как раз тогда появились. Стал жить один. А где-то через пару недель она заявилась ко мне и сказала, что хочет уехать отсюда и что я должен ехать с ней. Я ехать никуда не хотел, мне и там неплохо было, но она настояла. И мы уехали сначала в Ростов, потом к ней в Красноярск, а потом она вдруг объявила, что хочет вернуться в Питер. И по возвращении поселилась у меня. Причём она сразу сказала, что так и будет.

- А может, ей в дурку надо? - спросила я, - Лечить срочно. Электричеством.

На этот мой вопрос Мэкки не ответил.

- Или это любовь у неё такая? - спросила я снова.

- Это вряд ли. Верочка в принципе не способна никого любить. И мужчины ей не нужны. Она была замужем, но ушла от мужа через пару месяцев после свадьбы. И знаешь, что я к ней испытываю? Ненависть пополам с жалостью.

- А такое возможно? - удивилась я.

- Возможно. Верка — собака на сене.

Уже перед уходом Мэкки, словно спохватившись вдруг, достал из кармана куртки какой-то мешочек и протянул мне.

- У меня прятать бесполезно, да и опасно. Найдут.

- Что это?

- Это Плащ обронил при борьбе. Я потом наведался в этот дом и нашёл.

Мешочек был тяжёлый. Я развязала шнурок, стягивающий горловину, и вытряхнула на ладонь несколько прозрачных камешков.

- Это алмазы. - ответил Мэкки на мой немой вопрос, - Необработанные алмазы.

- Но... их же в милицию надо отнести... Наверняка краденые. - сказала я.

- Потом отдадим. Пока пускай у тебя. - сказал Мэкки и вышел.

Алмазы я, всё-таки, отнесла Михмату, кратко, не вдаваясь в подробности, рассказав, как они ко мне попали. Михмата моя версия, похоже удовлетворила, тем паче, что я упирала на то, что Плащ сам на Мэкки напал.

* * *

Мы ехали по Невскому на наших тройках. Мэкки впереди, я следом, было довольно жарко, я потягивала лимонад из бутылки, слушала «ДДТ» в плеере и наслаждалась жизнью. Краем глаза заметила какую-то тень, вынырнувшую из толпы на тротуаре и через пару секунд кто-то вскочил в мою коляску.

Жан! Голова перевязана — удрал из больницы, не иначе!

- Подвезёшь? - невозмутимо спросил он.

- Как самочувствие?

- Не жалуюсь. Мороженого хочешь?

- Нет, спасибо.

- Ты зачем удрал из больницы?

- Ненавижу эти заведения.

Некоторое время ехали молча.

- В камере хранения ничего не оказалось. - сказала я, - Ты её нашёл...

- В камере хранения?

- Да, на Витебском. Ты нашёл эту вещь, но её стащили. Это те, кто в тебя стрелял?

- Ах, ты про это?! Нет. Это не статуэтка. Михмат попросил меня помочь ему в одном деле. И я кое-что для него нарыл. Причём нарыл в буквальном смысле. И оставил в ячейке камеры хранения, потому что тащиться с этими бумажками к нему не мог, по ряду причин. К тому же дело у него забрали люди из КГБ. Или как там его сейчас называют — ФСК. Но Михмат решил, что это дело принципа и тоже продолжит расследование. В частном порядке. С ним хотел встретиться человек, который был готов дать показания по этому делу, но пару дней назад его нашли мёртвым. Следов насильственной смерти не обнаружили, но Михмат не сомневается, что этого человека убили.

- Это как? Отравили что ли?

- Не обязательно. Ты знаешь, девочка, человеку можно приказать умереть.

- В смысле?

- Это не так уж и сложно для людей с определёнными способностями. Вспомни прошлогодние самоубийства в Управделами КПСС. Люди массово выпадали из окон. Кто-то приказал им умереть. Кто-то, кто очень хотел прикарманить себе деньги. Большие деньги.

- А здесь тоже деньги? Или вы золото партии ищете? Он к тебе что — в больницу приходил?

- В принципе, девочка, любое преступление оставляет финансовый след.Но тут явно другое. Пока не знаю. Михматсам знает очень мало, к тому же тайна следствия и всё такое. Знаю я только одно. То дело, которое поручили мне и то, что расследует Михмат — как-то пересекаются. Но как? Вот это мне и предстоит выяснить.

- А зачем ты мне это рассказал?

- Я понял, что тебе можно доверять.

- И что это за дело?

- Пока не могу сказать.

У Синего моста он попросил остановить, выпрыгнул из коляски и исчез в толпе, входящей в метро.

Интересное кино! И опять какие-то «тайны Мадридского двора», как моя бабушка Вера выражается. Или он опять туман специально напускает и мозги мне пудрит? Хотя нет, не похоже. Башку-то ему пытались прострелить. Крепкая, однако, башка!

* * *

Когда Плащ узнал, что Жан остался жив, а так же про историю с женой Вовчика и их разоблачением, слов от возмущения у него не было и потому он сразу перешёл к действиям. Глаз к этому уже привык и только следил, чтобы патрон не повредил ненароком жизненно-важные органы. Плащ был личностью увлекающейся и вспыльчивой и от того в гневе страшен.

Наконец Плащ прекратил пинать валявшегося на полу у стены Глаза и отошёл.

- Это тебе за то, что попался. Поднимайся, падаль.

Он отошёл к противоположной стене и опустился в продавленное кресло, с интересом наблюдая, как его подчинённый, кряхтя и охая, пытается встать.

- Что вы за народ такой? - продолжал Плащ, - Ничего доверить нельзя. Ну и как она хоть в постели? Ничего?

Глаз простонал что-то нечленораздельное и смог, наконец, придать себе сидячее положение, привалившись к стене.

Однако, перестарался, подумал Плащ мимоходом без всякого сочувствия.

- Мог бы познакомить меня с кем-нибудь из своих подружек. - продолжал Плащ, - Их у тебя много, с тебя бы не убыло, а мне мог бы сделать приятное. Мне ничто человеческое тоже не чуждо. Ну что ты молчишь, как пень? Отвечай!

Глаз молчал. Плащ сплюнул на пол и выругался.

- Как Жану удалось тебя вычислить? Хотя с вами, бестолочами, это, как раз, несложно. То, что ты вытягиваешь сведения через жену одного из них, которую при этом ещё и трахаешь, - любой идиот догадался бы. А Жан не идиот. Я его знаю лучше вас.

- Не знаю, патрон. - прошамкал разбитым ртом Глаз.

- Не знаю! - передразнил Плащ, - Ничего толком провернуть не можешь! Даже с бабой. Кто Полосатого сдал? Почему его мусора замели?

Глаз охнул.

- Не притворяйся, что тебе так уж плохо. А кабаки и бабы доведут до цугундера. Ладно. Даю тебе два дня, чтобы прийти в себя. А я пока подумаю, что с тобой делать.

* * *

В детстве я часто проводил лето у тётки в Боровичах, в Новгородской области. Тётка была одинокая и бездетная старая дева, и жила в своём доме на берегу Мсты. Дом был старый, деревянный, уже немного даже покосившийся от времени. Кроме неё в доме жили постоянный квартирант глухонемой дядя Костя, кот Моряк, собака Альма и коза, имени которой я не помню.

В доме вкусно пахло старым деревом, печкой, немного нафталином из шкафов и ещё чем-то таким, чем пахнет в старых домах, в которых давно, много лет, живут люди. Наверное, это запах самих людей, въевшийся и впитавшийся в стены, мебель во всю обстановку, ставший частью этого дома. На крашеных в красно-коричневый тёплый колер полах лежали домотканые половички и квадраты солнечного света, расчерченные кружевной тенью ветвей за окном и тюлевых занавесок. Тётка поила меня козьим молоком и угощала своими пирогами. Пироги она всегда пекла к моему приезду и каждое воскресенье. Дядя Костя делал кораблики из дерева, которые мы вместе потом пускали в быструю порожистую Мсту, по которой на вполне настоящих лодках и плотах мимо пролетали отчаянные сплавщики-спортсмены. А через саму реку был перекинут такой подвесной мостик на канатах, на котором было так здорово качаться. Только ругали за это.

В последний раз я был там на зимних каникулах уже студентом. Домик ещё больше покосился и под снегом казался меньше и старее, тётка тоже сильно постарела, как-то враз, дядя Костя умер, умерла и собака Альма, а вместо неё теперь жил её сын — вислоухий и бестолковый, я даже как его звать не запомнил. Кошки тоже были уже другие. И коза.

С чьей же стороны она была тётка? Отца, или матери? Я никогда об этом не задумывался. Тётка и всё. Тётка из Боровичей. Да и не тётка, точнее — не совсем тётка она мне была: бабушкина сестра.

* * *

Жан лежал на кровати навзничь, голова его скатилась с подушки и запрокинулась, пальцы судорожно сжимались на груди, словно он пытался разорвать на себе рубашку. В замке зашуршал ключ, потом дверь скрипнула, открываясь и в коридоре послышались чьи-то деликатные шаги и голос Мэкки:

- Жан, ты дома?

- Да. - через силу отозвался он.

Мэкки вошёл в комнату и склонился над кроватью.

- Ты в порядке? - встревоженно спросил он, - Может, в больницу вернёшься?

- К чертям больницу! Ты... иди лучше...

- Но...

- Завтра... я буду в норме... Иди!

- Но...

- Убирайся! Завтра... всё будет... Мне нужно... Уходи.

Мэкки вышел, Жан подождал, пока затихнут его шаги по лестнице и бубенцы тройки, на которой он приехал. А потом тело его выгнулось дугой, лицо исказила судорога, пальцы резко рванули на груди рубашку. Потом тело его обмякло и сразу стало как-то меньше, Жан забылся, или потерял сознание.

Очнулся он уже глубокой ночью. За окном серели поздне-ранние летние сумерки. Он попытался встать. Простыни, рубашка, всё было мокрое и противно липло к телу. Пот струился по спине, по шее, капал с ресниц и бровей. Он был выжат как лимон. Голова кружилась от слабости, хотелось пить. Он был слаб и измучен, но он был здоров. От раны на голове остался только шрам, который скоро скроют волосы. Он встал, его тут же повело в сторону от слабости и чтобы не упасть, Жан схватился за спинку кровати. Железо было приятно холодным. Пошатываясь и пару раз чуть не завалившись в коридоре, Жан добрёл до кухни и открыл кран. Пил долго и жадно. Нет. Убить его не так-то просто. У него, как у кошки, девять жизней. Только вот семь из них уже израсходованы...

* * *

Мы с Жаном сидели в кафе недалеко от Михайловского Замка. Кафе явно претендовало на нечто большее, чем обычная забегаловка, которой она была ещёнедавно. В первую очередь это сказалось на ценах. Цены повысили вдвое, а вот персонал остался старый и сервис тоже, соответственно. Советский. Ненавязчивый. Но Жан явно пытался произвести впечатление. Ну не всё же по помойкам шариться!

Заказали кофе по-турецки и мороженое.

Как и следовало ожидать - «по-турецки» оказалось одно название.

- Правильнее было бы «кофе по-советски». В ведре сваренное.- не удержалась я, - А самый вкусный кофе я пару лет назад пила во Львове. Ещё при СССРе. Вот там кофе варить умеют. А у нас просто жуть. И вообще — прежде чем драть с народа деньги втридорога — научитесь сперва делать как надо.

- Можем пойти в другое место.

- Да ладно. Они все одинаковы. Вообразили, что от того, что у нас капитализм теперь — так всё само сделается. А ещё лучше — волшебник на голубом вертолёте прилетит — и всё сделает.

Тут я даже не подозревала — насколько я оказалась права. Мечта о волшебнике на голубом вертолёте благополучно пережила с нами все лихие 90-е, «нулевые» и последующие годы.

- Ну ладно, проехали. Давай, заливай мне в уши.

- Что именно? - спросил Жан.

- Ну что обычно девчонкам вроде меня на свиданиях в уши заливают. Почему-то парни, да и мужики тоже, в большинстве своём убеждены, что лучшее украшение для девушки — это лапша на ушах. И чем она длиннее и больше — тем лучше.

- Чем ты недовольна? Тебе неприятно со мной общаться?

- Извини. Я настолько привыкла, что мы с тобой общаемся либо на конюшне, либо по помойкам лазаем... Даже странно, что ты меня в какое-то другое место повёл.

- Это ты извини. Я не с того начал. Просто я давно ни за кем не ухаживал. Настолько давно, что уже стал забывать, как это бывает.

- Решил вспомнить? А зачем? Что тебе нужно? Какие у тебя цели? Я должна что-то для тебя сделать и ты решил предварительно задурить мне голову, а потом дашь мне пня под зад, когда стану не нужна.

- С чего ты взяла?

- А с того, что так уже было! И потом — ты сказал однажды, что я там что-то должна найти для тебя! Эту твою лошадь, которую ты ищешь! А потом что — скажешь, иди, девочка, гуляй! Знаешь что — твои поиски чего-то там — это твои проблемы! И копайся в своих помойках сам! И нечего на меня как на дурочку смотреть! Я, может, и сумасшедшая, но далеко не дура.

Нет, девушку, которую пригласили на свидание, я в тот момент никак не напоминала. И тут меня понесло, как Остапа. Припомнила я всё: и школу -»буду с тобой дружить, если будешь мне списывать давать», и Вовчика, который со мной «ходил» только ради того, чтобы я ему курсовик написала...

- А ты ничем не лучше! Точно такой же! Привык людей использовать! Только знаешь что, я себя не на помойке нашла!

Жан пытался что-то сказать, но я его не слушала.

- Я просто хотел узнать тебя получше. - вклинился он в паузу, когда я остановилась набрать воздуха.

-Узнал? И как? Знаешь, если я тебе не нравлюсь — застрелись, я не исправлюсь.

Жан смотрел на меня как-то странно. Нет, не с жалостью, а как-то по-другому.

А я развернулась и пошла, больше всего на свете интересуясь собственной спиной. Хотя нет, вру. Ничем таким я тогда не интересовалась. Мне было просто тошно.

* * *

«Милая моя!

Прошу простить мне эту маленькую вольность, но смиренно прошу Вас позволить мне впредь именовать Вас... так. Милая! Ибо имел неосторожность влюбиться... В Вас...

Прошу Вас, о! Не смущайтесь наползающими друг на друга строчными буквицами. Таковая функция свойственна всякому без изъятия «множительному» прибору, вероятно, начиная с «Рэмингтонов» столетней давности Чтобы — возмещать, напр., пропущенные буквы, или производить подобные «знаки препинания»: -;-...

Простите мне оставленную «правку» - выше по тексту. Вероятно — нечто в этом роде появится где-либо впредь.

Милая!

Я — соткан из слабостей! Между прочими иными — лишён малейшего терпения делать «брульоны» - сиречь - «черновики». И в целом — живу набе ло... «слиста»... Так и составляю письма. Если это - делается подобным «пролонгированным» процессом, естественно, я прибегаю к «правке», чтобы придать первичной, несомненно «сырой», «болванке» сколько-то возможно удобочитаемое свойство...»

Михмат отложил листок. Многословный витиеватый стиль утомлял. Напечатанное на машинке послание было испещрено сделанными чёрной ручкой исправлениями и правками, так что письмои впрямь походило на черновик. Напечатано оно было на обычном двойном листке в клеточку, видимо, вырванном из какой-то школьной тетради — в середине, на развороте, были видны дырочки от скобок, скреплявших тетрадные листы. Письмо нашёл Жан в почтовом ящике той самой злополучной квартиры. Жильцов остальных квартир уже расселили, но письма по оставленному адресу продолжали приходить. Видимо, не все успели сообщить о новом месте жительства. Адрес на конверте был тоже отпечатан на машинке, но вместо имени и фамилии адресата стояли только инициалы: «А. В.», обратный адрес отсутствовал. Почтовых штемпелей на конверте не было, значит, письмо бросил в ящик сам автор. Михмат повертел листок в руках. Машинка старая — примерно 50-х годов, некоторые буквы западают, да ещё и сам автор так колотил по клавишам, что в нескольких местах пробил бумагу насквозь. И очень уж старался придерживаться дореволюционной манеры речи. Все эти обороты, словечки...

Наверное жалел, что не смог достать машинку с дореволюционным шрифтом. - усмехнулся про себя Михмат и снова погрузился в чтение:

« …Вместо ностальгирующих моих собственных туманных для Вас меморий, станемте говорить об именах.

Менах...

Нах...

Ах... хем.. Бегин!

Слова — же то..., же, что — сперва... «Сперва» - это «вначале»... было Слово, и Слово было у Бога и слово было Бог. Через Него всё начало быть и, без Него не начало быть, что начало быть...

В Нём былой жизнь и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит и тьма не объяла его»/Ин. I. 1-5/

Изложенные выше воззрения подпадают под род таковых установлений постылых Вам «расхожих истин», вне каковых, увы! -Вы несомненно обходились до сих пор, и — уповаете обойтись впредь. И — обойдётесь...»

Начальная стадия шизофрении? Возможно. Именно на начальной стадии появляется витиеватость речи, обилие цитат из духовных книг, которую близкие, да и не очень, поначалу воспринимают за желание пооригинальничать и пофилософствовать. Логика в таких рассуждениях уже обычноускользающая, либо отсутствует... Какие там ещё симптомы? А впрочем — это к специалистам. Да, интересно было бы показать это письмецо психиатрам. Что скажут?

«Изнуряя сонмища «любовников»...

«Великая Любовь!»

Самое то обстоятельство, что Вы употребили это — расхожее словосочетание в подобной наиболее вульгарной... - «транслитерации»... экзальтированного..., свойства... Как бы написал, вероятно, изрядошно бесноватый кто-либо из нынешних многочисленных «проповедников», «экстрасенсов», «экспертов» /сделайте ударение на первом слоге.../ - так на сем поприще подвизаются исключительно подобного рода... знатоки... Если Вы заговорили о «Великой Любви», стало быть — Вы изнемогаете от...- этой... Названной... К себе... И - ожесточённо недоумеваете пред - тупостью потных чубатых обильных «мэйлов» /самчиков/, кто странно не пылает таковой же — этой... Упомянутой... «До Вас» - как говорят на юге.

О чём-то я задумался?

Немного понимаю.

И как-то некстати взбрела в голову мысль: чем-то ты, любезный, занялся?! Совершенно очевидно — ты ошибся адресатом. Вышел несуразный диалог Дориана Грея с … Мальчишом-Кибальчишом. Собеседник — не: «для бедных», но - «для самых бедных»...

Собеседница!»

Похоже — таки да. Она. Шизофрения. Желание поучать и резонёрствовать. Упрёки, зачастую необоснованные, в эгоизме. Письмо, возможно, не первое. Здесь автор отвечает на какую-то тираду своей возлюбленной. Возможно, и не ему адресованную. Тут же собственная сверхценность. Нарциссизм.

Михмат заглянул в конец письма. Подписи не было. Но, возможно, адресату автор и был известен.

«Дорианом Греем», видимо, этот тип мнил себя. И для него Грей — персонаж, безусловно, положительный, тогда как «Мальчиш Кибальчиш — как раз наоборот.

Но Дориан Грей — негодяй и мерзавец, уничтожающий всё, до чего мог дотянуться, а Мальчиш Кибальчиш напротив — отдал свою жизнь за Родину.

За Родину, которая никому не нужна сейчас и летит в тартарары... - неожиданно вильнула мысль.

«С её восхитительной «всеобщей обязательной средней» образованностью»...

Вы хотите быть... кем?

Циничность, Милая, штука тонкая!

Я встретил у Олдоса Хаксли отвратительную мысль. Великолепный этот циник-романист, к несчастью, кажется — искренне пребывал в похожем убеждении...Шекспир, Петрарка и... водопроводчик взаимно идентично переживают их любови... »Чистая случайность»... Или даже - «несправедливость» - что Петрарка и Шекспир... и ветхозаветный Соломон /»Песнь Песней»/ осмыслили... - «обозвали» всякий его состояние... так, как... «обозвали»... А - водопроводчик - «как всегда»...

Ну если ты такой весь из себя сложносочинённый и утончённый, то что тебе от бабы-то надо?! - разозлился вдруг на неведомого автора Михмат, - «Не твоего уровня?» Ну и оставь её в покое! Найдёт она себе нормального мужика...

«Реальность — прескверная... - баба...

Вместилище «расхожих истин».

Глашатаи расхожих истин необыкновенно противны именно тем, что невольно напоминают слушателям о — неизбывной тяготе осуществления истин. Следования элементарным бытийным истинам. Когда — это хлопотно... И требует, требует, требует... - непрерывных усилий, усилий, усилий...

Реальность — область бытия. Бытие — неизменно «с нами», всегда «при нас». «Аз есмь»... И потолок надо мной есть...

Не - «аз» - «субъект» - ещё и: «Когнито эрго сум»

… Увы!...

И — вся реальность составляет «да-зайн» /М. Хайдеггер: «здесь-бытие», «сию минуту и здесь-бытие»/...

Вы — существуете, должно быть. Если Вы — уже со мной... Сию минуту. Даже если э т о ине Вы «конкретно»...

Дальше шло ещё три или четыре страницы этого бреда, но Михмат мужественно дочитал всё до конца. Вот не лень же было кому-то «испражняться мыслью под древом», как у них в роте старшина выражался. Женщине этой можно только посочувствовать. Ладно. Что там у нас? Инициалы «А. В.». Кто из жильцов квартиры был с такими инициалами? Ну, двое мужчин: Аверин Валерий и Андрей Васильев отпадают. Далее. Анна Власова, но она в квартире не проживала, хотя и числилась в списке съёмщиков, ныне проживает на Гражданском проспекте у сожителя. А дальше... всё. Нет, есть ещё некая Аглая Викентьевна Нифонтова. Но ей за семьдесят уже было и писать почтенной старушке любовные послания... Даже если предположить, что в качестве инициалов взяты не имя и фамилия, а имя и отчество... Хм... Михмат повертел конверт в руке. Номер квартиры и дома, название улицы — всё верно. А. В. Так, может, это именно Власовой адресовано? Надо бы с ней поговорить.

* * *

- Есть один человек, его фамилия Моргенштерн. - говорил Жан, пока мы медленно шли к платформе от конюшни, - Помнишь, я тебе про своего учителя рассказывал? Это он. Правда, я давно его не видел. Даже не знаю, жив ли он. И узнает ли меня. Хотя — думаю, что узнает.

- А зачем он нам? Или это всё твои поиски? - спросила я.

- Именно. А кроме того — Моргенштерн — один из стражей.

- Стражей чего?

- Стражей Города. Когда-то он учил меня всему, что умел сам. Город с самого своего начала, с момента возникновения, был проклят. Ты, наверное слышала эту легенду о том, что «Быть Петербургу пусту!». Так вот Стражи не дают сбыться проклятию. Хотя несколько раз оно уже почти сбывалось. Город не может от него освободиться, он может лишь отсрочить свой приговор. Вот для этого и существуют Стражи. Их всегда было от девяти до двенадцати, они могли не знать друг друга, но когда наступал час, их пути сходились, чтобы, объединив свои силы, они смогли отвести от города его судьбу.

- А зачем ты мне это рассказываешь?

Жан неспеша затянулся, потом тщательно загасил окурок и бросил в урну.

- Мне нужен помощник. - сказал он.

- В помойках копаться? - опять не удержалась я.

- В помойках я тебе разрешаю не копаться. Помойки я, так и быть, беру на себя.

- А моя задача в чём заключается?

- Да я и сам пока не знаю. Мне нужна ищейка.

- Так ты собаку хочешь купить? Знаешь, я в собаках как-то не очень. Я их боюсь, если честно. Я по лошадям больше.

- Да нет, девочка. Я про другое. Мне нужен человек, который бы умел видеть вещи и чувствовать их энергетику, если можно так выразиться.

- И ты думаешь, что я чем-то могу тебе помочь?

- Я же говорю — не знаю. Хочу тебя проверить, если честно. И был бы очень рад, если бы ты оказалась тем человеком, который мне нужен.

- А если не окажусь?

- Тоже не страшно. Но лучше было бы оказаться. Тем более, что браслет, я смотрю, тебе подошёл. - он указал на мою руку.

-Он не снимается.

Жан удовлетворённо кивнул.

- Так и должно быть.

- Почему?

- Это не простая вещь. Такие вещи сами выбирают себе хозяев. Браслет выбрал тебя.

- И что теперь?

- Носи. А я, похоже, в тебе не ошибся. - улыбнулся Жан.

* * *

Разговор с Власовой ничего не дал. Она понятия не имела, кто мог написать это письмо и при чём тут она. Инициалы? Ну и что? Мало ли женщин в Городе с такими инициалами? Адрес? Ну да, она там прописана. Но это ничего не значит. Она давно проживает не там, а в другом месте. А комнату она сдавала. Кому? Да разным людям. Студенты вот снимали. Несколько месяцев жила молодая пара. Кто они были и как звали? Ну, фамилия Васильевы. Его Игорь звали, а как её — не знает. Она только с мужем разговаривала, а её вообще не видела. Пробежав глазами письмо, сказала, что писал точно какой-то сумасшедший, причём налицо все признаки шизофрении. Ну да — она медсестра по профессии и работает в психиатричке. Так что опыт имеется.

Ну что же. Уже кое-что. Власова сдавала комнату! Конечно! Мы отрабатывали только тех, кто был в той квартире прописан, но ведь не все же проживают по месту прописки! Вот эта Власова, например. Переехала к сожителю, у того квартирка хоть и маленькая, но зато отдельная. Да и не только она! Люди, как говорил Блуднев, в той квартире вообще не задерживались надолго — старались съехать при первой возможности. А что если комнату сдавала не только Власова, но и ещё кто-то? Вот что надо проверить — все ли прописанные в квартире жильцы проживали по месту прописки?

* * *

Моргенштерн обитал в маленькой комнатке в коммуналке на канале Грибоедова напротив ФИНЭКа. Кроме него коммуналку населяли ещё какие-то тёмные граждане уголовно-испитого вида.

- А ты ничуть не изменился, Жан. - сказал он, ведя нас тёмным, невероятно захламленным коридором в свою дальнюю комнатку. Он был явно очень рад нас видеть.

Комнатка была угловая, с эркером, обстановка спартанская — стол, узкая железная кровать под стёганым одеялом, пара стульев, книжная полка, старинный массивный буфет, маленький старый холодильник, шифоньер, занимавший половину комнаты.

- Я знаю, зачем вы пришли. - сказал Моргенштерн, втыкая в розетку штепсель допотопного электрического чайника, - Значит, всё возвращается. Это хорошо.

Из недр буфета Моргенштерн извлёк заварку, банку варенья, сахар, пряники.

- Я родился и вырос здесь, в этой квартире. Когда-то она принадлежала нашей семье вся. Это было давно, я был ещё мал. Мне повезло, я не погиб в блокаду, не сгинул в ГУЛАГе... Но я остался один.

Рассказывалось это, конечно, для меня. Жан и так всё знал. Потом мы пили чай и Жан рассказывал Моргенштерну всю нашу историю по порядку, начиная с кражи кобылы.

-Я давно слежу за этой вещицей. За статуэткой. - сказал Моргенштерн, - После войны я даже вышел на её след. Точнее не так. На её след я вышел ещё во время войны. Меня призвали в армию, вернее, в народное ополчение, но уже осенью 1941 года я был ранен, контужен и меня комиссовали. Я остался в городе. Почти вся моя семья погибла в первую блокадную зиму от голода. Мы остались вдвоём с младшей сестрой. У неё была иждивенческая карточка, у меня служащая, получали мы одинаково и чтобы как-то выжить меняли на чёрном рынке вещи. «Чёрных рынков» в городе было несколько. Об этой вещи я слышал ещё до войны и в первую блокадную зиму мне удалось напасть на её след. Более того — она была уже почти у меня в руках! Помешали, как ни прискорбно, — наши доблестные органы, именно в этот день решившие устроить облаву на спекулянтов. Второй раз мне удалось выйти на эту вещицу уже после войны. И опять вмешались обстоятельства! Меня арестовали по печально известному «ленинградскому делу»! Оговор. Как потом оказалось — меня подставили. И я догадываюсь, кто и почему. Это всё из-за этой вещицы.

- А зачем она вам нужна? - спросила я, вклинившись в паузу в Моргенштерновом рассказе, - Кстати, я слышала, что за ней ещё какие-то граждане охотятся.

- Это непростая вещь. Это артефакт, если можно так выразиться. - ответил Моргенштерн, - Что ты знаешь о Кунсткамере?

- Ну, что это первый музей в России вообще. До него музеев не было. Основал его лично Пётр Первый, он же лично подбирал для него первые экспонаты. Купил, например, где-то в Голландии коллекцию уродов заспиртованных. У этого, как его... А! Вспомнила! Рюйша.

- Это, так сказать, «официальная история». - усмехнулся Моргенштерн, подливая себе ещё чаю, - Так сказать — для «ширнармасс». А на самом деле у Кунсткамеры изначально было другое предназначение. В тамошних кладовых и запасниках хранились некие вещицы... Назовём их магическими предметами. Хранили их там, чтобы не попали в руки к несведущим людям и не наделали бы бед. Вот, скажем, были там некие часики. Точнее, не часики даже, а большие такие напольные часы. С боем. Привёз их в город откуда-то из Египта, или ещё откуда, некий офицер в середине прошлого века. И была у этих часов одна особенность — они были с одной только стрелкой — с той, которая показывает часы и двигалась эта стрелка в обратном направлении.

- И что? - спросила я.

- А то, что как только стрелка оказывалась на девяти, то в промежуток времени от без четверти девять, до без четверти десять, человек, оказавшийся поблизости от этих часов, умирал. Обнаружил это сам офицер, привёзший часы. Именно ровно в девять утра погиб его брат, который перед этим часы завёл ради шутки. Брат его упал с лошади, ударился головой об камень и умер мгновенно. После того, как умерло ещё несколько человек, прикасавшихся к часам, хозяин отвёз их в Кунсткамеру. Кто-то надоумил его. Было там и ещё несколько подобных предметов, опасных для непосвящённых. В их числе и наша лошадка. А потом грянула революция. Кто же мог представить, что так дело обернётся?! В городе в 1917-18 году орудовало несколько крупных банд — включая небезызвестного Лёньку Пантелеева и почти забытых ныне «попрыгунчиков». Кто именно из них ограбил Кунсткамеру — её грабили и обворовывали несколько раз — сие мне неведомо. Но из неё пропали некоторые экспонаты. Особенно пострадали именно запасники.

- Подождите! Леонид Пантелеев — это же писатель был! - воскликнула я, - Писал детские книги. Рассказы всякие про революцию. «Пакет» - у него такой рассказ есть. Там красноармеец секретный пакет съел, а сургуч выплюнул и белогвардейцы подумали, что он язык себе откусил.

Жан с Моргенштерном дружно заржали, а я не могла понять — что я такое сказала.

- Нет, девочка! - ответил Жан, - Писатель, действительно был, но это не тот Леонид Пантелеев. Короче — Леонидов Пантелеевых было два — один детский писатель, а второй бандит.

- А их не путали? - спросила я.

- А вот этого не знаю. - ответил Жан, - Но вот бандит этот оказался весьма любопытной личностью. В криминальных кругах кличка его была «Фартовый». Потому как везло ему просто феноменально. Поймать его не могли очень долго. А он над тогдашними сыскарями откровенно издевался: на месте совершённых преступлений частенько оставлял записочки с разными обидными посланиями. И что интересно — в те годы грабить зажиточных аристократов позволяли только при поддержке государства, а тем же, кто хотел раскулачить богатеев сугубо в своих шкурных интересах, тем полагалась смертная казнь. Государство уже тогда конкурентов не жаловало. Да. А настоящее его имя было Пантелкин Леонид Иванович. И одно время работал он в Уголовном Розыске. Недолго, впрочем. Его оттуда уволили по не вполне понятным причинам.

- Ну, неудивительно, что его никак поймать не могли. - сказала я, - Он хорошо знал работу органов изнутри.

- Да. К тому же часто на «дело» члены его банды шли переодевшись в форму сотрудников ВЧК. Да и грабили всё больше «буржуев недорезанных» и разных нэпманов.

- И чем всё закончилось? Его поймали? - спросила я.

- Ловили его не раз, но он каждый раз ухитрялся ускользнуть. - ответил Моргенштерн, - Причём один раз даже удрал из «Крестов», когда процесс над ним был в самом разгаре. Ему удалось подкупить надзирателя. После этого ловили его уже целыми отрядами. А попался он случайно: на квартире у любовницы. Там же его и застрелили при задержании.

- Ну вот найдём мы эту статуэтку, а дальше что? - спросила я.

Мы шли вдоль канала Грибоедова в сторону Садовой.

- Что нам это даст? И почему за ней охотится столько народу? Что даёт обладание этой вещью?

Жан закурил, выпустил какое-то замысловатое колечко дыма и ответил:

- В руках непосвящённых и неподготовленных людей эта вещь просто опасна. Как минимум. Это как неразорвавшаяся мина, или снаряд. Возможно, люди, которые ищут подобные вещи, где-то слышали, или читали о них. Но представление у них об этих вещах очень поверхностное и обывательское. Большинство из них полагают, что заполучив в руки артефакт, они сразу же получат какие-то сверхспособности, станут всемогущими. А на самом деле — это не так. С такой вещью надо уметь обращаться. Надо установить с ней контакт. И надо ещё суметь заставить её работать на тебя. Иначе она будет управлять тобой. И тогда последствия будут самые непредсказуемые.

- Ну хорошо. Допустим. Вот если к нам попала эта вещица, что от нас требуется? Что мы будем с ней делать? Отнесём обратно в Кунсткамеру?

- Не исключено. Во всяком случае — вещь эту надо будет надёжно скрыть от непосвящённых и от соблазна ею воспользоваться.

- Бороться и искать, найти и перепрятать. - вспомнила я наш школьный фольклор, - И чем же эта лошадка так опасна для непосвящённых и неподготовленных?

- Да всем, чем угодно, вплоть до смертельного исхода. - серьёзно ответил Жан, - Ты же слышала рассказ о часах?

* * *

- Лобов, тебя однажды уже выперли из органов и то, что тебе позволили сюда вернуться...

- Что означает?

- Не иронизируйте. Я бы на Вашем месте...

- Я на своём месте. А Вы на своём.

Михмат протёр очки, но не надел их, а положил на стол, упёр в переносицу большие пальцы, остальные соединил в замок. Повисла пауза. На самом деле Михмат думал обо всём: и о квартире, и о Жане и о письме с инициалами адресата А.В.

- Вы отстранены от дела официально, Лобов. Я понятно объяснил?

- Зачем тогда вообще это дело мне дали? Если с самого начала было известно, что им будут заниматься «конторщики»?

- Они не собирались им заниматься, но потом у них появились какие-то свои соображения. - ответил генерал. Михмат надел очки. Генерал явно чувствовал себя неловко и Михмату стало его жаль.

- Вот что, Лобов. Ты вот займись ещё одним делом. Я знаю, ты такие дела не очень, но тут...

- Что там?

- Изнасилование.

Михмат воздохнул. Он действительно не любил таких дел.

- Дело у Самарина, - продолжал генерал, - забери сходи.

Михмат вышел.

Самарин, узнав о том, зачем пришёл Михмат, обрадовался несказанно. Его это дело, видимо, тоже не сильно радовало.

- И знаешь, Миша, похоже, дело мы имеем с серией. - торжественно возвестил он, - Потерпевших несколько, все разного возраста, но почерк один и тот же. Нападает сзади и в парадных. Причём выбирает дома в старом фонде.

- Потерпевшие его видели? Описать могут? Фоторобот составить?

- Увы! Но район более-менее определён.

Из кабинета Самарина Михмат вышел с папкой «дела» и довольно исчерпывающими сведениями. Самарин успел «накопать» изрядно. Самым же интересным было то, что в районе, где совершались нападения на женщин, находился и дом с пресловутой квартирой.

* * *

На обложке толстой и потрёпанной амбарной книги с залохматившимися уголками были нарисованы скачущие лошади и написано «Журнал дежурств». Ниже значилось: «Книга жалоб и предложений и предположений, умо- и глупозаключений. Начата... Хранить вечно».

На первой странице: «Записки сумасшедшего».

И далее:

«Глубокоуважаемые господины конюхи и все прочие! Убедительная просьба всякую ерунду в журнале не писать!»

«Это не школьная тетрадь — прошу ошибки не считать, а каждую ошибку считать за улыбку!»

Далее во всю страницу была нарисована голова лошади, а ниже шла надпись:

«Глубокоуважаемые господины конюхи! Чище убирайтесь в денниках! Не оставляйте после себя срачь!»

Вообще-то «срач» пишется без мягкого знака. - подумала я.

« 4 мая. Приняла Лана. Лошадей накормила-напоила и спать уложила. Происшествий нет. Ночью ктото ломился в ворота и орал дурным голосом».

Ниже приписки другими почерками:

«Кто бы это мог быть?»

«Кто-то пишется через дефис».

«Надо было выйти и настучать по репе!»

«6 мая. Приняла Вера после Ланы. Ланка! Что это за срачь в денниках?! Ночь прошла спокойно, но утром Серая обрушила стенку между денниками. Опилки закончились.

21-00: сдаюсь Мэкки».

«На его милость?»

«7.05. 21-00. Принял Мэкки после Веры. Происшествий нет. Утром гнали у лошадей глистов. Прогнали далеко. Не забыть сказать Графине, чтобы не давала Миранде сено. Для Миранды готовят следующую дрянь:

1 капсула косторового масла; 2 таблетки из синей банки; 2 таблетки аскорбинки. Давать с хлебом, или сахаром».

«Касторового пишется через «а»!»

Буква «о» действительно была исправлена на «а».

«8 мая. Приняла Графиня после Мэкки. Райком закрыт, все ушли на фронт, а моё бренное тело готовится ко сну. Ночь прошла паршиво: Серая всё время выясняла отношения с Эпиграфом. Почему все неприятности достаются мне?!

Кастранули Пика. Не давать ему овса. Шагать в поводу трижды в день по часу.

Миранде ингаляцию из следующей дряни:

50 гр бронхолитина;

0,5 л сенного отвара;

200 гр «...

Далее страница была оборвана и на следующей Верочкиной рукой:

«... Ваське голову оторву!»

Ниже моей рукой:

« Мэкки, пошли со мной в рок-клуб! Там «Наутилусы» выступают!»

«Возьми лучше Ланку! Потому что только она и может это воспринимать...»

«Зря!»

И подобных изречений и персолярий там было страниц на двадцать.

«Кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю...»

Я листала журнал от нечего делать, сидя в тренерской. Непосвящённый действительно свихнулся бы уже минут через пять подобного чтива. Вирши:

«Там, за речкой тихоструйной,

Есть высокая гора, в ней глубокая нора.

В той норе, во тьме печальной,

На цепях среди пруда

Гроб качается из злата...

В ТОМ ГРОБУ ТВОЯ ЗАРПЛАТА!!!!!!!!!!!!!!!!»

«Баба с возу — третий лишний!»

«20 мая. Графиня! Позвони мне! Мэкки».

- Не надоело? - спросил Мэкки.

- Что?

- Эту ерунду читать.

- Ты знаешь, - это довольно забавно перечитывать. А ты чего домой не идёшь?

- Михмата жду. Он сюда должен прийти. - ответил Мэкки.

- Когда у нас уже конюх появится? А то мы тут от скуки на все руки: и смены ведём, и какашки за лошадьми убираем и...

- Когда у нас деньги будут конюхам платить. А у нас их нет. Раньше мы на балансе были, точнее — на балласте у института. А теперь нас сбросили. Как балласт. И мы летим. Без парашюта. Ещё вопросы будут?

- Где денег взять? - ответила я. Этот вопрос, надо сказать, меня до сих пор мучает.

- Если б я знал! Клад найти. - фыркнул Мэкки.

- Ещё знать бы, где его искать.

- Ну почему? Питер буквально нашпигован кладами. Самые известные — это «золото грифонов» во дворе «Аптеки Пеля» на Ваське и там же «Клад Меньшикова».

- Это ты про башню с цифрами? Слышала. А вот про клад Меньшикова что?

- А просто когда после смерти Петра Первого Меньшиков понял, что дело у него пахнет керосином и над ним тучи сгущаются, то он все свои несметные сокровища зарыл в землю. Причём неподалёку от своего дворца. А ещё точнее — на том месте, где сейчас стоят сфинксы. Ну, на Университетской набережной.

- Так сфинксы же позже появились! Почти через сто лет. Там даже надпись на постаменте есть и год, когда их привезли: 1831, кажется. А Меньшиков жил в XVIII веке.

- Вот что у тебя за привычка — вечно перебивать.

- Извини. Так что там с кладом? Меньшиков его зарыл там, где сейчас сфинксы стоят?

- Примерно. И наложил на него заклятие. Что только он сам, или его потомки могут взять клад. А точное место было известно только двоим: самому Меньшикову и его лакею, который помогал прятать золотишко. Через некоторое время лакей вернулся на это место, чтобы вырыть клад. Меньшиков к тому времени уже давно был в Берёзове. Он совершенно точно помнил место, где они закопали сундук. К тому же у него была с собой карта. Но как он ни рыл — сундука не было! Лакей стал копать в другом месте — чуть в стороне. Но сундука не было. Короче, мужик перелопатил весь берег, но ничего не нашёл. И тут же, не сходя с этого места, рехнулся. Так его и нашли утром.

- Так может — клад уже вырыл кто-то. И по-тихому перепрятал в другом месте.

- Всё может быть. Но говорят — Меньшиков баловался чернокнижием. - ответил Мэкки.

- Как и Яков Брюс и многие из окружения Петра. Им много чего приписывали.

А вот интересно — вещь, которую ищет Жан, ну вот статуэтка эта — она много стоит?

- А такие вещи, Графинюшка, деньгами не измеряют.

Тут пришёл Михмат и наш увлекательный диалог прервал.

- Нашли мы «ворошиловского стрелка», который в Жана стрелял.

- А чего его искать было? - не поняла я, - Итак ясно было, кто это. Это ж Глаз. Ну, любовник Вовкиной жены.

- Да нет, Графиня. - возразил мне Михмат, - В том-то и дело, что нет. Стрелял другой человек. Но тоже из той компании.

- И кто же?

- Он сейчас в «Крестах». Ранее неоднократно судим. Проходит под кличкой «Полосатое Тело».

- Забавно. - говорю, - В мозгу, если не ошибаюсь, есть такая область - «полосатое тело».

- А этот сидел на «особом режиме». Там робы в полоску. Их так и зовут «полосатики». - ответил Михмат, - А этого ещё и наказали за что-то. Привязали на ночь к батарее спиной. Свои же, зэки. А она горячая была. Так что у него и спина тоже вся в полоску.

* * *

Мы ехали через парк вдоль берега своим обычным маршрутом, как ездили на проездке. Разговор шёл о Жане. Мэкки всё больше распинался, какой он замечательный, а я слушала.

- Зачем ты мне это рассказываешь?

Мэкки обиделся, но всё-таки ответил:

- Такие как Жан любят один раз в жизни.

- И что мне теперь — заплакать от радости?

- Вот что ты за человек, Графиня! Иногда ты хуже Верки! Убил бы!

Мэкки дал шпоры Конфетке и ускакал вперёд, видимо, чтобы остыть и пар выпустить. А я осталась думать о Вовке, о Жане, о своей нескладной жизни, обо всём сразу. И незаметно выехала к Константиновскому дворцу. Это сейчас туда никого не впускают, потому что — резиденция президента, а тогда дворец стоял пустой и полуразрушенный, как в войну его раздолбали, так и не отремонтировали. И на стенах всё ещё были видны следы пуль и осколков. Кому он тогда принадлежал? Не помню. Кажется морякам военным, но охраны уже не было и вокруг шлялись любители полазать по развалинам и просто любопытные. Я въехала прямо на крыльцо и заглянула с седла в высокое окно. Там, внутри была не то зала, не то просто большая комната и свет косо падал внутрь из окон. А что, если туда влезть? Интересно, как там, внутри? Этот вопрос меня всегда интересовал, когда я смотрела на дома. Особенно интересно было смотреть на старые дома в центре города. Какие там квартиры? Комнаты? И я обожала, когда шла вечером по улице, заглядывать мимоходом в окна первых этажей. Если они были не зашторены, то можно было увидеть кусочек чужой жизни, как в телевизоре. Мебель, обои на стенах, картины и фотографии, людей, занимавшихся какими-то своими делами. Иногда я, с какой-то робостью, заходила в парадные, где чаще всего пахло мочой, газом, кислятиной от мусорных бачков, куда выкидывали пищевые отходы — тогда на лестницах стояли такие. Иногда несло канализацией из подвалов. В полумраке лестниц виднелись двери квартир с гроздьями звонков и табличками под ними кому в какой звонить. К перилам лестниц нередко были прикручены проволокой старые консервные банки для окурков. И среди всего этого вдруг попадались потускневшие витражи, чудом уцелевшие среди бурь и потрясений и медные ручки на дверях, и таблички над почтовыми ящиками с надписью «Для писемъ и газетъ» и забранные в причудливые узорчатые решётки старые лифты и зевы навеки потухших каминов с полочками над ними... Здесь Петербург соседствовал с Ленинградом и тени прошлого витали среди грубых реалий современности. Парадняки ещё не начали отгораживаться от мира железными дверями с кодовыми замками и домофонами, а окна первых этажей ещё не были забраны решётками, да и проходные дворы ещё не были перегорожены воротами, город ещё не был похож на зону боевых действий, где каждый дом — осаждённая крепость.

Я увидела, что соседнее окно открыто и можно залезть внутрь. Подъехала, накинула повод Зодиака на раму и залезла внутрь, приказав коню ждать. Внутри было пыльно и пахло, как в пустом доме — стылой сыростью.

Интересно, мельком подумала я, зачем военным морякам, или кому там ещё, такой дворец?

Под ногами хрустело битое стекло и куски отвалившейся штукатурки, На стенах попадались остатки лепнины и росписей, высокие двери вели в комнаты и залы. Коридоры, переходы, анфилады... Кое-где на стенах попадались остатки наглядной агитации. Всё-таки дворец принадлежал военным морякам, судя по содержанию плакатов.

Если дворец Константиновский, то, значит, он принадлежал кому-то из царской семьи по имени Константин, думала я, бродя по пустым помещениям.Интересно, какому именно? Брату Николая Первого, или другому, который был поэт и подписывался инициалами К.Р.? Из-за первого Константина, кстати, произошло восстание декабристов. Константин отрёкся от прав на престол, если верить легендам, из-за любви к некой польской девушке — дочке какого-то магната. И женился на ней морганатическим браком. Интересно, а чем Николай не нравился декабристам? А ещё, говорят, тут призраки живут. Наверное, это они и выжили отсюда моряков. Хотя, по идее, моряки — люди военные и что им какие-то призраки?

Голоса я услышала не сразу. Они глухо и неразборчиво доносились из какой-то отдалённой комнаты. Ещё не хватало на кого-то нарваться! Неизвестно, кто здесь шарится и с какими целями! Если любопытные, вроде меня, то это одно, а если... От этой мысли мне стало не по себе. Страх и любопытство боролись между собой, в животе, там, где солнечное сплетение, было от этого как-то холодно и щекотно. А голоса тем временем приближались. И уже были слышны шаги. Шли двое. Я быстро юркнула в какую-то дверь и притаилась за ней. Кто-то из говоривших громко выматерился. Вскоре они прошли мимо меня: один высокий в чёрном длинном плаще с поднятым воротником, не смотря на летнюю жару и в низко надвинутой на лоб шляпе с полями, он держал руки в карманах, второй был смутно знаком, но лица его я не видела. Только широкую сутулую спину и голову в кепке, вроде той, которую потом носил приснопамятный Лужков. Неожиданно, поравнявшись с тем местом, где пряталась я, оба остановились и высокий в плаще заозирался по сторонам. Я мельком увидела тёмные очки и кончик длинного носа, выглянувшего из-за ворота плаща.

- Что такое, Плащ?

- Мне показалось, или тут кто-то есть? - скрипуче спросил Плащ. Теперь я поняла, кто это.

Блин...- пробухало в голове, вот ведь влипла!

- Да нету тут никого. - ответил второй.

Плащ ещё раз окинул взглядом комнату из-под своих чёрных очков и они двинулись дальше к моему великому облегчению. Я подождала Когда шаги стихнут. И тут меня как током шибануло! Зодиак! А если они его увидят?! Комната, где я пряталсь, оказалась рядом с лестницей и я вихрем слетела вниз, пронеслась через какую-то анфиладу, выскочила в окно и, пригибаясь как под обстрелом, побежала к крыльцу, где оставила Зодиака. Жеребец послушно ждал на месте, я сорвала с рамы повод, не касаясь стремян пыгнула в седло и рванула с места в карьер.

А вот интересно, что они там делали? Подумала я, отъехав на безопасное расстояние. Страх сменился жгучим любопытством. Я развернула коня и подъехала к дворцу. Интересно, они ещё внутри, или ушли уже? Влезать внутрь было страшновато. Я покрутилась ещё немного у дворца и поехала к конюшне.

* * *

- Неправильный ты какой-то следак! - говорил Михмату Полосатое Тело.

- Это ещё почему?

- Неправильно ты дела ведёшь. Не по-русски как-то.

- А ты вот прямо знаешь, как правильно надо? - усмехнулся Михмат.

- Я требую передачи дела другому следователю! - снова завёл свою песню Полосатое Тело. Передать дело другому следователю он принялся сразу же, как только узнал, что его взял Лобов, - Так и пиши: отказываюсь сотрудничать со следствием и объявляю голодовку!

- И никто, кроме прокурора к тебе в хату не войдёт? - поддел Михмат, - Не паясничай!

- Я требую присутствия адвоката на допросах! Без него отвечать отказываюсь!

- Будет тебе и адвокат, будет и белка, будет и свисток. А вот насчёт передачи дела другому следователю — даже не мечтай.

- Мокруху шьёте? А что у вас есть на меня? Пшик!

- Для «вышки» вполне достаточно, Полосатый. А отказом сотрудничать со следствием ты своё положение только усугубляешь.

- Не бери на понт, начальник! Нет у тебя на меня ничего!

- Кто такой Плащ? Как давно он в городе? Нам известно, что это он дал тебе задание убить Жана.

Михмат просто кожей почувствовал секундное замешательство Полосатого Тела. Тот вздрогнул, но буквально сразу же овладел собой.

- Не знаю никакого Плаща. И Жана не знаю! Не убивал никого!

Разговоры эти с вариациями на тему продолжались уже третий день. Полосатое Тело упорно не желал колоться и сотрудничать со следствием. И каждый раз придумывал что-то новое: то требовал передачи дела другому следователю, то перевода в другую камеру, то адвоката. Михмата это всё мало волновало. Рано или поздно Полосатый всё равно расколется. Или под давлением улик, или просто под давлением.

- Полосатым ты стал не сразу. - словно бы в раздумьях произнёс он, - До этого у тебя другая кликуха была.

Полосатое Тело даже не понял поначалу, о чём это он. А Михмат продолжал:

- Звался ты Кокой и промышлял на Галёре. Фарцевал барахлом импортным. На чём и погорел. А если точнее — то погорел ты на контрабанде антиквариата. Тебе имя Сисявый ничего не говорит? Это, кстати, кликуха была, или фамилия?

- Впервые слышу.

- В 1983 году Сисявый, который тогда был сотрудником нашего Торгпредства во Франции, отправил в Союз партию импортного барахла: джинсы, кроссовки и прочее тряпьё. А взамен хотел партию антиквариата. Канал у него был налажен: товар ввозили и вывозили через дипломатическую почту. Она не досматривается. Причём Сисявый хотел не просто антиквариат. Его интересовали вполне конкретные предметы. И вот тут, Полосатый, начинается самая интересная часть нашей истории. В Париже к нему приходит человек, который сейчас известен нам обоим как Плащ. Возможно, тогда у него погоняло было другое. И он предложил Сисявому сделку. Вместе с барахлом тот отправляет в СССР наркотики. Через диппочту. А взамен Сисявый получает некие вещицы. Назовём их артефактами.

Михмат достал из пачки сигарету, предложил Полосатому. Тот отказался. Лобов закурил и продолжил:

- Но что-то у них не заладилось. То ли Сисявый дорого зарядил, то ли Плащ рассчитывал его кинуть... Погорел Сисявый. А заодно и жизни лишился. А тебя взяли с партией антиквариата. С поличным взяли. И я вот что хочу узнать: ты уже тогда был с Плащом знаком?

- Не знаю никакого Плаща, начальник. Фарцевать — фарцевал. Но ни Плаща, ни Сисявого не знаю. Никого не знаю. И не шей мне мокруху, начальник. Не убивал я никого.

* * *

Вовчик сидел на заднем дворе на поваленном препятствии.

- Графиня! - поднялся он навстречу мне, едва я въехала на задний двор.

- Мэкки здесь? Не уехал ещё?

Я спешилась и повела Зодиака в манеж.

- В тренерской быв. - ответил Вовчик. Он явно хотел сказать мне что-то, но в тот момент мне было не до него.

Мэкки в тренерской был не один, а вместе с Жаном. И рассказ мой об увиденном во дворце вызвал у них нешуточный интерес.

- И что это могло быть? - спросила я.

Мэкки заявил, что надо бы слазать и посмотреть — может, они там запрятали что-то.

- Только Графиню тут оставим.

- Ну вы же не знаете, где я их видела. - возразила я.

В конце концов решили ехать все втроём. Жан пошёл седлать Серую, а Мэкки за своей Конфеткой. Вовчик всё ещё шатался по конюшне и не уходил.

- Может, захватим рогоносца в качестве подкрепления? - спросила я.

Жан смерил его взглядом и решительно воспротивился.

- Не стоит.

- Нафига он там сдался? - поддержал друга Мэкки.

Не доезжая до дворца Жан осадил Серую и спешился. Мы последовали его примеру.

- Незачем туда ломиться всей толпой. - сказал он, - Пусть кто-то один с лошадьми останется.

- Графиня. - сразу же сказал Мэкки.

- Ну вот ещё! - воспротивилась я, а Жан со мной согласился. Мэкки ворча повёл лошадей в кусты, а мы с Жаном зашагали ко дворцу.

- Ты в окно залезла? - спросил Жан.

- Да. С крыльца. А вот удирать пришлось по какой-то боковой лестнице. А что ты хочешь там найти? Я же даже не знаю, из какой комнаты они шли.

- Не знаю. - честно признался Жан, - Просто.... ну, интуиция. Называй это так.

Я подумала, что это будет что-то вроде приснопамятных Жановых копаний в помойках, но ничего не сказала.

Конспиратор из меня, конечно, хреновый. Зря я крутилась у дворца, меня вполне могли заметить, а значит — вернуться и забрать то, что там, быть может, прятали, или, что ещё хуже — внутри могла быть засада.

* * *

- Ну, а платил-то он тебе чем? Ведь не за «спасибо» же вы работали. - спросил Михмат.

- Деньгами. - буркнул Полосатое Тело.

- Ну это понятно, что не картошкой. А откуда у него денежки были?

- А я почём знаю? Но бабла у него много было: и наши «деревянные», и баксы, и ещё какие-то. Золотишко было, опять же. Глазу на его профур давал.

Михмат со вздохом погасил окурок в пепельнице.

- Денежки-то фальшивые были. А раз так — значит, где-то у него станок припрятан. И клише по которым фальшак штампуют. Так что влип ты, Полосатый. Фальшивомонетничество — статья серьёзная.

Полосатый притих, как мешком пристукнутый, а Лобов продолжал:

- Но я даю тебе уникальный шанс: написать явку с повинной. За честное признание меньше наказания, как известно. И повинную голову меч не сечёт. А если ты думаешь, что Плащ займётся твоим вызволением отсюда и будет выкупать тебя за фальшивые баксы, то ты глубоко ошибаешься. Ты, да вообще — вся ваша компания для него — расходный материал. Возьмут вас — он себе новых «шестёрок» навербует.

- И что я писать должен?

- Как обычно при явке с повинной: всё, что знаешь. О Плаще, о том, что он о своих планах говорил...

- А если не говорил? Если просто было: пойди туда, сделай это. И всё. А зачем и почему — это не нашего ума дело.

- Пойди туда — не знаю куда... А когда он тебе велел Жана убрать, он тебе что сказал?

- Да не валил я никого, начальник! Гадом буду!

- А кто тогда?

- Не знаю. - в сотый раз завёл свою шарманку Полосатое Тело.

Сказочка про белого бычка!

Ну я тебя! - подумал Михмат. То, что Полосатое тело что-то знает и чего-то боится, или кого-то — Михмат чуял хребтом. Интуиция следователя. Надо бы ещё запросить его прежнее дело. То, о фарцовке. За что он тогда сел. Плясать явно следует оттуда. Неплохо было бы и найти тех, кто промышлял с ним тогда. Когда информации будет побольше — тогда и удастся его расколоть... А пока...

- Я требую адвоката и перевода в другую камеру! - продолжал гнуть своё Полосатый, - Я требую передачи дела другому следователю! Я буду жаловаться!

- Это пожалуйста! Хоть в «Спортлото», хоть Папе Римскому. Но для начала...

Тогда, возможно, тебе знакомо это?

Михмат вытащил из папки мешочек, который я ему принесла давеча и вытряхнул на ладонь два камня. И увидел, как на долю мгновения что-то дрогнуло в лице подследственного. Но почти тотчас же Полосатое Тело овладел собой. Однако, Михмату и этого было достаточно.

- Ага! - вцепился он как коршун в Полосатое Тело, - Вижу, что тебе эти камешки знакомы! Ну я и не сомневался! Как они к нам попали? Ну, это не твоё дело. Скажем — твой патрон обронил ненароком. А мы нашли. Может, расскажешь нам историю их появления у Плаща? Откуда, кто подогнал. Нам удалось выяснить, что алмазы украли на одном из приисков в Якутии. Так что влип ты, Полосатый.

* * *

-Так что мы будем искать? - спросила я, влезая за Жаном в окно дворца.

- Я же сказал — пока сам не знаю.

Жан подал мне руку и я спрыгнула с подоконника на пол.

- Оригинально! Поди туда — не знаю куда и принеси то — не знаю что. Главное - это при случае вовремя унести ноги.

- Куда идти, показывай.

Мы поднялись на второй этаж.

- Знаешь, неприятный тип этот Плащ. - сказала я, - А почему он всё время так одевается?

- Вот этого я не знаю. Но сколько времени я его знаю — он всё время так одевался.

- Чтобы напугать? Знаешь, я испугалась.

Жан не ответил. Мы шли через анфиладу комнат. Я показала место, где пряталсь, Жан только молча кивнул и покрутился на месте, словно высматривал что-то.

- Пришли они оттуда. Но откуда точно — не знаю.

Жан снова молча кивнул и мы двинулись дальше.

Мы добросовестно облазали несколько комнат, но ничего не нашли.

- Пошли назад. - сказал Жан, отряхивая ладони. Он как раз возился в куче какого-то хлама в углу.

- И что это было? - спросила я, - Ну, зачем они сюда приходили?

- Одно из двух: или искали место, где можно было бы что-то спрятать, хотя, зная Плаща, могу сказать, что это мало реально, но кто его знает, или наоборот, забрать. Ну или просто — поговорить без свидетелей.

- Тогда мы просто дураки.

- Я бы так не сказал, девочка. Отрицательный результат — тоже результат.

- Ну и? - спросил Мэкки, когда мы вернулись к нашим лошадям. Я только рукой махнула, Жан тоже не ответил, взял у него повод Серой и прыгнул в седло. Мэкки и без слов понял, что слазали мы впустую.

* * *

Моргенштерн и в самом деле оказался интереснейшим дедком. Мы с Жаном стали ходить к нему раз в неделю, обычно по субботам, или воскресеньям. Кроме всего прочего старичок оказался ещё и коллекционером и знатоком холодного оружия, довольно известным в городе. Я и не думала, что в маленькой двенадцатиметровой комнате в коммуналке можно разместить целый арсенал! И чего там только не было — от огромных двуручных самурайских катан до лёгких «финок» и изящных стилетов. Кинжалы, бердыши, шпаги, казацкие шашки, метательные звёздочки-сюрикены... Просто глаза разбегались!

В детстве я одно время мечтала быть мальчиком и умоляла маму купить мне штаны. Мальчишкам, я была в этом просто уверена — жилось лучше и любили их больше. Я упорно не желала играть в куклы и другие девчачьи игры, но зато активно ввязывалась во все мальчишеские затеи и проказы. А фразу «Ну ты же девочка!» - которую с ужасом или укором повторяли мама и обе бабушки, возненавидела сразу же и на всю жизнь. Как будто у меня был выбор! Вобщем, тяга к оружию у меня явно не девичья.

Большинство экспонатов своей коллекции Моргенштерн хранил в том самом огромном шифоньере. В нём была сделана двойная стенка и за нехитрым стариковским гардеробом и листом фанеры, отодвигавшимся в сторону, если нажать неприметный рычажок, хранились его сокровища. Меньшая часть помещалась в книжном шкафу и в буфете, где так же были оборудованы двойные стенки. И только два изъеденных ржавчиной древнерусских меча висели поверх потёртого ковра над его кроватью. Хозяин нашёл их ещё в молодости, в бытность свою археологом в Новгороде и на Куликовом поле.

Моргенштерн рассказывал мне историю Города, такую, о которой я и понятия не имела, историю оружия и учил приёмам фехтования. Занимались мы с ним всегда в одном и том же месте — во дворе расселённого дома неподалёку. Единственным условием, которое поставил мне Моргенштерн — никому, даже родным, не рассказывать о нём и наших занятиях. Причём Жан присоединился к его просьбе и попросил не говорить о наших визитах даже ребятам на конюшне.

- Ты знаешь, что и у стен есть уши. - добавил он.

Иногда Моргенштерн ставил Жана со мной спарринг-партнёром. Но рубиться с ним, даже в учебном бою, даже при том, что Жан явно давал мне фору, было делом практически безнадёжным. А я не раз ловила себя на мысли, что если бы у нас дело дошло до реальной битвы, то обо мне почти сразу можно было бы говорить в прошедшем времени. Моргенштерн обычно наблюдал, сидя на каких-нибудь ящиках. Иногда останавливал схватку, чтобы показать мне какой-нибудь новый приём, или замысловатую уловку. Я понятия не имела, зачем мне это нужно, но занятия мне нравились. Рубились мы обыкновенно на мечах, но иногда брали и шпаги, или казацкие шашки. Жан в такие дни говорил, что обязательно покажет мне как-нибудь рубку лозы.

-Ты раньше фехтованием занималась? - спросил меня как-то Моргенштерн.

- Нет. Но я иногда жалею, что не дала себя уговорить тренеру по фехтованию в пятом, или в шестом классе. У нас была секция рядом со школой.

- У тебя определённый талант. И как будто ты раньше занималась, а потом забросила.

- А Жана тоже Вы учили? - спросила я.

- Жана? Нет. - усмехнулся Моргенштерн, - Это он меня учил. Я тогда был ещё мальчишкой. Аккурат перед войной. В одна тысяча девятьсот четырнадцатом году.

Я подумала, что ослышалась. Или что Моргенштерн что-то путает, но он повторил:

- Да-да, милая барышня. В одна тысяча девятьсот четырнадцатом. Война началась в августе.

* * *

Итак, что мы имеем? Бывший фарцовщик, предположительно переквалифицировавшийся в убийцу. А «плясать» в данном случае, следует от чего? Арест группы Сисявого в 1983 году. Так. Если этот Сисявый действительно работал в нашей дипмиссии, а точнее, в торговом представительстве, то его личное дело должно сохраниться. А курировало их всех КГБ. И личное дело на каждого должно храниться в архиве. И такие дела хранятся если не вечно, то очень долго. Интересно, можно ли запросить у «конторщиков» дело Сисявого? И как? А если так — я вам материалы по квартире, которая вас интересует, а вы мне — информацию по Сисявому. Ну и фамилия! Ну и камешки тоже по части конторщиков. Прииски — это их епархия. Так что покушение на Жана перестаёт быть обычной уголовкой. Да и всё остальное тоже...

* * *

В последний раз Плащ напал на след Жана уже в Париже, лет семь, или десять назад. Жан тогда сопровождал некоего сотрудника нашего торгпредства во Франции, на Родине более известного как Сисявый. Фамилия это, или кличка - так и осталось тайной. И Сисявого очень интересовал парижский рынок антиквариата. И не только антиквариата. Он с большим интересом и энтузиазмом мотался по всяческим барахолкам и «блошиным рынкам», что-то выискивая. Жана он привлёк в качестве эксперта и чичероне по всяким подобным местечкам. Жан догадывался, что Сисявый, пользуясь своим статусом дипломатического сотрудника, наладил контрабандный канал через нашу дипмиссию. В частности — через торговое представительство, но помалкивал. В конце концов его это не касалось. К тому же, до поры-до времени, их интересы совпадали. Жан тоже кое-что искал и догадывался, что Сисявый его использует. Понимал Жан и то, что со временем Сисявому придётся или приблизить его к себе, сделав своей правой рукой, или же убрать. Именно в тот момент, когда Сисявый находился в раздумьях, что же делать с Жаном дальше, к нему и заявился Плащ. И сделал некое очень выгодное, но довольно рискованное предложение, от которого Сисявый не смог отказаться. Да, ему долгое время везло, потому что Сисявый не был жадным, точнее, умел обуздывать свою жадность, потому что понимал, что именно жадность губит. Но тут его как чёрт попутал. На кону стояли не просто деньги, а очень большие деньги. К тому же в стране как раз умер очередной генсек, а нового пока не избрали и возникло некоторое «междуцарствие» и Важные Люди и все считающие себя таковыми, пока не знали, кого поддерживать в тайной войне за трон и место у него. И Сисявый плюнул на обычную свою осторожность. Товар вместе с курьерами накрыли на таможне. Люди оказались принципиальные, взяток не брали. На первом же допросе курьер выдал всю схему. Сисявого вызвали в Союз, но до Родины он так и не доехал. Его тело нашли в транзитной зоне аэропорта Шарль де Голль. А Жану удалось скрыться, пользуясь суматохой.

Всё это Жан поведал нам, пока мы ехали вдоль берега залива.

- В последний? - спросила я, - Значит — вы давно с ним знакомы?

- Очень. Когда-то он был моим самым близким и закадычным другом. Он тогда был совсем другим.

- Каким? Добрым и хорошим?

- Да. - совершенно серьёзно ответил Жан, - Помогал всем совершенно бескорыстно. На его сердце не было зла.

- А потом что? Он разочаровался в людях?

Иронии в моих словах Жан не уловил.

- Не знаю точно, что там произошло тогда. Мы... вынуждены были расстаться. Когда я вернулся и мы снова встретились — Плащ был уже совсем другим. Тогда, кстати, он и стал Плащом. Стал носить этот странный костюм. И мы... стали стремительно отдаляться друг от друга. Наша дружба осталась в прошлом, но иногда он ещё обращался ко мне за помощью, а я к нему. В последний раз это было в Париже.

* * *

- Лобов, тебя уже один раз выгнали из органов. Но потом попросили вернуться. А второй раз если выгонят, то могут и не попросить. - говорил Михмату полковник. Михмат снял очки, протёр их, но надевать не стал, а положил на стол, большие пальцы обеих рук упёр в переносицу, а остальные сцепил в замок.

- Ну и что ты молчишь? - продолжал полковник, - Как продвигается дело об изнасилованиях?

- Это серия. - ответил Михмат, - определился почерк преступника и район, где он преимущественно нападает на женщин, - Это центр города, но не самый — Моховая, Советские улицы и окрестности Московского вокзала.

- Потерпевшие его видели? Фоторобот составить смогли?

- Увы! Нападает сзади, в полутёмных парадных, бьёт по голове, чтобы оглушить и только после этого насилует бессознательных. Не грабит, хотя некоторые жертвы имели при себе ценные вещи и крупные суммы денег. Это всё, что удалось выяснить.

- Негусто. А с покушением на этого.... как там его...

- Жана? - подсказал Михмат, - Тоже негусто. Арестовали подозреваемого, но тот свою причастность отрицает и со следствием сотрудничать не хочет. Но! Удалось выяснить, что в советские времена потерпевший и подозреваемый пересекались. Подозреваемый занимался фарцовкой у Гостиного. Непосредственно с потерпевшим он не сталкивался, а вот с тем, на кого потерпевший тогда работал — контакты имел. Это бывший сотрудник нашего Торгпредства во Франции некто Сисявый. Скорее всего это кличка. Сисявый наладил контрабандный канал через наше Торгпредство. В Союз везли ширпотреб — одежду, обувь, кассеты и пластинки с музыкой и тому подобное, а из СССР — антиквариат, икру, предметы культа. Подозреваемый был членом группы, которая приобретала у Сисявого товар. Не непосредственно, а через подставных лиц. Долгое время им везло, потому что Сисявый был очень осторожен, но потом всё же попался. Ему предложили очень крупную сделку. С наркотиками. Сисявый никогда этим не занимался. Но тут, видимо, жадность победила. Вероятнее всего — это была хитро спланированная месть конкурентов с целью убрать удачливого соперника. Самого Сисявого, вероятнее всего, убрали. Его тело нашли в транзитной зоне аэропорта Шарль де Голль в Париже. Так что я думаю — корни всего надо искать там.

- И каким образом?

- Попробую запросить в архивах КГБ личное дело этого Сисявого. Или как там его. Если это его настоящая фамилия. Они на всех «выездных» дела заводили.

- Попробуй. Только оставь, ради Бога ты эту чёртову квартиру! Иди, работай!

Михмат вышел. Про найденные Мэкки алмазы он благоразумно решил пока не говорить.

Легко сказать — оставь! А если адрес дома с этой самой квартирой как раз в районе, где действует этот самый серийный насильник...

Уже издали, подходя к своему кабинету, Лобов услышал, как внутри надрывается телефон. Добежать он успел и тут его ждал новый удар: звонили из «Крестов». Полосатое Тело зарезали во время драки в камере. Он умер в тюремном лазарете не приходя в сознание.

* * *

… Чувство чего-то страшного, неминуемо-непоправимого, у меня появилось уже давно, чуть ли не в самом начале всей этой истории. Временами оно отступало и я почти забывала про него, но бывали дни, когда оно вдруг накатывало с особой силой и тогда хотелось волком выть. Особенно часто оно появлялось по утрам, сразу после пробуждения. И возникала мысль, зачем я проснулась? Не хочу! Не хочу просыпаться! Не хочу вдруг узнать что-то такое...

А внешне всё было совершенно спокойно. Я сдавала сессию, сдала, надо сказать, неплохо, ходила на конюшню, или таскалась с Жаном по городу, бывала у Моргенштерна. Стоп! Именно тогда оно и проявилось особенно остро. Когда Моргенштерн вдруг резко начал сдавать нам дела, если можно так сказать. Это и было как раз в один из наших визитов к нему. Сначала мы, как обычно, немного пофехтовали с Жаном на мечах, потом все вместе пошли пить чай к нему в комнату и там вдруг, без предисловий Моргенштерн и завёл этот разговор, посадив нас рядышком на кровать.

- Мне девяносто четыре года. - говорил Моргенштерн, - В моём возрасте уже каждый день как последний. Поэтому я хочу завершить все свои дела сам. Без душеприказчиков. Не хочу, чтобы в этом потом копались чужие руки. Поэтому сам выберу тех, кто будет... продолжать и распоряжаться моим... наследством. Коллекцию оружия я завещал Эрмитажу и её заберут со дня на день, но кое-что я хочу отдать тебе, Жан. А тебе, девочка, я оставлю свой архив.

Он слегка улыбнулся уголком рта.

- Я начал вести дневник ещё гимназистом, накануне войны. Той, первой. К сожалению, не все записи мои сохранились. Что-то... пришлось уничтожить. Что-то пропало. Но несколько тетрадей я сохранил. Потому что должен был. Их я отдам сейчас. Ещё раз повторяю — я не хочу, чтобы это даже случайно попало не в те руки.

Моргенштерн поставил чашку на стол и подошёл к книжному шкафу, открыл дверцу и стал доставать книги из первого ряда. За ним обнаружился второй. Он был маленький и состоял из нескольких пухлых «общих» тетрадей и конторских книг, именуемых ещё по-старинке «амбарными». Моргенштерн доставал их по очереди, перелистывал и откладывал в сторону. Несколько листов и старых писем, вытащенных из какой-то книги, разорвал в мелкие клочки.

- В комнате сестра просила прописать моего племянника, - продолжал Моргенштерн, не прерывая своего занятия, - так что всё остальное отойдёт ему. Он последний в нашем роду, наследник, хоть и не по прямой. Есть куда всё сложить?

- Что? - я сразу и не поняла, о чём он. Сумки у меня с собой не было и Моргенштерн дал мне какой-то старый рюкзак.

- Ну, а ты уже догадался, что я тебе отдам? - улыбнулся он Жану. Тот молча кивнул. Моргенштерн открыл дверцу шифоньера и вынул длинный узкий футляр, похожий на огромный школьный пенал. Жан взял его, положил на кровать и открыл. Внутри лежал меч. Вот его я ни разу не видела у Моргенштерна до этого. Длинный, узкий, свитой рукоятью — она делается такой не только для красоты, но и чтобы в руках не скользила, с крестовиной в виде крылатой змеи, или дракона... Клинок чернёный, на кромке лезвия светлел, а в навершии рукояти раскинула лучи звезда с каким-то зеленоватым камнем в центре. Жан быстро закрыл футляр и ничего не сказал. Даже вообще, как мне показалось, никак не прореагировал. Мне, конечно, хотелось спросить что это и откуда, но какое-то чувство подсказывало, что вопросов пока лучше не задавать. Да и вообще — от всего происходившего в тот день в комнатке-келье у нашего наставника, мне делалось печально. Моргенштерн что-то чувствовал, или знал и старался завершить все свои дела з д е с ь.

* * *

… Если есть след, то есть и те, кто идёт по следу. Даже если след — кровавый. Особенно, если кровавый. И я — один из тех, кто идёт по следу. Последний их Тех, Кого призвали Первыми. Остальные — погибли. И теперь это странно звучит — Последний из Первых. Но это так. Я остался последним. Я пытался разыскать их. Когда они были ещё живы. Но я всегда опаздывал. Нет, кого-то мне удавалось найти, но потом он всё равно погибал. И вот я остался один. И одиночество стало моим уделом на многие годы. Я нигде не мог оставаться подолгу. Пока не оказался здесь. Этот Город сразу взял меня за душу. И я понял, что он — моя судьба. Я уходил, возвращался, я помню, как его строили среди болот и лесов. Впервые за многие годы у меня появился дом. Этот город стал моим домом. А впрочем, про его жителей не зря говорят, что они, в отличие от жителей той же столицы, живут в своём городе, в то время как москвичи — в своих квартирах. Это даже забавно. Так я стал Стражем.

Я не человек, но иду путём Людей и нигде не могу остаться надолго. Вся моя жизнь — скитания. Но я нужен этому Городу. И пока я ему нужен, я буду с ним. И я должен найти Артефакт. Каждый из нас был призван и пришёл не просто так. Возможно, мы все встретимся, когда миссия каждого из нас будет выполнена.

* * *

Я возвращалась с проездки и на заднем дворе увидела Вовчика. Он сидел на перевёрнутом препятствии и кого-то явно ждал. Я спешилась и уже хотела пройти в манеж, когда он окликнул меня.

- Чего тебе? - обернулась я.

- Я табе звонив вчера. Ты где была?

- Гуляла.

- Одна?

- С Жаном. А я что — отчитываться должна?

- Так ты таперь с ним ходишь?

- Хмммм.... Надо подумать... Мужик он симпатичный и вроде как непьющий, не то, что некоторые тут.

- Графиня, я серьёзно. Я дурак. Я с ней разведусь, а ты за меня выходи!

- Вот не было мне заботы!

Я взяла Зодиака под уздцы и пошла в манеж и уже из манежа ответила:

- Ты свой выбор сделал!

Я чистила Зодиака в деннике и рассуждала: ни тот, ни другой мне, по большому счёту, даром не нужны! И вообще — ну её нафиг, любовь эту! Одни проблемы от неё и ничего больше: таскайся на свидания, потом сиднем у телефона сиди, как привязанная — позвонит-не позвонит, ревновать по поводу и без, страдать неизвестно от чего... бррр! Нет, одной как-то спокойнее. Вовка жалок, но предатель всегда жалок. Сначала он предал меня, вернее — просто использовал и бросил, а теперь предали его. Нет, предатель мне не нужен. А Жан? Нет, ему я просто не верю. Мутный тип. Не говорит ничего о своих делах. Просто тупо использует.

Я выбила скребницу о каблук сапога. Жан говорил что-то о том, что его дело как-то пересекается с тем, что ведёт Михмат. А что за дело у Михмата? Может, оно как-то связано с антиквариатом? Что-то про банду торговцев антиквариатом говорил и Моргенштерн. Но с Моргенштерном не поговоришь уже — в последний мой визит в дом на Фонтанке в комнате обнаружился уже какой-то незнакомый мужик, кажется, его племянник, который сказал, что Моргенштерн в больнице и дела его очень плохи.Моргенштерн — ровесник века, можно сказать — то ли 1900, то ли 1901 года. А может и вообще 18... затёртого. Сколько ему уже? Девяносто? Ну да — девяносто четыре, он же сам говорил.

Стоп! Моргенштерн оставил мне свой дневник! Ну да! А я даже и не удосужилась заглянуть в его тетради! Плюс ко всему он рассказывал мне об истории Города. А я, балда такая, даже не подумала записать! И всё, что сейчас могу вспомнить, это то, что Город всегда охраняли девять Стражей. Они не давали сбыться Проклятию, наложенному на Город в самом начале: «Быть Петербургу пусту!».

Проклятие почти сбывалось несколько раз — в этом веке даже дважды: в Гражданскую и в Великую Отечественную. Оба раза Город вымирал почти полностью, но каждый раз возрождался, как Феникс из пепла.

И у каждого Стража была своя миссия, каждый хранил какой-то артефакт. Меч он передал Жану. Артефакт передаётся только преемнику. Значит, следующим после Моргенштерна Стражем будет Жан. А мне тогда какая роль отводится во всей этой истории? Может, я зря так с ним обошлась? Надо бы извиниться. Тем более, что он, вроде как ничего плохого не хотел: на свидание в кафе позвал. А я? Наорала на него, как хабалка какая-то. Хотя почему как? Хоть бы потрудилась мозги включить и сопоставить все события.

Итак, Жан ищет артефакт — статуэтку лошади. Которую украли из Кунсткамеры, если верить рассказам — во времена революции. Тогда многие музеи подверглись кражам, но массового разграбления удалось избежать. А из Кунсткамеры пропало несколько вещиц, среди которых череп некоего гиганта и наша лошадка. Искать такие вещи за давностью лет милиция не будет. КГБ, или как его теперь зовут — ФСК, интересуется только контрабандой, если её пытаются ввезти в страну, или вывезти из неё. Похоже, что Жан не врёт. Просто проверяет меня, можно ли мне доверять. А Михмат что расследует? Ну, покушение на Жана, говорят того, кто стрелял, нашли и он в «Крестах». И что он, как и Глаз, из банды Плаща.

Я вспомнила нашу невольную встречу в коридоре Константиновского дворца ипоёжилась. Так. Жан говорил, что когда-то Плащ был его самым близким другом. А Жан одно время был связан с какой-то группой контрабандистов, которые действовали под прикрытием нашего торгпредства в Париже. Так. Возможно, дело Михмата и расследование Жана как-то пересекается именно тут. Оба ищут следы деятельности этой группы. Жан знает довольно много, потому что был с ними связан. И Жана уже пытались убить до этого.

Я дочистила Зодиака, принесла ему сена и заперла денник.

Нет. Зря я так с Жаном. Надо извиниться.

Вовка сидел в тренерской.

- Графиня! - начал он снова, едва я вошла.

- Я переодеться хочу!

Он послушно вышел, а я сняла брюки и джемпер в которых обычно ездила верхом и натянула футболку с джинсовой мини-юбкой. Мама ворчала, говорила, что такие юбки носят только потаскухи, или, как сейчас говорят «девушки с пониженной социальной ответственностью», но я её не очень-то слушала. Вообще то время — конец 80х- начало 90х, года до 1994, мне запомнился как один сплошной «праздник непослушания». Страна дружно «ушла в отрыв», вырвавшись из-под строгого контроля и «недреманного ока». Каждый творил что хотел, самовыражался как мог и был «сам себе режиссёр» и «сам себе президент».

Вовчик ждал в коридоре. На мой вопрос, что он там делает, ответил, что дежурный сегодня.

- Так вроде бы Васька должен.

- А мы поменялись. - ответил Вовка, - А ты домой?

- А куда ещё по-твоему? Зодиаку часа через полтора овса насыпь.

Вовка порывался ещё что-то сказать, но я его не слушала и вышла вон.

* * *

Михмата вызвали в ФСК. О причинах вызова Лобов догадывался — всё та же злополучная квартира, расследование о которой он не прекращал не смотря на запрет и передачу дела «конторщикам». Но теперь расследование проводилось в рамках другого дела — о серийных изнасилованиях. Дом с пресловутой квартирой находился как раз в том районе, где произошло большинство эпизодов. А пустующий дом, как известно — обладает повышенной криминальной опасностью. Да, поначалу бравые ребята из «конторы» очень невежливо оттёрли Лобова от расследования и даже пригрозили, чтобы он, не дай боже, не вздумал заниматься самодеятельностью. Но во время последнего разговора, когда Лобов запрашивал у них допуск в архив «конторы» с просьбой выдать емудело Сисявого, кто-то из них обмолвился, что дела с расследованием исчезновения квартиры идут неважно. И предлагал Михмату некий «бартер»: мы тебе дело Сисявого, а ты нам помощь, ага?

Эх, сыщики! Око недреманное!

В кабинете у полковника уже собрался весь «синклит»: начальник ГУВД, прокурор, глава питерских «конторщиков», кто-то из Смольного и какой-то незнакомец, как потом объяснили Михмату — аж из самой Москвы, из вновь организованного Министерства по Чрезвычайным Ситуациям. Оказалось, слухи докатились и туда.Среди присутствующих Лобов узнал и Малиновского.

- Опаздываете, Лобов. - сказали ему.

Михмат не стал оправдываться, а просто сел на предоставленное ему место.

- Вот с Вас и начнём. - сказал ему «конторщик», - насколько нам известно, Вы так и не прекратили расследование по этому делу.

Михмат про себя хмыкнул, а вслух сказал:

- Дело в том, что в этом же районе имели место несколько эпизодов дела, которое было мне передано после того, как меня отстранили от расследования дела о квартире. А именно — в этом же районе произошла серия нападений на женщин с целью изнасилования. Нападавший подстерегал своих жертв, заходил с ними в парадную, где бил по голове и насиловал. К сожалению, пока мы не можем пока установить личность преступника. Он действует очень ловко и осторожно. Свидетелей тоже нет, описать его внешность потерпевшие не могут. Единственное, что стало известно следствию, это то, что нападает он на любых женщин, без различия возраста и внешности. Один раз потерпевшей была шестидесятивосьмилетняя пенсионерка. В другой раз девушка двадцати лет. То есть — какого-то определённого типа жертвы нет. Просто есть район, в котором преступник предпочитает действовать.

А этот дом сейчас стоит расселённый, что является источником криминогенной опасности. Насколько мне известно, участковый уже гонял оттуда пару раз каких-то подростков-токсикоманов.

- Мы это поняли. - кивнул головой «конторщик», - Вы занимаетесь другим делом. И, возможно всвязи с ним Вы наносили визит гражданке Власовой?

Показывали ей некое письмо, спрашивали, кто бы мог его написать.

Кстати, что за письмо? Оно при Вас?

- Нет. Письмо не при мне. А к Власовой я действительно ходил. Но она сказала, что оно адресовано не ей, хотя на конверте были инициалы «А.В» и адрес той самой квартиры. Власова жила там одно время, но потом переехала к мужу на Гражданский. И у меня тоже в этом деле вопросов больше, чем ответов. Хотя, как мне удалось выяснить ещё до того, как дело о квартире у меня забрали, квартира эта всегда пользовалась дурной славой. Жильцы в ней долго не задерживались, стараясь всеми правдами и неправдами переехать в другое место. А в квартире и ранее отмечались непонятные и пугающие события: вибрировали стены, слышались звуки на низких частотах, на границе синфразвуком, жильцы жаловались на ухудшение самочувствия. Случаи исчезновения людей в этой квартире тоже бывали. А сам дом, как выяснилось, построен на месте, известном ещё в Новгородских летописях под именем Чёртова Займища. Но всё это есть в тех материалах, которые я передал следователям из ФСК.

- На письмо мне бы хотелось взглянуть. -заметил «конторщик».

- Я его Вам предоставлю. А кроме Власовой в настоящее время из жильцов квартиры в городе находится ещё один — некто Чурилин, недавно освободившийся из мест лишения свободы. А у меня всё.

- Нам стало известно, - немного смущённо ответил «конторщик», - что на днях Чурилина и его сожительницу зарезали в пьяной драке.

Однако! - подумал Михмат сразу вспомнив Полосатое Тело, - Парность случаев.

- Ну тогда попросим господина Малиновского рассказать, что ему удалось «нарыть» своими исследованиями. - сказал полковник.

- В дополнение к сказанному уважаемым това... господином Лобовым, - это поднялся со своего места Малиновский, - хочу добавить то, что дом стоит в жерле палеовулкана, действовавшего ещё в доисторическую эпоху. Вулкана уже давно нет, но последствия его деятельности продолжают сказываться до сих пор. И вот помянутый здесь Чурилин рассказал мне, что был свидетелем того, как стена в коридоре квартиры вдруг сама по себе начала вибрировать и «пошла волнами» по его словам. Сам Чурилин готов был списать всё увиденное на своё опьянение, но его сожительница, которая так же стала свидетелем этого явления, была трезвой.

Малиновский откашлялся и продолжил:

- Итак. Как я уже говорил, мы столкнулись с феноменом. Пробы материала, которые нам удалось взять, показали его крайне низкий удельный вес и высокую плотность. Молекулярная структура этого вещества не имеет аналогов. Проще говоря — материал имеет внеземное происхождение! В нашем мире таких веществ просто нет! И все законы физики нашего мира говорят о том, что таких веществ быть не может! Это «золотое яичко», если можно так выразиться, могло получиться только в результате ядерной реакции. Но в таком случае высвободившейся энергии с лихвой хватило бы на то, чтобы разнести весь город. Это был бы взрыв мощностью в пару Хиросим. Но этого не произошло. Почему? Вот на этот вопрос у нас пока ответа нет. Значит, мы можем предположить, что имела место другая, так называемая «холодная» реакция. Кроме того, мы зафиксировали под домом так называемое «пляшущее» гравитационное поле.

- А что это? - спросил «конторщик».

- Гравитация, - пояснил Малиновский, - то есть сила притяжения Земли — непостоянна.

- И с чем это связано? - снова спросил «конторщик».

- Вот это нам пока не удалось выяснить. Возможно, этот как-то связано с тем, что дом находится в жерле палеовулкана и какие-то процессы там продолжаются до сих пор. Это всё, что мне удалось выяснить.

- Благодарю Вас, Юлий Карлович. - поблагодарил полковник.

- Скажите, Лобов, - повернулся к Михмату чин из ФСК,- а ведь с Вами пытался вступить в контакт некий Усланов, который раньше тоже проживал в этой квартире.

И это знают...

- Совершенно верно. - не стал отрицать Лобов, - Только Усланов был найден мёртвым. Без признаков насильственной смерти. И сообщить мне он не успел ничего.

Контрразведчик кивнул.

- У меня такое впечатление, что кто-то старательно заметает следы и убирает всю информацию об этой квартире. - заговорил он, - Чурилин с сожительницей зарезаны в пьяной драке, Усланов вроде бы умер сам, но как-то странно: как утверждают люди, с которыми он был знаком при жизни, Усланов на сердце не жаловался. А причиной смерти был назван сердечный приступ. Далее в ходе уже нашего расследования, мы нашли ещё двоих человек, живших в той квартире в период с 1985 по 1988 годы. Это некие супруги Гамарины. Ольга Гамарина рассказала, что в ту квартиру они переехали после размена квартиры. Сын с невесткой получили двухкомнатную квартиру, а Гамарины переехали в комнату в коммуналке. Разъезд им пришлось осуществить потому что у Ольги не сложились отношения с невесткой, а сын встал на сторону жены. Словом, отношения зашли настолько далеко, что Гамарины согласились на переезд в коммуналку. А в 1988 году они поменяли комнату на комнату уже на Петроградской стороне. Это всё, что нам удалось узнать, потому что неделю назад по пути с дачи на Киевском шоссе неподалёку от Рождествено Гамарины попали в аварию и погибли на месте. Но перед гибелью Ольга Гамарина позвонила нам с почты в Рождествено и сказала, что хочет нам что-то сообщить, но это не телефонный разговор. Что они приедут в город вечером в воскресенье, а в понедельник в первой половине дня она была готова встретиться.

- Больше ничего по этой квартире? - спросил полковник.

- Больше ничего. - подтвердил конторщик.

- И какие выводы?

- Неутешительные. - ответил Михмат, - Вопросов больше, чем ответов. Что за вещество заполняет помещение квартиры — учёные сказать не могут. Кроме того, что оно не имеет аналогов на земле, практически все свидетели мертвы. Во всяком случае те, с кем удалось побеседовать. В живых остаётся только Анна Власова, но она там была только прописана, а сама проживает в другом месте. Комнату она сдавала внаём. Из тех, с кем нам удалось связаться, в квартире с самого рождения жил только Чурилин. Остальные въехали позже.

- Гамарины въехали в 1985. - подхватил конторщик, - В 1988, если точнее — в декабре, переехали на Петроградскую, где и проживали до самой гибели. А в их комнату въехал Усланов. И, кстати, Усланов единственный, который пытался разобраться в том, что же происходило в той злополучной квартире. Он вёл наблюдения, покупал, или брал в библиотеке соответствующую литературу. Причём занятий своих не оставлял даже после того, как переехал из квартиры в январе прошлого года. Он вёл дневник, где записывал, в том числе и результаты своих исследований.

- Но почему он переехал? - спросил кто-то из присутствовавших, - Что его заставило? Ведь если он вёл расследование и наблюдения, то гораздо проще и удобнее было жить именно там.

- А вот этого мы не знаем. - ответил конторщик.

* * *

-Хочу пригласить тебя в одно очень приятное местечко. - сказал Жан.

- Это куда? Ты нашёл новую помойку? - не удержалась я.

Мы сидели в тренерской. Я плела новый повод из сыромятин, Верка считала «прокатные» деньги, Вовчик от нечего делать листал журнал дежурств, хотя, вообще-то должен был быть в манеже, или на конюшне, так как дежурить его очередь была. И оба моментально напряглись и навострили уши.

- Нет, девочка. - вздохнул Жан, - С помойками, я понял, - это была моя ошибка. А я хочу пригласить тебя в Золотые Погреба в Эрмитаж.

- Это «Золото Шлимана», что ли смотреть? - спросила я.

- И его в том числе. Пойдёшь?

- Когда? Сейчас прямо?

- Сегодня вечером. В пять. Встречаемся у Гостиного.

- Это через два часа? Да мне только до дома час с лишним добираться. Да ещё переодеться. И сейчас прокат придёт, а вести его моя очередь.

- Ну можем и завтра. Я ещё не поставил на них печать. - примирительно сказал Жан. Похоже моя тогдашняя выходка в кафе его ничуть не смутила. Он просто сменил тактику.

- На чём печать? - не поняла я.

- На билетах.

Верка хмыкнула.

- Прокат, если уж на то пошло, и я могу отвести. Не переживай, Графинюшка, никуда твои деньги не денутся, в следующий раз ты меня подменишь. А сейчас иди с Жаном. Не видишь — страдает мужик.

Вовчик тоже напрягся и засопел.

- Во-во! Иди с им! Нашла сабе хахаля! Конечно! Усе вы гарадские такие!

- А ты меня и не приглашал никуда. - ответила я, - В музеи тем более. Один раз в кафе позвал и то слился потом, мол, денег нет.

Вовка засопел ещё громче.

- Вот именно, Владимир. - вдруг встряла Верка, - У меня есть стойкое подозрение, что Вы просто альфонс. Вещи Вам покупает жена. Покупала.

- Какие ещё вещи?

- Ну, например, Ваша кожаная куртка. - невозмутимо ответила Верка. - Она появилась у Вас только после свадьбы. И спортивный костюм с кроссовками. Вы стали одеваться у кооперативщиков в ларьках. Всю одежду она Вам купила. А вы ей даже помаду не подарили. Знаете, я не удивляюсь, что она Вам изменила. Возможно, Глаз просто уделял ей больше внимания. К тому же Графиня как-то рассказала мне, что когда Вы пытались пудрить ей мозги, то первое, что Вы попросили у неё — чтобы она написала за Вас курсовик на втором курсе, а второе — чтобы купила для Вас какой-то дезодорант.

-Та я! Та шо... та я... - запыхтел Вовка, - та я вабше... та я...

- «Я» - последняя буква в алфавите. - невозмутимо ответила Верка, убирая коробку с деньгами в стол, - Графиня, Жан, а вы тут ещё? Иди, а то я передумаю!

Ну и пошли мы. Ну погреба. Ну золотые. Золота и вправду много, но на всём этом толстым-толстым слоем, как шоколад на батончике «Сникерс», лежала скука. Тоска зелёная с позолотой. Вся эта роскошь утомляет, если честно. Когда её слишком много. В Эрмитаже я вообще люблю только Рыцарский зал и царские покои. То есть — те комнаты, где цари, собственно, жили. Потому что это действительно интересно. А жили наши цари, надо сказать, скромно. А действительно — зачем выпендриваться, когда всё есть? Когда всё и так твоё?

А в остальных залах на меня немедленно нападает зевота и неодолимое желание тут же покемарить на одном из многочисленных мягких диванчиков в углу. Тот же Русский Музей, или Кунсткамера, или Музей этнографии в сто раз интереснее.

- Тебе что, не понравилось? - спросил Жан, когда мы вышли.

Я честно ответила, что меня это обилие роскоши утомляет.

- Если бы я знал, то повёл бы тебя в другое место. В следующий раз так и сделаем. Тебе какие музеи нравятся?

Я сказала.

- Самое интересное в музеях, девочка, это запасники. Никогда не бывала, скажем, в запасниках Кунсткамеры?

- Ну где мне?!

- А хотела бы?

- А ты, прямо, так и можешь организовать!

- Не во все музеи, но во многие. В Кунсткамеру в том числе. У меня пропуск в спецхраны есть. - совершенно серьёзно ответил Жан.

- Полно врать-то! - вспомнила я любимую присказку бабушки.

- А я тебе врал когда-нибудь? - слегка обиделся Жан.

- Но и правды не говорил. Скажем так — недоговаривал. Это разные вещи, да. Скажи, только честно, кто т ы на самом деле, Жан? Что ты такое? Откуда ты взялся?

- Я действительно частный детектив. И я действительно занимаюсь поисками потерянных вещей, преимущественно антикварных. И меня действительно зовут Жан. И у меня действительно нет никаких документов. Точнее, есть, но наши доблестные органы и власти упорно не желают их признавать.

- Ну как-то ты же въехал в страну! По каким-то документам.

- Ну это-то, как раз не обязательно.

- В смысле? Ты что — нелегально в страну проник? Тайными тропами?

- Примерно.

Я задумалась. Если то, что Жан сказал, действительно правда...

Жан тем временем подошёл к лотку с цветами и деловито принялся осматривать товар, попутно выясняя цены. Это ещё зачем? Неужели решил мне веник подарить? Цветочки, кстати, не очень. Такое впечатление, что их с кладбища принесли.

- Дарить срезанные цветы, - говорю, - это всё равно, что дарить трупы.

Девица аж вздрогнула. А Жан спросил, кто мне это сказал.

- Никто, - говорю, - сама додумалась.

Хотя сентенция принадлежала Михмату, если честно.

- Эту фразу любил повторять один мой знакомый «вор в законе» по прозвищу Порох.

- И откуда у тебя такие знакомые? Порох... А Пули среди них не было?

- Нет. Пули не было. А с Порохом как-то судьба свела. Душевный человек был. Убили его. Да. Знаешь, если тебя так сильно интересует моя биография, я как-нибудь расскажу её тебе. Если будет время. Потому что это долгая история.

- Не удивлюсь, если ты вдруг окажешься во всесоюзном розыске.

- Был. До перестройки.

- Вот как?! И что ты натворил?

- Украл алмаз «Орлов». Шучу. Надавал по морде одному подонку, а он оказался сыном второго секретаря райкома. Дерьмо редкостное, что он, что папашка. Папашу, кстати, потом, на перестроечной волне, посадили за что-то. Наверное, до сих пор сидит. Или вышел уже, опять же, на волне. А я, кстати, тогда и познакомился с Глазом. Ну как познакомился. Мы, собственно и раньше были знакомы, но не близко. Глаз в то время как раз фарцовкой занимался на «Галёре». А моё дело вскоре закрыли.

- Лучше мороженого мне купи. - сказала я, - А цветов я действительно не люблю.

Жан проводил меня до парадной и даже поднялся со мной до площадки между этажами и подождал, когда я войду в квартиру.

- Может, зайдёшь чаю попить? - спросила я.

- В другой раз.

* * *

«Половина домов современного Петербурга находится в аномальных зонах. Причём 10% расположены в так называемых «гиблых местах». Об этом люди знали давно, поэтому существовал обычай тщательно проверять место перед началом строительства какого-либо здания. Использовался следующий метод: там, где собирались что-нибудь построить, подвешивали куски сырого мяса. Если оно загнивало, дом не строили. В Петербурге есть целые районы, которые построены на месте бывших языческих святилищ. Одним из таких мест является Петропавловская крепость. По легенде её тоже построили на месте древнего языческого капища. Другой аномальной зоной является набережная канала Грибоедова близ площади Мира, или Сенной. Но это и Достоевский упоминал в «Преступлении и наказании». Там легко можно заблудиться буквально в трёх домах. Следующим аномальным местом считают Александро-Невскую Лавру. Хотя какая может быть чертовщина в святом месте? Но есть легенда, что и Лавра была построена на месте языческого святилища.

Город порождает такие легенды в изобилии и сам же начинает в них верить. Я тоже относился к таким байкам скептически, пока не переехал сюда. И иногда задаюсь вопросом, почему именно этот дом? Почему не Ротонда? Хотя и она тоже...смутно припоминаю какие-то рассказы из своей студенческой юности. Тогда мне пришлось слишком поспешно уехать из города. Тогда я не придавал этому всему значения — нас не так воспитывали. Сейчас я тоже склонен считать, что всему происходящему должно быть какое-то рациональное объяснение. С точки зрения физики.

Наша планета — сложная система, состоящая из нескольких оболочек: земной коры, водной и воздушной оболочки, а так же магнитного поля. С этой точки зрения любые «аномальные» зоны — не более чем возмущения электромагнитной оболочки. А город, как мне удалось выяснить, стоит над геологическим разломом. Причём не одним. Здесь сходятся Балтийский щит и Русская платформа. Балтийский щит продолжает подниматься, в пользу этого говорит то, что Скандинавия поднимается над уровнем моря на 1 см ежегодно. А значит — он продолжает наползать на Русскую платформу. И в принципе — в Ленинграде возможны землетрясения».

Михмат закрыл тетрадь. Усланов пытался объяснить происходящее с привычных материалистических позиций. Геология, физика, геофизика. Газ радон, просачивающийся из недр сквозь разломы в коре... Но как это объясняет исчезновение квартиры вместе со всеми людьми? И что это за вещество?

* * *

- Жан, а ты правда в Париже был? - Я там жил. И довольно долго.

- Ой, а как там? Знаешь, я за границей не была ни разу. Что за город хоть?

- Город на самом деле дрянь. Грязный, какой-то тесный. И народец эти французы довольно паскудный.

-???!!!

- Да вот представь себе. Во-первых: жутко жадные и эгоистичные. Удавятся за пару сантимов. А то, что они там про себя рассказывают в большинстве своём — это только в их воображении. И кухня у них на самом деле дрянь. Не может нормальный народ жрать улиток с лягушками. Это говорит о чём? О том, что народ так часто, долго и жестоко голодал, что привык жрать всякую дрянь. Ну и жадность их — тоже от бедности. И жуткие националисты. Все. Если не знаешь их языка, хотя бы пару фраз — с тобой даже разговаривать не станут. Поверь, девочка, то, что сейчас вам тут заливают, про то, как они там шикарно живут — всё туфта.

- Знаешь, мы тут жили тоже не шибко. Всё по блату, по знакомству, в магазин придёшь, а на тебя там смотрят, как на попрошайку: ты чего, мол, сюда припёрся? И всё норовят то обхамить, то обвесить. А дедушка у меня был в Париже. Только во время войны.

- Знаешь, я бывал здесь наездами, подолгу не жил. Да, люди жили беднее, чем там. Во всяком случае с виду. Я не очень хорошо знаю ваши реалии, но могу сказать, что очень скоро вы пожалеете о том, что потеряли.

Я тогда Жану не поверила, а он прав оказался.

- А где ты ещё бывал? - спросила я.

- Много где. У меня работа была в основном связана с разъездами. Ну и родители часто переезжали.

Возле метро, на стенде, где раньше газеты клеили, теперь объявления висели. И поверх них — огромные красные буквы: «РАМА СВАМИ МАХАТМА КУКРЕДЖА».

- По-моему тут запятая пропущена. - говорю, - Только не пойму где. И «с вами» пишется раздельно. Грамотеи, то же мне!

- Да нет, девочка. Это имя такое. - засмеялся Жан, - Так что ошибки нет. Теперь к вам эти «кукреджи» толпой повалят. Всех мастей.

-А что им тут делать? - не поняла я.

- Ну как что? «Руководящая и направляющая» ваша того — слилась вместе с идеей построения нового общества. А взамен что? Ничего! - Жан несколько картинно развёл руками, - Вот какуреджи, или как их там, и предлагают себя в качестве руководящих, направляющих и прочих пастырей для заблудших овечек.

- И что? Вообще-то у нас церковь есть. Своя.

- Которую все советские годы гоняли. Много у неё последователей? Сколько там народу в церквях? Три старухи. Так что кукреджам здесь есть где разгуляться, поверь. И найдутся люди, которые пойдут за ними. Кто-то от недостатка ума, кто-то от безысходности. А кукреджам только этого и надо.

- Почему?

- Потому что они все жулики и проходимцы. Им нужны деньги и больше ничего. А на людей им наплевать. Вы тут жили, как вы говорите, за «железным занавесом», к вам эта зараза не проникала. Поэтому иммунитета у вас нет.

- В Париже они тоже есть? - я Жану тогда опять не поверила. И опять зря.

- Навалом, как говорится.

- И что — в Париже, хочешь сказать, дураки кончились, а у нас их половником черпай?

Жан вздохнул.

- Страна непуганых идиотов. - сказал он.

- Ты где бродишь? - спросила мама, - Твой Мэкки тебе весь телефон оборвал.

В этот момент телефон зазвонил опять.

- Это наверняка он опять. - сказала мама, - Так что бери трубку.

Это и вправду оказался Мэкки и жутко недовольный моим отсутствием.

- Где тебя черти носят? - вместо «здравствуйте» спросил он.

- Я с Жаном гуляла. А что?

- А, - Мэкки сразу сбавил тон, - тут вот какое дело, Графиня. Мне доброволец нужен.

- Ну разумеется - это я. А Верка? Или ты уже выбрал меня, а ей даже не предлагал?

Мэкки что-то невнятно хмыкнул в трубку и я поняла, что так оно и есть.

- Короче, Склифосовский, что за дело?

- Ну, в общем, Графинюшка, нужно съездить на Старожиловский конезавод за лошадкой.

- Класс! И что за лошадка? Откуда у нас деньги на новых лошадей? Тем более — со Старожиловского завода.

- Это одни мои знакомые лошадку прикупили. - пояснил Мэкки, - И попросили нас за ней съездить.

- А сами не могут? Или не царское это дело? И что за знакомые? Часом не Славкин ли шеф? Он, помнится, уже купил одну лошадку.

- Короче, Графиня! Ты едешь, или как?

- Ну разумеется, еду! Когда и во сколько?

- Завтра в шесть возле Публички. У вас там, на «Парке Победы».

И Мэкки отключился.

- Твою дивизию! - только и смогла сказать я в трубку, посылавшую короткие гудки.

Собиралась я до часу ночи и, разумеется, не выспалась. Утром, в половину шестого, я, поёживаясь от прохлады и зевая от недосыпа, уже стояла напротив метро «Парк Победы» в ожидании Мэкки. Подъехал он минута в минуту. В кабине «КАМАЗа», к которому была прицеплена наша дряхлая коневозка, обнаружился ещё и Жан. Он и сидел за рулём.

- Он в четыре утра пришёл и сказал, что с нами поедет. - сказал Мэкки.

Я была не против, лишь бы спать не мешали.

- Я подумал, что со мной вам будет лучше. - сказал Жан, трогая с места, - Меньше дров наломаете.

- А у тебя ещё и права категории «Е»? - спросила я, улезая в «люльку» - на спальное место позади сидений.

- У меня все категории, включая электротранспорт. - совершенно серьёзно ответил Жан, - В своё время пришлось. А Мэкки одному туго придётся иначе.

Когда я проснулась, мы уже выехали за пределы Ленобласти и катили теперь через Новгородчину в сторону Москвы. Нам предстояло проехать почти половину страны с севера на юг, до Орловской области. Машину вёл Жан, а Мэкки сидел рядом, воткнув в уши наушники моего плеера.

- Выспалась? - спросил он, вынимая наушник, - Теперь я посплю.

Мы поменялись местами.

- В Твери меня сменишь. - сказал Жан.

И в Твери, как только Мэкки сел за руль, мы тут же почувствовали разницу: Мэкки собрал все рытвины и колдобины. Такое впечатление, что он специально их искал на дороге.

Старожиловский конезавод был похож на заколдованный замок посреди густого леса. Конюшни из красного кирпича с башенками и фигурной кладкой. Нечто похожее я видела в Петергофе — тоже конюшни. Дворцовые.

С формальностями было покончено быстро, отъезд был назначен на завтра и мы отправились гулять по парку, плавно переходящему в лес. В какой-то момент я вдруг обнаружила, что я осталась одна — парни отстали, а я шла по тропинке, пока не выбралась на небольшую уютную полянку на задах одной из конюшен, села на землю и привалилась спиной к нагретой солнцем стене. Мне хотелось побыть одной.

Или на осенних полях,

Или на туманной реке

Всё равно я буду одна

Всё равно не буду ни с кем.

Буду я мотаться в седле,

Или буду плыть сквозь туман,

Всё равно я буду одна.

Всё равно не быть мне вдвоём

Не достанусь я никому

Оставайся на берегу!

Поглоти туман и развей

Окаянную душу твою!

… Жан... Да, пожалуй, причиной моего мрачного настроения был он. А стихи я пишу, только когда мне хреново. Точнее — не пишу даже. Они приходят сами. В прошлый раз, когда я узнала от Вовчика неприятную истину я тоже исписала половину тетради чем-то подобным.

… Может, для кого-то любовь и «райский сад», или как сейчас говорят, «бабочки в животе», но точно не для меня. Враньё всё это. Нет никаких бабочек. Ни в животе, ни в груди, нигде. Душу крутит, как фарш в мясорубке, это да. Потому что любовь — это ловчая яма с кольями посреди дремучего леса, где за каждым деревом по монстру. И болотные огни манят, вглубь затягивают.

И я, сорвавшись, полетела вниз

На колья острые на дне ловушки

Простите!

Поздно.

Толку ли теперь?!

Мне казнью то,

Что всем иным награда.

За что?

Не спрашивай.

Пощады не проси.

Судьбу прими без ропота и стона

На колья острые

Душа твоя отныне и вовек

Обречена.

Не спрашивай. Так надо.

… Дёргай от него пока при памяти, подруга. - сказал кто-то внутри меня настолько ясно и чётко, что я невольно заозиралась, думая, что этот кто-то стоит рядом. Это кто-то, трезвомыслящий и язвительный, с некоторых пор жил там, внутри меня, он вечно всё знал, все ответы на любые вопросы, сыпал колкостями и язвительными замечаниями и не упускал случая поиздеваться.

Опять ведь вляпаешься в какое-то дерьмо! - продолжал голос, - На что ты надеешься? Неужели прошлый случай тебя так ничему и не научил? Или ты думаешь, что этот Жан — и есть тот самый «единственный», который «принц на белом коне»? Знаешь, подруга, о «великой любви» хорошо мечтать лет в шестнадцать. А потом должны мозги включаться. Как там бабушка Вера говорит: «В двадцать лет ума нет — его и не будет!». А тебе сколько? Э? Пора уже и поумнеть. Пора.

- Вот она где! А мы её ищем везде!

Я подняла голову. Передо мной стояли Мэкки с Жаном.

- Ехать пора. - сказал Жан.

- Мы же решили завтра.

- Планы изменились. - ответил Мэкки. Что за планы он так и не сказал. Ну надо, так надо.

Возле конюшни уже стояла наша коневозка, Мэкки ушёл куда-то, а Жан остался.

- Что-то случилось? - спросил он.

- Ничего.

- Тогда почему лицо такое?

- Обыкновенное лицо.

- Нет. Я же вижу, что что-то случилось. Обидел кто-то?

- Нет.

- Тогда в чём дело?

Я упёрлась, но он не отставал. И я ответила:

- Мы не должны встречаться.

Иснова почувствовала кожей его замешательство.

- Ты меня просто используешь, как Вовка использовал. - продолжала я, - Я была ему нужна только тогда, когда ему что-то было надо, а потом он просто выбрасывал меня, как вещь. Тебе нужно найти эту грёбанную статуэтку, а я, оказывается, могу чувствовать эти вещи. Поэтому я нужна тебе! Пока что нужна. А чтоб я не сорвалась с крючка — ты вешаешь мне лапшу на уши про любовь и всё такое. А когда мы её найдём — ты просто отправишь меня в даль светлую, как уже было. Поэтому лучше оставь меня в покое! Мне надоело, что меня постоянно используют, надоели постоянные обломы!

Жан слушал не перебивая. Собственно, я ему уже это говорила один раз. Тогда, видимо, мои слова на него действия не возымели. Я хотела сказать ещё, что если ему так нужны мои услуги — то пускай оплачивает, тем более, что у нас сейчас всё по принципу «купи-продай», но не стала. Тут Мэкки как раз пришёл и мы поехали. Жан опять сел за руль.

Хожу-брожу я по разрухе.

Разрухе той, что в голове.

Нужна ль проруха на старуху,

Ту, что поверила молве?

Кого ждала? Чего искала

Ты утешенья, иль суда?

И что нашла, что потеряла,

Нет ни ответа, ни следа.

Хожу-брожу бездомной псиной

Не верь, не бойся, не проси

И на прощенье не надейся

И утешенья не ищи...

* * *

«Камаз» съехал к обочине и остановился.

- В чём дело?

- Вода закипела. - ответил Жан, взял валявшееся за сиденьем мятое ведро и вылез из кабины. В наползающих сиреневатых сумерках я видела, как он удаляется с ведром в сторону ближайшей лужи, оставшейся после недавней грозы. Эта гроза нагоняла нас по пути несколько раз. Мы вырывались из неё и неслись дальше. Несколько раз молнии били прямо перед кабиной. Испугаться я не успевала. Жан и бровью не вёл.

Вскоре он вернулся, залил воду, закинул ведро на место, залез в кабину и мы тронулись. За всё время нашего обратного пути, после того разговора на конезаводе, он не сказал и пары слов. Просто молча смотрел на дорогу. И машину вёл всё время он, хотя Мэкки несколько раз предлагал его сменить. Но Жан решительно отправил его на спальное место. Я сидела на сидении рядом, смотрела на дорогу и старалась ни о чём не думать. Потом стало совсем темно, Жан включил дальний свет, меня сморило и я уснула.

… Мы свернули с улицы маршала Говорова в неприметный грязноватый переулок, носивший название Химического . Какого чёрта Жану понадобилось на этих задворках? А впрочем — он меня всё больше по задворкам и таскает.

- И куда мы на этот раз гуляем? - спросила я.

- В музей.

- Что-то не припоминаю я в этих местах музеев. - ответила я.

Ответ Жана прозвучал совершенно серьёзно:

- В Музей Города.

- А ты уверен, что это здесь?

- Это другой музей. - ответил Жан и добавил:- У нас мало времени.

Вечерело. Переулок был совершенно безлюдный и место было каким-то незнакомым, странным и стрёмным. Что-то неуловимо менялось в воздухе как и тогда, когда мы с Мэкки ездили в центр в Белую Ночь. Пора белых ночей, однако же, ещё не отошла.

- Ну вот мы и пришли. - сказал Жан.

Мы стояли перед грязноватым неприметным ангаром из рифлёного железа, единственной «музейной» деталью коего была массивная резная дверь из морёного дуба с львиной мордой с большим медным кольцом в зубах вместо ручки. Жан взялся за кольцо и потянул на себя дверь, открывшуюся неожиданно легко и пропустил меня вперёд.

Мы оказались в тёмном, жутко захламленном помещении, где вдоль стен грудилась какая-то рухлядь, непонятные механизмы, остовы каких-то приборов и ещё чёрт знает что. Под ногами хрустело битое стекло.

- Впечатляет. - сказала я, вкладывая в голос весь сарказм, на который была способна.

- Каждый видит то, что хочет видеть. - ответил за спиной Жан, - Можешь не только смотреть, но и видеть? Тогда пошли.

Мы побрели вперёд, перешагивая через кучи хлама. Каким-то образом в этих потёмках можно было видеть. И вокруг что-то неуловимо изменилось: стены ушли куда-то в стороны, потолок стал выше, пространство расширилось и я вдруг очутилась посреди улицы.

Ночь. Туман, глухая осенняя тьма, без звёзд, без луны, вообще без ничего. Только темнота и туман. И мелкий такой, противный, типично осенний моросящий дождь, да ещё время от времени порывами налетает резкий ветер, который туман не рассеивает, а только сгущает. А потом я замечаю, что где-то в отдалении, в стороне, сквозь туман и дождь смутно пробивается свет фонаря. Ия иду туда, на этот свет и вскоре оказываюсь в узком круге света, за пределами которого тьма кажется ещё чернее и страшнее. Налетевший порыв ветра вдруг швыряет в меня горсть сухих листьев откуда-то, прямо в лицо. Они кружат вокруг меня и я вдруг вижу, что это не листья, а лица. Лица, лица, лица... они носятся передо мной, гримасничают, показывают языки, или просто смотрят... И меня вдруг охватывает какой-то леденящий ужас от всего этого...

Машину тряхнуло и я проснулась окончательно. За рулём сидел Мэкки, а мы опять съезжали к обочине.

- А где Жан?

- К лошади ушёл. Дрыхнет в коневозке. - ответил Мэкки, глуша двигатель, Слушай, что ты ему наговорила такого, что он как в воду опущенный?

- Ничего.

Мэкки достал трубку и кисет и принялся набивать её табаком. Курил он исключительно трубку, сигареты не признавал. Я смотрела вперёд, на дорогу, которую выхватывал из темноты дальний свет. Мэкки раскурил трубку и переключил свет на ближний. Из-за туч выглянула сонная луна, осветила кромку леса впереди, дорогу, какую-то деревню чуть в стороне от дороги.

- Не хочешь говорить — не надо. - примирительно ответил Мэкки выдувая клубочек ароматного дыма.

- А чего тогда спрашиваешь?

- Просто Жан для меня больше, чем друг. А тут он как будто в воду опущенный. И не говорит ничего.

Разговаривать с Мэкки мне не хотелось. Я просто подумала, что ему бесполезно что-то объяснять. Упёрся со своим Жаном, какой он раззамечательный, ну и пусть его. И я просто пялилась в ночь сквозь лобовое стекло, на пятно ближнего света, выхватывающего из темноты серую ленту дороги, на бегущую за нами Луну, то и дело ныряющую в облака и постепенно мне начало казаться, что колёса у машины крутятся в разные стороны, а сама она летит по воздуху и дверей у кабины нет и я вот-вот оттуда вывалюсь и чтобы не упасть я пытаюсь за что-то ухватиться и вдруг оказалось, что я не в кабине, а в кузове, машина летит на полном ходу и борта у кузова откинуты и я сижу на корточках, а вокруг ночь и степь, а за машиной катится, не отставая, но и не приближаясь, детская игрушка-каталка, из тех, что детишки возят на длинной такой ручке перед собой. И я вдруг понимаю, что эта игрушка-каталка и есть самое ужасное, что только может быть со мной... Вообще в этом мире может быть... И что если она вдруг догонит...

- Дед Мороз! Дед Мороз Красный Нос едет! - слышу вдруг я чей-то панический крик я поворачиваюсь и вижу рядом с собой в кузове женщину. Откуда она взялась — не знаю. Только что её тут не было. Крашеная блондинка лет тридцати пяти в яркой цветной косынке, завязанной на затылке и в больших очках в чёрной толстой оправе по моде 70-х годов. Это «тётя Валя» - какая-то давняя мамина подруга, наверное из тех времён, когда мы жили в Киеве, или в Оренбурге... И мне снова было четыре, или пять лет... И мы едем куда-то на машине... Кажется, всё-таки это Оренбург, хотя в Оренбурге я была старше... Но во сне всё по-другому... Да, страх перед дедом Морозом у меня был именно тогда — лет в пять. Потом прошёл. Хотя Новый год я любила всегда. И наяву Деда Мороза не боялась. А вот кошмары с его участием меня мучали лет до семи.

Проснулась я в холодном поту. Как-то многовато — два кошмара за одну ночь... Было уже совсем светло и мы опять стояли. За рулём никого не было, на спальном месте тоже. Туман за окнами кабины рассеивался, открывая опушку леса и одинокий стожок. Из тумана в нашу сторону выехал всадник верхом на вороном коне и я узнала Жана. Он подъехал к кабине и я открыла дверцу.

- Что опять случилось? - спросила я, - Опять вода закипела?

- Нет, Графинюшка, горючка закончилась. - ответил вместо него Мэкки, появляясь откуда-то и залезая в кабину.

- Там деревня впереди. - сказал Жан, подъезжая к нам, - Пару километров не дотянули. Можно будет горючего попросить. Но для начала предлагаю позавтракать.

Позавтракали остатками наших припасов, захваченных из дома. После завтрака Жан достал из бардачка Атлас автомобильных дорог СССР, полистал его и углубился в изучение какой-то страницы. Мэкки заглядывал ему через плечо.

- Карта не подробная. - сказал Мэкки, - Но другой нет.

За деревьями послышалось тарахтение мотора и вскоре на дороге показалась сенокосилка. Жан махнул ей рукой и они с Мэкки пошли разговаривать. Я почему-то подумала, что помощи от этого сенокосильщика нам ждать не стоит. Так оно и вышло.Поговорив немного, Жан опять прыгнул верхом без седла на Титаника, так звали коня, которого мы везли и, захватив с собой запасную канистру, сделанную из обрезка автомобильной камеры, куда-то уехал. Не было его довольно долго, но вернулся он не с пустыми руками. Рассказал, что впереди, за перелеском, оказалось поле, которое как раз убирали и к механизаторам приехал заправщик. Мужики оказались хорошие, согласились налить пару вёдер — дотянуть до заправки, которая тоже тут недалеко.

На заправке Жан взял талоны на топливо и ушёл к окошку кассы, а мы с Мэкки вышли размять ноги.

- Жана не отшивай. - сказал он, - Я не знаю, что ты там ему наговорила, он молчит, как рыба об лёд...

- А почему тебя не волнует то, что я думаю? Почему ты, хоть и называешь меня своим другом, обо мне совершенно не думаешь? Тебя больше Жан волнует! При этом я просто обязана делать то, что мне скажут! Сказали в помойке лазать — лазай! Сказали что-то там ещё сделать — пойди и сделай! А то, что этот твой Жан меня может просто использовать, а потом, когда я перестану быть нужна, — пошлёт куда подальше — ты об этом не думаешь? А ты уверен, что ты его хорошо знаешь? Ты уверен, что всё, что он рассказывает — правда? Ты сам говорил, что из него слова лишнего не вытянешь. Я тоже это заметила. Я почти месяц таскаюсь с ним по всему городу, преимущественно по всяким задворкам, где он то в помойках ковыряется, то по барахолкам типа Сенной и Уделки лазает, то ещё что-то в том же духе. А я за ним как дурочка. Бесплатное приложение. И попутно мне пытаются лапшу на уши вешать. Как будто это для девчонок, вроде меня, лучшее украшение. Ага! Знаешь, Вовка тоже мне там лапшу кидал. А потом сказал, что я ему нужна была просто чтобы погулять и развлечься. Все вы, мужики, одинаковые.

Мэкки выслушал мой темпераментный монолог молча. Потом так же молча повернулся и пошёл к машине. Надо же — обиделся! Друг называется! Я плюнула и тоже пошла к машине. Как бы там ни было, а терпеть нам друг друга надо было до самого города. Но в кабину не полезла, а ушла в коневозку. Там было место — Жан уголок выгородил. Я села накопну скошенной травы, которую мы прихватили на конезаводе, и привалилась к стенке. Пускай они там сами как хочут — как моя бабушка Вера говорит.

Стояли мы довольно долго, потом в коневозку заглянул Жан.

- Иди в кабину. - сказал он, - Я тут побуду.

- Мне и тут неплохо.

Он ничего не ответил и ушёл. Вскоре мы тронулись. Я вытянулась на зелёнке, пристроила под голову жанову куртку и задремала. Титаник умиротворённо хрумкал травой.

… Я опять оказалась на той же самой ночной осенней улице, среди дождя, в кругу зыбкого фонарного света. Но теперь передо мной была стена и в ней неприметная маленькая дверь. Я толкнула её и очутилась в светлой тёплой комнате, освещённой пламенем множества свечей и горящего камина. Возле камина на шкуре какого-то животного сидел Жан.

- Входи. - сказал он улыбаясь.

- Ах вот ты где!

Но сердиться я не могла и просто захлопнула дверь, оставив снаружи ветер и дождливую осеннюю ночь. Подошла и с удовольствием уселась у огня на мягкий мех. Не люблю каминов, но сейчас мне это даже нравилось.

- Не против будешь, если я спою? - спросил Жан, доставая откуда-то из-за спины лютню.

Я не возражала. Он заиграл и запел приятным, чуть с хрипотцой голосом. Язык был незнакомым, а сама песня показалась мне печальной.

- Это я сам сочинил. - сказал он, закончив петь.

- А откуда лютня? - спросила я.

- Это моего отца. Я её здесь храню. Он был менестрелем.

- А что это за место?

- Я же говорил, что это музей. Здесь каждый видит то, что видит. Вот ты, например, где была и что видела?

Я честно поведала про осеннюю ночь.

- А я был в другом месте. Рядом, но в другом. Там, где прошло моё детство и где я был счастлив. Когда-нибудь я тебя туда отведу. Там... там до сих пор все живы.

Повисла пауза, Жан машинально тронул струны своей лютни.

- Ладно. Нам пора. Пошли. - сказал он поднимаясь и откладывая лютню.

Я встала. Камин почти догорел, только угли ещё краснели и пламя время от времени перебегало по ним.

- Я провожу тебя до метро. - сказал Жан.

- Это до «Кировского завода» что ли?

- Нет. До «Техноложки». Из Музея нельзя выйти там же, где вошли.

Мы вышли и действительно оказались на одной из Красноармейских улиц. Я оглянулась и увидела обычную парадную обычного жилого дома.

Я проснулась опять от того, что машина остановилась. В коневозку заглянул Мэкки.

- Купаться будешь? - спросил он.

- Спрашиваешь!

Хорошо, что я купальник захватила. Он вышел, а я быстренько переоделась, отвязала Титаника и мы вывели его наружу. Камаз стоял на самом берегу какой-то речки на краю небольшой деревушки. Я вскочила на коня верхом и не долго думая направила его в воду.

- Эй! Графиня! А мы?!

Парни устремились за мной. Вдвоём они стащили меня с коня и принялись брызгаться. Почти час мы плескались в тёплой прозрачной воде. Выкупали коня и сами наплавались до головокружения. Я выбралась на берег и растянулась на разогретой земле. Голова кружилась и казалось, что земля тоже кружится, как гигантская карусель. Титаник, позвякивая колечками недоуздка, щипал травку неподалёку. Холодные капли, вдруг закапавшие на лицо и грудь, вывели меня из блаженного транса. Надо мной склонился Жан с букетом водяных лилий.

- Это тебе.

- Ну и зачем ты их сорвал? - спросила я, - Росли бы себе и росли. А до конца поездки они завянут и их придётся выбросить. И вообще — дарить срезанные и сорванные цветы — это всё равно, что дарить трупы. Я уже это говорила, кажется. Как и то, что я не люблю цветов.

Жан опять ничего не сказал, только в лице его что-то опять дрогнуло, как в тот раз, на конезаводе.

А действительно? Какой-такой прок в том, чтобы дарить вещь, которую потом всё равно надо выбрасывать? Цветы, например? Я вспомнила шикарный букет роз, притащенный кем-то на конюшню. В голову закралось подозрение, что это тоже Жан постарался. Да, они стояли почти месяц, потому что я им и воду меняла, и аспирин в воду кидала, и вообще на ночь убирала в холодильник. Но только всё равно пришлось выбросить. Нет, подарок должен быть практичным. Наверное, все мои парни это чувствовали и цветов мне не дарили. Домовой вот, например, подарил в десятом классе брелок для ключей и книжку «Самоучитель игры на гитаре». Брелок у меня до сих пор, а вот на гитаре я так и не научилась играть. Ярик однажды подарил карманный календарик. И открытку на 8 Марта. Один парень — десантник, бывший «афганец», как-то десантный нож подарил. Вот это вещь! А Мэкки тоже дарил то трензель, то погонялку для лошади. Вовка только ничего не дарил. Он вообще только клянчил. И знакомство наше на втором курсе началось с того, что он попросил меня помочь достать импортный дезодорант для своей сестры в деревне.

- Графиня! - окликнул меня Мэкки. Оказывается, он уже успел отвести коня на место и залез в кабину. Я повернулась идти и увидела, что принесённый Жаном букет валяется на земле. Повинуясь какому-то чувству я его подняла. Взяла в кабине ведро, зачерпнула воды в реке и поставила туда цветы. Жан ушёл в коневозку, а я опять полезла в кабину. Мэкки пристроил ведро за сидением и включил двигатель. Он сидел в одних плавках — было жарко и душно, открытые окна не давали прохлады — наверное, опять гроза будет. Я тоже сидела в одном купальнике. Вёл Мэкки на этот раз очень аккуратно, почти не тряс, молча смотрел на дорогу, стрелка спидометра плотно лежала на отметке 90.

- Эх, Графиня. - только один раз и сказал он. В кабине воцарилось молчание. А Жан всю оставшуюся часть пути так и просидел в коневозке.

* * *

«... Город стоит на болотах. Возраст этих хлябей — не менее 350 млн лет. Геологически — это граница силура и девона. Страшно даже представить — что там таится, в глубинах. Собственно — вся дельта Невы — это одно сплошное болото и строить на нём город было чистейшим безумием. Зачем Петру понадобился город в этих местах?! Болота абсолютно непригодны для жизни людей, а наши, ленинградские болота, к тому же расположены в зонах геологических разломов, что делает их вдвойне непригодными для проживания. В глубинах болот накапливаются ядовитые газы, образующиеся в результате гниения всевозможных погибших организмов, которые время от времени поднимаются на поверхность. Самые опасные — сероводород и фтористый водород. Именно этот последний вспыхивая в воздухе рождает так называемые «болотные огни»...»

Ну, тут у нас не болото, а жерло палеовулкана, если верить этому Малиновскому. И все эти растекания мыслью по древу так и не объясняют нам произошедшего с квартирой. А главное — куда подевались люди?

* * *

Первое, что я увидела, придя на конюшню, был «Зодиак, вид сзади». И поначалу я даже не поняла, в чём дело, но что-то явно было не так. Подошла ближе и пригляделась. Хвост жеребца, обычно ниспадавший почти до земли, теперь превратился в некий обгрызенный веник, обсмоктанный и обчекрыженный вкривь и вкось, и едва достающий до скакательных суставов. Грива тоже была обстрижена, вернее сказать — обгрызена и торчала какой-то неровной щёткой. Я побежала к деннику Таськи — та же картина. Хвост и грива обчекрыжены почти на нет.

- ЛАНКА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Молчание. Только лошади вскинулись в денниках испуганно.

- ЛАНКА, МАТЬ ТВОЮ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

На мой вопль из тренерской вышла Верка.

- Ты чего разоряешься? Нет её. - сказала она.

- Ты видела, что она натворила?

Верка подошла ближе, посмотрела, фыркнула.

- Парикмахерша от слова «хер». Пусть только появится! Руки пообрываю! И под ноль обстригу!

Сказать, что я разозлилась — это ничего не сказать. Ланка давно порывалась подстричь Зодиака, но я не давала. Потому как считала, что естественная красота — это подлинная красота, а все эти ухищрения со стрижками и прочим «грумингом» - это уродство. А теперь, пока я была в отъезде, она этим воспользовалась. Парикмахерша хренова.

- А ты-то куда глядела?! - спросила я Верку.

- Так меня не было вчера. Тут парни дежурили.

- Что за шум, а драки нету? - в конюшне появился Мэкки. Увидел Зодиака, хотел было засмеяться, но посмотрел на мою хмурую и перекошенную рожу и передумал.

- Думаю, теперь она прятаться от твоего гнева будет не меньше недели. - сказал Мэкки.

- Пусть только появится. Я её саму под Котовского оболваню.

Тут прокат пришёл и ушла я вести смену в отвратительном настроении. Прокат тоже оказался дебильный — бестолочи все, только рты лошадям рвут. Как будто не поводом работают, а канат перетягивают. Руки бы пообрывать им всем. Эти ушли — другие пришли. Отвела и у этих. Катерина приехала.

- Ты говорила, что хочешь каскадёром стать. - сказала она мне, - У меня знакомые есть в группе каскадёров при Ленфильме. Они тебя готовы посмотреть хоть завтра.

Каскадёром я действительно хотела стать, но не то, чтобы сильно. Но в тот момент у меня вдруг возникло такое чувство, что Кате не терпелось от меня избавиться. Я уже говорила, что отношения в нашей компании вечно балансировали на грани худого мира и доброй ссоры. Я еле сдержалась, чтобы на Катю не сорваться, потому как срываться-то было не за что — она наоборот — решила мне доброе дело сделать.

И тут, как в кино, в конюшню с невиннейшим видом входит Ланка. Я на неё как коршун метнулась. Она всё поняла и попыталась было удрать, но поздно. Я схватила её за косу и поволокла сначала в денник Зодиака, а потом к Таське. Созналась под давлением улик.

- Я тебя сейчас саму обчекрыжу под Котовского!!!! - взревела я.

От немедленной расправы горе-парикмахершу спасло появление Вовкиной жены. А ей-то что здесь надо? Опять супруга найти просить будет? Почему, собственно, я должна латать их брак? Я не просила Вовку на ней жениться, я не просила её изменять мужу с этим Глазом, да ещё и шпионить за нами. Ну так и есть. Вовка опять переехал с их съёмной квартиры в общагу и всерьёз собрался разводиться. Если честно, то меня их «высокие отношения» откровенно изумляли: Вовка — обычный альфонс, но при этом жена в него вцепилась, из грязи вытащила, отмыла-отчистила, одновременно, правда, совершенно спокойно хороводилась ещё и с этим Глазом. Интересно, а его она тоже обхаживала? Вовке-то накупила шмотья всякого целый воз — и куртка кожаная, и джинсы, и костюм спортивный — и всё недешёвое, всё из «комков». Глаза тоже одевала? Откуда у неё деньги — не знаю. Дело не моё. Может, она их лопатой гребёт в отличие от нас всех.

- Ну и чего тебе надобно? - спросила я.

- Я беременна. - коровьим голосом сообщила эта мадам.

- Что? - не поняла было я и тут до меня дошло, - А я тут причём?!

А ситуация и впрямь была... Но я действительно не понимала, чего от меня хотят? Чтобы я взяла на себя ответственность за них всех, так выходит?! А оно мне надо?! И с какого это, что называется, перепугу?!

- И что ты от меня хочешь? - спросила я её. Но она, похоже, сама не знала. Потому как ребёнка, скорее всего, не признает никто из них: ни Глаз, ни Вовка и оба будут кивать друг на друга. Значит — я ещё и принять решение за неё должна — аборт ей делать, или рожать? А почему я?

Разговор так ничем и не закончился. Кстати, я так и не узнала, как её звали. Просто она была «Вовкина жена» и всё. Без имени собственного. Но таскаться на конюшню она повадилась каждый день. Если на конюшне оказывался Вовка, то она его демонстративно не замечала, как и он её. Выглядело это со стороны довольно смешно и жалко. Если я дежурила, вела смену, или сама ездила, она терпеливо меня дожидалась и сопровождала то на трамвай, то на электричку. Что греха таить — меня несколько раз так и подмывало рвануть с места и попросту удрать от неё, но я каждый раз сдерживалась изо всех сил. Во-первых: это вряд ли бы помогло, а во-вторых: ну несолидно это как-то. Как дитё малое, ей-богу. Часто она просто ныла и жаловалась на жизнь, какая она несчастная, а жизнь плохая, рассказывала что-то из биографии с целью разжалобить. Я слушала в четверть уха. И каждый раз она причитала: «Что делать? Что делать?».

- Снять штаны и бегать. - отвечала я.

Она обижалась, но каждый раз всё повторялось вновь. Мне это надоело, но что придумать, чтобы это безобразие прекратить, я не знала.

Зато Мэкки веселился во всю и каждый раз, когда эта мадам и её обманутый супруг появлялись на конюшне, принимался изощряться в острословии. Я вот не могла взять в толк — его-то какое дело? Ему-то что до всего этого? Но зато именно тогда для меня раз и навсегда развеялся миф о так называемой мужской солидарности. Во всяком случае в том, что касается отношений полов. Никто из них никогда не упустит случая залезть в чужой сад, так сказать. И от души посмеяться над обманутым. Даже если в оный сад залез и не ты.

-А что у тебя с Жаном? - спросила Верка.

- Ничего. - честно ответила я.

- Действительно ничего?

- Действительно.

- А с Владимиром?

- Фууу... Я его давно в архив списала. А тебе что за дело до всего этого? Неужели глаз на кого-то положила? На кого? А как же Мэкки с Михматом? Кстати — я не спрашиваю — что у тебя с ними.

- Вы с ним ходили тогда в золотые погреба?

- Ходили. Ну погреба. Ну золотые. И что?

- Он тебе всё равно не нужен. - сказала она.

- Кто? Жан? А ты на него глаз положила?

Верка не удостоила вопрос ответа, а я вдруг явственно услышала в своей голове: «Ты сделала его несчастным и он погиб!».

Разговор наш состоялся дня через два после нашего возвращения из поездки на Старожиловский конезавод. То, что Мэкки позвал меня, а не Верку, задело её довольно сильно. И она уже третий день искала, как бы к нам прицепиться. В первый же день, едва мы приехали, она тут же наорала на Мэкки за что-то. Теперь вот решила прикопаться ко мне. А мне было, честно говоря, не до неё. У меня голова была занята другим. И придя домой я раскопала тетрадь Моргенштерна. Точнее — тетрадей было несколько. Я вытянула наугад одну: толстую в каком-то мраморно-сером переплёте с разводами. Пожелтевшие страницы были аккуратно исписаны каллиграфическим почерком с «ятями» и твёрдыми знаками на концах слов.

«... Довольно отвратительная картина. Трое молодых подонков глумятся над старым человеком. И один из этих троих — я. В какой-то момент до меня доходит вся низость совершаемого нами. А ведь ещё год назад подобное было неслыханно! Но — с февраля с.г. вся жизнь наша вдруг перевернулась с ног на голову! Сначала — отречение Государя, а теперь ещё и этот переворот! Большевики объявили новую жизнь. Кто они такие? Ещё весной о них не было ничего слышно. Поговаривают, что их вожак — Ленин — агент германской разведки и в Россию прибыл в вагоне с немецким золотом, которое ему дали на революцию...

… потом последовал разрыв с парой моих новоявленных дружков. Итог — пара выбитых зубов, сотрясение мозга и множественные ушибы. Но это не важно. Гораздо сильнее — чувство неизгладимой вины и стыда...

… Я снова встретил того человека. Это некий князь С***, генерал, некогда командовал Б***ким полком. Ныне ему нужна помощь — новые власти не дали ему продовольственного пайка, как «представителю эксплуататорского класса» и он сильно нуждается. Я с радостью помог ему — у меня есть возможность достать продукты, наша семья не голодает. Он был рад принять мою помощь и готов отблагодарить меня чем угодно и всё мне простил, но чувство вины меня не отпускает...»

Далее несколько страниц были вырваны.

* * *

Жан вышел из трамвая, перешёл улицу и направился к входу на Волково кладбище. Там, возле церкви святого Иова, его уже ждал Михмат. Почему они выбрали для своих конспиративных встреч именно это место — не знаю. Но встречались они всегда здесь — на «Волкуше», как называли это кладбище в народе. Они снова прошли по запущенной аллее вглубь погоста.

- Стрелка твоего мы задержали. - говорил Михмат, - Да только его порезали в камере.

- Я почему-то не сомневался, что так и будет. - ответил Жан, -Плащ не любит, когда кто-то из его «шестёрок» рот открывает.

- Есть ещё одна проблема. Мэкки попытался этого Плаща на поединок вызвать.

Графиня утверждает, что Плащ сам на него напал, но ты понимаешь, что...

Жан усмехнулся, достал из кармана джинсов пачку сигарет «Мальборо» и закурил, протянул пачку Михмату. Тот кивком поблагодарил, вытащил сигарету. Жан протянул зажигалку.

- Проблема даже не столько в этом. - сказал Михмат, выдыхая дым, - Факты я могу выстроить именно так, что Плащ как раз и будет виновен. Но во время их драки Плащ кое-что выронил. А именно — мешочек с необработанными алмазами. Алмазы, нам удалось это выяснить, в прошлом году были похищены с одного из приисков в Якутии. А вот как они попали к Плащу — этого нам узнать не удалось. Кто и когда ему камешки перекинул. Так что Полосатого могли зарезать ещё и из-за этого. Из-за камешков.

- Думаешь, он был одним из звеньев? - спросил Жан, стряхивая пепел на землю.

- Предполагаю.

- И хочешь спросить, знаю ли я про эту его деятельность? - уточнил Жан, - Нет, не знаю. Я абсолютно не в курсе его деятельности тут, в стране. И я сейчас буквально блуждаю в потёмках с завязанными глазами. Кое-какие связи и контакты мне удалось отследить. Но это всё какие-то случайные люди. Вернее, мне казалось, что они случайные, пока я не выяснил одну деталь. Они все жили в одной квартире, по одному и тому же адресу, но в разное время.

И Жан назвал адрес исчезнувшей квартиры.

… Значит, Гамарины погибли, Усланов и Чурилин с сожительницей тоже мертвы. Остаётся Власова. Но жива она только потому что пока её никто не спрашивал про квартиру! Пока человек молчит — с ним ничего не случается, но стоит ему открыть рот... - осенило Михмата.

Но Власова может и не знать ничего. А может и знать. Она — последняя ниточка, последняя зацепка. Надо бы поговорить с ней и не только по поводу того письма. Письмо — шут с ним! Это может быть её частная жизнь. А вот квартира, в которой она была прописана. А, кстати, почему она в ней не жила? Ну, то, что переехала к мужу, ну хорошо — к сожителю. А до знакомства с ним? Но все разговоры о квартире велись без свидетелей... Хотя — Гамарина звонила с почты. Там её могли услышать. Когда мы разговаривали с Услановым на улице рядом никого не было. Как и с Чурилиным. Но как будто кому-то (кому???) моментально становится известно о том, что у людей что-то пытались узнать о квартире. И их заставляли замолчать. Теперь ясно, кто именно. Но это ещё нужно доказать.

Власова.

Остаётся только одно — съездить ещё раз на Гражданский проспект. И Сисявый. А при чём тут Сисявый?

* * *

На четвёртом курсе я женился. Я всё ещё жил в нашей большой квартире на Староневском. Если бы родители были живы, они ни за что не позволили мне жениться на Оле. Она была мне «не пара» - хоть и не из деревни, коренная ленинградка, но «не нашего круга», как говорил отец: жила где-то в коммуналке, отец от них ушёл, мать одна тянула семью, но люди они были хорошие. Я до сих пор не знаю, любила она меня, или просто от безысходности — её парень бросил, мой хороший приятель, кстати и изначально они пожениться хотели, но его родители вмешались и всё сорвалось. Но ей завидовали все девчонки на курсе — большинство из них были приезжие и для них подцепить ленинградца было самой главной целью, для чего они ехали сюда поступать из своей мухосрании. А я был завидный жених: с квартирой и при «капусте». Жить стали, конечно, у меня. Нет, Оля была неплохим человеком и относилась ко мне хорошо. Не скандальная, хозяйственная. А я старался как мог её обеспечить. Поскольку я продолжал работать с Джоном и Кокой на Галёре, то деньги у меня теперь были всегда и возможность купить Оле хорошие вещи тоже. Так что ей со мной повезло.

Да и дети у нас быстро появились. Близнецы. Ей пришлось взять академку, чтобы с детьми сидеть, а я продолжил учиться. Надо было готовиться к диплому. Примерно в это же время на нашу с Джоном и Кокой компанию вышел один мэн из нашего Торгпредства во Франции. И предложил сотрудничать. Он поставлял нам шмотки, диски, парфюмерию с косметикой, а мы должны были ему антиквариат перекидывать. Канал для ввоза и вывоза товара у него был налажен через диппочту. Причём платил он нам хорошо. Обычно в таких случаях на проценте люди сидят, так вот у этого был самый высокий процент.

Кока с Джоном к тому времени уже закончили институт, но как-то сумели остаться в городе — или на лапу дали, или сумели взять свободный диплом. Я не интересовался. Я вообще в то время занят был только семьёй.

Часть 1. Глава 3

После возвращения со Старожиловского конезавода Мэкки вдруг стал чуть ли не каждый день пропадать где-то с Веркой. Иногда он появлялся на конюшне, когда была его очередь смену вести, а иногда и нет. Звонил накануне вечером, а то и в тот же день с утра — отведи за меня смену, будь другом. И всё. И я заметила, точнее даже — почувствовала, что они с Веркой стали как-то отдаляться от нас. Я это заметила, потому что всегда была для него боевой подругой, а теперь отношение ко мне переменилось. Хуже не стало, нет, просто другое. Какое-то более отстранённое, что ли. Когда я это заметила? Ну... не знаю. Наверное после покушения на Жана, когда менты у него при обыске нашли любовное послание ко мне. Мэкки тогда поклялся отомстить Плащу, пропадал в каком-то тире, но в итоге сам чуть не погиб.

Зато Жан из конюшни теперь почти не вылезал. И каждый день провожал меня до дома, но в гости не заходил. Мы обычно почти не разговаривали всю дорогу от конюшни до моего дома, хорошо, если парой фраз перекидывались. Конечно, ситуация странноватая складывалась: мужик ходит за мной тенью без каких-либо поползновений. Телохранитель, блин.

В один такой ничем не примечательный день вдруг позвонил Мэкки и попросил опять отвести за него смену. Но на сей раз вдруг снизошёл до объяснения причины: брат влетел в аварию. И на сей раз «уйти от лобовухи» не удалось. Машина в хлам, а сам он в больнице, в критическом состоянии. Вся многочисленная родня, забыв на время споры и взаимные проклятия, сейчас летит туда.

- А где он? - машинально спросила я.

- На Костюшко. Я уже там. - ответил Мэкки и отключился.

Как звали брата Мэкки я не помню — не то Максим, не то Илья... Наверное, всё-таки, Максим. И разница у них была какая-то приличная — то ли десять лет, то ли больше. Во время одной из семейных сцен матушка Мэкки как-то в сердцах сказала ему, что его, Мэкки, младшего, родили для того, чтобы квартиру получить. Они жили в коммуналке где-то недалеко от Невского. Причём хотели девочку, чтобы дали «трёшку», а родился он. И пришлось тогда срочно выписывать из деревни бабушку, которую они с братом всю жизнь ненавидели и боялись. Иначе квартиру давали только двухкомнатную.

Я тогда, помню неделю ходила в каком-то обалдении: как такое вообще может быть?! Родить ребёнка только для того, чтобы квартиру получить! А потом что? Но семейка у него, да и вся остальная родня, вообще были люди весьма своеобразные. И взгляды на жизнь у них тоже были весьма специфические. Из всей их кодлы только Мэкки и был более-менее нормальный и вменяемый. Старшему брату, который сейчас в больнице, например, в своё время не позволили жениться на девушке, которую он любил и которая ждала от него ребёнка. Дескать «не пара». И ладно бы приезжая какая-нибудь была, говорил Мэкки, нет же — коренная ленинградка, из вполне себе приличной семьи. Девушке брата вручили пятьсот рублей и запретили даже думать про Максима. А в жёны ему была навязана дочка каких-то общих знакомых: не то друзей родственников, не то родственников друзей. Как выразился про неё Мэкки: «мозгов как у инфузории и страшна, как атомная война». Но, оказывается, матушка её предназначила в жёны старшему сыну ещё чуть ли не с пелёнок.

Не сумев отстоять своё счастье и право самому строить свою жизнь, братец Мэкки активно ударился в саморазрушение: пьянки, гонки по «проспекту Ветеринаров», где его знали уже все водители, и тому подобное. Так что рано или поздно всё это должно было произойти. При этом с женой ухитрился-таки прижить двоих детей. Хотя Мэкки как-то проговорился, что один из них точно не от брата. Разводиться им не разрешали так что жёнушка, быстро поняв, что любви в семье она не получит, принялась тоже искать её на стороне.

Мэкки позвонил утром. Брат умер ночью, не приходя в сознание. Ну и поведал мне всю эту историю. И попросил помочь с похоронами. Приготовить еду на поминки, на стол накрыть. Я удивилась, но согласилась. Я отнюдь не была вхожа в его дом, да и маменька его меня не жаловала, как я уже говорила. Там вообще ни с кем не знались, кроме «своих». А с Мэкки мы общались исключительно на конюшне.

Жан, узнав о случившемся, тоже изъявил желание помочь.

- Ты для меня сделал гораздо больше. - сказал он Мэкки.

Родня у Мэкки действительно оказалась довольно многочисленная: приехали какие-то родственники из Саблино, из Копорья, из Ивангорода, не говоря уже о тех, кто жил в самом Питере. Никого из них я, разумеется, не знала. Верку Мэкки почему-то не позвал, но зато среди пришедших проводить его брата я, к немалому изумлению, увидела Ярика с его шефом. Ну и Михмат, разумеется, был тоже. И Ланка пришла, для этого ей пришлось поменяться дежурствами с Васькой.

- А ты что здесь делаешь? - спросила я одногруппника.

- У моего шефа с ним какие-то дела были. - туманно ответил Ярик.

Брат Мэкки был архитектором и работал не то в Комитете Градостроительства, не то в Управлении Городским имуществом... Я мало что знала об их семье, Мэкки о ней говорил крайне неохотно. Мы все собирались в тесном узком дворике перед моргом больницы на Костюшко.

На кладбище мы с Ланкой не поехали, а вместе с ещё какими-то двумя родственницами сразу отправились домой к Мэкки, в Сосновую Поляну, где занялись приготовлением поминальной еды. Почему-то эти тётки решили, что мы с Ланкой из какого-то «Бюро добрых услуг», или ещё откуда-то в этом роде и сразу же стали относиться к нам, как к прислуге. Пришлось поставить их на место. Они жутко обиделись, но мне было уже плевать. Родня у Мэкки действительно оказалась тот ещё зоопарк. Ссорились они постоянно, едва друг дружку видели и отношения выяснять начали уже во дворе перед моргом. Мэкки потом рассказал, что на кладбище они вообще чуть всеобщую драку не устроили. После драки на кладбище часть родственников сразу же уехали, но остальные вернулись домой к Мэкки на поминки. И там продолжили выяснение отношений. Когда скандал перешёл в фазу битья тарелок и хватания за грудки, Жан с Мэкки просто ухватили нас с Ланкой в охапку и смылись от греха подальше.

- А почему они у тебя такие? - спросила я.

- Ах! - отмахнулся Мэкки, - Это давняя история и мне не рассказывали. Когда-то давным-давно из-за чего-то перегрызлись, ещё до моего рождения и до сих пор никак не успокоятся.

Ланка только покрутила пальцем у виска и выматерилась. А я ничего не сказала.

- Давайте мы вас лучше домой проводим. - сказал Жан.

Через пару дней после похорон, не дожидаясь даже девяти дней, не говоря уж о сороковинах, новоиспечённая вдова собрала манатки, взяла детей в охапку и свалила к любовнику. Лично у меня, да и у Мэкки тоже, язык не повернулся её осуждать.

- Она мне так и сказала: ты единственный нормальный в этом дурдоме. - рассказывал мне Мэкки, когда мы сидели на конюшне в тренерской, - А я, говорит, не могу больше в этом аду ни часу находиться.

- Знаешь, мозги можно иметь как у инфузории, но самоуважение-то быть должно в любом случае. - ответила я, - Тем более, ты говорил, что у неё и дети не от твоего брата, а от любовника.

- Один так уж наверняка.

- Ну теперь мужик сам будет своего ребёнка воспитывать. Всё лучше, чем чужой дядя. Извини.

- Да ладно. Я и сам так думал. Проехали, в общем.

- Слушай, а я и не знала, что твой братец был знаком с Яриком и его шефом.

- Я и сам этого не знал. Брат ничего не рассказывал. Он вообще с нами почти не общался.

Ситуация складывалась интересная, прямо как в поговорке «Питер — город маленький».

* * *

«... Сейчас всё снова повторяется. Так было уже зимой 1918-19 гг. Тогда в Петрограде тоже был голод. И до человечины доходило. Сейчас я опять вижу на улице те же типы людей, что и тогда. Те же оплывшие, почерневшие от голода лица. Все какие-то одинаковые стали. Вот идёт человек и не поймёшь — мужчина это, или женщина. На всех надето какое-то тряпьё, все закутаны, чтобы сохранить тепло. А его сохранить трудно — люди истощены. Нормы ещё снизили. Теперь мы с сестрой получаем хлеба одинаково по 125 грамм. Остальных продуктов не было давно. Нет сахару, мяса, жиров. Бомбёжек нет, но каждый день сильные обстрелы. В убежище не ходим, потому что бесполезно. Водопровод не работает, за водой ходим на Фонтанку, благо она под окнами, но трудно подняться. Лестница вся обледенела. Электричества тоже нет. Транспорт стал ещё в ноябре.

Неужели, Проклятие всё же сбудется?

Умерла Лидочка Костина...»

* * *

Конфетка загуляла. И Ланка не нашла ничего лучше, как выпустить её в манеж вместе с Зодиаком. Произошло это как раз в ночь её дежурства. После чего Конфетка привела Зодиака в свой денник, где мы утром их и застали. Они скребли друг другу холки зубами, очень довольные друг другом. За версту было видно, что хорошо им, тварям, до неприличия. Я не знала, ругаться мне, или смеяться. Однажды Ланка уже провернула с Зодиаком такой финт, в результате чего появилась Таська. Я тогда лечила его от потёртостей и временно ездила на кобыле-бепешке с эпической кличкой Илиада. Появившегося в результате Ланкиной своднической деятельности жеребёнка, в обход всех правил нарекли Тайной. Обычно в лошадиных кличках первый слог идёт от клички матери, а второй — от отца. Я предлагала назвать кобылку Изаурой, или Изольдой, но Катя меня тогда чуть не уничтожила.

А Ланка вообще-то довольно интересная девчонка. У неё хороший контакт с животными, а вот друзей среди сверстников как-то нет. Вот она и лепится к нам. Я уже говорила, что это я её привела на конюшню. Она училась в школе рядом с нашим институтом, но больше времени проводила у нас, болтаясь по клиникам, где помогала дежурным ухаживать за животными. Родители её работали, кажется, на «Скороходе». Или на «Электросиле». Точно не знаю. Своё появление у нас на конюшне она ознаменовала тем, что купила огромный арбуз и весь скормила его лошадям.

Появившийся на конюшне Мэкки отнёсся к произошедшему весьма легко и благосклонно.

- А что такого, Графинюшка? Зодиак у нас, вообще-то, единственный жеребец на конюшне. Остальные либо мерины, либо кобылы. Так что...

Ну да. По логике — все девочки его. Только Серая вот его к себе на дух не подпускает, даже когда в охоте. Верка свою Эпиграмму, наполовину ахалтекинку, бережёт как склад с оружием, ну и так далее.

- А что! - продолжал развивать тему Мэкки, - Будет неплохая прокатная лошадь, как я считаю.

- Они там всю ночь интимничали, а я теперь на ком поеду? Зодиака после случки лучше не трогать лишний раз.

- Женьку возьми. Или Допроса.

Женька на самом деле был не Женька, конечно, а Жизненный Опыт. И попал он к нам при довольно странных обстоятельствах. Купила его одна знакомая Мэкки — весьма экзальтированная особа. По-моему, так она вообще была слегка не в себе. Держала она его на балконе у себя дома, красила копыта красным лаком и время от времени ездила по двору верхом без седла. Причём ездила, как говорил Мэкки, только шагом. В конце концов он убедил девицу не издеваться над животным и поставить на нашу конюшню. Девице, видимо, к тому времени игрушка надоела и она согласилась. Я подозреваю, что и кличку коню придумала тоже она. Пару раз она появлялась на конюшне «проведать лошадку», но потом пропала.

Итак, Ланка, хихикая, ушла пасти Зодиака в парке, а я отправилась на проездку на Жизненном Опыте. Мэкки поравнялся со мной — он тоже не взял Конфетку, а ехал верхом на Серой.

- Там после брата кое-какие вещи остались. - без предисловий начал он, - Разобрать надо. Поможешь?

- Не вопрос. А что за вещи?

- Бумаги в основном. Ну и так — барахло всякое. Предки не хотят в этом копаться. Алке тоже ни к чему.

Аллой звали вдову его брата.

- Знаешь, она хоть и дура фантастическая, но человек, в общем, неплохой. - продолжал Мэкки, - Получается, что и ей, и брату жизнь поломали. Она только со мной и общалась нормально.

- Ладно, а когда?

- А когда у тебя время будет.

- Да, в принципе, можно и сегодня. После тренировки. Если ты не дежуришь.

- Идёт. - кивнул Мэкки.

Ехать домой к Мэкки чтобы снова общаться с его родственничками у меня не было ни малейшего желания, но отказываться было неудобно: Мэкки столько раз меня выручал и помогал, причём совершенно бескорыстно.

А дома у него нас ждал неожиданный и странный сюрприз: все бумаги его брата исчезли. Брат Мэкки был архитектором, я уже говорила и работал в каком-то комитете связанном с городским имуществом, или что-то в этом роде. Это был 1992 год, народ усиленно готовили к приватизации всяческой собственности, в том числе и квартир. И потом, вспоминая ту историю, я начала приходить к мысли, что смерть его брата была не просто несчастным случаем. Важные Люди готовились к схватке за передел собственности и загодя устраняли неудобных и нежелательных людей. Из-за квартир потом много людей погибнет. Но доказательств того, что это было не убийство, понятное дело, у нас не было. Несчастный случай. К тому же он сел за руль сильно «на кочерге».

Пропали не только бумаги, связанные с его профессиональной деятельностью, но и личные, а так же некоторые вещи. Пришедшая вскоре матушка Мэкки поведала, что приезжала Алла, сказала, что ей-де на её работу позвонили с работы покойного мужа и попросили привезти его бумаги. Она приехала и забрала. А заодно и кое-что из его вещей, которые хочет в комиссионку сдать. Мэкки только плечами пожал, а я испытала немалое облегчение. Меня перспектива копания в чужом барахле отнюдь не прельщала. И ни я, ни Мэкки почему-то в тот момент даже и не задумались над тем, почему Алле позвонили на работу, а не домой? Как будто у её покойного мужа на работе знали, что после похорон она съедет к любовнику. Родители Мэкки тоже, почему-то, этим вопросом не задавались.

Только мы собрались уходить — Мэкки сказал, что проводит меня до троллейбуса, как позвонили в дверь и на пороге возник... Ярик. Не один, а в компании двоих каких-то парней гопницкого вида, одетых в спортивные костюмы. Оказалось, они тоже приехали за бумагами брата Мэкки. Узнав, что их опередили, сильно расстроились. Уходить ни с чем им явно не хотелось. Быстрыми, какими-то хищными зыркающими глазёнками они обшаривали комнату, оглядывали нас с Мэкки.

- А она тут чего делает? - спросил Ярик, ткнув пальцем в меня.

- Это мой дом. Кого хочу — того и приглашаю. - ответил Мэкки, - А вот вас вообще заходить не просили.

Они ушли, причём с явным сожалением. И уже в дверях столкнулись с Жаном. Уж не знаю, что там в облике Жана было такое, но на незваных гостей мой ухажёр произвёл впечатление сокрушительное: из наглых и самоуверенных типов они вдруг превратились в нашкодивших щенков, трусливо поджавших хвосты. Даже ростом меньше стали, скукожились как-то.

- Не проблема, братан, - заблеял один, самый наглый, - Уходим уже.

Ярик просто попытался просочиться мимо. А Жан им даже слова не сказал.

- Ты каким ветром тут? - спросил Мэкки, подавая Жану руку. Его эта ситуация явно забавляла.

- Мимо шёл. - ответил Жан, - А они что тут забыли?

Узнав, зачем приходил Ярик с присными, Жан задумался.

- Вот что. - сказал он наконец, - Давай-ка мы сейчас с тобой кое-куда сгоняем по-быстрому. Только сначала Графиню домой проводим.

Вот так всегда. Сначала Графиня — боевая подруга, а потом — давай-ка домой.

- Девочка! Я не могу подвергать тебя опасности. - в ответ на мои мысли ответил Жан. Или это рожа у меня была уж очень кислая и выдала мои мысли?

Ну да. Пока нужна — будут беречь. А как нужна быть перестану...

- А ещё лучше будет, если ты не домой поедешь, а к кому-нибудь. У тебя родственники есть в городе, или в области? - продолжал Жан.

- Ну бабушка с дедушкой с папиной стороны. Они на Среднем живут. На Ваське.

- Ну и хорошо.

Бабушка Вера с дедушкой Колей меня всегда были рады видеть. И я частенько оставалась у них ночевать, у меня там даже место было. Так что моё появление у них ни у кого удивления не вызвало.

* * *

« …. Нормы прибавили. Мы получаем теперь 150 грамм. В Институте на Кафедре умерли почти все. Живы только я и Варвара Ильинична. Признаться, увидев её, не признал.

В городе сейчас разгул спекуляции. Толкучки буквально везде, но самая крупная на Кузнечном рынке и на Сенной. Милиция не разгоняет, более того многие милиционеры сами с этого имеют. Цены весьма кусаются. Килограмм хлеба до 1000 рублей. Но деньги почти не в ходу. Меняют на продукты вещи. Умерла Наденька К... Смертное время. «Быть Петербургу пусту!»

И почему-то вспомнились просроченные НАТОвские пайки в таких коричневых картонных коробках, которые нам выдавали в институте. Гуманитарная помощь. Мы тогда сравнивали их, у кого какие. Они разные были. Вовчик сказал, что одни офицерские, а другие для рядовых. И для разных родов войск. Потом я видела как тётки с приколотыми на груди газетными вырезками, продавали эти коробки с просрочкой на улицах. А я мимоходом услышала, как какая-то тётка сказала кому-то:

- Только бы как в блокаду не было!

Тогда многие этого боялись на полном серьёзе.

«... Умерла Ляля. От Вадима по-прежнему никаких вестей. Жив ли? И если жив, то что с ним? Ранен? В плену? Не хочу думать о самом страшном.

Я остался один...»

Семья Моргенштерна сгинула в блокаду: жена умерла, а сын пропал без вести на фронте. С тех пор он жил один, а ближайшими родственниками были сестра с мужем и племянник, родившийся уже после войны.

А ведь у него немецкая фамилия была. Моргенштерн — в переводе будет «Утренняя звезда». Денница. Я как-то спросила его, почему же их не выслали из города после начала войны — ведь и немцев, и финнов, живших в Ленинграде выслали, как «нежелательные элементы». Моргенштерн тогда только усмехнулся беспечно и ответил:

- Наверное, подумали, что я еврей. У меня родители происходили из Витебской губернии. А как тогда говорили: «Псковской да витебский — народ самый питерский». А сестра к тому времени уже была замужем и у неё была другая фамилия. Вот так мы и остались здесь.

В моей семье про блокаду почти не говорили. Пережила её только бабушкаВера — мать отца. Вся остальная семья погибла от голода. Сама бабушка считает, что спасла её оглушённая рыбина, которую она подобрала, когда ходила за водой на Неву. Снаряд разорвался на льду и несколько оглушённых рыб выбросило на лёд. Одну из них удалось подобрать бабушке. Она принесла рыбу домой и сварила на буржуйке суп. Рыбину она ела несколько дней и съела всю, с костями и чешуёй. И ещё несколько дней после этого, как она говорила, сама кастрюлька навар давала.

«...Вчера ходил в рынок. Носил обменять свои полботинки на меху. Надевал всего раз перед войной, но не достал даже показать. Причиной была нет, не облава. Одна странная встреча. Вернее — я его видел, а вот он меня вряд ли. Я узнал его. Он уже появлялся в городе тогда, в первый голод 1918-19 гг. И тоже ходил, выискивал. Я знаю — он ищет то же что и я. У нас одна цель. Он в том же неизменном наряде, чем сильно выделяется среди толпы закутанных в тряпьё полутрупов, какими мы все стали. Теперь я знаю, что я должен выжить, хотя бы для того, чтобы его опередить...

Умерли Эдик с Эльзой...»

Опередить кого? Что они искали? Статуэтку? И кто это был, кого узнал Моргенштерн там, в блокадном городе? Он отличался от остальных. Значит — был хорошо одет и не истощён? И он появлялся в городе во время гражданской, раз Моргенштерн его узнал. Так. Надо читать с начала, а не как попало. С детства грешу тем, что книги читаю не по порядку, а перескакиваю с места на место — то начало прочту, то конец. Иногда могу начать с середины читать, или с конца, а потом вернуться в начало. Вот в начало и вернёмся. Что там у нас было? Кажется те самые события, которые меня интересуют. Революция и гражданская война.

* * *

- Значит, Глаз и был её любовником. - говорил Мэкки.

- А как же Вовкина жена? - спросила я в совершеннейшем ступоре.

- Ну... одно другому не мешает. - философски ответил боевой товарищ, отхлёбывая пиво из горлышка. Мы сидели в тренерской. После той приснопамятной истории с исчезновением бумаг его брата, за которыми сначала явились Ярик с братвой, а потом Жан, они оба — и Жан, и Мэкки где-то пропадали несколько дней, а мне было приказано сидеть на Ваське у бабушки с дедом и на всякий случай не отсвечивать ни на конюшне, ни дома. Хм... Что это за бумаги такие странные? И при чём тут я, которая вообще ни уха, ни рыла, что называется. Я тогда ещё много чего не понимала, да и вообще, говорила уже — всегда была крепковата задним умом.Короче, Глаз крутил роман с Аллой и одновременно не брезговал приключениями на стороне. Алла про это прознала и одним ударом убила двух зайцев: отвела подозрения от себя — а это именно она сливала большую часть информации про нашу компанию и убрала соперницу.

- Погоди. Так ребёнок у неё от Глаза? Или оба?

- Один так уж точно. - совершенно спокойно подтвердил Мэкки, - Получается, что я всё это время на вас стучал. Она информацию получала, что называется «из первых рук». Просто я её не то, чтобы жалел... сочувствовал. Мы общались. Я единственный в семье был, с кем она общалась. Поначалу предки к ней хорошо относились — очень уж хотели их с братом поженить, но последние лет несколько даже не здоровались никто. А с Глазом они, оказывается, давно знакомы. Просто я не знал, кто у неё любовник. Сошлись они, когда он из тюрьмы вышел.

- А он ещё и сидел?

- Да. Фарцовка, скупка краденого, и что-то там ещё по политическим мотивам. С диссидентами, вроде, связан был. Семья у него погибла. Жан с ним тоже давно знаком. Просто одно с другим не могли связать. Не догадывались.

- А что за бумаги были у твоего брата, за которыми все так гоняются?

- Да что-то связанное с городским имуществом. Ты же знаешь, что готовится передача всего в частную собственность. Приватизация. Всем раздадут по кусочку. А кое-кто хочет, чтобы у него кусочек был чуть больше, чем у всех остальных.

- Мафия что ли?

- И она в том числе. Хотя мафия — это так, комариный укус. Ярик со своим шефом просто хотят отнять добычу у другого хищника, не понимая, что те, с кем они схлестнулись, их сожрут и не заметят.

- Это Плащ что ли? А им-то что?

Мэкки отхлебнул ещё пива.

- Ярик со своим шефом думают, что всё можно купить за деньги. Для них вообще кроме денег не существует ничего. А не всё в этом мире можно купить за деньги. Иногда цена бывает выражена в чём-то другом.

- Я не поняла. А при чём тут Плащ и при чём тут приватизация? И при чём тут твой брат с его бумагами? Почему за ними так охотятся? Зачем всё это Плащу?

Мэкки долго молчал, пил пиво при этом глаза его заметно пьянели. Я его ни разу таким не видела.

- Моему брату, - заговорил он наконец и язык у него уже начал заплетаться, - каким-то образом попала карта Порталов.

- Каких Порталов? - не поняла я.

-Мы влипли, Графинюшка. Порталы — это такие двери в другие измерения. Наш Город стоит на Перекрёстке.

- На каком ещё перекрёстке? - не поняла я.

- Перекрёстке Миров, если можно так сказать.

- И что?

- Говорили Петру Первому, что нельзя здесь ничего строить. А он всё равно никого не послушал. - ответил Мэкки и попытался встать с кресла, но его повело в сторону — всё-таки развезло его здорово. Поэтому он просто перевалился из кресла на продавленный диван напротив.

- Графиня! Я никуда не пойду! Я лучше тут посплю! Накрой меня чем-нибудь!

Я накинула на него чью-то куртку и вышла в коридор. Карта Порталов, статуэтка лошади, вдова его брата, Вовка с женой, Ярик с шефом, Плащ с присными... И всё это сразу и в одном месте. И Жан куда-то подевался. Я вдруг подумала, что не видела его уже несколько дней. Не сказала бы, чтоб соскучилась, но в последнее время Жан стал чем-то привычным. Частью пейзажа. Или интерьера. Хм, карта порталов... Что за карта такая? И с чего это Мэкки напился? Никогда такого не было. Я вообще не видела, чтобы он пил что-то крепче чая.

Так. Попробуем по порядку. У Глаза был многолетний роман с Аллой, которую чуть ли не насильно, если верить рассказам Мэкки ( а верить придётся, потому что больше некому), выдали замуж за его брата. У неё даже ребёнок от Глаза. А может и оба. Ну и сбежала она после похорон тоже не просто так. А Глаз этот, судя по всему — тот ещё бабник и кроме Аллы огуливал вообще всех, до кого мог дотянуться. Алле это, понятное дело, не нравилось. Одновременно Алла, узнав о существовании Жана, которого Мэкки нашёл избитого в пустом доме на Лиговке и которого прятал на даче, вела «разведку» для любовника. Мэкки сам ей всё рассказывал. А потом то ли заподозрил что-то, то ли Жан о чём-то стал догадываться... А тут она узнаёт о том, что Глаз ещё и с Вовкиной женой шуры-муры завёл. И придумала как от себя подозрения отвести и как от соперницы избавиться. Мужа своего она ненавидела. А ненависть — плохой помощник. Глаз, похоже, её просто использовал. А нужен ему был Жан. И кража кобылы с нашей конюшни, о которой я уже забывать стала, заставила его засветиться. Жан решил помочь, хотя помощь тут и не требовалась, потому что кобылу украли друзья Мэкки, её настоящие хозяева. Сваляли мы все большого дурака.

* * *

...Я был обычный «утюг», как нас тогда называли. Фарцовщик. Деловой. Делал себе бабки потихоньку, семью обеспечивал. В политику особо не лез, да она никого и не интересовала тогда. Вся эта тряхомудь партийно-комсомольская давно уже была для галочки. Если человечек всем этим начинал заниматься, то остальные сразу понимали, что он наверх пролезть хочет. А наверх не у всех получалось, да и не всех пускали туда. Отец у меня был начальник по партийной линии, мне тоже карьерка была бы обеспечена, если бы он тогда не умер скоропостижно. А я хорошо жить привык. Кушать вкусно, прикид чтоб нормальный был. Не тряпьё от совпошива. В идею я давно не верил. Но там и верить уже не надо было. Кивай головой и всё. Да все так и поступали уже. Это я к тому, что не был я никаким диссидентом. Меня вообще политика не интересовала. Да. Хотя я и нетипичный был для своих. У меня семья была. Большинство наших жило одним днём — есть навар, значит сразу спустить надо: кабаки там, девки, водка рекой. Наркота опять же. Надо мной посмеивались даже: надо же — какой семьянин примерный. А я просто Ольку свою любил. Наверное, она одна и была из всех баб, кого я любил по-настоящему.

Понятно, что властям не нравилось то, чем мы там занимались. Но по-честному: если власть и система не может обеспечить людей товарами, то почему за это надо наказывать? Я вот не думаю, что мы были спекулянтами и что-то плохое делали. Сейчас то же самое называется рынок. Всё разрешили, ларьков на каждом углу понаставили — торгуй, не хочу.

А Кока каким-то образом наладил канал поставок и нам напрямую товар шёл. Из Франции. Через наше торгпредство. Кока вообще осторожный был. И чуйка у него на все дела была просто звериная. Поэтому мы и продержались долго. Хотя Контора «пасла» нашу компанию давно. Но Кока почему-то этого не почуял. Не вычислил. Или не интересны мы были конторщикам до поры. Или спугнуть боялись. А потом вдруг появился этот хмырь. Не знаю, откуда он взялся, кажется, его Боря-Голубок привёл. Ну вокруг него вечно какие-то увивались. Он педик был. И этот тоже, видимо, был из этих. Но ещё и писатель типа. Считал себя. Тоже мне, Пруст. В Союзе его, видите ли, печатать отказались. Мол, не понимает советская власть его гениальности. Так он решил свою писанину перекинуть на запад. И искал канал для отправки. А тут Боренька подвернулся, будь он неладен. Уж в каком общественном сортире они нашли друг друга — не знаю. Но Борька притащил его к нам, вереща, какой это непризнанный гений, какую крутейшую вещь он написал и как ему надо помочь. Мне так Борька и его хахали были просто физически противны. На зоне у таких место у параши, или под нарами. Петухи ощипанные. Но Кока почему-то решил ему помочь. И вот это нас и сгубило. Хотя, наверное, всё одно к одному было. Там, во Франции, у нашего поставщика тоже проблемы начались. Кто-то что-то заподозрил.

* * *

… - Я сделала всё, что ты хотел.

- Молодец.

- И что теперь? Мы, наконец, уедем?

- Куда и зачем? Не вижу смысла.

- Как куда? Из этого проклятого города. Из этой сумасшедшей страны. Я устала, пойми! Ты не представляешь, как я устала. Жить с этими родственниками его сумасшедшими! В этой семейке уродов, когда идти некуда и развестись никакой возможности! Пойми, я... Эта его смерть внезапная для меня подарок судьбы! Просто подарок! Иначе я сама бы на себя руки наложила! Я даже мечтать о таком не могла! Мне единственное, что светило, какие-то шансы, когда его родители помрут. А они, такое впечатление, собрались жить вечно. А тут такой шанс выпал. Мы теперь можем быть вместе. Всегда. И уехать. Ты же говорил...

- Я тебе ничего не говорил. Я просил тебя кое-что сделать для меня. И всё. Ты это сделала — молодец. Мне действительно это было нужно.

- И... что? И это... всё?

- Что - «всё»? А что ты хотела? Послушай...

-А дети...

- Что — дети? При чём здесь дети? Хочешь сказать, что они — от меня? А ты уверена? В таких вопросах уверенным быть нельзя. Стопроцентной гарантии сейчас даже Госбанк не даёт. Ты спала и с ним, и со мной.

- Но Стасик... Он же тебя папой зовёт. И Аня тоже.

- Вот только давай без этого.

- Ты... тоже... как они...

* * *

… - Учтите, мы всё про Вас знаем, так что темнить и отмалчиваться — не в Ваших интересах.

Они это всем говорят. Мол, знаем всё и так далее. Психологический приём. На понт взять, если по-блатному. На неподготовленных действует. Ну я им и говорю в ответ, что, мол, если знаете, то что ещё вам от меня надо? Что вам хотелось бы услышать?

Деталей, говорят, хотим. Подробностей.

Я им в ответ, что, мол, тоже хотел бы кое-что узнать. Например, как так вышло, что в квартире, где ночью никого, кроме моих жены и детей не было, вдруг оказался открытым газ. И почему они все погибли.

Они в ответ — это самоубийство.

Чушь — говорю!

Ну, слово за слово — и схлопотал я по морде. Раз, другой, третий.

Занимались мной «конторщики», а не обычная уголовка. Потому что всеми, кто с валютой и иностранцами связан был — занималась Контора. Так вышло, что в ту ночь меня дома не было. А были только Оля с детьми. И кто-то открыл в квартире газовый кран. Как при этом весь дом на воздух не взлетел — тайна сия велика есть, потому что воняло газом по всему дому — даже в соседних парадняках. Я пришёл как раз в тот момент, когда их грузили в труповозку. За мной пришли через пару дней. Так что мне даже их похоронить не пришлось.

Я уже говорил, что «вели» нас давно. И догадывался, кто мог устроить покушение на мою семью. Конечно, целили они в меня, а попали под раздачу Оля и дети.

* * *

В тренерской обнаружился Жан. Мрачный и озабоченный. Мэкки сидел на диване там же, где я его вчера оставила, а Жан пристроился на краю стола и вертел в руке пачку сигарет.

- А ты уверен, что к ним попала именно Карта Порталов? - спросил он Мэкки.

- Увы! На сто двадцать процентов.

- И как она вообще у него оказалась?

Мэкки пожал плечами. Разговор этот, видимо, длился у них уже давно и всё топтался на месте, вокруг одного и того же. Жан явно не хотел верить услышанному, как и Мэкки — признавать очевидное свершившимся фактом.

- Понятия не имею!

В этот момент пришёл Михмат.

- Ну, что у вас тут за шум? А драки нету? Так, Графиня, погуляй пока. - привычно попытался он меня выставить, но Жан с Мэкки согласно махнули руками.

- Не надо. - вяло возразил Мэкки, - Она в курсе уже.

Я села на диван рядом с Мэкки, Михмат устроился в продавленном кресле напротив. Мэкки кратко поведал, что произошло. Михмат встал и принялся ходить по тренерской — два шага туда, два обратно, как лошадь по деннику, у которой «медвежья качка». Потом стрельнул у Жана сигарету и закурил, хотя в тренерской курить нельзя было, но на это никто внимания не обратил. Жан тоже закурил. Михмат вернулся в кресло и сказал:

- Тут одно дело к нам попало. Ко мне, точнее. Сейчас его, правда, «конторщики» забрали, но я неофициально, так сказать...

- Ты про ту квартиру? - спросил Жан.

Михмат кивнул. Так я узнала об исчезнувшей квартире.

- Это как-то связано? - спросила я.

- А ты как думаешь? - ответил Мэкки вопросом на вопрос. И я поняла, что сморозила глупость. И, чтобы сгладить её, спросила, не была ли на этой карте пропавшая квартира. Получилось, что сказала ещё большую глупость, но её мне то ли простили, то ли не заметили, потому что Жан совершенно серьёзно ответил, что наверняка была.

- А статуэтка тут каким боком? - продолжала тупить я, - Ну та, которую ты ищешь?

- Это Артефакт. - терпеливо и как-то устало ответил Жан голосом человека, смирившегося с неизбежным, - С его помощью можно открыть, или запечатать Портал.

И тут я задумалась и до меня дошло. Что дело наше, если не дрянь, то уж точно пахнет керосином. Что они опережают нас даже не на один ход, а на пять, как минимум. У них нет только Артефакта. Которого нет и у нас. И Карта Порталов тоже от нас уплыла.

* * *

- Ну, хоть тут не облажались. - сказал Плащ, складывая Карту и убирая её во внутренний карман плаща, - Что стоишь? Ступай. Свободен.

- А... - начал Глаз, явно рассчитывавший на большее и в денежном эквиваленте.

- Что тебе?

- Как договаривались.

- Ты денег хочешь? - переспросил Плащ, - Ну ты и обнаглел! Да я уже на вас потратил больше, чем вы пользы принесли!

Плащ встал, подошёл почти вплотную к стоящему чуть ли не навытяжку Глазу. Тонкий длинный белый палец с таким же белым мраморным ногтем уткнулся Глазу в нос.

- Карта должна была быть у меня ещё месяц назад. - проскрежетал Плащ.

Глаз слегка отшатнулся.

- Пшёл вон. - повторил Плащ.

Часть 2. Отражения.

… Алый тюльпан! Алый тюльпан!

Вырос на скалах отчаяния

Но не принёс мне талисман

Новых с тобою свиданий!

Алый тюльпан! Алый тюльпан!

Носит по жизни теченье

Алый тюльпан, алый тюльпан!

Носит печать забвенья...

Вот уж не ожидала услышать эту песню. Когда-то мы с Ланкой так душевно её выводили дуэтом. Я тогда ещё сохла по Вовчику, так что был для меня в этих словах свой смысл. А тут — аэропорт в Нью-Йорке, где мне предстояла стыковка и пересадка и эта песня откуда-то. Кто ж её пел-то тогда, в начале 90-х? А, не помню. Группа какая-то. Много их тогда было — сладкоголосых и на одно лицо все.

- Нелька! Нелька! Митина!

Поначалу я даже и не сообразила, что это меня. Пока сзади за рукав не схватили. Тут уже рефлекс сработал и я, развернувшись, так и замерла с рукой в замахе. Ричард Гир, давно утративший молодость и товарный вид. Хотя нет. Какой Гир, нафиг?

- Вообще-то я не Митина, а Браславская уже лет двадцать тому как. А Вы... Вовчик?! Ты здесь каким ветром?!

- Во как! Живу я тут. - ответил Вовчик — изрядно обтёрханный и постаревший. Нет, я понимаю, что за эти годы я тоже не помолодела, но когда вот так встречаешь сверстников, которых не видела уже довольно давно, сразу бросается в глаза возраст. Ведь помнишь-то молодых.

А потом мы сидели в небольшом ресторанчике в аэропорту, пили кофе и перебивая друг друга рассказывали о себе. Выяснилось, что Вовчик тогда всё-таки развёлся, а года через три женился уже на другой и с ней вместе уехал. Каким-то непостижимым образом им удалось получить «грин-карту».

- И чем занят?

- Та всем понемногу. - отвечал Вовчик, - Шас у нас с женой фирма типа «купи-продай» и магазин на Брайтоне.

- А дети?

- Дочка у Сан-Франциско живёт, сын пока с нами. А я только недавно вспоминал тут наших. С Васькой, с остальными я по Скайпу всё время разговариваю. Васька в ментовке работает сейчас, знала?

Я не знала. После окончания института мы как-то очень быстро потеряли связь друг с другом.

- А ты как? Муж у тебя кто?

- А я за Мэкки вышла.

Вовчик не переменился в лице.

- Та я так и думав почему-то. И шо?

- Да ничего. У меня тоже двое. И тоже дочка и сын. Живём сейчас на Среднем. На Васильевском. Там квартира от бабушки с дедушкой осталась. С отцовской стороны.

Мы ещё немного поговорили, а потом объявили регистрацию на его рейс — Вовчик летел к дочке в Сан-Франциско, а я осталась ждать свой рейс на Буэнос-Айрес.

* * *

...В штаб-квартире концерна «Сикосьнакосьнафиг» царил переполох. Акции концерна на Ухрюпинской товарно-вторсырьевой бирже резко пошли вниз, а акции Удмуртского консервно-мышеперерабатывающего завода — резко вверх. Шефа на почве всего этого мучали кошмары. По ночам он просыпался в холодном поту с криком «Мааааааалз!», «Сото!», или «Супремекс!». Потому шеф решил не спать вовсе. И теперь он сидел в офисе, закинув ноги на стол и нервно пытался выцарапать из коробки очередную гаванскую сигару. Наконец ему удалось и его заместитель, он же секретарь и телохранитель, дал ему прикурить от своей «Беломорины».

- Как Вы можете курить эту дрянь? - спросил шеф голосом умирающего лебедя.

- Привычка, сэр.

Никогда ещё заместитель не был так близок к провалу.

- Почему они до сих пор не разделались с ним? - спросил шеф, выпуская дым.

- Ему помогают, шеф.

* * *

Город заливало и сверху, и снизу, дождь стоял, именно стоял! - сплошной стеной, из водосточных труб низвергались ниагарские водопады, воды на проезжей части было вровень с поребриками. Машины плыли. Мэкки подходил к конюшне в чёрном плаще в красную клетку с пелериной (тоже мне — Шерлок Холмс!) и с огромным зонтом, под которым сразу могло бы спрятаться три человека.

- Графиня! - гаркнул он, вваливаясь в конюшню и закрывая зонт, - Ты радио слушаешь?

- А в чём дело? - я вышла из тренерской.

- Ты в курсе событий?

- Каких?

- А телевизор смотришь? Знаешь, что в мире делается?

- Ты что — опять выпивши?

Вместо ответа Мэкки прошлёпал мимо меня в тренерскую, втащил меня внутрь и, предварительно убедившись, что кроме нас в конюшне никого больше нет, закрыл дверь.

- Я вышел на того, который стоит за Плащом.

- И кто это?

- Это Профессор.

- Профессор чего? - не поняла я.

- Его так зовут. Как Плаща зовут Плащ. Я был в Музее.

- В каком ещё музее? - я продолжала тупить и не понимала, куда клонит Мэкки.

- В Музее Белой Ночи, куда тебя Жан водил.

- И что? Тебе там сказали, что у Плаща есть пахан с погонялом Профессор?

- Примерно. Мы там вдвоём с Михматом были.

- Ясно. Что дело тёмное. Так Плащ для него тут землю роет? И Карта Порталов, и Артефакт нужны этому Профессору?

- Ну да. У тебя планы на вечер какие?

- Да никаких. А что — предлагаешь отправиться на поиски этого самого Профессора?

- Михмат просил к нему подъехать. Домой. И тебя тоже.

Вот это было уже интересно.

- И, кстати! Я узнал, кто тогда избил Ярика с его шефом.

Я, признаться, уже и забывать стала про ту историю.

- Профессор? - спрашиваю.

- Не совсем. Глаз с Полосатым. Чтобы не путались под ногами. Помнишь, Ярик со своими тоже пришли к нам домой, когда бумаги брата пропали? И на похоронах они были. Я тогда ещё удивился, а Ярик сказал, что у них были какие-то дела с братом.

Я кивнула. Картинка срасталась. Но если Ярика с его шефом интересовала, главным образом работа покойного в Градостроительном Управлении, а не всякая мистика, то вот Глаза и его паханов - как раз мистика. Точнее - они уже знали, что Карта Порталов была у Браславских.

* * *

… Вот уже скоро неделя, как я торчу в этом дурацком контейнере. Поезд везёт меня на Родину, в Россию, через всю Европу. Растаял в сиреневых сумерках Париж, а впереди встаёт смутным видением Петербург — весь чугунно-гранитный, весь в сером моросящем дожде. Что ждёт меня в этой стране? В моей стране. Я слишком долго не был там. Слишком многое изменилось.

… Поезд стоит. Стоит уже вторые сутки. Потом вдруг в контейнер протискивается Плащ.

- Вылезай, приехали. Еле нашёл тебя.

Нет, это не Петербург. Это Москва. Как Москва? Почему? Плащ отвечает односложно, мол, всему своё время. Где-то я уже эту фразу слышал. Спрыгиваем на землю. Вагоны, вагоны, вагоны кругом. Москва-Сортировочная. Идём по путям, пролезаем под вагонами. Шпалы едко пахнут креозотом. Запах путешествий.

Грязный-прегрязный трамвай со скрежетом везёт нас по хмурому неприветливому городу. Народу в вагоне не очень много, но все сидячие места заняты. Какая-то немолодая тётка с огромными клетчатыми сумками громко скандально требует уступить ей место от мальчишки-подростка. Мальчишка смотрит в окно и демонстративно не обращает внимания.

Шеф остановился в гостинице «Космос» напротив ВДНХ. Из окна его номера вид как раз на саму выставку и довольно уродливую скульптуру «Рабочий и колхозница». Угораздило же Мухину так изваять женскую фигуру, что в ней нет ни капли женственности! Сама ВДНХ тоже имеет весьма жалкий вид. Всё какое-то грязное, запущенное, кругом нищие и какие-то ненормальные, которые ходят с какими-то плакатами, что-то требуют, в самом центре города вообще какой-то цыганский табор — палатки, костры, бельё сушится...

Шеф сидит в номере, никого не принимает и сам никуда не отлучается. Наверное или ждёт кого-то, или от кого-то прячется. На душе от этого у меня паршиво. Пару раз к нему, однако же, приходили какие-то люди. О чём говорили — не знаю. Меня он отправил в ресторан принести поесть что-нибудь. Странно. Обычно у него не было от меня секретов.

А вчера вечером пришёл Плащ. Плюхнулся в кресло и долго разглагольствовал о «закате эпохе» и тому подобной чуши. Однако, столица и то, что в ней происходит, производит тягостное впечатление. Не то Рим времён упадка, не то ещё что-то очень похожее.

Говорил с шефом о Петербурге. Нет, ничего такого он не планировал. Все его замыслы связаны с Москвой, а с ней-то, как раз, и не срастается. Странно. Более чем странно.

* * *

Михмат жил в Соляном Городке, недалеко от Училища Штиглица. В детстве я думала, что оно так названо в честь Штирлица. Того самого и долго не могла понять — при чём тут легендарный разведчик и как он связан с художественным училищем.

Мы поднялись на второй этаж по узкой лестнице, которая когда-то была чёрной. Открыл сам Михмат и мы сразу же очутились на кухне — просторной, но какой-то неправильной формы, служившей одновременно и столовой, и гостиной. Там же, в углу, обнаружился Жан.

- Могу предложить кофе по-венски. - сказал Михмат, придвигая нам стулья к круглому столу, стоящему посреди кухни.

Жан отложил журнал, который читал и тоже подошёл к столу. Михмат у противоположной стены готовил кофе, взбивал миксером сливки.

- Как дела? - осведомился Жан.

- А кто такой Профессор? - ответила я вопросом на вопрос.

- Так ты уже в курсе. - Михмат расставил на столе сахарницу, вазочку с конфетами, тарелочки для торта.

- Я ей сказал. - ответил Мэкки.

- Я сам. - сказал Жан и принялся ухаживать. Налил кофе, щедро положил в чашку взбитых сливок, положил на тарелочку изрядный кусок торта.

Однако! - подумала я, а вслух сказала:

- Так что там с этим Профессором? У него что — рога, копыта и хвост? И от него пахнет серой?

- Нет, Графиня, всё не столь драматично. Но дело серьёзное. - ответил Жан, - Профессор давно интересуется Городом. Вернее его интересует одна вещь. Ингерманландская Летопись. В ней говорится, в частности, о Порталах.

- А что это за Летопись? Второй раз я про неё слышу.

- До основания города в этих местах жили племена ижорцев, води и карел, которых всех шведы называли ингерманландцами. - начал Мэкки, - Мои предки здесь жили задолго до основания Петербурга.

- Это я уже знаю. - ответила я, - И собачились они тоже точно так же?

- Не перебивай! Так вот. Давно, лет за пятьсот, а может и раньше, жрецы одного из ижорских племён написали на деревянных дощечках, на берёзовой коре и кусках кожи...

- Словом, на всём, что под руку подвернулось... - опять не удержалась я, Мэкки метнул на меня испепеляющий взгляд и продолжал:

- Летопись. Точнее, не совсем так. Летопись — это дела минувших дней, а здесь, кроме исторических фактов, были и пророчества относительно будущего.

- Короче, они предсказали появление Петербурга. - снова перебила я, - Ну это и Андрей Первозванный пророчил, если верить апокрифам, и даже княгиня Ольга.

Мэкки уже ничего не сказал, сдался и только кивнул и продолжил:

- Вскоре после основания города эта летопись попала к Петру Великому. И он её спрятал. Чтобы ещё кто-нибудь не прочёл. С тех пор Ингерманландскую Летопись ищут и не могут найти.

- А Карта Порталов как с этим связана? - спросила я, - Или в летописи и про это тоже было?

- В начале XIX века, точнее — в 1811 году, после окончания последней шведской войны, в результате которой она лишилась Финляндии, в руки наших попала одна шведская карта. Её нашли в городском архиве Турку, который шведы называли Або. - сказал Жан, - На ней на том месте, где сейчас стоит город, были изображены развалины каких-то домов и написано, что здесь была столица Гипербореи. Слышала про такую?

- Спрашиваешь! Я, между прочим, «дитя Сайгона», а там знаешь какая публика собиралась? Там не только про Гиперборею рассказывали. Да и Моргенштерн, покойник, тоже кое-что рассказал. Он, вроде как, экспедицией Барченко интересовался.

Жана и остальных мой ответ удовлетворил.

- Есть ещё один документ. - ответил Михмат, - «Хроники Эрика Абосского».В 1300 году шведы в очередной раз вторглись в Приневье, прошли по этим местам огнём и мечом, а потом основали на правом берегу Невы возле впадения в неё Охты, крепость Ландскрона - «Венец Земель». Земли эти издавна принадлежали Великому Новгороду и входили в Водскую Пятину. Но шведы тоже претендовали на эти земли.

- На этом же месте был Ниеншанц построен. - вспомнила я.

- Да. Шведы ничего нового не придумывали и раз за разом строились в одном и том же месте. - кивнул Михмат, наливая себе кофе.

- А что это за хроники? - спросила я, ковыряя торт.

- Поэма, написанная примерно в 1320 году неизвестным автором. В ней рассказывается история шведского рода Фольгунгов. А точнее — одного из членов этого рода, некоего конунга Эрика. Основателем рода Фольгунгов, кстати, является Биргер ярл. Тот самый, которого Александр Невский разбил. Этот Эрик назначил своим наместником в финских землях маршала Торгильса Кнутссона. Собственно, и Выборг, и Ландскрону основал именно Кнутссон. И принялся наводить ужас на местное население. Пока новгородцы не вмешались, и не взяли Ландскрону штурмом. Произошло это уже через год после её основания. Крепость сожгли, а гарнизон уничтожили, или взяли в плен. Так вот, карта, о которой идёт речь, была, по-видимому, составлена в те же времена, что и «Хроники Эрика». Кнутссон тоже очень интересовался «Ингерманландской Летописью», но её ему, понятное дело, не отдали.

- А Биргера, надо сказать, шведы очень уважают. - ввернул Мэкки, - Именно он основал Стокгольм в 1252 году, уже после поражения в Невской битве. Королём Швеции он стал в 1302 году и сразу же стал укреплять власть. До этого король был так — кукла на престоле.

- Они его уважают, а мы его по морде. - сказала я, - Причём буквально.

- Да нет, это другой Биргер. - возразил Михмат, - То ли сын, то ли внук того самого. Ну, который королём стал.

- Короче, что там с летописями? - я решила вернуться к теме разговора.

- Ну, собственно, основным направлением военных походов шведов в то время были как раз походы против финских племён и против Руси. Точнее — против Новгорода. - ответил Михмат, - Финны в то время были в массе своей язычники, которых надо было обратить в «истинную веру», а русские — православными, что, по мнению шведов, было ещё хуже. И вот в описанное время дружина Кнутссона обнаружила в лесу, на берегу речки Волковки, примерно на этом месте сейчас находится автовокзал на Обводном, древнее языческое капище. Шведы стали уничтожать капище, разбивать камни и рубить мечами идолов, а в это время из-за деревьев к ним вышел старик-жрец, который проклял завоевателей. Шведы убили старика, но всё равно страх закрался в их души. Надо сказать — финские жрецы и колдуны у шведов были хорошо известны и слава у них была самая мрачная. Кнутссон задумался, как избежать предсказанной участи. И вскоре его люди привели в крепость какого-то незнакомца. Незнакомец выслушал Кнутссона и обещал помочь. На следующий день на месте разгромленного капища состоялся форменный шабаш. Незнакомец приказал схватить пять юных девушек и убить их, окропив кровью камни капища и разрубленных идолов. Девушек и останки убитого колдуна похоронили в одной яме, сверху незнакомец приказал положить плиту, на которой начертал какие-то письмена и осквернил святое Распятие. Только это не помогло. Через год крепость Ландскрона была взята новгородцами и сожжена, а гарнизон перебит почти полностью. Однако, о произошедшем в лесу стало известно и с тех пор люди стали обходить то место стороной. А когда в 1805 году началось строительство Обводного канала, то про легенды снова вспомнили и несколько раз из-за этого на строительстве поднимались бунты, а работники разбегались. Из-за этого Обводный канал и рыли так долго. Хотя чего там рыть-то? Да. А после этого за Обводным каналом закрепилась довольно мрачная слава места самоубийств. Особенно часто почему-то люди бросались в канал с Новокаменного, Борового и с так называемых «Американских мостов». Но самое интересное произошло в 1923 году. Тогда рабочие при рытье канавы в районе нынешнего автовокзала и наткнулись на то место, где было капище. Нашли камни с непонятными письменами и груду истлевших костей под ними. Поначалу находкой заинтересовались, даже кого-то из учёных-археологов пригласили, но потом кто-то из начальства решил, что всё это «старорежимные штучки», которые не стоят внимания, а вся история началась с 1917 года и в итоге камни отвезли в камнерезные мастерские, где из них напилили поребриков для тротуаров, а кости просто выбросили. И вот с тех пор, в начале каждого десятилетия, а точнее, в те года, которые заканчиваются на тройку, Обводный канал превращается в место массовых самоубийств. Так было и в 1923, и в 1933 и в 1943 годах и так далее. Счёт самоубийцам шёл на сотни. Я тут поднял наши архивы и просто ужаснулся. А вот на следующий год всё стихает. Причём люди, которых удавалось спасти, в один голос утверждали, что прыгнуть в канал их побуждала какая-то неведомая сила.

- А самое интересное то, что в Городе это не одно место. - снова встрял Мэкки, - Можно сказать, что весь город построен на аномальной зоне. И по числу самоубийств Питер — на одном из первых мест. У нас вон в самом центре, под Литейным мостом Атакан лежит.

- Не под Литейным, а под Троицким. - поправил Михмат, - Лет десять, или пятнадцать назад с него автобус упал. Со всеми пассажирами. Да и пока мост этот строили несколько раз происходили аварии и несчастные случаи с массовой гибелью рабочих.

Я слушала всё это и пока что ничего не понимала. Гиперборея, шведы, Профессор этот...Жан в разговоре участия не принимал, пил кофе.

- Я только не понимаю, как оно всё связано — ну, Профессор этот, ты, Плащ с остальными... Артефакт, карта, летопись... Как это всё связано: порталы эти, Гиперборея? - спросила я.

- За Город, Графиня, уже давно идёт настоящая война. - ответил вместо Жана Мэкки, - За его душу. Помнишь, мы с тобой ездили смотреть Белую Ночь?

Я кивнула.

- Война идёт сразу на нескольких уровнях. И в нашем мире, и в другом, тонком. Сейчас такие времена наступают — мама не горюй. Нам бы их пережить...

- Если короче, то порталы — это места выхода энергии. - сказал Михмат.

- Какой? - спросила я.

- Это ворота в так называемый тонкий мир. Наш мир состоит из материи и энергии. - терпеливо, как учитель на уроке, пояснил Михмат, - Причём наши предки это понимали и умели с тонкими мирами взаимодействовать. Шаманы - это, как раз, такие люди.

- А Плащ с шестёрками тогда кто? - спросила я.

- Плащ - особо доверенное лицо. - заговорил, наконец, Жан, -Пользуется у Профессора практически неограниченным доверием. И то, что Профессор решил сам вступить в игру, как раз говорит о том, что всё очень серьёзно.

- Дело, которое я сейчас расследую, как-то связано со всем этим. - сказал Михмат.

Я поняла, что речь идёт о той самой квартире. А вот Ярик с шефом действительно - просто путались под ногами, рассчитывая ухватить кусок пожирнее. Вряд ли им была нужна Карта. Они на другое нацеливались. На вполне себе материальное и обратимое в деньги. Желательно в "зелёные".

* * *

...Всё. Это провал. Шефа взяли. Милиции и ОМОНА вокруг гостиницы, наверное, со всей Москвы собрали. Меня не было в этот момент, к счастью. Как его выводили и «паковали» я видел только издали. Он меня видел вряд ли, но, скорее, угадал, что я здесь, потому что обернулся в мою сторону и крикнул, чтобы я уходил.

Петербург! Итак — решено. Я еду туда. Судьба. Мне изначально было предначертано ехать в этот город. Москва оказалась к нам неласкова. Однако, не так-то просто туда попасть. «На хвост» мне сели ещё в столице. Несколько дней скрывался по заброшенным домам и на вокзалах. Наконец ночью мне удалось пробраться в товарный поезд и доехать до Твери. Опасаясь «встречи» в городе спрыгнул на ходу, не доезжая до города и неудачно — теперь нога распухла и болит. Идти не могу, отлёживаюсь в какой-то бывшей деревне в пустом доме. Перелома, вроде бы нет, но нога всё равно болит. Наверное вывих. Кое-как удалось вправить сустав, но идти пока не могу. На дворе осень, а в моём убежище ни окон, ни дверей и печь разрушена.

Иду пешком, стараясь не попадаться на глаза людям. Я словно преступник, хотя в чём моя вина — убей Бог — не знаю. Нога почти прошла, хотя и ноет под вечер. Ночую в стогах, в сараях, иногда в лесу. Сколько же в России брошенных мёртвых деревень! Осталось ли здесь вообще сельское население?

Сегодня повезло — вышел на шоссе и поймал попутку до Новгорода. Денег у меня ни копейки, уже третью неделю толком не ел. В Новгороде чуть было не попался — прицепился какой-то не в меру бдительный страж порядка и требовал документы. Пришлось применить обычный трюк с отвлечением внимания. Случайно увидел своё отражение в витрине. Оказывается — этот заросший бродяга — я. Забавное зрелище.

И снова дорога. Большую часть пути приходится идти пешком. Так что в Питере буду не раньше зимы, наверное. А из одежды у меня только тонкая замшевая куртка, глядя на которую теперь сложно поверить, что я её покупал на Елисейских Полях. Париж теперь кажется чем-то нереальным, как и не со мной было.

На какой-то станции удалось пробраться в товарняк с металлоломом. Куда он меня привезёт?

Город называется Череповец. Вологодская область. Проскочил я Петербург. Ну так оно и к лучшему даже — надеюсь, что мне удалось сбить со следа моих преследователей. К тому же повезло в очередной раз — мне удалось пробраться в вагон пассажирского поезда до Петербурга. Завтра буду на месте.

… Его взяли буквально через пару недель после приезда в Питер, прямо на улице недалеко от Финляндского вокзала. И вскоре Жан уже был в «Крестах», благо недалеко. В чём его вина — он так и не понял. Держали месяц, никаких обвинений так и не предъявили. В камере, рассчитанной на шестнадцать человек, сидело сорок. Спали по очереди. Жан не любил вспоминать этот эпизод из своей жизни. Ему повезло, что дело попало к Михмату, а тот быстро разобрался что к чему и Жана отпустил. Он как раз только-только опять вернулся в органы.

Отпустить-то отпустили, только идти Жану было некуда. Был уже ноябрь и в городе уже началась настоящая зима, а у Жана ни дома, ни вещей. Всё его имущество — только то, что на нём. Так что появление Мэкки было для него настоящим подарком судьбы.

* * *

- Глаз её кинул. - сказал Мэкки, внимательно осматривая порванный нащёчный ремень оголовья.

- Кого? - не поняла я.

- Алку. Дура она. Просто несчастная дура. Глаз её использовал в тёмную, а когда перестала быть нужна — сразу же послал.

- Она карту принесла и он её нахрен послал? А дети? Как же дети?

Мэкки только фыркнул в ответ. А у меня всё рассказанное просто в голове не укладывалось. Причём к самой Алле я жалости не испытывала, а вот детей было жалко. Их вышвырнули просто как бездомных котят.

- И где она сейчас? - спросила я машинально.

- На даче пока. Предки мои уже туда не ездят, дача брату принадлежала, так что на наследство она может претендовать. Как вдова. К тому же - дом тёплый. Вода, свет, всё есть. Там круглый год можно жить.

Мэкки занялся порванной уздечкой. Похоже, она его занимала больше, чем судьба вдовы брата с детьми.

- Но ведь они давно знакомы. - продолжала я. - Ну, Алла ваша и этот Глаз. Задолго до того, как Плащ в Городе появился. Дети же у неё большие уже.

- Брат этого Глаза давно знал. И про их отношения тоже. И, собственно, был не против.

Оба-на!

- Брат хотел жениться на другой девушке, я уже рассказывал, она от него залетела, но родители не позволили. А Глаз, оказывается, был с ними уже тогда знаком. У них что-то вроде компании было — Ольга, Глаз, ну и братец. Глаз тогда ещё Глазом не был, занимался фарцовкой на Галёре. Вобщем, когда родители запретили брату жениться, Глаз предложил Ольге свою помощь. Он, оказывается, тоже по ней сох. Словом — Глаз женился на ней, а брата спарили с этой Алкой. - объяснил Мэкки, ловко орудуя шилом и дратвой. Я обалдело слушала.

- Это она тебе сама рассказала?

- Ну да. - Мэкки полюбовался результатом своих трудов, - Нормально. Ещё послужит. Рассказала, пока я её на дачу перевозил. Потом у Глаза неприятности начались из-за его деятельности. Кому-то он там дорогу перешёл, или связался с какими-то мутными типами. Хотя сам был мутный, но эти, видимо, были совсем из ряда вон. Что-то там было с политикой связано. Вобщем — в один прекрасный день, точнее — ночь, кто-то пробрался в квартиру к Глазу и открыл там газовые краны. Семья его погибла, а вот самого его в ту ночь не было дома почему-то. Глаз после этого прямо с катушек слетел, начал крушить всё и вся направо и налево, его повинтили и отправили тапочки шить. Ну, или лес валить. Не знаю уж, где он сидел. А с Алкой они снюхались уже после того, как он вышел.

- А Плащ как на него вышел?

- Сие, Графинюшка, мне не ведомо. Знаю только, что Глаз после выхода бомжевал — его квартирка после того, как его посадили, отошла другим людям. Приглянулась кому-то. Потому как Староневский, центр Города и всё такое.

- И что теперь? - спросила я, потому что в голову больше ничего не лезло. Мэкки пожал плечами.

- А Ярик с шефом? - спросила я первое, что пришло в голову.

- Дались они тебе! Шеф у Ярика тоже одно время с фарцовкой был связан. Скорее всего он там и пересёкся с Глазом.

Где-то в середине 90-х Алла через какую-то брачную контору, занимавшуюся поисками заграничных мужей для наших дур, познакомилась с каким-то американцем и уехала в Сан-Франциско вместе с детьми. Больше я о ней ничего не слышала.

* * *

«... Всё время приходится расследовать чьи-то махинации. В последнее время стали пропадать люди. Но они и так пропадают постоянно. Их забирает ЧК и больше их никто не видит. Одних расстреливают в Петропавловке, других вывозят за город, или на окраины и расстреливают там. Это называется у них «Режь буржуев!». Но по их логике «буржуи» - это все, кто имеет хоть какое-то образование, носит крахмальный воротничок и вообще опрятно одет и не выглядит как босяк. Но здесь другое. Эти тут ни при чём. Потому что, как мне удалось выяснить, среди пропавших двое из них. Удалось узнать, что это правый берег Невы, б. Завод ***. Придётся изобразить безработного.

В городе между тем стали все заводы, нет продуктов и мануфактуры. На толкучке есть всё, но цены весьма кусаются. Денег тоже нет, вернее — они ничего не стоят, вместо купли-продажи сейчас в ходу меновая торговля. Основная толкучка, куда весь город ходит — на Сенной, у Вяземской Лавры. Ходят слухи, что Юденич уже в паре переходов от Петрограда...»

* * *

Почти всё время я теперь проводила с Жаном. Он провожал меня домой после занятий на конюшне, иногда даже встречал возле дома, чтобы проводить в Стрельну. Он по-прежнему не заходил к нам домой, но в остальном мы были почти неразлучны. Ну и, разумеется, это не осталось незамеченным. Но если Мэкки не говорил ничего, Верка только фыркала, когда видела нашу парочку, то Вовчик откровенно бесился. Хотя — с чего бы?!

- Ты шо, - спросил он меня как-то, - таперь с Жаном ходишь?

- Таперь хожу. А шо — нельзя? - в тон ему ответила я.

- Табе шо — Жан нравится?

- А тебе какая разница?

Разница, как выяснилось, была. Но для меня не очевидная. Вообще меня уже больше интересовал не Вовчик, а услышанное у Михмата дома. Вовчик же в ответ разразился гневным монологом из которого я поняла только то, что все бабы — дуры и сволочи. А он, соответственно, д'Артаньян и весь в белом и что скоро я очень сильно пожалею, что такое сокровище отвергла.

* * *

«… Был у кн. С***. Он сильно нуждается, ибо новые власти, по придуманному ими декрету, не снабдили его пайком, как «непролетарский элемент». Однако, замечу, что и вполне пролетарский элемент они тоже морят голодом. Хлеб, который теперь выдают, более чем наполовину состоит из мякины. Раньше такой в деревнях ели только в неурожайные годы. Мне повезло поступить на службу, теперь получаю паёк.

Кн. С*** чувствует, что ему осталось недолго и попросил меня принять на хранение то немногое, что уцелело от конфискаций. Его сын воюет где-то в Сибири. Кажется, у Колчака. Бумаги, как сказал сам С***, он отдал на хранение надёжным людям, мне же предстоит сохранить...»

Вырвано ещё несколько страниц. Что же Моргенштерн получил на хранение? Если бумаги отданы кому-то ещё. Тетрадь сильно пострадала, многие страницы вырваны, какие-то были подмочены и буквы расплылись. Судя по всему — запись сделана примерно в 1918-19 годах. Тогда в Петрограде был голод.

«... живёт Профессор. Ему удалось поладить с новой властью. Видел недавно его машину. Ему предоставили «Руссо-Балт» с шоффером. Говорят — это страшный человек. Поразительно, как легко с людей слетела вся шелуха и открылось их истинное нутро. Поразительные времена! Всё время вспоминается из Некрасова, кажется: «Бывали хуже времена, но не было подлей!». Однако же без него решение моего дела о странном цехе невозможно. Устроиться туда на работу оказалось не так-то просто. Но удалось узнать, что заправляет всем там один из бывших его учеников. Попробую зайти с другой стороны. Итак, мне предстоит визит на Крестовский остров. У меня нет выхода, он один может мне помочь. Но захочет ли он говорить со мной?»

Опять Профессор! Что, тот самый? Да ну, чушь! Сколько времени прошло!

«... Полутёмный холл и длинная узкая лестница наверх. Чудо — он согласился меня принять! Не смотря на то, что новая власть отменила эксплуатацию — у Профессора вся прислуга присутствует. Едва я очутился в его доме, как оказался будто в прежних временах! Как и нет никакой революции! Наверное — если служишь им, то это не эксплуатация. И тепло у него — дрова и уголь, видимо, поставляют в избытке. Горничная провела меня наверх в кабинет. Изложил своё дело.

- И ты посмел явиться сюда и говорить о том, о ком я не собираюсь и думать?!

Профессор был весьма разгневан и даже был на «ты». На его зов явился какой-то тип, с виду - калмык, или киргиз. Очень мощный и при том гибкий как осьминог. А может и китаец — их вдруг много стало в городе. И все служат революции. Выходит, что революцию делали для всех, кроме русских, потому как русским-то и приходится хуже всего.

… Потом был тёмный переулок. Не помню, как я там оказался. Вокруг никого, а меня пошатывает, как пьяного. Но это уже не боль, это скорее воспоминание о ней. Этот азиат оказался чертовски умелым. Профессор запретил меня убивать и калечить, а в остальном — делай с ним что хочешь. Но нет! Так просто я не сдамся! Разговор ещё не окончен. Возвращаться на профессорскую дачу страшно, но надо.

- Вы смелый юноша, раз решили вернуться. - сказал Профессор. И неожиданно согласился поговорить. И даже велел накормить обедом. Так что я вполне могу рассчитывать на его помощь».

* * *

Мэкки отозвал Вовчика в пустой денник " на поговорить".

- Ты что, разводиться собрался? - без предисловий начал Мэкки.

Вовчик собрался. И долго не мог понять, за что и почему Мэкки вдруг стал его мутузить. Поначалу он ещё попытался отбиваться, но Мэкки владел приёмами, Вовке неизвестными и легко его заломал.

- А теперь слушай внимательно, Вальдемарус, - сказал Мэкки, прислонив к стене полубесчувственного противника, - я, конечно, погорячился. Но если ты хоть на шаг приблизишься к Графине - тебе точно хана. Понял? Твой поезд давно ушёл. Раньше надо было думать. Понял? Ответа не слышу. Ну?

- Понял. - простонал Вовчик.

- Ну вот и ладушки. А теперь отдыхай.

- Та яна с Жаном гуляет... - прокряхтел Вовчик, поднимаясь.

- Знаю. Вот и пусть гуляет. А ты не лезь.

Мэкки вышел из денника. Узнала я об этой истории совершенно случайно и не от Вовчика, и тем более, - не от Мэкки. И вот, честно говоря, не понимаю, что это вдруг Мэкки так закипишился из-за всего этого? А Вовкина жена, кстати, сказала, что беременна. При этом сама толком не знает от кого - от мужа, или от Глаза. А Глаз тоже...Кролик, блин! И с этой Аллой, и с этой мадам...

«...Как стремительно исчезает прежняя жизнь! Я не узнаю Города. Того, что был раньше, остались только следы. Но и я стал забывать, как он выглядел ещё совсем недавно. Многие, с кем был знаком, уехали. Народ бежит из города всеми правдами и неправдами. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. У кого есть возможность — уезжают в Финляндию, или в Литву, либо в Эстонию. Скоро в Городе людей совсем не останется. Снова и снова вспоминается древнее проклятие «Быть Петербургу пусту!»... Голод и расстрелы, часто без суда, способствуют бегству.

Кн. С*** был взят ЧК и теперь расстрелян. Расстреляны многие. В основном из тех, кого принято было всегда считать приличными людьми. Уничтожают образованных: офицеров, профессоров, священнослужителей. Образованности и воспитанию объявлена война. Они говорят, что строят «новый мир», но кто же будет в нём жить? Дикари разве!»

... А если что... Что если... Они следили вовсе не за Жаном? Изначально не за Жаном, а за братом Мэкки? Что, если они каким-то образом узнали, что Карта Порталов может быть у него и просто искали способ к ней подобраться? Изучали семью, окружение... Ну а то, что Жан оказался среди нас — это уже просто так — совпадение...

«... Профессор и впрямь составил мне протекцию и вот я уже стою перед воротами бывш. Завода *** на Правом берегу Невы. Не верится, что здесь может быть какое-то дело. Почти все заводы в городе стоят. Разруха. Пока шёл к новому месту своей работы часто видел заколоченные дома. А иные и разобраны уже на дрова и оттого между домами большие бреши. Как после Мамаева нашествия. Они с их революцией воистину хуже монголо-татар и Наполеона.

Но к фабрике шли люди. Немного, но они подходили к воротам и проходили внутрь. Спросил, где заводская контора. Мне указали. Встретил меня маленький шустрый человечек в казакине и каракулевой шапке, с усиками как у Петра Первого. Подал ему записку, которой снабдил меня Профессор. Он пробежал её глазами, а вот на меня смотрел куда дольше и пристальней.То ли заподозрил что-то, то ли ещё чего? Мысленно приготовился к самому худшему, но он вдруг сказал мне: «Идём!».

Долгая беготня по лабиринтам коридоров и переходов, через пустые цеха с замершими станками и мы у цели.

- За этой дверью лаборатория. - поведал мне низенький, - Но заходить без маски нельзя. По звукам ты поймёшь, куда надо бросать пачки.

«Пачки чего?»- хотел спросить я, но низенький уже открыл дверь и увлёк меня за собой. За дверью оказался тёмный тесный тамбур, где он дал ммне маску на глаза.

- Только не вздумай снимать маску. Сразу ослепнешь!

Последнее он зря сказал. Теперь я действительно сниму маску, как только закончится смена. И хорошо, что я не послушался! Иначе угодил бы в яму, которая открывается в полу в конце смены! Так вот что тут происходит! Увиденного хватит на всю жизнь... Не могу писать об этом. Слишком ужасно... Я хорошо запомнил дорогу и потому мне удалось выбраться. Но что если низенький прознает, что я жив?»

Интересно. А что там такое происходило? Куда падали люди? Что там делали вообще в этой лаборатории? Загадок пока меньше не стало.

Профессор. Тот ли это человек, или не тот? Да ну, нет! Вряд ли. Не бессмертный же он на самом деле?!

А ещё я задумалась о том, что совершенно не знаю семью Мэкки. Ну да. Общались мы только на конюшне, в его дом я практически не была вхожа. Даже как звали его брата не знаю. Получается, что про своего друга я и не знаю ничего! Вернее, только то, что он позволяет о себе знать. И ещё Жан. Точнее — обстоятельства их знакомства. Жан ещё говорил, что когда-то Плащ был его другом. А потом... А что, если Жан тоже искал Мэкки? Или, вернее, - его брата? Ведь не просто же так он оказался в Городе? Я вспомнила жуткий шрам у него на животе и груди. И фамилии у него нет. И паспорта. Но это не мешает ему за мной ухаживать. Ухаживания у Жана, между тем сводились к одному — мы по-прежнему болтались по городу. Наведывались на толкучки, которых в Питере вдруг развелось великое множество. Там продавали теперь не только всякое старьё, но и привезённые откуда-то из-за границы «варёные» джинсы «Пирамида» и «Мальвина», спирт «Роял», сигареты, кукол Барби, жвачки и много чего ещё. У меня глаза разбегались глядя на всё это. Жан же проходил мимо «колониальных товаров», как называла их мама, совершенно равнодушно. Ну да, он-то при капитализме пожил, насмотрелся на всё это изобилие, а нам после советской серости и недавней голодухи, когда не по талонам только воздух был... Но если он рассчитывает именно таким образом найти статуэтку, то это дохлый номер. О чём я ему и сказала однажды. И вообще — откуда такая уверенность, что нынешний владелец статуэтки, если он имеется, вообще захочет её продать? А если она вообще где-то спрятана? Что-то было не так во всей этой истории. Но что — я не могла пока понять.

Стреляли, кстати, в него после того, как он узнал про Вовкину жену и её шашни с Глазом. Но вряд ли из-за этого. А из-за чего? Занервничали, потому что слишком близко подобрался? Наверняка. Хотя информацию на всех нас ему сливала вовсе не эта дура, а Алла. Значит, Алла могла знать про Жана? Про то, что он ищет Артефакт. Ну и про Карту тоже. А вообще-то, кто он такой? То, что он из "конкурирующей фирмы" для этого Профессора, я уже поняла. И что в Городе оказался не просто так. А что если... если что... Они все охотились за семьёй Мэкки... За его братом... Изучали, как можно подобраться к ним поближе, изучали окружение... Ну да. Значит, Мэкки тоже грозит опасность! А если Жан тоже искал семью Мэкки? Значит, откуда-то они знали про Карту? И что она в его семье. Откуда? И как это всё связано с Глазом? Ну, положим, Глаз был другом его брата. Жан учился с ним в одной школе. С Глазом, в смысле, но был старше. Блин, Питер - город маленький! А вот интересно, брат Мэкки с Жаном был знаком? Так. Жан был в группе некоего сотрудника нашего Торгпредства, который сотрудничал с фарцовщиками в Союзе. Поставлял им товар пользуясь диппочтой. В эту группу входил Глаз. Жан был у этого типчика кем-то вроде консультанта, одновременно он искал всякие артефакты. Про статуэтку и Карту, следовательно, знал давно. Откуда - не знаю. И ещё Алла. Вдовица безутешная. Мэкки говорил, что женили их с его братом чуть ли не насильно. Братец Мэкки хотел жениться на девушке, на которой в итоге женился Глаз. А она, Алла, может быть, тоже вовсе не горела желанием выходить за брата Мэкки?

Получается, что они воспитывали чужих детей — и Глаз, и брат Мэкки. Детей друг друга. Ведь его вынудили расстаться со своей девушкой, когда она уже была от него беременна. И Глаз почти сразу же на ней женился. И детей — у Ольги родились близнецы, Мэкки говорил, что в его роду это частое явление, - воспитывал как своих. А вот как он с Аллой сошёлся? Или через её мужа опять? А что, логично. Вернулся из отсидки, ни дома, ни родни, а из друзей и знакомых либо прежние дружки-фарцовщики, либо брат Мэкки. С женой братец жил плохо, вот они и стали искать друг у друга утешения — Глаз и эта Алла. А братец и не против был. И рога ему, видно, не мешали. Да и пил он так, что ему пофиг на всё было. Мэкки говорил, что у него уже алкоголизм начал развиваться. Интересно, а как он к детям относился? Знал, что они, или один из них — не от него? И каким образом Алла узнала, что у её покойного мужа есть Карта? Как и откуда она вообще узнала, что это за вещь? Или Плащ с Профессором вычислили, где она может быть и у кого, а потом уже дали наводку и указание? Но тогда Профессор должен был быть знаком с братом Мэкки. А Мэкки сказал, что вышел на того, кто стоит за Плащом уже после смерти брата... Значит, Профессор засветился именно из-за смерти брата Мэкки... Ну и поворот! А если его и убили из-за Карты?!

Теперь я уже почти не сомневалась, что брата Мэкки убрали. Подстроили ДТП по пьяни. И всё.И ещё я подумала, кто же такой может быть этот Профессор и как он связан с тем, что описан у Моргенштерна.

Теперь ещё Моргенштерн. Слишком уж быстро, даже поспешно, он вдруг сдал нам все свои дела. Ну да, лет ему было уже порядком, но старичок-то был вполне живой и бодрый. В здравом уме и при памяти. Значит, знал что-то? Или догадывался? Что за ним рано или поздно придут. Причём даже не за его коллекцией, а за бумагами. За вот этими записями. И в самом начале нашего знакомства Жан просил меня никому не рассказывать о нём. Даже Мэкки. Моргенштерн. Жан был с ним давно знаком, а вот Мэкки про него не знал. Плащ и компания его могли вычислить. Или знали, но не были уверены, что тот всё ещё был жив.

* * *

А на следующий день Михмата ждал неожиданный сюрприз в виде Аллы. Она ждала его в коридоре возле кабинета.

- Вы Лобов?

Михмат утвердительно кивнул.

- Сергей сказал мне, что только Вы сможете мне помочь. - продолжала Алла.

- Сергей? Простите...

- Я Алла. Алла Браславская. Вдова его брата. Серёжка про Вас много рассказывал.

- Ах, простите, не сразу понял о ком речь.

Михмат действительно не сразу сообразил, что речь идёт о Мэкки. Он-то, как и все мы, звал его не по имени, а прозвищем. Как и я в нашей компании была не Нэлла, а Графиня.

Он распахнул перед гостьей дверь своего кабинета.

- Проходите.

- Мы с мужем были практически чужими друг другу. - начала Алла без предисловий, усаживаясь на предложенный Михматом стул, - Нас и поженили, можно сказать, почти насильно. Наши родители обо всём договорились ещё когда мы были детьми. Это старая история. Наши семьи давно мечтали породниться. Нас ни о чём не спрашивали. Я была в своей семье ребёнком поздним и нежеланным. Почти изгой, но тем не менее... Поэтому моё мнение никого не интересовало. Дело в том, что... Вобщем, в моей семье долгое время хранилась одна вещь. Артефакт. "Книга-бабочка". Слышали о такой?

-М? - Михмат вскинул бровь.

- Она же "Чёрная Книга". Книга с синими страницами, на которой текст напечатан белыми буквами. Это гримуар. Или книга заклинаний. Наш род - род Хранителей. Но мои родственники её прос...ли, простите. Произошло это довольно давно. Не то ещё до моего рождения, не то вскоре после... Но давно. С тех пор семью мою просто преследовали неприятности. Браславские, кстати, тоже не из простых. Иначе Карта бы к ним не попала. Такие вещи простым в руки не даются.

- А Вы, простите...

- Моя девичья фамилия Усланова.

- Простите, а Виктор Усланов...

- Это мой брат. Но у нас довольно большая разница. Почти десять лет. А что такое он опять натворил?

- Он умер.

На несколько секунд она смешалась и повисла пауза.

- Я... Мы давно не общались. - снова заговорила Алла, - Я давно не общалась ни со своими родными, ни с родными мужа, хотя жила с ними в одной квартире. А Витька... Он был способен на совершенно дикие поступки... Так что я не удивляюсь... дело в том, что... Там долгая история. Наша мать официально замужем не была. Ни за его отцом, ни за моим. Поэтому у нас её фамилия. И Витька Михайлович, а я - Вадимовна. К тому же Витька никогда не верил ни во что такое... Думаю, он знал про Книгу, но не придавал значения... Он вообще был... ну, если не выродком, то... обыкновенным. Простецом. Способностей у него не было. А если и были, то в зачаточном состоянии. А вот бабушка, мамина мама, она была очень сильная. Собственно, Книга принадлежала ей. И после того, как она пропала, бабушка очень быстро умерла.

- Ваш брат пытался сообщить мне какие-то сведения. Об одном деле. Но сначала нам помешали, а потом... Его просто заставили замолчать таким образом.

- Витьку убили?

- Не могу сказать. Признаков насильственной смерти на теле не было, причиной смерти был назван сердечный приступ. А как давно вы не общались?

Она ненадолго задумалась.

- Лет десять, наверное. Ещё до моего замужества, или около того. На свадьбе его точно не было. Из дома он ушёл ещё раньше. Его ведь и из Университета отчислили примерно тогда же... Я думаю, что причина всего в знакомстве с теми людьми...

- Какими?

- Я мало что знаю, да почти ничего... Витька связался в своём универе с какими-то... Вроде бы не то фарцовщики, не то диссиденты. Антиквариатом спекулировали. С иностранцами какие-то шуры-муры. До меня это всё доходило как-то краем уха. Не могу точнее сказать. Я была ещё маленькая. Потом уехал куда-то внезапно... Мы... мы почти не общались уже тогда. А потом и вовсе перестали. У нас не семья была, а так... Мать всю жизнь винила нас, и меня в частности, что мы ей жизнь поломали. Она рассчитывала замуж выйти, но ничего не вышло. А виноваты были мы. Не знаю, кто больше, я или Витька. Но Витьку она больше любила, чем меня. Во всяком случае, от него она ничего такого особо не требовала. Зато на мне оттянулась по-полной. Наверное, мстила за свою неудавшуюся жизнь.

- А про Вашего любовника можете рассказать?

- Мерзавец... - тихо произнесла Алла, - Просто мерзавец. Использовал меня. Ему нужна была Карта. А я, как дура, хотя, почему как? - дура и есть - развесила уши. Теперь я не сомневаюсь, что эту аварию подстроили они. Моего мужа убили. И я сама помогла им. И ведь знала же, что я не одна у него! - она усмехнулась, - И про эту дуру он мне сам рассказал. Сказал, что надоела она ему. Избавиться решил. Я его простила. Думала, дура, что мудрая женщина прощать должна.

- Вы сказали, что Ваш брат был замешан в фарцовке и связях с диссидентами. Подробностей не помните?

Она покачала головой.

- Нет. Только смутные слухи. Предположения. Мама никогда об этом не говорила. А может, даже и не знала. Хотя Витька был её любимцем. Её и бабушки. Они в нём души не чаяли.

- Скажите, а Глаз, ну Ваш любовник, не говорил с Вами о своих делах? Рассказывал Вам что-нибудь? Может быть, называл какие-нибудь имена?

Алла ненадолго задумалась, потом покачала головой, как показалось Михмату, с изумлением.

- Нет... так получилось, что говорила, в основном я. Он только иногда задавал вопросы. Понимаете, я ... когда дома на тебя смотрят как на пустое место... Мне просто хотелось выговориться, быть услышанной. Я даже не думала...

Михмат кивнул.

- А где вы встречались обычно?

Она назвала адрес. Михмат не поверил своим ушам. Это была исчезнувшая квартира. Комнату снял Глаз у какой-то женщины, переехавшей жить куда-то в другой район.

Несколько секунд Михмат обдумывал услышанное.

- Простите, как ваши инициалы? - спросил он Аллу.

- А.В. А что такое?

Михмат показал ей письмо. Она быстро пробежала глазами, и отбросила листы на стол.

- Я пару раз получала подобные послания. Не могу понять, кому это надо. И что он хочет. Сумасшедший какой-то. Пишет свои послания всегда на машинке.

- Сколько было писем?

- Два. Это третье. И никогда не отправлял их по почте. Всегда бросал в ящик квартиры. Штемпелей на конверте не было.

Он кивнул.

- Хорошо. А бывая в квартире вы ничего такого не замечали?

- Чего именно?

- Необычного.

- В каком смысле?

- В прямом. - Михмат решил идти напрямую, - Вам известно, что Ваш покойный брат тоже жил в этой квартире? Причём незадолго до... Вашего появления там. И он был вынужден оттуда уехать. Причём довольно поспешно. По причине... Назовём это так - аномальных явлений.

- Это барабашки что ли?

- Можно сказать и так.

Она покачала головой.

- Нет. Нет. С братом, я уже говорила, мы давно не общались, да и барабашек я никаких не замечала.

- А с соседями общались?

- Нет. Да, честно говоря, с кем там общаться? Одни алкаши жили. Да ещё парочка старух. Но те тоже мерзкие.

- А как часто проходили ваши встречи?

- Обычно где-то раз в неделю. Но иногда и чаще. Когда ему, или мне просто надо было увидеться. Ключи были у нас обоих. Так что мы могли входить свободно. А что такое? Знаете, не думала, что милиция теперь барабашками занимается.

- А он Вам ничего не говорил? Ну, может, проговорился случайно? Рассказывал какую-нибудь историю?

Нет, Глаз ничего такого не говорил. Михмат ещё немного позадавал ей наводящие вопросы, но больше Алла ничего не могла сказать. Но всё же главное ему удалось узнать.

* * *

" ... Меня ищут. Не могу пока точно сказать, с чем это связано. Но, скорее всего с тем, что я увидел на заброшенном заводе. Я догадывался об этом давно, пытался проверить свои догадки, но они были весьма ловки и искусны и долгое время мне не удавалось их заметить. Пока вчера вечером соседка не сказала мне. Да! Теперь у нас есть соседи. В нашу квартиру подселили семью какого-то рабочего, кажется, с пильной мельницы, что у Лавры. Это называется "уплотнение". Они вдруг решили, что для семей, вроде нашей, целая квартира это слишком много. Народ бежит из города всеми правдами и неправдами, целые дома стоят пустыми, но они решили, что людей нужно "уплотнять". Понять их логику я уже не пытаюсь. Интересно, сколько продержится их власть? Их правительство переехало в Москву.

Итак, соседи. Неожиданно оказались порядочными людьми. С его супругой мама даже весьма быстро подружилась и они нисколько нас не стесняют. Заняли нашу столовую и папин кабинет, за нами остались остальные три комнаты. Решили, что так даже лучше - вместе легче выжить, тем паче, что главу этой семьи родственники поддерживают посылками из деревни, передавая с оказией то хлеба, то картошки.

Я снова поступил на службу и теперь получаю паёк. Всё это позволяет сводить концы с концами. В городе везде, на любом перекрёстке и на всех площадях образуются толкучки и чёрные рынки. Чёрный рынок стал теперь основным местом, где можно купить хоть что-то. Продают всё. Вернее - меняют. Вещи на продукты и за буханку черняшки теперь дают хорошее зимнее пальто. Мы все свои приличные вещи уже давно продали. Пришлось отдать даже мою гимназическую шинель и башлык. Конечно, их гоняют. Они решили, что торговля должна вестись не частными лицами, но быть государственной монополией, как до революции водка. Но в том-то и дело, что наладить эту монополию они не могут! В город просто не пускают обозы и составы с провиантом! Оттого-то и голод.

Единственные, кто входит в город беспрепятственно - это крысы. Этим тварям мандаты не нужны. Город весь буквально наводнён ими! В городе ходят жуткие рассказы о заживо съеденных ими людях. В основном их жертвы - малые дети и старики.

То, что за мной следят, я почувствовал именно на толкучке. Прошёл в рынок на Сенной, в надежде обменять остатки нашего столового сервиза - маминого приданого. Не могу даже точно сказать, когда я впервые почувствовал на себе пристальный чей-то взгляд. Но едва я заметил этого человека, как он немедля отвернулся и тут же попытался смешаться с толпой. Тогда я принял его за грабителя, выбирающего жертву. Но в ту же секунду какой-то внутренний голос велел мне немедленно уходить оттуда.

Вновь я учуял за собой слежку уже на Спасском переулке. Переулок был совершенно безлюден и я хорошо видел идущую за мной в отдалении фигуру в длиннополом пальто и широкой шляпе. Лица видно не было. Когда он понял, что обнаружен, то немедля свернул в какой-то двор. До дома дошёл без приключений. И вот теперь Нина, наша соседка, сказала, что меня спрашивали. На мой вопрос ответила, что какой-то человек в длинном пальто и широкой шляпе. Лица не видела, тот человек низко надвинул шляпу на лоб и поднял ворот. Неужели эти, с заброшенного завода, прознали, что я жив?"

Значит, Плащ появился в Городе уже тогда?!

* * *

Свой День рождения Мэкки решил отмечать не дома, а у Жана почему-то. Хотя... Как раз и неудивительно, зная его отношения с родными. И отношения родных к нему. Пришли все, включая Михмата, которому, как он сам сказал, "удалось вырваться на пару часиков". Пришёл даже Вовчик, которого никто не звал. Надо сказать ещё, что свой настоящий День рождения, так сказать, "официальный", "по паспорту", Мэкки не жалует - он у него 8 марта и в школе его из-за этого вечно дразнили, а посему празднует он его когда захочет, но обычно летом. Как он сам говорил: " в третье воскресенье июля".

Я пришла позже, когда вся компания была уже в сборе и магнитофон, надрываясь, изрыгал в окружающую среду нечто вроде песни:

Вечером на лавочке у нас

Песни, танцы-шманцы, просто класс!

Снова целоваться до утра

Мальчики хотят,

Девочкам - нельзя!

Кассета была явно Ланкина. Только она у нас такое слушает.

- Слышала, Ланочка, - "девочкам - нельзя!". - сказал Мэкки, реквизируя у неё очередную пачку сигарет. Мэкки решил отучить Ланку от этой пагубной привычки. Ланка молча подчинилась, глядя на предмет своего обожания влюблёнными глазами, а рядом со мной тут же оказался Жан.

Мы с девчонками отправились на кухню готовить праздничный стол. При этом сам именинник ошивался тут же, пробовал то тесто, то картошку, то мясо и отпускал свои неизменные шуточки. Наконец нам это надоело и мы выставили именинника за дверь.

Каждый раз на свой День рождения Мэкки придумывает какую-нибудь фишку, или прикол и мы должны всячески этому соответствовать. Так, в прошлый раз мы все как бы знакомились заново - каждый пришедший, а тогда пришло человек двадцать, потому что у Мэкки был юбилей - двадцать пять лет, - вставал и рассказывал о себе в нескольких фразах. А в этот раз Мэкки сказал, что будет "танцевальный марафон". В этот раз была только наша компания плюс Вовчик, выгонять которого нам всем показалось как-то неудобно.

- Несчастливый соперник! - иронично-философски заметил Мэкки. Так что марафонить предстояло только нам.

Весь вечер я пыталась поговорить с Мэкки, изложить ему свои соображения и предположения, но ничего не выходило. Рядом постоянно крутились то Ланка, то Верка, да и Жан не отходил от меня ни на шаг, а мне хотелось поговорить без свидетелей. Да и за столом мы оказались далековато друг от друга, а потом и вовсе начались "песни, танцы-шманцы, просто класс" и меня подхватил Жан, а Мэкки по очереди танцевал то с Веркой, то с Ланкой.

- Да будет рок-н-ролл! - рявкнул Мэкки и поставил "Осень" "ДДТ". Танцевать мне опять пришлось с Жаном. Он вообще не отходил от меня весь вечер и пару раз я заметила, что они с Мэкки как-то переглядываются между собой. Как-то так, значительно. Хотела я спросить, что за тайные знаки, мол, но меня отвлекли и я не спросила. Потом Верка вдруг потребовала "белый танец". Я попыталсь пригласить Мэкки, чтобы поговорить, наконец, но Веруня ловко оттеснила меня, а передо мной вдруг снова оказался Жан и пришлось мне опять с ним танцевать. Какой смысл был?! И так весь вечер все танцевали с одними и теми же кавалерами. Верка на Михмата даже не взглянула, по-моему. А он, между прочим, пришёл только из-за неё. Потом была ещё "Ламбада", которую тогда крутили на каждой дискотеке, а потом опять медляк. Вечер удался, как говориться. Мрачный Вовчик попытался было пару раз вклиниться между нами, но безуспешно и потому он сначала уныло торчал в углу, а потом ушёл. С ним незаметно ушёл и Михмат, потом Мэкки ушёл проводить Верку с Ланкой и я в какой-то момент обнаружила, что мы с Жаном остались одни. Я как раз домывала посуду на кухне. Жан стоял в двери, привалившись к косяку и смотрел на меня таким особым "мужским" взглядом.

- Ты чего? - спросила я, хотя прекрасно понимала, "чего".

"Сейчас приставать начнёт". - подумала я. В душе ничего не шевельнулось, кроме лёгкой досады. На Мэкки, главным образом. Уж мог бы и подождать. А Жан всё стоял и смотрел. Я составила тарелки в шкаф и вытерла руки. Всё было понятно. Мэкки, ну ты и засранец! Сводник.

- Девочка. - сказал он.

- Что, мальчик? Только давай вот без этого, ладно? И вообще, дай пройти.

Он посторонился, пропуская меня. Я прошла мимо него в коридор и сунула ноги в туфли.

- Я провожу.

В воздухе повисла неоконченная часть фразы: "...Но предпочёл бы, чтобы ты осталась". Ну вот ещё!

Мы вышли в сиреневые июльские сумерки.

- Что я делаю не так? - спросил Жан.

Я сделала вид, что не расслышала и вопрос оказался риторическим. Мне вообще не хотелось разговаривать. Что и говорить - странные у нас были отношения. Вернее - у меня к нему. Когда его рядом не было, мне было совершенно всё равно, но стоило Жану оказаться рядом, как меня так и подмывало сделать, или сказать ему какую-нибудь гадость или колкость. Для меня он был всего лишь красавчиком и хлыщом, привыкшим к лёгким победам. Как он думал и что испытывал на самом деле - меня абсолютно не интересовало.

Молча мы дошли до "Чернышевской", где я решительно попрощалась и нырнула в метро. Ещё не хватало, чтобы он тащился со мной через весь город до "Парка Победы". А что - с него сталось бы.

… Жил у нас во дворе один странный тип. Художник. Чудак. Его ненавидел весь двор. За что? Не знаю, но наверное, за то, что не такой, как все. По-моему, - его не только весь двор, но и весь город ненавидел. А жили мы тогда в Киеве. Хотя Киев тоже странный город. Я не помню сам город, помню только ощущения и впечатления, которые он во мне рождал. И это было очень похоже на то, что рождает Питер. Все города мира я сравниваю только с одним Городом — своим родным. И Киев в этом плане был похож на Питер. Чем — ну не знаю. Ощущениями. Впечатлением. Чем-то на невербальном уровне. Энергетикой, как сейчас говорят. Хотя из детства осталась только одна связь: Киев — это каштаны, а каштаны — это торт. Почему? А кто его знает!

Ну так вот. Художник. А жили мы на Подоле. Кто знает, тот поймёт о чём я. Подол в Киеве — это примерно как Лиговка в Питере. Количество гопников, как известно, измеряется в лигах. И в нашей школе нередко в классах дежурил на уроках милиционер из «Детской комнаты». Понятно, что был этот типчик не просто «белой вороной», а вообще — существом с другой планеты. Мастерскую себе оборудовал в старой бойлерной. Ему на стенах писали всякие гадости матом, а ему было на всё плевать. Он был выше нас, жил в своём мире и нас не замечал от слова вообще. И это бесило. Вот именно это! То, что он жил в параллельной вселенной. Какой-то своей. Ему вслед свистели и улюлюкали, а он и бровью не вёл. Наверное, даже и не слышал.

Однажды мы, сопляки, малышня, выбили в его бойлерной окно вместе с рамой. Кирпичом. И вот тогда он впервые за нами погнался. Все удрали, а я отстала и он меня догнал. Схватил за руку. Я думала, что сейчас потащит родителям жаловаться и душа у меня ушла в пятки. Но он просто молча посмотрел мне в глаза и я вдруг почувствовала такой жуткий, такой жгучий стыд, что готова была сквозь землю провалиться. И он меня отпустил и ушёл обратно в свою бойлерную. А я заорала ему вслед что-то матерное, чтобы заглушить этот самый стыд... А он по обыкновению и бровью не повёл.

А потом какие-то взрослые парни избили его, разгромили его мастерскую в старой бойлерной и подожгли её. Он сумел выбраться из огня, уже полуживой. Его ещё и ножом порезали, он кровью истекал, мы с подругой Иркой пытались вызвать «скорую», но вызовы от детей не принимали, якобы часто по телефону балуются, мы кидались ко всем встречным взрослым, но от нас отмахивались, потом кто-то заметил дым и пламя и вызвал и «пожарную» с милицией, и «скорую». Он умер уже в машине «скорой помощи».

Тех, кто это сделал, взяли уже буквально на следующий день, или через день. Это оказался парень из соседнего дома по прозвищу Гутя и его дружки. Якобы Художник им сказал что-то и они пришли «разобраться».

И только после его смерти я с удивлением узнала, что единственным человеком, который с ним общался, была моя мама. И вот это было для меня полной неожиданностью. И на кладбище были только мы с мамой и кучка любопытных. Родни у него не было и хоронить его было некому, так что всё взяла на себя мама. Отец не одобрял, но тут она настояла на своём, а вернее — просто никого не послушала. И ещё был поп, самый настоящий, что меня тоже очень удивило — наша семья была безбожная. И мама была в чёрном платке, который покрывал её голову как крыло какой-то птицы. Всё было странно, пугающе, непривычно и непонятно и я испуганно жалась к маме. Поп читал нараспев что-то непонятное, махал кадилом на позвякивающей цепочке, какие-то бабки крестились, брат вскоре учесал куда-то, найдя себе какую-то забаву, целый месяц он потом изводил нас игрой «в похороны». Какая-то баба, торговавшая на кладбище бумажными цветами и ещё чем-то, громко спросила, кого хоронят.

- Художника. - ответила мама.

Всё, что у нас осталось на память от него — одна-единственная картина, уцелевшая от огня: на фоне ярко-синего неба — силуэт церкви и белые крылья.

Почему я сейчас это вспомнила? Не знаю. Наверное, из-за Жана. Чем-то он неуловимо напоминал мне того типа.

Я стояла перед зеркалом в ванной. Оттуда на меня смотрела высокая худая и бледная девица с копной угольно-чёрных волос до пояса и дикими зелёными глазами. Зеркало было большое, старое и я отражалась в нём почти до пояса. А точнее - даже чуть ниже. На щеке небольшой шрам от ожога, на запястье наколка - буква "В". Девушка, делающая себе наколки, должна быть либо отпетой, либо полной дурой, либо и то и другое сразу. Это сейчас все в татуировках ходят разузоренные, в те времена такое для девушки ещё было немыслимо. А я и так не вписывалась в окружение. В школе я была если не изгоем, то "белой вороной" уж точно. И друзей у меня почти не было. Учителя меня тоже откровенно недолюбливали за длинный язык и страсть задавать каверзные вопросы. Я слишком рано ушла в себя и полюбила одиночество. А одиночество способствует созерцательности и учит думать. Родителей, отца особенно, это просто бесило.

"О чём ты всё время думаешь?" - постоянно спрашивал он меня. И однажды я ответила: "Тебе правду сказать?". Папа тогда почему-то очень обиделся и рассердился.

А Мэкки, гад такой, как ни в чём не бывало припёрся на конюшню на следующий день. И спрашивает, как мол, дела, Графинюшка.

- Засранец ты, Мэкки. Признавайся, что ты специально всё подстроил.

- Что именно?

- Ой, вот не смотри на меня такими честными глазами. Ты специально свалил вместе с девчонками, чтобы меня с Жаном оставить?

- А тебе что - десять лет что ли?

- Так вот - ничего не было. Он просто проводил меня до метро и всё.

- И половину ночи бродил по городу. А потом сидел у меня на кухне и душу изливал.

- Зашибись. Ах, бедненький! С какого места начинать рыдать?

- Зря ты так. Легче всего обидеть того, кто любит. Жан много лет жил, как в крепости. Его ничем не прошибить было. Даже когда Плащ его кислотой облил. Но тут он увидел за стенами своей крепости тебя и ему очень захотелось открыть калитку и впустить тебя внутрь. А ты, вместо того, чтобы войти, топчешься на пороге. Но ведь кроме тебя войти может ещё и тот, кто добра не желает.

А я подумала, что сама не знаю, как я отношусь к Жану. Просто после всей этой истории с Вовчиком я поняла, что мне никто не нужен. Зачем?

Только вот не все это понимали. И в первую очередь - сам Вовчик. Но вот он-то, как раз и интересовал меня в тот момент меньше всего.

* * *

"...А им определённо сопутствует удача. И военная в том числе. Юденич остановлен, как и Колчак вынужден повернуть обратно в Сибирь.

Барские выехали в Финляндию, но у них квартира в Выборге. Мама завела было разговор об отъезде, для начала - на юг, но отец не поддержал её. Он на днях встретил кого-то из Браславских, они тоже, оказывается, в городе. И при нынешней власти неплохо живут. И. - их старший, стал служить в Красной Армии, за что их семье всевозможная поддержка. Получают усиленный паёк.

С. стал служить в УГРО - так теперь называют Сыскное отделение. Пожалуй, он может быть полезен. Тем паче, что слежка за мной продолжается…"

Так-так-так... Браславские. Мэкки у нас тоже Браславский. Не его ли родственники?

Поговорить нам удалось во время проездки в парке. Я сходу вывалила на него свои мысли и соображения и про Карту, и про детей, и про Жана.

- Секёшь, метёлка. - одобрительно хмыкнул Мэкки, - У меня тоже такие мысли появлялись.

- Только вот странно. С Глазом с этим. Получается, что чужих детей, которые у его жены от брата твоего были, он принял как своих, а от своих, или своего — которые с Аллой прижиты, отказался. Либо не верил, что его, либо он просто скотина.

- Или он таким образом пытается их спасти. - задумчиво изрёк Мэкки.

- От кого? От этих? —спросила я. Он молча кивнул. Я задумалась. Ну да, всё возможно.

- А я её искал всё это время. Карту эту. Да не там. - сказал Мэкки, - Оказывается, она всё это время была у меня под носом. А братец тоже хорош... Был...

- А он знал, что ты её ищешь? - спросила я. Мэкки только вздохнул. То, что Карта была, фактически у него в руках, он понял только после того, как упустил её. И тогда я набралась смелости и спросила его, не было ли среди его предков служившего в милиции. Мэкки немного удивился, но отпираться не стал и не без гордости ответил, что один из прадедов "стоял у истоков".

- Между прочим, фильм есть - "Рождённая революцией". Так вот - он был одним из прототипов главного героя.

- Ого!

- Ага! А чего ты спросила?

- Ну так. Жан как-то обмолвился.

Мне не хотелось пока рассказывать ему про дневники Моргенштерна.

* * *

Михмат вошёл в ворота "Волкуши" и остановился у ограды церквушки св. Иова в ожидании Жана. Но на этот раз Жан появился не со стороны улицы, а со стороны кладбища, Михмат даже не сразу его заметил. Они неспешно двинулись по аллее вглубь.

- Нам лучше бы сменить место встреч. - заговорил Жан, когда они отошли подальше.

- Думаешь?

- Два-три раза - и место становится "засвеченным".

- Как скажешь.

Жан достал пачку сигарет, предложил Михмату и закурил сам.

- Мне удалось кое-что выяснить. - сказал Жан, выпуская дым. - Семью Глаза убил Плащ. Глаз должен был погибнуть вместе с ними, но не получилось. А потом, уже после возвращения Глаза из отсидки, Плащ решил, что тот может быть полезен. Разумеется, Глаз ничего не знает. Конечно, всё было связано с деятельностью Глаза. Точнее - Плащ решил тогда, что Глаз тоже охотится за Картой и статуэткой. Но уже для себя. Вот и решил убрать конкурента.

- И что ты с этой информацией делать будешь? Скажешь ему?

- Да. Наверное. Но не сейчас. И, кстати. Вот. - Жан протянул Михмату конверт с теми же инициалами А.В., - На сей раз почему-то принесли домой к Мэкки и бросили в его ящик.

- Не удивительно. А.В - это вдова его брата. А вот кто автор - мне выяснить не удалось. Что-нибудь ещё?

- Нет. Это всё.

" ... Милая, милая моя!

Я знаю за собой эту несомненную некоторую слабость - категорическую прямую нетерпеливость...

То-есть - я твёрдо осознаю, что таковое моё свойство - слабость и - несомненно знаю, что как-то следует её преодолевать... Тем не менеее! Я - вполне человечен..."

Те же мелкие буквы, точки над "ё"... И довольно сильно колотит по клавишам. Западающие буквы. Кое-где пробита бумага. Несомненно - машинка та же. И что-то такое я уже видел... Не в связи с этими посланиями... Но вот где и когда? Михмат отложил листок. Итак - письма предназначались Алле Браславской. А. В. - это её инициалы - Алла Вадимовна. Но кто это писал? И с какой целью?

" ... Человечки - весьма участливые существа...

Это всё, впрочем - скушно /прочтите по-мхатовски - через "ушно"/. Впредь старайтесь - умоляю!..- прежде, чем требовать у "халдея" /архаизирующего "челаэка"/ перемены блюда с устрицами из Ниццы, знать как "Отче Наш": "устрицы" - этоэто "ваа-ще" - "у" - где?!.. - или "у" - с чем?!., "Ницца" - это как?..что?.. кому?/чему?/... "О, этот юг, о, эта Ницца! Как этот блеск меня тревожит! Жизнь, как подстрелянная птица, - подняться хочет и, не может..." Спонтанно в памяти возник Ф. Тютчев.

... Да! мы возьмём здесь каковую-то более фолк... лезирующую параллель... "Пирибиты-паломаны крылья. Чажкой болью всю душу свило..." В итоге там - "отец-пракурор"... - то-ли "зарубал", то-ли "застрелил-зарезал" "сваю-доч".

Область "культурологем", свойственных, ну... Марианне из "телека". Увы! - не имеющих никаковой малейшей связи с - действительным /реальным/ положением вещей...

... Я - человечен...

Следовательно - пристрастен..."

Михмат мужественно дочитал послание до конца. Яснее не стало и понимания не произошло. Таинственный автор витиевато рассуждал о поэзии, "смыслах" и прочем. Уверял, что "ручается" за "всякое своё слово" и называл Аллу "славная барышня". Зачем он всё это писал - понятно так и не стало. На попытку шантажа не похоже, угроз послание тоже не содержало, разве что тонкую издёвку, но её к делу не пришьёшь. Первые письма приносили на адрес исчезнувшей квартиры, а это бросили в ящик Мэкки. Значит - автор писем знал и о том, что Глаз больше не встречается с любовницей, и о том, где она проживала. А может быть, знает и об исчезновении квартиры...

Интересное выходит совпадение - Виктор Усланов, брат Аллы Браславской, жил в той же самой квартире. Но переехал до того, как Алла с любовником избрали это место для своих встреч. С братом она не общалась, да и с матерью тоже. Отношения с родными, если верить её словам, у неё были плохие. И замуж её выдали практически насильно. Даже странно - в конце ХХ века - и такие дикие, практически средневековые нравы.

Кстати, не смотря на переезд, Усланов продолжал интересоваться этим местом, квартирой. И был готов помочь следствию. Но его заставили замолчать. Кто-то очень хотел, чтобы он замолчал. А мёртвые ничего не рассказывают. Но этот кто-то не знал, что записи Усланова попадут к нам. И вот ещё вопрос - а был ли Усланов знаком с Глазом? Браславская упомянула о его связях то ли с фарцовщиками, то ли с диссидентами... А Глаз был фарцовщиком. И с чем было связано покушение Плаща на Глаза и его семью? С его занятием фарцовкой, или нет? И был ли Глаз знаком с Услановым? Теоретически - мог. Усланов - брат Аллы, к тому же тоже водил знакомство с фарцовщиками. Круг этот был весьма узким и тесным, все друг друга должны были знать, хотя бы через общих знакомы.

* * *

Пока следствие шло, сидел я тут же, в Большом Доме в их СИЗО. Там время было подумать и сопоставить кое-какие факты. У Князя, оказывается, младший брат есть. Хотя думать особо не получалось. Мысли всё время на Ольку и детей сползали. Кто и за что их так? Хотя понимал, что это меня хотели убрать. Но кто? Неужели из-за Борьки-Голубка? Нет, это вряд ли. Борька, конечно мразь та ещё и педик, но чтоб из-за него вот так... Так что Боря-Голубок тут вряд ли. У нас с ним интересы разные. И сексуальные и вообще. Борька, конечно, мог нас вломить, если бы эти его взяли за жабры, но вряд ли он знал про наш канал из Франции. Нет. Это явно другой кто-то. И кто хотел меня убрать? И почему? Хотя... Я вполне допускаю, что кому-то мы дорогу перешли. Именно по деловой части. Так что месть конкурентов со счетов сбрасывать не стоило. Следак на одном из допросов обмолвился, что наших поставщиков во Франции тоже взяли. Но из его вопросов я быстро понял, что интересовало их не то, что мы гоним из-за бугра, а то, что мы, наоборот, из Союза туда перекидываем.

* * *

Интересная у Мэкки семейка, оказывается.

Я сидела у себя в комнате и рассеянно чертила на листке бумаги схему:

МОРГЕНШТЕРН -

ПРОФЕССОР-(ПЛАЩ??)- НЕКТО БРАСЛАВСКИЙ

????????

Браславский - один из прадедов Мэкки, причём по прямой, раз он его фамилию носит. И Моргенштерн был знаком с ними. Но, видимо, потом знакомство прервалось, раз Мэкки ничего о нём не знает, а Моргенштерн просил ничего никому про него не говорить. О причинах разрыва можно только гадать.

Интересно, а каким образом Карта Порталов к ним попала? И к схеме прибавилось:

КАРТА ПОРТАЛОВ.

Знал ли Моргенштерн о ней????? Мэкки говорил, что искал эту Карту, но не знал, что она хранится в их семье. А кто ещё из родных знал, кроме Аллы? Алла могла вытянуть из него эти сведения, а может, он сам ей обмолвился... Иначе она не примчалась бы за его бумагами. Но откуда Плащ знал, что Карта у Браславских? Алла сказала? Алла сказала Глазу, тот Плащу... После чего брату Мэкки устроили аварию. А что - всё логично. Потому что если бы Алла, или кто-то из них, попытались Карту просто выкрасть - брат бы хватился. А так... Значит - эти готовы на всё. Даже убить.

КВАРТИРА.

Один из Порталов находится там. Интересно, а что же действительно там произошло? Или квартира вместе с обитателями переместилась куда-то в параллельное измерение? А Портал таким образом запечатали?

СТАТУЭТКА.

Жан сказал, что это - Ключ к одному из Порталов. К какому именно? И сколько всего ключей? И Порталов, соответственно?

Жан говорил, что вещь эта хранилась в Кунсткамере, откуда её украли вскоре после революции в 1917, или 18 году. А Карта где хранилась? Ведь если Кунсткамера задумывалась именно как хранилище всевозможных артефактов... А действительно - каким образом Карта попала к Браславским? И Жан про то, что она хранится в семье Мэкки не знал. Получается, что мы - как слепые котята, а они осведомлены лучше нас. Отчасти - Алла им помогала, но вряд ли муженёк покойный перед ней душу выворачивал. Значит, кроме Аллы - у них ещё источники информации были? Вовкину жену отметаем сразу же. Вряд ли они с Вовкой знали и про квартиру, и про всё остальное. Да и с Мэкки Вовка не дружит.

ПЛАЩ???

Я обвела его в рамку. Кто он и откуда взялся? Моргенштерн упоминает его, или похожего на него в записях, относящихся к Гражданской войне и блокаде. Человек в длинном чёрном плаще с поднятым воротником и низко надвинутой на лоб шляпе. Да ну! Не может быть, чтобы это был один и тот же человек! Он что - вечный? Сколько же ему лет тогда?! А тогда исчезнувшая квартира это что???

А ещё - Жан говорил, что когда-то Плащ был его закадычным другом и был другим...

Я отложила ручку и уставилась в окно. Там висела серая, какая-то осенняя хмарь и моросил противный дождик. Лето испортилось. Июльская жара сменилась осенней мокрой сыростью. Интересно, а что у Моргенштерна вышло с этим Плащом? Уже не спросишь, увы! И то, что он так быстро стал сдавать нам дела - это неспроста. Боялся, что Плащ найдёт его и завладеет записями? Или понял, что уже нашёл и явится в любой момент?

* * *

"... Навестил С.Б-го, что теперь в УГРО. Он там какой-то начальник. Удивительно! Изложил ему суть своего дела.У него аж глаза загорелись. оказывается, слухи об этом Заводе до них доходили, но "прищучить" этих им всё никак не удавалось. А тут я сам пришёл. Говорили мы долго, больше часа, потом он отвёл меня в столовую и накормил обедом. И после обеда мы ещё поговорили. Результатом нашей беседы стала облава на Заводе. Взяли, по словам С., "почти всех". На вопрос мой, почему "почти", тот неохотно ответил, что кому-то удалось уйти. Кому - я так и не понял. Но подозрения появились. А после очной ставки с арестованными ещё и усилились. Тот, в плаще, как в воду канул".

На этом тетрадь обрывалась. Записи в следующей тетради относились уже к середине 20х годов. То ли Моргенштерн одну тетрадку уничтожил, то ли сама пропала. А может, просто сделал перерыв в записях в несколько лет. Пока что из записей Моргенштерна яснее ничего не стало. В следующей тетрадке записи были краткими, упоминались, между прочим, какие-то фамилии, дважды снова проскочила фамилия Браславский.

* * *

Появление на конюшне Глаза стало полной неожиданностью для нас всех. Объявился он перед самым началом занятий и первым, кто его увидел, был Иван. Ваня Глаза не знал, а потому по простоте душевной потащил в манеж, где наша компания готовилась к построению. Сцена, которая последовала при появлении Глаза являла собой нечто среднее между "немой сценой" в гоголевском "Ревизоре" и картиной Репина "Не ждали". Первым опомнился Вовчик, который бросил поводья Миранды Петьке и, набычившись, двинулся на соперника, испепеляя того взглядом. Глаз попятился, наступил на тощего конюшенного кота по кличке Экорамбурс. Экорамбурс заорал и вцепился всеми четырьмя лапами с выпущенными когтями Глазу в ногу. От неожиданности Глаз тоже заорал и подскочив на месте, с размаху шлёпнулся задом на песок манежа. В этот момент в манеж вторгся Мэкки. Глаз безуспешно пытался оторвать кота от своей ноги.

- Какие люди! И без охраны! - гаркнул Мэкки, - И каким же ветром в нашу скромную обитель?! Рады, рады, нечего сказать! Настолько рады, что сейчас умрём от радости и весь мир будет рыдать и погрузится в траур! А мы рады!

Экорамбурс отпустил ногу Глаза и стремглав вылетел из манежа на задний двор, а Глаз наконец поднялся. Его окружали милые добрые дружелюбные улыбающиеся люди и даже лошади, медленно сжимая кольцо.

- Ну и? - снова спросил его Мэкки.

Глаз понял, что сейчас его, возможно, будут бить. И даже ногами. И что приходить сюда было ошибкой, но было уже поздно. На Вовкин хук, он ещё сумел блок поставить, но Ваня с Петькой схватили его за руки.

- Погодите. - остановил их Мэкки, - Если мы ему тут просто морду набьём это может потянуть на статью. Нанесение телесных повреждений, а то и увечье. Поэтому сделаем дипломатический ход.

Парни хмуро посмотрели на него.

- Мы его выпорем! - торжественно изрёк Мэкки.

- Как? - спросил Петька.

- Как-как? - по заднице!

- Чем? - не поняла я, - Неужели нашими хлыстиками?!

- Наши хлыстики - только комаров гонять. - отмахнулся Мэкки, - У меня бичик есть - для богатыря Ильи Муромца.

Мэкки действительно привёз с собой с конезавода нехилый такой бич с которым, по его рассказам, пас табун когда-то.

- Короче, народ! Привязывайте его к столбу!

Второй раз повторять не потребовалось. Парни подтащили слабо сопротивлявшегося Глаза к одной из колонн, подпиравших крышу манежа и пришвартовали к ней чембуром.

- Штаны ему снимите. - плотоядно ухмыльнулась Верка. Мэкки принёс помянутый бичик и удовлетворённо оглядел заголённые филейные части Глаза.

- Ну, кто первый?

- Дай я! - Вовка не дожидаясь ответа выхватил бич из рук Мэкки. Бич со свистом рассёк воздух и звонко впечатался в Глазово седалище. Глаз протяжно завыл. После Вовчика бич взяла Верка, потом Мэкки - "за Алку", потом Ланка. Я оказалась последней. К этому времени задница у Глаза стала фиолетовой и местами даже кровоточила, а сам он уже не выл и даже не стонал, а издавал только какие-то тихие нечленораздельные звуки. Я хлестнула его пару раз и решила, что хватит. Ланка сбегала на задний двор, притащила оттуда внушительный пучок крапивы, каковой мы и засунули Глазу в штаны, прежде чем надеть их обратно. Парни отвязали его и он, пошатываясь, побрёл к воротам на задний двор. В воротах оглянулся и посмотрел на нас долгим-долгим взглядом.

- Идиоты! - со слезой в голосе произнёс он. И вышел.

А в манеже появился Жан. И спросил, что у нас тут за митинг. Мы рассказали.

- Зря. - сказал Жан.

- Ничего не зря! - возразила я.

- Вы бы хоть поинтересовались - зачем он приходил. - сказал Жан таким тоном, которым обычно разговаривают с малыми детьми, - Может, по делу. А вы... дурачьё.

- Ну и зачем? - спросила я. Но Жан вместо ответа последовал за Глазом. Неужели утешать побежал?

* * *

...- Я недоволен тобой, Плащ. Он всё ещё жив. В последнее время ты стал манкировать своими обязанностями. Может, ты затеял двойную игру? Смотри у меня!

- Профессор! Я же достал для Вас карту, как Вы можете так думать?!

- Смотри у меня! Очень не советую затевать что-то за моей спиной. Карта! Она давно должна была быть у меня! Из-за вас мне пришлось самому вступить в игру! И чувствую, что всё это плохо закончится. Для всех.

* * *

- Вот что удалось выяснить! - говорил Жан Михмату. Буквально накануне Первой Мировой войны сотрудникам германской разведки удалось завербовать в городе нескольких человек. Одним из завербованных был некто Поспелов - студент Университета, сын весьма обеспеченных родителей. Но парень пристрастился к азартным играм и вскоре проиграл крупную сумму денег. Родителям сообщить побоялся. Отец Поспелова был человек весьма строгий, да и нрава крутого. И тогда один из товарищей, некто Эйдемиллер, предложил Поспелову быстрый и лёгкий заработок. Работу на германскую разведку. Но интересовали немцев не какие-то особые сведения и государственные секреты, доступа к которым Поспелов, конечно же, не имел. Немцев интересовали... легенды и мифы Петербурга. Различные исторические ведения, а так же старинные летописи, артефакты.

- Кого-то в Германии уже тогда интересовали мифы и легенды Петербурга? И Карту Порталов они тоже искали? - спросил Михмат.

- Вполне вероятно. Кроме того, выяснилось, что Поспелов несколько раз посещал Кунсткамеру. И оставался там надолго, почти до закрытия, а так же пытался получить доступ в закрытые запасники и хранилища.

- Кунсткамера была обворована в конце 1917, или в начале 1918 года. - сказал Михмат, - Тогда же и пропал артефакт - статуэтка лошади.

- И ещё кое-что. Не исключено, что в краже участвовал и Поспелов. Сам Поспелов скончался во время эпидемии испанки и после его смерти следы статуэтки затерялись. Во всяком случае - предать похищенную вещь заказчикам кражи ему не удалось.

- Одного не могу понять: немцам-то зачем всё это? Зачем им наши легенды? - спросил Михмат.

- Вот этого я пока не знаю. Известно только, что во время гражданской войны в городе появилось несколько германских агентов, которые пытались найти Поспелова, но его к тому времени уже не было в живых. Но в городе оставалась семья Поспелова - мать и сестра, которые отказались покидать Россию после революции. Отец скончался ещё в 1916 году. Вряд ли они были в курсе того, чем занимался их родственник. Во всяком случае - у немцев тогда ничего не вышло. - сказал Жан, - Именно в то время Моргенштерн и взял след пропавшего артефакта. И что самое интересное! Вскоре после того, как он был завербован, Поспелов внезапно съехал от родителей и снял квартиру в том самом доме! С пропавшей квартирой.

А Моргенштерну удалось выяснить, что статуэтка в городе. Мать Поспелова скончалась в 1924 году, а сестра вместе с мужем и детьми были высланы из города в Вологодскую область вскоре после убийства Кирова и на этом их следы теряются. Скорее всего статуэтка была случайно обнаружена кем-то или в начале войны, или накануне. Моргенштерн вышел на её тогдашнего владельца случайно и готов был обменять эту вещь на хлеб. Но помешала милиция устроившая облаву. В то самое время, когда Моргенштерн в первый раз обнаружил артефакт, в городе была накрыта немецкая диверсионная группа, состоявшая из уголовников и носившая название "ЗИГ-ЗАГ". Это аббревиатура: "Защита Интересов Германии - Знамя Адольфа Гитлера". Члены банды убивали водителей грузовиков, привозивших в город хлеб и другие продукты. Похищенное продавали потом на "чёрных рынках". Все они были арестованы и повешены в начале 1942. Вот эта-то облава и помешала Моргенштерну в первый раз заполучить артефакт. Но самое интересное даже не это. А то, что немцы, оказывается, знали о существовании Стражей. Немецкой агентуре в городе было дано особое задание - выследить и убить всех. Стражей всегда девять или двенадцать. Они могут не подозревать о существовании друг друга до какого-то определённого момента, когда обстоятельства сводят их вместе. Всех, или кого-то отдельно, для выполнения задачи. Обычно - спасения Города. Моргенштерн был одним из них. Сейчас нас снова свели вместе - нас, четверых. И позвал тебя ещё вот из-за чего. Независимо от того, чем закончится вся эта история, я прошу тебя сохранить вот это. - Жан протянул Михмату пухлый пластиковый конверт с кнопкой, - Плащ охотится за этими бумагами. Кроме Карты и артефакта ему ещё и это нужно. Там схема расписана, каким образом, в том числе, похищались алмазы с приисков.

- Ну, это уже "конторщикам" будет интереснее.

- Как угодно.

* * *

" ... Бр-й настоятельно советует мне уехать. После убийства в городе творится настоящий террор. Поговаривают, что счёт высланным идёт на сотни и даже тысячи. На службе и у меня, и у Ляли тоже есть высланные и арестованные. Они боятся потерять власть. Понимают, что захватили её неправедным путём. И держатся только за счёт террора.

Но мы с Лялей никуда не уедем. И Бр-й это понимает. И понимает почему. Всё же с этим убийством в Смольном нечисто.

Видел Г-го. Тот по-прежнему интересуется происшествиями на Обводном. В частности - волной самоубийств в 1933. До этого волна самоубийств была в 1923 году, вскоре после обнаружения языческого капища при рытье канавы. Обводный сам по себе - место мрачное. Г. утверждает, что странный всплеск самоубийств с интервалом в 10 лет, как раз и связан с той находкой..."

Бр-й - это, наверное, Браславский. Один из предков Мэкки. А Г. тогда кто?

Я полистала тетрадь. А вот дальше меня ждал сюрприз! Записи были сделаны на каком-то тарабарском языке. Буквы были латинские, но что было написано - понять было совершенно невозможно! Наверное, Моргенштерн, из опасения быть арестованным, или ещё из-за чего, зашифровал всё, а вот ключа не оставил. Или он потерян. Я в растерянности отложила тетрадь.

* * *

... Дом был старый, один из тех, что в народе называют "немецкими", потому что строили его после войны пленные немцы. Он уже давно был расселён и стоял пустой в череде таких же маленьких домиков на тихой улочке между Нарвской и Кировским заводом. Именно здесь они "забили стрелку".

Плащ был совершенно спокоен - он знал свои силы. Был самый тёмный час короткой белой ночи, когда небо становится густо-синим, бархатным и каким-то по-особенному глубоким. Фонари не горели - в тот год в Городе вдруг разом пропали все дворники, а вместе с ними и уличное освещение. Но Плащу это было даже на руку - он хорошо видел в темноте, а отсутствие уличного освещения позволяло не опасаться, что его кто-нибудь увидит. С пистолетом наготове он вошёл в тёмную загаженную парадную. В нос ударил запах нечистот, сырости и чего-то такого, чем пахнет только в нежилых домах. Осторожно и совершенно бесшумно Плащ стал подниматься по захламленной лестнице. В разбитое окно на лестничной клетке дул слабый летний ветерок, неся запах листвы и нагретого за день асфальта.

- Эй, Плащ, а ты куда? - окликнул его снизу негромкий насмешливый голос. Плащ обернулся и одновременно выстрелил. Пистолет был с глушителем, так что выстрела не было слышно.

- Ну что ж ты так невежливо, - даже не поздоровался, а уже стреляешь. - голос доносился из квартиры на первом этаже. Плащ метнулся туда. В прихожую выходило несколько дверей.

- Проходи, не стесняйся. - продолжал тот же насмешливый тихий голос, - Можешь не разуваться, у меня тут бардак.

Голос доносился из дальней комнаты и Плащ бросился туда. Но там никого не было.

- Плащ! - донеслось откуда-то из другой комнаты, - Ну ты где бродишь?

Он бросился на голос. Опять никого. Квартира была пуста. Плащ вышел на лестницу. Жан стоял пролётом выше, на лестничной площадке между этажами и его силуэт чётко вырисовывался на фоне разбитого окна. Плащ снова выстрелил.

- Ты теряешь класс, Плащ. - всё так же насмешливо произнёс Жан. Плащ опять выстрелил.

- Мазила. - ответил Жан. Но голос его теперь доносился откуда-то сверху, со второго этажа. Плащ рванул вверх по лестнице и сбил стоящий на лестничной клетке магазинный манекен. Одним махом, перепрыгивая через несколько ступеней, Плащ взлетел на второй этаж.

- Напрасно тратишь патроны. - донеслось из квартиры слева. Плащ выстрелил на звук в тёмный проём двери.

Они долго ещё гонялись друг за другом по всему дому, Плащ расстрелял все патроны, что у него были, - две обоймы, но так и не попал в Жана. Наконец Жан заманил порядком запыхавшегося и потерявшего самообладание Плаща в подвал.

- Ну и дурак же ты, Плащ.

Дверь комнаты захлопнулась. Щёлкнул замок. И Плащ понял, что угодил в примитивную ловушку.

- Эй, ты меня слышишь? - голос Жана звучал теперь, словно усиленный микрофоном и Плащ понял, что говорит он в вентиляционную отдушину.

- Да. - буркнул Плащ.

- Не пытайся выбраться. Ручка двери только снаружи, к тому же здесь изнутри накладной косяк. И открывается замок тоже только снаружи. Я долго искал подходящее место и лично проверил всё. Люблю, чтобы всё было надёжно.

- Будь ты проклят! - рявкнул Плащ в отдушину.

- Не брызгай слюной. Я думаю, нам надо кое-о-чём поговорить. - невозмутимо продолжил Жан, - Время у нас есть. Так что выслушай меня, будь добр. Дважды повторять не буду.

- Будь ты проклят! - повторил Плащ.

- Не кипятись, Плащ. Мне нужно многое рассказать тебе. Поверь, это будет интересно. Во-первых: об истории одного предательства. Как ты вошёл в доверие к одному человеку. Неплохому, надо сказать, человеку. Запудрил ему мозги и, в итоге, сдал властям с потрохами, предварительно выманив в другую страну. Ты выдал его, а заодно и меня. Для того, чтобы заполучить то, что тебе не принадлежит и никогда не принадлежало. А так же из-за некоего пакета с бумагами, которые...

- Пакет у меня. - перебил Плащ.

В ответ раздался ехидный смешок.

- Мы подсунули тебе "дохлую крысу". Бумаг больше нет. Я сжёг пакет, как только узнал о самоубийстве шефа. Мне ведь удалось уйти тогда, в Москве. Пакет был у меня. Шеф отдал его мне ещё перед отъездом в Москву. Предвидел такой вариант развития событий. А мы не знали, как от тебя отделаться, чтобы ты не путался у нас под ногами хоть какое-то время. Тогда и появилась идея с пустышкой. Тебе, Плащ, всё равно с нами не справиться. Даже если ты завербуешь тут половину Города. Потому что ты ведь, по большому счёту, неудачник, Плащ. Рвёшься вперёд, лезешь во все дырки, хватаешься за всё и сразу, но, по большому счёту, так ничего и не достиг. Потому что зависть - плохое качество, Плащ.

- Ты перешёл мне дорогу.

- Я никогда не вмешивался в твои дела. А ты просто зарвался.

- Ты врёшь, Жан! Ты не мог уничтожить бумаги! Они слишком много дают!

- Не суди по себе. Копаться в чужом грязном белье и заниматься шантажом - это не для меня.

Жан помолчал. Потом в отдушине послышался вздох.

- Когда-то я знал тебя другим. - уже другим тоном произнёс Жан. В голосе его была грусть, - Ведь когда-то ты был другим.

- Да что ты знаешь?! - взорвался Плащ. - Вам всем легко рассуждать... Будь ты проклят!

- Это я уже слышал. Лучше посиди тут и подумай. Счастливо, я пошёл.

Плащ так и просидел всю ночь в подвале. Уже днём его выпустили какие-то подростки, решившие, что лучшего места для своих сборищ, чем этот подвал, просто не найти.

А вот насчёт бумаг Жан тогда солгал. Бумаги он не уничтожил, а передал Михмату. Но говорить об этом не стал.

* * *

... - Высекли. - сказал Глаз.

- Чего-чего? - переспросил Плащ.

Глаз повторил.

- Дыхни. - потребовал Плащ. Глаз вместо этого снял штаны и продемонстрировал исполосованное седалище. Плащ не удержался и заржал.

- И кто это тебя так?

- Эти. Друзья Жана.

- Это как тебя угораздило?

Глаз помялся немного и выдавил:

- Попугать хотел.

- Олухи. - сказал Плащ, - Ничего толком не умеете. С кем я только связался! Плащ сплюнул. Глаз подавленно молчал.

А действительно - зачем он приходил? Умная мысля приходит опосля, как любит выражаться отец. Иногда очень сильно опосля. Если принять во внимание то, что они нас опережают на несколько ходов, причём "сделали" они нас очень технично, то мы действительно - банда идиотов. Глаза надо было, хотя бы, для начала выслушать. Даже если он приходил угрожать. А если не угрожать? Дураки мы, дураки.

Эмоции - плохой помощник. - сказал Жан. И я с ним была сейчас согласна.

В конце концов Глаз - один из самых верных подручных у Плаща. Это он добывал для него сведения о нас, добыл и принёс карту Порталов. Что же такое у него произошло такое с его паханом, раз он решил прийти к нам? А что произошло - это я уже почти не сомневалась. Не пугать же он нас приходил, на самом-то деле. А если и пугать, то чем? То, что карта у них - мы и так знаем.

В таких мыслях я и отправилась чистить Зодиака. И, пока чистила, вдруг вспомнила, что в тот вечер, когда Жана пытались убить, мы тоже встретили Глаза. И он сказал нам, что нас обложили со всех сторон. Значит - он знал, что в Жана стреляли и знал, кто это сделал? Выходит, что да. А что Жан тогда делал в Купчино? У Глаза с Аллой дети. А что, если он действительно пытается их спасти именно демонстративно порвав с ней?

Часть 3. Фрактал

... Рейс на Буэнос-Айрес задержали на сутки. Из-за урагана. И и мне предложили гостиницу. Бесплатно. Оказывается, так тоже можно. И не просто какой-то хостел с койкой в общей комнате, а настоящую, пять "звёзд". Мне продолжало везти. Очевидно у кого-то там, наверху, кто ведает нашими судьбами, было хорошее настроение. А дальше я почувствовала себя ведущей передачи "Орёл и решка" с золотой картой. Номер больше походил на роскошную квартиру. Там было всё и даже джакузи, которое я видела до этого только по телевизору. Разумеется, я тут же в него влезла. И набрала мужа в Ватсапе. В Питере был поздний вечер.

- Браславский! - сказала я, - Для полного счастья тут только тебя не хватает.

- Телепортироваться не могу. А ты шикарно устроилась. Это ты уже там, в Аргентине?

- Нет. Ещё в Нью-Йорке. Рейс задержали.

Я легла в чистую прохладную постель и моментально провалилась в сон.

" ...Кто и зачем вышвырнул меня из счастливого дома на холод осенней ночи? Кто швырнул меня вниз, на дно питерского двора-колодца под сиротски-серое мокрое небо?

Я вспомнила... Красивое и равнодушное лицо, не поймёшь - мужское, или женское. Настолько красивое, что вызывало скорее неприятие, чем восхищение. Белый, слепяще-яркий свет. Всё вокруг белое, белое, белое. Контуры предметов сливаются, оттенков нет, теней нет, полутонов тоже нет. И яркие пятна крови. Ярко-алое на белом. Я не чувствую боли, хотя это кровь из моих ран. Но почему нет шрамов на теле? Я это, или не я? Или это я - другая?

А потом - падение. Или полёт? Или полёт, переходящий в падение?

Это красивое до тошноты лицо часто снилось мне в детстве и я часто просыпалась от своего плача. Интересно, чьё это лицо? Оно похоронено в глубинах памяти и приходит только во сне. Давно я не видела этот сон... С юности, наверное...

* * *

"... Проходил вчера мимо Меншиковского дворца и невольно обратил внимание на то, что дворец стоит как бы в яме. Его полуподвальный этаж почти ушёл под землю. Сразу же вспомнился Новгород, где я копал лет десять тому назад на Ярославовом Дворище. Там культурный слой, подобный этому, образовался примерно за 800 лет. Петербургу же ещё и трёхсот не исполнилось, однако, культурный слой составляет 3,5-4 м. И нарос этот слой очень быстро - в исторически ничтожный срок! За 100 с небольшим лет! Уже в XIX веке существовало понятие "спуск в трактир". Потому как питейные и прочие тому подобные заведения всегда помещались в подвальных и полуподвальных этажах. Однако, если присмотреться к многим нашим старым зданиям, то можно заметить, что их нижние и подвальные этажи изначально были выше. Тот же Меншиковский Дворец тоже изначально стоял вровень с землёй, а его фундамент, как удалось выяснить, был сложен из мощных тёсаных гранитных блоков и уходит в землю больше, чем на 3 метра. Город уходит под землю..."

Тетрадь Усланова Михмат оставил себе. И сейчас снова и снова перелистывал исписанные немного небрежным мелким почерком страницы. если вывести за скобки длинные и нудные жалобы покойного Усланова на несправедливость и несовершенство мира, то в целом этот странный тип, оказавшийся к тому же братом Аллы Браславской, был весьма неглуп и, Михмат это чуял нутром опытного сыскаря, - был на правильном пути. Усланов вёл своё собственное расследование, что-то узнал, за что его и убрали.

"... однако же и фундамент дворца значительно старше самого дворца!

На карте, которую показывал мне старик, на месте Петербурга изображены руины. Надпись на финском языке говорит, что на этом месте был город. Значит, все легенды о том, что Город возник на пустом месте - ложь. Надо бы выяснить, возраст фундамента этого проклятого дома..."

* * *

В любом языке есть слова, которые читаются одинаково с начала и с конца: "шалаш", "шабаш", "кабак" и так далее. Палиндромы называются. Я рассеянно вертела в руках тетрадь Моргенштерна, пытаясь разобрать непонятные письмена. Почему он зашифровал именно эти записи, а не те, что были сделаны раньше, или позже? Блокадные записи, например, не зашифрованы. Но, допустим, в блокаду ему уже не до того было. Страх притупился. Интересно, на каком языке это написано? На немецкий не похоже, хотя написание букв явно немецкое. А если он писал по-немецки, но переставляя буквы в словах? Если да, то каким образом? Или вставлял буквы в другие слова в определённом порядке? Я вертела записи и так, и этак, но ничего не получалось. Тарабарщина какая-то. И почему немецкий, а не, скажем, французский? Или латынь? Только потому что Моргенштерн был немцем? И этот вариант кажется мне наиболее вероятным? Я бы ещё долго ломала голову, пока случайно не наткнулась на слово-палиндром. В немецком их довольно много. А здесь было слово "minim". Я поискала ещё и нашла "egge" и "rotor". И тут меня осенило! Моргенштерн писал всё же по-немецки, но слова писал наоборот, а фразы строил таким образом, чтобы в них время от времени попадались слова-палиндромы. Это и был ключ к расшифровке! Остальное было делом техники! Приложить зеркало к странице и - вуаля! Проблем с переводом тоже не возникло - немецкий для меня - второй родной. Спасибо дедушке-немцу. Он с детства разговаривал с нами по-немецки, да и читать-писать учил. Нуте-с! Прочтём, что он там написал!

Большинство записей, как я и предполагала, касались событий 1937-38 годов. Да, кое-кого из знакомых и друзей Моргенштерна арестовали.

"Берут тех, до кого не добрались в 35м". Тут же, вложенные в тетрадь, были и несколько вырванных из какого-то старинного журнала, страниц. Слова с "ятями" и твёрдыми знаками в конце. Я отложила дневник Моргенштерна и сунула нос в вырванные листы журнала. Читать с ятями было тяжеловато, но я постепенно втянулась.

отечественныя

ЗАПИСКИ

годъ

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

В типографiи А. А. Краевскаго (Бассейная №2)

Заметки Петербургского Зеваки Петра Татаринова

Наш журнал писал ещё в 1820 году статью о осушении окрестностей Санкт-Петербурга. Напомню нашим читателям дела тех давних лет.

Из Отечественных записок № 4 от 1820 года на странице 189 пишет Павел Свиньин:

«Ничто столько не прославляет правительства, как предприятия, подъемлемые им для блага общественного. Пали во прах высокие пирамиды надменных Семирамид, исчезли с лица земли пышные дворцы римских цесарей, разрушились огромные амфитеатры тиранов сиракузских; но водопроводы Гальбов, но дороги Августов — до скончания мира пребудут свидетельством величия царств и попечения мудрых монархов о благе народном. К этому последнему неоспоримо принадлежит намерение государя императора осушить окрестности нашей северной столицы. Болота, где не произрастает ничего для продовольствия столицы, беспрестанно расширяющейся, будут в состоянии снабжать ея многими из главных жизненных потребностей, привозимых теперь издалека и продаваемых дорогой ценой: эти топкие болота, представляющие для глаз жалостный вид скудости природы, превратятся в злачные луга и богатые нивы. Стада, находящие теперь на них едва себе пропитание и заражающиеся произрастающими на них зельями, будут тучнеть на роскошных пастбищах и доставлять столице в изобилии масло и молоко. Наконец исчезнут вредные испарения, порождающие сырую, переменчивую погоду и умягчится сама суровость климата!!!

В 1818 году выписан был из Англии, по повелению государя императора, квакер Виллер, известный искусством своим в осушении болот и вообще знанием землепашества. В том же году 23 июля приступил он к своему делу на отведенной для того на Охте земле, заключающей 326 десятин самых болотистых и ничего непроизращающих мест. Для первоначальной осушки занял он до 80 десятин по левой стороне дороги, идущей к пороховым заводам. Через 8 месяцев эти непроходимые места, эти вязкие топи, покрытые ржавчиной, превратились в твёрдую равнину, благоухающую, прелестную, плодородную…

Назначенное для обрабатывания пространство земли Виллер обвёл каналом, простирающимся на 5 вёрст, глубиной от 5 до 10 футов. Середину прокопал он также 13-ю поперечными каналами, из которых каждый длиной от 200 до 300 саженей, шириной же и глубиной — судя по местоположению. Во всех этих каналах течение воды направлено сперва в большой окружной канал, а из него в реку Охту. Сверх того выкопаны ещё два большие в близлежащем болоте, для собрания излишней воды, дабы она не сообщалась с осушённым местом. Земля, вынимаемая из каналов, употреблялась на заровнение ям и рытвин, во множестве находившихся на этом пространстве. Потом приступлено было к срытию кочек и мшистого дёрна. При этом отделено немалое количество торфа, заменяющего с успехом дрова; многие пни с большими корнями их употреблены также на ограду, которая из этой части дерева делается вечной, особенно когда обрастёт травой и кустарником, что вместе придаёт ей красивый вид. Остальное пережигалось, и тогда уже земля вспахивалась английским плугом. Берега каналов, дабы не обсыпались, обсажены берёзками.

Сверх того нынешним летом начал Виллер обрабатывать по этому же плану, по Царскосельской дороге, место городового выгона, идущее к Волкову полю. Сумма, употребляемая для всех эти работ, не превышает 100 000 рублей в год…»

Хм. Забавно. Что-то такое я уже про этого Виллера слышала. От кого-то. Зачем только Моргенштерн вложил эти бумажки сюда? Я продолжила чтение:

"По слухам, как раз недалеко от Царскосельской дороги, при проведении работ по осушению, господином Виллером и было найдено престранное место. Там он потерял несколько своих рабочих и чуть не пропал сам. Хотя следствие списало все события на волков, которых в тех краях было не мало. Но сначала я изложу причины, побудившие меня начать расследование некоего события на окраинах Санкт-Петербурга. Несколько лет назад, после неожиданной встречи со старым знакомым, во время неторопливой беседы, он с усмешкой рассказал одну байку. Рассказчик он был преотменный, не чета моим скромным способностям. Байка меня эта заинтересовала. Звучала она в устах человека, совершенно не относящегося к тем, кто верит во всякую мистику, или как говорят в народе – «не верящий ни в Бога, ни в чёрта». Бывший кадровый офицер, прошедший Отечественную войну в юном возрасте, ныне на пенсионе, но сохранивший тягу к путешествиям. И иногда учинявший различные предприятия со своим сыном, так же офицером. Конечно не вдвоём, а со товарищи, такими же любителями пошляться по различным весям. Тем не менее, он рассказал следующее, не дословно, но как-то так:

«… Я бы и не обратил внимания на происшествие, мало ли внезапно сошедших с ума, но эта деревенька давно известна своими причудами. Говорят, там за околицей изредка появляется странный туман, в который никого из жителей и силком не затянешь. Упадут и будут голосить, мол, рятуйте, люди добрыя. По их словам, в этом тумане можно уснуть на ходу. А проснуться совершенно в другом месте, далеко от этих весей и хорошо, если не в реке, к примеру. Бывало, люди пропадали и потом их находили в Ладоге утопшими. Там и не такое иногда случалось за всю историю деревеньки. Впавшие в сон крестьяне, те кто выжил, становились частенько рехнувшимися. Да, да, и в деревне по сей день живут. К ним как к блаженным и относятся жители деревеньки. Да и не удивительно, после того, что они рассказывали о своих снах. Так вот, один солдатик, который шёл с нами денщиком, под вечер пошёл обустраивать бивуак, дров там нарубить для костерка, водички принести, и буквально пропал. Как сквозь землю провалился. Обыскались мы солдатика на следующий день, думали, утоп в болотине по глупости али волк задрал. А нашли его, как нам позже сказали сыскари, вёрст за сорок от сей деревеньки, аж под Шлиссельбургом, куда за ночь по болотам он дойти явно не мог. Причём о том месте, где его обнаружили поутру крестьяне, сыскари нам поведали, что не менее странные истории рассказывают о пропадающих людях. Что? Что стало с солдатиком? Да с ума сошёл… Жалко, конечно, молоденький ещё был…»

Точно! Что-то такое Жан рассказывал. Значит, Моргенштерн изучал аномальные зоны в городе. Я снова углубилась в чтение.

"Вспомнил я об этом разговоре при посещении Александровской больницы на Фонтанке, где один из больных был совершенно молодым семинаристом, внезапно лишившимся рассудка, как раз там же, у деревеньки Волково. Тогда-то и я началось моё расследование. Вспомнил рассказ моего знакомого о местах рядом с этим же самым кладбищем, где когда-то пропал солдатик, и поговорил я с врачом, который поведал мне историю семинариста более подробно. Молодому человеку всего шестнадцать лет, живёт он у родной тётки где-то на Васильевском острове. На кладбище у него похоронены несколько дальних родственников и отец, который при жизни был каким-то мелким служащим. Иногда юноша приходит проведать могилки. Лет пять он отправлялся в неблизкий путь, молча стоял у оградки, молился, вспоминал усопших и потом ставил свечку за упокой в часовенке. Конечно, он запомнил и окружающие кресты, и дорогу к могилке. За то время, что он навещал кладбище, подросла приметная рябина возле оградки, создался приятный летом тенёк. И вот при очередном посещении своих усопших родственников он и сошёл с ума. Привёл его в больницу старый кладбищенский сторож. По его словам, молодой человек ползал по тропке меж оград, звал своего отца. Под той самой приметной рябинкой не оказалось ни ограды, ни могил и даже следов того, что когда-либо здесь кого-то хоронили – ровное пустое место, заросшее невысокой травой. Видимо само то, что могилы испарились совершенно бесследно, и послужило толчком для болезни. Врач дал мне слово, что приложит все усилия для восстановления здоровья больного. Даже пообещал показать молодого человека своему другу – известному Ивану Павловичу Мержеевскому. Если кто и может помочь – то только он. Поблагодарив и пообещав появиться в больнице позже, я раскланялся. И поехал на кладбище. Не сразу, но я нашел старика сторожа и поговорил с ним. Он вспомнил молодого человека, участливо перекрестился, сотворя краткую молитву об утерявшем разум. Нового ничего он мне не поведал. Разве только то, что позже он нашёл пропавшие могилы родственников. Но несколько в другой стороне, саженей за триста от опустевшего места. И по виду могил было понятно, что их давно никто не трогал. Переносили ли захоронения, кто мог это сделать, зачем – ему неведомо. Мог ли ошибиться семинарист таким образом, так же неизвестно. Ведь не исключено, что молодой человек сначала сошёл с ума, а лишь потом стал думать, что могилы исчезли. Записи по этим усопшим в книге есть, но точное место где были они закопаны, не указано. Правда, сторож не выглядел удивлённым, он обмолвился, что подобное происшествие уже случалось в подведомственном ему хозяйстве. Странное ощущение у меня осталось от общения с этим хитрым стариком. Вроде и не удивлён он совсем происшествием, как бы такое для него не редкость. Что ещё больше подтолкнуло меня к дальнейшим действиям. Побродив немного средь могил, я отметил унылость и мрачность сего места и отбыл домой.

Дальнейшее расследование я начал с посещения Императорской Публичной библиотеки. Кое-какие слухи нуждались в проверке записями архивариусов. Да и узнать побольше о кладбище не мешало.

Как известно, столица наша начала свою историю в 1703 году и построена по указу Петра Первого. Сначала это была крепость Санкт-Питер-Бурх на Заячьем острове. На небольшом островке среди болотистой местности высились несколько старинных каменных выступов. Известно, что когда-то здесь даже были древние селения людей. А к 1712 году на Неве был уже целый город Санкт-Петербург и туда перенесена столица из Москвы. Даже не смотря на то, что Швеция эти земли считала своими. Но меня интересовал определённое местечко возле города.

В Императорской Публичной библиотеке мне не удалось обнаружить достаточных упоминаний того, что же было на месте столицы более 200 лет назад. Особенно о районе, который был южнее города. Только отрывочные сведения. Так, в писцовых книгах Ижорской земли, в 1640 году упоминается финская деревня Сутилла или Сютила, от названия которой пошло и русское название Волково. По записям, название родилось от неимоверного количества волков, нападавших на людей стаями до 30 голов. Нигде упоминаний о подобного рода происшествиях в окружных землях не было, только вокруг этой деревеньки. Как будто зверей что-то влекло сюда…

В 1756 году, по указу Сената, от 11 дня месяца мая, рядом с деревенькой, на левом берегу Чёрной речки, устроили кладбище Адмиралтейской стороны для низших сословий, и вскоре построили деревянную часовенку. Кладбище имело размеры 120 саженей в длину и столько же в ширину. А чуть позже кладбище расширили. И лет двадцать пять назад, или двадцать шесть, ещё расширили, для захоронения умерших от эпидемии холеры, там же частенько сейчас зарывают палый скот. Погребения на Холерном кладбище до сих пор совершаются без участия причта Волкова кладбища, а часто и вообще без священников. Покойников привозят уже после отпевания в больницах и хоронят в общей могиле. И именно рядом с Холерным кладбищем произошли те события, что описал в своей байке мой старый знакомый.

Позднее я несколько раз обошёл все места вокруг деревеньки Волково и Холерного кладбища. Встречался с крестьянами, разговаривал, собирал байки и сказания этих мест. Не смотря на наш просвещённый век, люди верили во всякие языческие вещи: в то, что на месте Холерного кладбища обитают волки-оборотни, там же живут привидения, упыри и вурдалаки, когда опускается туман, то можно попасть во врата загробного мира, охраняет кладбище уже более века стопятидесятилетний сторож и он не стареет. Много слухов, много. Что есть правда или что выдумки никак не проверить. Разве только самому провести там ночь…

Я долго собирался с духом для поездки ночью на кладбище. Согласитесь, милостивые государи, не пристало простому человеку проводить свой досуг подобным образом. Но расследование необходимо было завершить. Хотя бы для того, что бы развеять все страхи и предрассудки, связанные с суевериями этого места.

Итак, пятнадцатого числа июня месяца, как раз в ночь на преподобного святителя Тихона я и отправился на Холерное кладбище. Не знаю, почему я выбрал именно этот день. Может быть потому, что крестьяне в эту ночь точно никуда не пойдут, будут подглядывать за селянками, которые по языческой традиции будут нагишом обегать грядки, что бы задобрить духов и собрать по осени богатый урожай. Но это шутка. Обычно к этому дню певчие птицы смолкают и по ночам больше не нарушают ночной покой своими брачными руладами. Да и прочее дикое зверьё уходит подальше в лес нагуливать жирок к зиме, благо пропитания летом вдоволь. Наверное, всё-таки поэтому. Дабы ничто не мешало ночному бдению.

Где-то около одиннадцати часов вечера я сел в пролётку, которая и повезла меня через весь Санкт-Петербург к деревеньке Волково. Ехали мы около часа, если не более. Стемнело. Но не настолько, что бы не различать дорогу, деревья, дома. В это время года темнота начинается поздно, примерно с двух и до четырёх часов поутру. Белые ночи, да-с. Так что время найти подходящее место у меня было.

Местечко я себе выбрал под небольшим кустом сирени. Расстелил взятый с собой плащ, достал нехитрый ужин, что бы скоротать время. Приготовил блокнот и карандаш, хотя как я буду писать в сумраке – не представляю. Вокруг было тихо. Так называемая кладбищенская тишина. Лишь где-то вдалеке скрипело дерево, видимо от ветра.

Прошёл час, другой. Стало ощутимо тянуть в сон. Стало прохладно, и на кладбище опустился промозглый туман. Скорее всего, я всё-таки задремал, потому что то, что мне впоследствии привиделось, не могло происходить наяву. Из тумана стали доноситься звуки шагов. Тихие, мягкие, на грани слышимости шаги. Как будто где-то вдалеке капала вода. Где-то сбоку, краешком глаза заметил тень. Повернув туда голову и приглядевшись, понял, что это просто крест на могиле. Потом с другой стороны. Но там снова был могильный покосившийся крест. Вроде совершенно нечего пугаться, но меня обуял страх, панический страх. Я готов был вскочить и с криком бежать, куда подальше от этих мест. Шаги стали доноситься со всех сторон. Мягкие, бесшумные… Мне вдруг пришло в голову, что это могут быть и волки. Ведь недаром название деревеньки именно Волково. Да и прочитанное в Публичной библиотеке вдруг всплыло в памяти.

Я не взял с собой никакого оружия, о чём сейчас сожалею. И шевелиться тоже не рисковал. А вдруг меня не заметят?

Туман вокруг сгущался. Становилось ещё и совсем темно. Белые ночи, говорите? Как бы не так. Я видел вокруг себя не дальше вытянутой руки. Даже теней от крестов не различить. Только шаги, скрип дерева и …. Шёпот. Опять на грани слышимости. Не разобрать, о чём. Чей-то бас шептал, шептал, шептал… Потом я стал разбирать слова, но смысл речи ускользал. Как мне показалось, что это на незнакомом мне языке, возможно на финском или норвежском. Что-то похожее на их речь, хотя могу ошибаться. Может, это в часовне начали заутреню? Но ещё рано…

Устав бояться я закрыл глаза. Будь, что будет. И как только глаза были закрыты – шепот стал понятен. Кто-то говорил о...

Вдруг меня схватили за плечо. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от пережитого страха. А чей-то голос спросил:

- Заснул чтоле, мил человек? Дык не место здесь спать-то, нехорошее тут место, и время нехорошее…

Я открыл глаза. Стало заметно светлее, и туман отступил. Вокруг по-прежнему стояла тишина. Но не та, кладбищенская, совсем другая. Где-то слышен был голос пастуха, гнавшего стадо на выпас, вяло перегавкивались вдалеке собаки, показалось, что где-то пропел петух, в кустах кто-то тихо чирикнул.

Сзади меня стоял кладбищенский сторож. Тот самый, которого раньше встречал и даже разговаривал о семинаристе. Похоже, и он меня узнал, хотя света было ещё совсем мало.

- Пойдём-ка, замёрз, поди…

Я собрал пожитки и поплёлся за стариком…

Мы сидели возле костерка и пили чай. Утро ещё только наступало. По мере того, как становилось светло, я разглядывал приютившего меня у огня старика. Одет он был в домотканый черный каратай из сермяги, на ногах широкие шерстяные штаны и обычные онучи с лаптями. На голове какая-то шляпа или шапка. Причём настолько древняя, что определить её происхождение или название я бы не рискнул. Шапка и шапка. Лицо заросло седой окладистой бородой, из-под головного убора выбивались седые локоны. На вид старику было за пятьдесят. Слово за слово, завязался разговор и потихоньку меня стал отпускать ужас, который я испытал в тумане. Я даже поделился своими страхами со сторожем. Его мои слова заинтересовали, он долго расспрашивал, кто со мной разговаривал в тумане, каким голосом, какие слова сказаны были. Пришлось всё рассказать без утайки. И о расследовании тоже. Старик, который так и не назвал своего имени, улыбнулся и поведал вот что:

По его словам, в этом самом месте существует какой-то древний камень, ещё с дохристианских времён, возле которого происходят странные вещи. Происходят они всегда в тумане и всегда ночью. Мало кто остаётся в своём рассудке, если попадает в такую переделку. В этом тумане какая-то древняя нежить учиняет допрос людям о том, зачем они к ней пришли, имеют ли на это право, есть ли у них какая-то вещь, которой можно открыть дорогу в неведомые края. В этих краях может сбыться всё потаённое, что у людей в голове. И плохое и хорошее. И злое и доброе. А старик здесь поставлен для того, что бы не пустить глупого человека, который своими желаниями может навредить всему миру. Если есть эта вещь - то проходи, с нежитью общайся, нет - лучше человека повернуть назад. Правда, на мой вопрос, кем поставлен сюда стражем, он не ответил. Мол, приглядывает за могилками да за неслухами вроде меня. Тем и живёт. Любопытство во мне взыграло, и вопросов я задал великое множество. Но старик отмалчивался да улыбался в бороду. Я настаивал, угрожая, что буду приходить сюда каждый день. На это старик ответствовал, что как страж этих мест он за мной присмотрит, но, если в тумане ко мне нежить подойдёт, он вмешиваться не будет. Утащит нежить меня к себе в свой мир, будет держать многие месяцы, пить кровушку, пока не рехнусь, а после выкинет в туман назад. В том мире пройдут месяцы, если не годы, а тут у нас и часа не пролетит. Он спросил – надо ли такое счастье мне? Ведь не волки вокруг деревни тут шляются, а мелкая нечисть, на службе у нежити. Волков в этих краях, по словам старика сроду не было. Нежить, как умеет так и охраняет свои врата. Пугает людишек до полусмерти, страхом их питается. А люди со страху бегут, куда ни попадя, да в болотах тонут. Вот крестьяне и думают, что волки здесь живут.

За разговором уже и рассвело. Старик-сторож засобирался в часовенку – пойду, говорит, поставлю свечку за спасённого раба божия. А сам смотрит на меня и улыбается. Пришлось ему отсыпать мелочи из карманов...

Проводил меня он до выхода с кладбища и попросил о нём особо не рассказывать никому, мол, ни к чему это, трудно будет всех желающих полюбопытствовать спасать из тумана. Но я не смог сдержать своего слова. Почти пять месяцев не решался эту статью разместить в журнале. Недавно же был в районе Холерного кладбища и зашёл в часовенку, поспрашивал церковного служку, жив ли старик. Служка очень удивился. Сказал, что приходит сюда лет семь и ни разу сторожа не встречал. Да и по штату на Холерном сторож не положен, только на Волковом кладбище. Но по описанию он совершенно по-другому выглядит. Ушёл я оттуда в растерянности. Даже посетил кладбище, но не нашёл ни того куста сирени, ни чего-либо похожего, где был туман. Дорожки, оградки, холмики с покосившимися крестами.

Такая вот история со мной приключилась. И что за страж этого места мне повстречался, я до сих пор не знаю.

Искренне ваш, Петербургский Зевака Пётр Татаринов.

Я отложила листки и задумалась. Про Волково кладбище, конечно, всякое рассказывали. А что, если там тоже Портал? Вещь! Точно! Старик из рассказа говорил про какую-то вещь, которую надо было предъявить. Как пропуск, или как ключ. Наша статуэтка, возможно и есть такой ключ. Да не возможно, а так и есть. И к каждому Порталу, наверняка, свой ключ. Я задумалась, вспоминая всё, что мне известно о "Волкуше", как ещё в городе называют Волково. Кажется, оно одно из старинных. Одно из первых. Хотя нет. Первыми были Смоленское и Самсоньевское, которое не сохранилось. А Волково появилось уже позже, кажется в середине XVIII века, или даже в конце и хоронили на нём в основном бедноту. А рядом была деревня Волково и речка Волковка. Отсюда и название. Хотя другие легенды утверждают, что первым на кладбище был похоронен некто Волков, который был старообрядцем, отсюда, от его фамилии, и название пошло. Ещё говорят, что часто у бедноты не было денег на погребение и они оставляли тела умерших просто так, не зарытыми, а это привлекало волков. Отсюда и легенды о волках-оборотнях и волках-людоедах. Брр... Да и сейчас это райончик довольно мрачный. Помню, однажды, ещё на первых курсах, мы с девчонками из нашей группы отправились туда как-то. По Лиговке дошли пешком до Расстанной, а по ней уже до самого кладбища. Причём пошли вечером. Что нас туда понесло? Правда пошли мы не на старую, запущенную часть, а на мемориальную - так называемые "Литераторские Мостки". Спустя век, в середине XIX века, кладбище для нищих вдруг стало престижным и там стали хоронить богатых и известных. Так и появились "Литераторские Мостки". Там хоронили писателей, художников, композиторов и прочих знаменитостей.

А ещё говорят - на кладбищах часто клады зарывали. И Волково - не исключение. Моргенштерн говорил, что именно там, на Волковом, перед тем, как его убили, знаменитый Лёнька Пантелеев зарыл награбленные у нэпманов и прочих недорезанных буржуев, богатства. И, вроде бы, его там же, на Волковом и похоронили. Насколько мне ещё известно - Волково делится на Православное и Лютеранское кладбище. Как и Смоленское, например. И Моргенштерн говорил, что его родня лежит именно там - на Волковом Лютеранском кладбище. Там же он похоронил жену в блокаду.

* * *

- Лобов, Вас, кажется, уже однажды предупреждали? Но Вы опять за своё.

Майор Воронов повернулся с переднего сидения к Михмату, который сидел сзади, затиснутый между лейтенантом ФСК Смирновым и ещё одним, Михмату незнакомым.

- Вам же русским языком было сказано, что дело о квартире передано нам.

- Вы страну проспали, а из-за квартиры кипишитесь. - вспомнил Михмат слова убитого Чурилина. Воронов дёрнулся, как будто его ударило током, но промолчал.

- Вам же, кажется, передали дело об изнасилованиях? - произнёс он наконец, но к Михмату уже не поворачивался.

- Так у меня несколько эпизодов в том же самом доме. - невинно ответил Михмат, - Дом стоит пустой, заброшенный. Явная криминогенная среда.

Воронов опять промолчал, но Михмату в зеркале заднего вида было видно, что тот поморщился.

- Малиновский убит. - нехотя сказал наконец Воронов.

- Когда? - сразу же спросил Михмат.

- Тело обнаружили вчера. Но убили его не меньше недели назад. Он должен был ехать в командировку в Горький, или как его сейчас опять называют - Нижний Новгород. Коллеги поэтому и не спохватились. Но из Нижнего сообщили, что Малиновский к ним так и не прибыл. Обнаружили его, кстати, в Шушарах. Почему там? Сейчас пытаемся выяснить.

- Я с Малиновским в последний раз виделся на совещании, ещё тогда. - ответил Михмат, - больше мы не общались и он мне не звонил, хоть и обещал держать в курсе.

- А нам удалось найти ещё одного бывшего жильца этой квартиры. - сказал Воронов, - Это некий Анатолий Судебщиков. В начале 1990 он переехал из Ленинграда в Москву. Но в настоящее время он здесь и готов с нами встретиться.

- И зачем Вы мне это говорите? - спросил Михмат.

- Я уже понял, что от Вас не отвяжешься и Вы этого дела не оставите. Поэтому лучше держать Вас поближе.

Михмат про себя усмехнулся. На этом разговор и закончился.

* * *

"... Если всё, что я узнал - правда, то нас ждёт нечто ужасное и остаётся только молиться о том, чтобы пережить эти ужасные испытания. Ужасно, ужасно! Они тоже, видимо, что-то знают и к чему-то готовятся. Поговаривают, что по квартирам ходят сотрудники НКВД и изымают старые телефонные книги и карты города. Что странно. С кем бы мы ни собирались воевать, хотя я больше чем уверен, что война всё же будет с Германией, наш противник наверняка уже обзавёлся первоклассными картами. Да и агентуру свою при нужде снабдит ими тоже. Так что всё это, скорее всего, глупости и досужие вымыслы истеричек. Но дыма без огня не бывает. Люди что-то чувствуют. Отсюда и разговоры.

Вчера узнал о переходе нашими частями финской границы. Мы объявили Финляндии войну. Вряд ли Германия напрямую "вступится" за нашего соседа. И дело вовсе не в Пакте о ненападении. Сейчас слишком заняты в Европе. Подумываю над тем, чтобы уговорить Лялю уехать из города".

Интересно, о чём таком ужасном узнал Моргенштерн? Неужели ему открылось, что его ждёт? И не только его, но и всех - война, блокада? Запись, кстати, тоже сделана "тайнописью". Я уже третий день сидела над этим дневником.

"... Однако, начну по порядку. Вчера ко мне приходил Б-й. В последнее время вижу его нечасто. Я даже не могу сейчас упомнить, когда мы с ним виделись в последний раз. Он уже начальник районного отдела УГРо. Встреча наша вышла накоротке, разговаривать ни у него, ни у меня не было ни времени, ни возможности. Времена сейчас настали строгие. Он принёс мне чемодан и попросил немного подержать у себя. Так и сказал. Спрашивать его о том, откуда этот чемодан у него и что в нём, я, понятное дело, не решился. Сам же Б-й, усмехнувшись заметил, что чемодан, якобы, делал сам Менделеев, известный этим странным увлечением.

Каюсь. После его ухода я не утерпел и открыл чемодан. Внутри оказалось несколько толстых прошитых тетрадей и мешочек из сурового деревенского холста с чем-то тяжёлым. Развязав мешок, я увидел, что в нём какие-то камни. Рассмотреть поподробнее времени не было. Пришли Ляля с Вадимом. А мне не хотелось бы, чтобы они видели эти вещи".

* * *

Воронов позвонил поздно вечером, когда Михмат уже собрался уходить. Он запер в сейф папку с делом, которым занимался, взял с вешалки старую кожаную куртку и уже запирал кабинет, когда вспомнил, что забыл ключи от машины. Пришлось возвращаться и в это время зазвонил телефон. Воронов срочно просил его приехать. Если бы он не представился, то Михмат не узнал бы его - таким странным был его голос.

- Говорите, куда ехать.

Воронов назвал адрес на Васильевском.

- Приезжайте, сами всё увидите. - сказал Воронов, предупреждая расспросы.

На месте выяснилось, что Анатолий Судебщиков убит. Собственно - Михмата и вызвали, что называется, "на труп". И убит Судебщиков был недавно - тело ещё не успело остыть и закоченеть. Но самое странное и страшное было то, как именно он был убит: горло у Судебщикова было буквально вырвано с мясом, так, что видны были шейные позвонки. Вокруг тела расплылась кровавая лужа из разорванных сонных артерий, а на лице убитого застыло выражение крайнего изумления.

Михмат почему-то не удивился. Он ожидал чего-то подобного. Но что с Судебщиковым разделаются именно так... Вокруг тела копошился знакомый судмедэксперт. Он и сообщил Михмату первые сведения.

- Похоже на собаку. - говорил судмедэксперт, - Но какую-то очень крупную собаку. Не меньше сенбернара, или алабая.

Воронов курил тут же неподалёку.

- За Судебщиковым мы установили наблюдение. С его же согласия. - мрачно поведал он Михмату, - Весь день он провёл дома. У него на работе скользящий график и сегодня он был выходной. Выходил из дома только один раз днём - вынес ведро с мусором, и сейчас. Сказал, что пойдёт купить сигарет.

- А ваш сотрудник?

- Они вышли вместе. Да он сам всё расскажет. Алёша, подойди. - подозвал Воронов кого-то.

Подошедший оказался тем самым парнем, которого Михмат видел ранее в машине вместе со Смирновым и Вороновым. Из рассказа незадачливого Алёши выходило, что он весь день не отходил от Судебщикова ни на шаг, чуть ли не в туалет с ним ходил. И на помойку сопровождал тоже. Вечером они вышли "ненадолго пройтись и сигарет купить". Судебщикова он выпустил из виду всего на минуту. По его словам - отвлёкся, когда шедшая им навстречу старуха вдруг споткнулась и упала на ровном месте, растянувшись во весь рост. Судебщиков шёл впереди и не видел, как она упала. А Алёша кинулся ей помогать. Всё это, по его словам, заняло не больше минуты. Но Судебщиков за это время успел свернуть за угол. И, что интересно - обычно оживлённый в любое время Средний в эту минуту вдруг оказался совершенно безлюден.

Тело Судебщикова он обнаружил сразу же за углом. И рядом никого не было! Куда мог скрыться убийца - непонятно. Парадных, выходящих на проспект, у дома не было, магазин в первом этаже был закрыт. Народу на улице не было ни души.

- А жил он поблизости. - уточнил на всякий случай Михмат.

- Пойдёмте. - ответил Воронов.

Жил Судебщиков действительно неподалёку, в одной из линий. Квартира была отдельная, двухкомнатная, получившаяся, судя по номеру, после того, как большую барскую квартиру перегородили капитальной стеной, сделав из неё две.

- Семья у него есть? - спросил Михмат.

- Жена и дочь. - подсказал Алёша, - Они сейчас в Старой Руссе у её родственников.

Осмотр квартиры ничего не дал, жили Судебщиковы весьма скромно. В той самой злополучной исчезнувшей квартире, по словам Воронова, им принадлежали две больших комнаты. Поэтому Судебщиковым и удалось относительно легко и с небольшой доплатой, обменяться на отдельную на Васильевском.

- Переехали они в 1985 году. "Васька", конечно, тоже не фонтан. Но, видимо, народ был рад любой возможности. А у Судебщикова, по его словам, был "блат" в Жилобмене.

- Волшебное слово - "блат". - усмехнулся Михмат, - Что он ещё успел сказать?

- Больше ничего. Только это. Остальное обещал рассказать при личной встрече.

- Понятно.

Михмат ещё раз обвёл глазами комнату, заставленную стандартной мебелью: "гэдээровская" стенка, ковёр на стене, диван с торшером, телевизор "Рубин". В серванте стояло несколько фотографий. Михмат подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Обычные семейные фото, такие в изобилии делают в любом фотоателье.

- Родным надо сообщить. - сказал он не обращаясь особо ни к кому. Михмат достал из серванта фото и принялся рассматривать. На первом была изображена вся семья Судебщиковых в полном составе: мужчина с редеющими светлыми волосами и высоким от залысин лбом, круглолицая полноватая женщина и девочка лет двенадцати. Второе фото было свадебным: жених в стоящем коробом костюме и невеста в тюлевом платье с фатой. Третье фото тоже было свадебным, но изображало уже не только новобрачных, но и гостей со свидетелями. Михмат скользнул взглядом по лицам и уже хотел поставить фото на место, но тут взгляд зацепился за одно из лиц. Михмат сначала не поверил своим глазам, но взглянув повнимательнее убедился, что не ошибся. Среди гостей, чуть позади смущённого жениха и напряжённого свидетеля с лентой через плечо, стоял Виктор Усланов. Здесь он был, конечно, значительно моложе, но Михмат узнал его.

Интересно, интересно! Теперь уже Михмат внимательно вглядывался в лица гостей на фото. Ну так и есть! Там же, во втором ряду, рядом с моложавым сухопарым старичком стоял Жан весь в белом, а из-за плеча у него выглядывал старший брат Мэкки. Фото было сделано на Марсовом поле. Внизу стояла дата: 1977 год.

Михмат подозвал Воронова.

- Семейный альбом надо найти. Любопытные были знакомства у нашего трупа.

* * *

"...Чудны дела твои, Господи! Оказывается, владельцем чемодана, переданного мне Б-м, был кн. С***! Выяснил я это, пролистывая принесённые мне в чемодане тетради. Точнее - одним из владельцев. Кто владел им после смерти князя, которого расстреляли в 1919, я не знаю. Записи в тетрадях, видимо, сделаны его рукой. Времени, да и желания углубляться в чтение у меня нет. Вполне может статься так, что это что-то личное. И я не хочу, чтобы кто-то нашёл у меня эти бумаги. Я не знаю, и думать не хочу о том, как чемодан попал к Б-му. Вероятно - его владельца арестовали. Нужно найти чемодану надёжное хранилище. Пока что отвёз его на Московский. Точно! Буду, как подпольный миллионер Корейко из известной книги, перевозить его с вокзала на вокзал и сдавать в камеру хранения. Пока. А потом придумаю ещё что-нибудь..."

- Нового ничего не могу сказать. - говорил судмедэксперт, - Кроме того, что животное, напавшее на Судебщикова, было либо очень крупной собакой, либо... Волком. Гортань и трахея буквально вырваны. В крови убитого обнаружены следы алкоголя, но в очень малых дозах.

- Кагебешник, которого к нему приставили, подтверждает, что Судебщиков накануне выпил полбутылки пива. - кивнул Михмат, - Больше ничего?

- Больше ничего.

Волком. - задумался Михмат, - Да ну, чушь! Откуда на Васильевском острове волки? А вот окружение нашего погибшего - это уже интересно.

Михмат вернулся к себе в кабинет и снова достал семейный альбом Судебщиковых. Большинство фотографий там, конечно, были обычными любительскими семейными фото, к тому же зачастую невысокого качества. На многих были сделаны подписи и стояли даты, некоторые были неподписанные. Почти все фотографии были сделаны или в городе, или в Старой Руссе, откуда родом была жена Судебщикова. Ей уже сообщили о смерти мужа и она должна была приехать не сегодня-завтра. Если не считать Чурилина с сожительницей, зарезанных в пьяной драке, Судебщиков был единственным, чья смерть была явным убийством. Гамарины погибли в автомобильной аварии, которую сочли несчастным случаем, смерть Усланова и Малиновского так же была ненасильственной - внезапная остановка сердца.

Михмат неспешно листал альбом, просматривая фотографии и читая подписи на обороте. Фотография Усланова попалась ему ещё один раз. На ней Вадим был изображён с голым торсом и в закатанных по колено штанах на берегу какой-то реки. За рекой чернел зубчатой неровной стеной лес. Подпись гласила, что это - Новосибирская область. Даты не было. А вот Жан и Браславские больше на фото не появлялись.

- Многовато смертей. - сказал сам себе Михмат. Он давно уже привык произносить вслух некоторые мысли. С Жаном надо было бы поговорить. Он оставался единственным, кто мог бы пролить свет на личность Судебщикова и его биографию.

"...Гиперборею древние греки называли "страной блаженных".

М. утверждает, что наш т.н "культурный слой" - вовсе не такой уж культурный. Это аллювий - смесь глины и песка, которая была нанесена на местность наводнением. И нанесена в исторически короткий срок. Так же он утверждал, что своими глазами видел карту, на которой на месте, где сейчас находится Л-д, изображены руины. Я подумал, что это может быть та самая карта, о которой говорил старик. Теперь многое из того, что рассказывал мне Т. начинает сходиться..."

Усланов был знаком с Судебщиковым. И, очевидно, - близко знаком, раз был у него на свадьбе. Так же с ним были знакомы и Жан, и брат Мэкки. Осталось выяснить личности остальных.

* * *

- Малиновский умер от сердечного приступа. - неохотно говорил Михмату Воронов, - Следов насильственной смерти нет. Каких-либо ядов в организме тоже.

Как и Усланов - мимоходом подумал Михмат, а вслух спросил:

- А в Шушарах он как очутился?

- Это мы так и не смогли выяснить. - ответил Воронов, как показалось Михмату, слегка смущённо.

- Не могли его похитить и вывезти туда?

- В принципе - могли. Он ведь незадолго до смерти собирался в командировку. - кивнул Воронов.

- А кто знал об этом?

Воронов пожал плечами.

- В принципе - у него на работе это была не такая уж и тайна. Малиновский мог сам рассказать кому-то. Предупредить, что, мол, уезжаю на такой-то срок.

- Понятно.

- Приехала жена Судебщикова. - сказал Воронов, - Мы с ней побеседовали.

- Я бы тоже хотел. - сказал Михмат.

- Она сейчас в больнице. Ей стало плохо на опознании тела. Но я предоставлю Вам протокол нашей беседы.

- У них дочь. - напомнил Михмат.

- Девочка пока у бабушки в Старой Руссе. А Судебщиков, кстати, был коллегой нашего Малиновского. Он тоже работал в НИИ "Спецфизика". Но в другом отделе.

- Они могли быть знакомы?

- Не знаю. - пожал плечами Воронов, - Судебщикова не упоминала его фамилии. Возможно, по работе и были, но в дом к ним Малиновский вхож не был.

- А чем Судебщиков занимался?

- Жена не в курсе его деятельности. Судебщиков, как и Малиновский имел "допуск". И давал подписку о неразглашении. Так что о месте его работы мы узнали из своих источников. Мы, как Вы понимаете "ведём" таких людей.

Малиновский Судебщикова в разговоре не упоминал. - подумал Михмат, - Ну оно и понятно. А вообще - картинка интересная. Кстати, Судебщиков, как физик, мог интересоваться тем, что происходило в его бывшей квартире? И не он ли консультировал Усланова? Усланов уезжал из города на какое-то время, жил в Сибири, но потом вернулся. Возобновил ли он знакомство с Судебщиковым? Они могли какое-то время состоять в переписке, Усланов прислал Судебщикову фотографию со своего тогдашнего места жительства. Надо бы спросить Судебщикову, не сохранились ли у них дома письма? И вообще поподробнее расспросить, кто бывал у них дома.

Михмат взял лист бумаги и стал писать:

Судебщиков

Усланов, Жан, Малиновский, Браславский.

Что их всех связывает? Судебщиков и Малиновский были коллегами, общались, видимо, только по работе. Усланов и Браславский, как и Жан - были его друзьями. А вот как они все между собой были связаны помимо Судебщикова? Дружили ли они между собой, или общались только через него? Например, какие отношения были у Браславского с Услановым? Он ведь был женат на сестре Вадима. Хоть брак и не был счастливым. Да и сама Алла с братом почти не общалась. Браславский на том свадебном фото один. Надо уточнить у Мэкки, когда брат женился? И, кстати, да! - Усланов был связан с фарцовщиками. Не это ли послужило причиной его отъезда из Ленинграда? Не могли его выслать? Глаз, между прочим, тоже фарцовщиком был... Интересно, на этой почве они с Услановым не могли пересекаться?

В списке появилось

Глаз

Жан с Глазом учился в одной школе. Но Жан был старше на пару классов. Школа была "мажорская".

"Раскройте рты! Сорвите уборы!

По улице чешут мальчики-"мажоры"!"

Вспомнилось некстати Михмату.

* * *

"... А вот он, а стоял мой чемоданчик!

А вот он, а стоял мой чемоданчик!

А вот он, а стоял,

А вот он, а стоял!

А вот он, а стоял мой чемоданчик!"

Назойливый мотивчик всё крутился и крутился в голове. Чемодан Менделеева-Моргенштерна, чтоб его. Моргенштерн, если верить зашифрованным записям в его дневнике, с этим чемоданом хлебнул. Сначала он, аки подпольный миллионер Корейко, исправно таскал его с вокзала на вокзал: с Московского на Финляндский, с Финляндского на Варшавский, с Варшавского на Витебский, оттуда на Балтийский и так далее по кругу. Так продолжалось примерно с полгода. Потом служащие в камерах хранения уже стали узнавать Моргенштерна в лицо, а ещё через какое-то время начали задавать неудобные вопросы. И Моргенштерн задумался, что делать дальше. Врать про командировки бесконечно он не мог. И тут началась война. Для начала - советско-финская. Появляться с чемоданчиком на Финляндском вокзале стало небезопасно. Да и вообще лишний раз шастать с чемоданом по городу тоже. Ленинград был на военном положении и на улице запросто могли остановить и спросить документы.

"Б-й же как в воду канул. Вполне возможно, что его не отпускает служба. Что делать мне с этим "сокровищем" - ума не приложу. Спасибо, удружил! Наконец я решился и на свой страх приволок проклятый чемодан домой. Спрятал пока под кровать. Если его владельца и впрямь арестовали, то и мне тогда следует опасаться".

"... Вспомнился вдруг кн. С***, именно каким я его видел в последний раз в 1918. Тогда он сказал мне как-то, что бумаги свои оставил в надёжном месте, но если вдруг что - я должен попытаться их разыскать. Я дал ему слово. Получается, что слово исполнено. Чемодан у меня. Значит - очередной хранитель - я. Тогда нужно перестать роптать и бояться. Раз дал слово - держись, как говаривал отец. Но если действительно нас ждёт всё то, что я узнал, тогда чемодан нужно спрятать в таком месте, где его точно не найдут. Ни эти, ни кто-либо ещё. За чемоданом должен вернуться его законный хозяин..."

* * *

- А я даже не сразу понял, о ком ты. - сказал Жан, откладывая свадебную фотографию Судебщиковых, - Если честно, то я там практически никого не знал. Меня Моргенштерн привёл. Он был хорошо знаком со всеми. И с Браславскими, и с этим несчастным, и с Услановым. А я так... Как конторщики выражаются, он пытался меня "внедрить" в этот круг.

- А Моргенштерн это кто? - спросил Михмат.

- Вот этот. - Жан указал на старика, рядом с которым он стоял на фото, - Он тоже умер. В последние годы жил довольно замкнуто и ни с кем, кроме меня не общался.

- Опасался чего-то?

- Скорее всего да. Вряд ли он знал про эту квартиру. Но всем таким вот интересовался. Он был Стражем. Так что...

Жан слегка усмехнулся.

- А остальные?

Жан слегка покачал головой.

- Вряд ли. Усланов точно нет. Браславский разве что. Раз у него Карта была.

- А ты?

- У меня другая миссия. - ответил Жан, доставая сигареты и протягивая пачку Михмату.

- Да знаю я. - ответил Михмат, вытаскивая из пачки сигарету, - Воронов, это кгбшник, который тоже эту квартиру курирует, сказал мне, что отец убитого Судебщикова и дед Браславского дружили.

- Они вместе работали. Твои коллеги, кстати. Из милиции.

- Я знаю.

- Моргенштерна выслали из города по "ленинградскому делу". - Жан щёлкнул зажигалкой и затянулся, - Вернулся он только в середине шестидесятых. Так вот Судебщиков с Браславским помогли ему вернуть его комнату. Там, на Грибоедова. Напротив Финэка. До революции вся квартира принадлежала им. Ну а потом постепенно стала коммуналкой. - сказал он выпуская дым.

- А отец Судебщикова?

- Умер, кажется в 1982. - Жан опять затянулся и выпустил густую струю дыма, - Я, кажется знаю, кто убил Судебщикова.

* * *

... Буэнос-Айрес предсказуемо встретил зноем и тягучими звуками танго. На сей раз время стыковки не затянулось и между рейсами было всего часа три. Мне предстояло пересесть на самолёт местных авиалиний и лететь ещё дальше на юг, на край материка и на край света - в городок Ушуайя. Далековато, однако, забралась Танюха. И что её туда понесло?

Я села на чемодан - немногочисленные места в зале ожидания были все заняты, и достала предусмотрительно стащенный из самолёта "полётный журнал" выдаваемый пассажирам "на почитать" в дороге.

- Извините. - услышала я чей-то тихий голос.

Я подняла глаза и огляделась. Кто-то обращался по-русски. К кому? Ко мне?

- Извините. - прошелестел тот же голос как-то робко и неуверенно, - Вы были когда-нибудь на Стрельнинской конюшне в Ленинграде?

Интересно. Я оглянулась ещё раз. Какая-то женщина, примерно моего возраста, очень толстая в неопределённого цвета балахоне, сложив на груди сдобные руки в каком-то умоляющем жесте, возникла откуда-то справа.

- Когда-нибудь была. - ответила я, - А Вы, простите, не припоминаю...

- Я бывшая жена Володи....

- Простите. - оторопело произнесла я, попутно подумав: "вот те раз!" - Не узнала.

- Да я тоже долго сомневалась - Вы, или не Вы... Не знала, как подойти...

Она была явно смущена и не знала, куда деть руки.

- А Вовчик в Америке живёт. - брякнула я, не подумав.

- Да? А я вышла замуж во второй раз и мы с мужем в Израиль уехали.

- А Вы еврейка? - удивилась я.

- Муж еврей.

- А. - сказала я, чтоб что-то сказать и добавила: - Мир тесен.

- Да. - ответила она, чтобы что-нибудь ответить.

- А я в Петербурге так и живу. - зачем-то сказала я, - Лечу вот в гости к подруге в Ушуайю.

- А мы в отпуске были.

Мне захотелось спросить её про Глаза, но я изо всех сил сдержалась. Она поняла что-то, тихо извинилась и исчезла так же тихо и внезапно как и появилась. А я осталась в некотором офигении и раздумьях. Вот уж кого меньше всего ожидала встретить! И где! Я, кстати, так и не спросила, как её зовут... Вовкина жена. Теперь уже бывшая. Когда она появлялась на конюшне, под конец ржали уже все - и люди, и лошади. А она всё приходила, всё пыталась что-то объяснить, надеялась на что-то... И тут же услужливая память подкинула мне тот самый вечер, когда я приехала в общагу зачем-то и случайно услышала, как они с Вовчиком там меня обсуждали и хихикали. Стало противно и горько одновременно, хоть и времени столько прошло уже.

* * *

Жан отложил гитару.

- Выяснил я, кто твоей Алле письма писал. Ну, эти талантливые анонимки.

- Какие анонимки? - спросил Мэкки, - Это когда я тебе какое-то письмо приносил, которое к нам в ящик бросили?

- Да. Письма предназначались Алле и их было несколько. Ну, там парочку Михмат перехватил. Они приходили на адрес той исчезнувшей квартиры. Если помнишь - письма были напечатаны на машинке. Чтоб нельзя было по почерку узнать. Машинка, кстати, весьма характерная - выпуска примерно 50х годов. И там некоторые буквы западают. Так вот. Я нашёл владельца машинки.

- И кто это?

- Им оказался один тип, с которым я случайно познакомился ещё в семьдесят седьмом. Меня тогда позвали на свадьбу, причём буквально, что называется, "с корабля на бал". Кстати, тут оказалось, что этот человек, на свадьбу которого я тогда спонтанно попал, жил в той самой исчезнувшей квартире, но потом они переехали.

- Так машинка-то чья оказалась? - спросил Мэкки.

- Машинка его. Но его вдова её кому-то одалживала незадолго до гибели этого человека. Кому-то что-то там срочно надо было напечатать.

- Вдова? Так он умер?

- Буквально пару дней назад. Так что машинку ей вернули уже после его смерти. Но вот тут, дружок, начинается самое интересное. После его гибели - а то, что человека убили - это несомненно, причём убили прямо под носом у конторщиков, которые его охраняли, в его квартире при осмотре нашли одно свадебное фото. А на фото счастливые новобрачные и гости. А среди гостей - твой старший брат. Тебе, кстати, фамилия Судебщиков не знакома? Брат её не мог называть?

- Подожди...

Мэкки встал, набил себе трубку и закурил. Лицо его выражало глубокую задумчивость.

- Так машинка его?

- Его, его. Точнее - его отца. Он купил её ещё в пятидесятом, что ли, году. Буквы у неё западать уже стали, конечно - столько лет прошло. Ну и тут я вспомнил парочку анонимок, которые на конюшню подкинули после кражи кобылы. Они тоже были напечатаны на машинке. На отличной финской бумаге. На такой же были напечатаны и два письма из тех, что были адресованы Алле. Всё это было напечатано на машинке Судебщикова.

- Машинку действительно брат брал у одного из своих приятелей. Ему там что-то напечатать нужно было. - неохотно сказал Мэкки, - И те записки, которые были подброшены на конюшню, напечатал действительно я. Потому что законные владельцы кобылы - мои знакомые. И Вальку я, конечно, тоже узнал. По клейму. Её украли с конезавода, на котором я работал. Я сразу же дал им телеграмму. потому что знал, что они Вальку искали. Хотя никакая она не Приватизация была. А Конверсия. А вот насчёт писем Алле - извини. Это уже не я. Машинку братец вскоре унёс к себе на работу. Её потом принесли нам домой, а я уже вернул хозяйке. А я-то гадал, почему это она такая расстроенная и глаза красные. Оказывается вон как.

- Значит, письма, скорее всего, твой братец писал.

- Что за письма-то хоть? Алка увидела конверт, психанула, даже читать не стала, отдала мне, чтоб я Михмату отнёс.

- Да там ахинея и белиберда полная. Такое впечатление, что пьяный писал, или обдолбанный. Извини.

Мэкки всё в той же задумчивости машинально кивнул, принимая извинения и выпустил колечко дыма.

- С братца сталось бы. - сказал он, - У них компания была - он, Ольга - это его девушка, на которой ему жениться не позволили, Толик, фамилию не помню и брат этой самой Аллы.

- Фамилия Толика была Судебщиков. И из всей компании в живых сейчас только Глаз. Он тоже был в числе друзей твоего брата, и именно он потом женился на Ольге. Но на том фото его нет. Что неудивительно. У него тогда отец только что умер.

- Хочешь сказать, что письма писал брат? - спросил Мэки, выпуская ещё одно колечко дыма.

Жан пожал плечами.

- Ему-то зачем? А впрочем - понятно. - сказал Мэкки.

- Н-да... - продолжал Жан, машинально пощипывая струны гитары, которую опять взял в руки, - Получается, что вас всех обложили со всех сторон. И давненько.

Мэкки вскинул бровь и вопросительно посмотрел на Жана сквозь дым из трубки.

- Ты извини, что я на тебя подумал. - сказал Жан.

- Проехали. Так что там ты говорил?

- Что брата твоего, похоже тоже убили отнюдь не только из-за грядущего передела собственности.

Жан помолчал ещё немного, продолжая тихонько перебирать струны.

- Скоро здесь будет даже не Дикий Запад, а кое-что покруче. - снова заговорил он, - Твоего брата убили главным образом потому, что он - Браславский. И поженили их с Аллой родители тоже не просто так. Только вот ничего хорошего из этого всё равно не вышло. Но это уже другой вопрос. Возможно, действуй ваши родители - и твои и её - как-то иначе, может быть...

Жан оборвал самого себя, хмыкнул и отложил гитару.

Мэкки выколотил трубку.

- Семье Аллы принадлежала Книга. - продолжал Жан, - "Книга-бабочка". Это гримуар. Знаешь, что это такое?

- Знаю.

- Но они её упустили. Уж каким образом книга от них ускользнула - не знаю. Но с тех пор у них всё наперекосяк.

- А мы упустили Карту. - сказал Мэкки.

* * *

Тяжёлая она, оказывается. Хоть и небольшая. Я повертела статуэтку в руках, даже понюхала зачем-то. Запах старой бронзы и чего-то ещё. Такого... Не знаю, чего. Даже удивительно. Не верится. От нереальности происходящего даже немного кружилась голова. Жан смотрел на меня и улыбался как-то странно - улыбка была печальная.

Всё-таки мы её нашли, лошадь эту. Совершенно случайно. Разбирали пол в деннике и под сгнившими досками, под слоем полуистлевших опилок случайно нашли свёрток из мешковины. Под мешковиной был ещё один слой, потом полиэтиленовый пакет, потом газеты в несколько слоёв. И внутри этого кокона была она. То, что это та самая лошадь, которую мы ищем, мы как-то сразу поняли. Ну и ещё - камень на моём браслете - он вдруг вспыхнул каким-то необыкновенным светом изнутри.

- И что теперь? - спросила я.

- Теперь её надо вернуть туда, откуда её когда-то похитили. - ответил Жан, продолжая всё так же печально улыбаться.

- В Кунсткамеру, что ли?

- В Кунсткамеру.

И мы поехали в Кунсткамеру. Почему-то все самые необычные вещи происходят на редкость обыденно и буднично. Хотя - вот я совсем не представляла себе что и как будет, если мы вдруг найдём эту вещь. Ну нашли. И что? Я честно пыталась понять, что же я чувствую, но опять же - кроме нереальности и лёгкого изумления - ничего.

Всю дорогу Жан молчал. Я прижимала к себе сумку со статуэткой, а он смотрел куда-то поверх меня и глаза у него были грустные, как у спаниеля. А мне всё время хотелось спросить его - и что теперь? Но что-то удерживало. И я просто смотрела на него, а он на меня.

"... Вадим ушёл на фронт. У меня на службе готовится эвакуация, но я решил, что никуда не поеду. Ляля тоже наотрез отказалась ехать. Немцы уже под Лугой, в городе всё больше беженцев. Стоят целыми таборами прямо на улицах. Похоже, что их судьба никого не интересует и что с ними делать дальше - никто не знает.

Вчерашний день выдался странным, если не сказать больше. Не было времени всё записать, поэтому записываю сейчас, чтобы не забыть. Вчера опять был налёт, но самолёты от Л-да отогнали. Поговаривают, что немцы сбросили бомбы где-то за городом. Вернувшись после налёта из бомбоубежища, застал у себя в комнате странного человека. Уж не знаю, как он попал в комнату, кто мог его впустить. Хотя - та же Стамескина в убежище не спускается, как она говорит, "принципиально". На мой вопрос, как он попал сюда, он так и ответил, что его впустила соседка.

Незнакомец был в полувоенном, однако, понять кто он и откуда я так и не сумел. Он не представился, хотя меня назвал по имени-отчеству. Я напрямую спросил его, не из "органов" ли он, но тот ответил, что нет. Потом он сразу же спросил меня, не намерен ли я уезжать в эвакуацию. Я опять ответил, что нет, на что тот сказал, что война эта будет долгой. Он отдал мне письмо от Вадима, сказав при этом, что оно передано с оказией. А потом спросил про оставленный мне Бр-м чемодан. По его тону я понял, что отрицать, что чемодан у меня - бесполезно. И я сказал, что чемодан у меня. Он как-то сразу успокоился и сказал мне, чтобы я не боялся его и повторил только, что война будет долгой. Потом он назвал мне фамилию человека, который придёт за чемоданом и посоветовал нам с Лялей уехать из города, на что я снова сказал, что не поеду никуда. Он пожал плечами и посоветовал запастись продуктами. В городе, я, заметил это, многие делают закупки. Мы решили не запасать ничего. Я сказал ему об этом. Потом я сказал ему, что намерен уйти на фронт.

-Ну, отговаривать бесполезно. - сказал он, - Умоляю об одном - сохраните чемодан.

- Так может, вы меня от него избавите? - спросил я.

В ответ он только руками развёл и сказал, что это невозможно. Чемодан должен быть непременно у меня.

- Почему же?

- А никому и в голову не придёт искать его у Вас. - просто ответил незнакомец. И поспешил откланяться. На прощание сказал, что постарается найти меня снова".

"... Был в военкомате. Узнал, что создаётся Дивизия Народного ополчения и запись в неё уже идёт..."

* * *

Но оказалось, что ничего на этом не закончилось, а всё наоборот - только начинается. А пока наступило как будто затишье перед бурей. Тем временем июль уже перевалил за середину, лето продолжалось, я каждый день ходила на конюшню, где пропадала по целым дням, мы ездили в город, пытаясь подзаработать денег, иногда на залив купаться, по вечерам я гуляла по Городу. Всё было как-то тихо и спокойно и у меня мало-по-малу укрепилась мысль, что на этом всё и закончилось. Статуэтка найдена и водворена на место, Глаз больше на конюшне не появлялся, да и Мэкки с Веркой тоже в последнее время где-то пропадали вдвоём. Иногда, прочем кто-то из них звонил мне домой, или на конюшню и просил отвести вместо него смену. Зато Жан из конюшни почти не вылезал, как и Вовчик. Такое впечатление, что эти двое тут поселились. Я приходила - они были уже тут, уходила - кто-то из них обязательно оставался. И по городу мы с Жаном тоже чаще всего ходили вдвоём. В помойках он больше не рылся и по разным подозрительным местечкам мы тоже больше не шарахались. Да и вообще всё это больше и больше походило на ухаживания. Жан явно не собирался оставлять своих попыток. Нет, назойливым он не был, наглым тоже, в углу зажать не пытался и рук не распускал. И вообще всё это было как в кино, или в романах: за ручку держаться, разговоры всякие интеллектуально-возвышенные. Ну и так далее. Ну и где-то через неделю всего этого странного времяпровождения, он меня, наконец-то, решился поцеловать. Вовчик - тот полез меня мацать уже минут через десять.

- Жан, ты прямо как в романе. - сказала я.

- Это плохо?

- Да нет. Просто для нашего времени странновато.

- А я ужасно старомоден, девочка.

- Тогда не называй меня девочкой. Это пошло.

- А как?

- Можешь по имени.

- Хорошо.

И мы шли дальше по городу и целовались теперь уже на каждом углу.

* * *

- Город гораздо старше, чем принято считать. - говорил Михмат. Мы опять сидели у него дома и опять были чаи с тортом. Компания была та же - мы с Жаном и Мэкки. Без Верки.

- Ну так... - ответила я, - Давно известно, что Питер построили не на пустом месте. Ниеншанц, опять же.

- Ниеншанц построен на месте Ландскроны. - напомнил Мэкки, но мы сейчас не про них. На той самой карте, которая попала в руки Петру вместе с "Ингерманландской летописью" на месте Города были изображены руины домов.

- Ну да. Было такое. - вспомнила я, - Так и что?

- Я про то, что очень часто мы используем в своей речи слова и обороты, совершенно не задумываясь об их значении. - ответил Михмат, разливая чай по чашкам.

- И? - я почувствовала себя совсем сбитой с панталыку.

-Помнишь выражения "времён царя Гороха"? Или "при царе Горохе"? - ответил Михмат.

- Ну и что?

- А то, что у нашего мифического царя Гороха вполне мог быть реальный прототип. - ответил Жан.

- А Питер тут при чём? - продолжала не понимать в чём дело я, - Или это самое гороховое царство было на месте нынешней Ленинградской области? А на месте Питера была его столица?

- Примерно. - кивнул Михмат, - Кстати, следы этого самого царя Гороха можно найти на карте города. В городской топонимике. Сейчас возвращаются исторические названия и улица Дзержинского снова стала Гороховой.

- Хотите сказать, что она в честь этого самого царя Гороха названа? Да ну, бросьте! - не поверила я.

- Точных сведений, откуда улица получила своё название нет. - ответил Жан, - Но с Гороховой улицей не так всё просто.

- И что же с ней непросто? - спросила я, поняв, что Жан хочет, чтобы я спросила.

- Наш город - первый из всех российских городов построенный по генеральному плану. - начал Жан.

- Знаю-знаю. «Леблон!» —сказала я.

- Так принято считать. - кивнул Жан, - Но на самом деле это не совсем так. Да, Леблон составил первый генеральный план застройки города с центром на Васильевском острове. Но на самом деле этот план так и не был осуществлён. Город, как известно, получил совершенно другую планировку. И вот тут-то и начинается самое интересное. Гороховая, о которой мы говорили, это - часть знаменитого "Невского Трезубца". Ещё точнее - его центральный луч. Два других - это Невский и Вознесенский проспекты. Так вот. В этом "трезубце" прекрасно всё: его удивительная точность в первую очередь. Все три улицы проложены идеально. И идеально сориентированы по сторонам света. Как, скажи мне, в XVIII веке без современных точных приборов, без геодезии, можно было с такой точностью "привязать" проект к местности? То же самое, если мы посмотрим на прилегающие улицы. В первую очередь - на Большую Морскую. Она расположена точно вдоль Пулковского меридиана. Ну и сам Невский. Его чётная сторона всегда солнечная. Солнце освещает её в любое время года.

- "Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!" - вдруг вспомнила я.

- В городе сохранилось несколько таких надписей. - сказал Михмат, подсаживаясь к столу, - И все они - на солнечной стороне улиц.

- Потому что орудия, из которых обстреливали город, стояли на Пулковских высотах. - сказал Мэкки.

- Так что там с Гороховой? - напомнила я.

- Если мысленно её продлить, то получится очень интересная вещь. - ответил вместо Жана Михмат.

- Куда продлить? В какую сторону?

- На север. Мы получим очень интересную прямую, которая приведёт нас в Гренландию.

- А там что? - оторопела я, - При чём тут, вообще-то, Гренландия?

- А при том, девочка, - ответил Жан, - Что Гренландия и есть та самая мифическая Гиперборея. Точнее - её осколок. Как известно, легендарных древних материков, исчезнувших в незапамятные времена, было три: Лемурия, Атлантида и Гиперборея. И на всех трёх существовали могущественные цивилизации, в последствии погибшие. Когда ледники начали таять и уровень океана стал подниматься, северный полюс, современный географический, сместился примерно на тридцать градусов. Сейчас он находится в океане. А в те времена находился в Гренландии. И именно там следует искать легендарную гору Меру, которая была, по представлениям гиперборейцев, - центром мира.

- Так ты хочешь сказать, что город у нас построен по планам гиперборейцев? - спросила я.

- Не исключено. И в любом случае - город гораздо старше, чем утверждает официальная история. Всё, что строилось в допотопную эпоху, было строго ориентировано по сторонам света. И ориентация эта была очень чёткая. - сказал Жан, - Для примера можно взять те же египетские пирамиды.

- Хорошо. А как это связано с нашими порталами?

- Гиперборейцы о них наверняка знали. И наверняка активно использовали.

Я подумала и сказала:

- Но потом город оказался заброшен. Ведь на той карте руины. Почему же его за столько времени не восстановили? Почему он только Петру понадобился?

- Ну почему же только Петру? - возразил Мэкки, - А Ландскрона? И Ниеншанц потом. Шведы не просто так стремились попасть в эти края.

- Им нужны были земли гипербореев? - спросила я, - Для чего?

- Это сакральное место. Место силы. Всё просто. - ответил Жан.

* * *

"... Вчера он пришёл снова. Я не ожидал его увидеть и, честно говоря, успел позабыть о нём. Этот человек приходил летом, приносил письмо от Вадима. Письмо, кстати, оказалось единственным до нас дошедшим. Больше вестей от Вадима мы не получали.

Увидев его я поначалу подумал, что у меня галлюцинации от голода. Но он прошёл в комнату и теперь искал, где присесть. Это было ему затруднительно, ибо почти всю мебель мы сожгли. Увиденное его явно шокировало. И некоторое время мы просто смотрели друг на друга - я на него, а он на меня. Я понял, что он оттуда, из-за кольца. С Большой Земли. И он не ожидал увидеть всего этого. Окно, забитое фанерой, буржуйку. На подоконнике лежал снег. А гость мой был в какой-то лёгкой курточке наподобие лыжной и даже без шапки. Вспомнив о письме, переданном летом, я спросил его о Вадиме. Но он ничего не знал. Зато принёс мне банку каких-то консервов, явно заграничных. На мой вопрос, откуда он про меня знает, ответил, что был знаком с Вадимом. Однако, сообщить о нём ничего не мог. Они давно не виделись. Снова спросил меня о чемодане. Я показал ему его. Он удовлетворился внешним осмотром, открывать не стал, сказал, что мне верит. И снова попросил сохранить чемодан, пусть и ценой жизни. И снова повторил фамилию человека, который должен прийти за чемоданом.

- Вы из-за кольца? - спросил его я.

Он кивнул, хотя по выражению его лица я понял, что он не совсем уразумел, о чём речь. Хотя - я мог бы и не спрашивать. Это и так понятно.

- Вам нельзя одному. - сказал он, - Родные есть?

- Только сестра.

- Где она?

-Она дежурит в госпитале. Санитаркой.

Его удовлетворил мой ответ.

- Кто Вы? - спросил я, - Вы даже не назвали своего имени. Вы говорите, что вы - друг Вадима. Но ничего более о себе не сообщили.

- Имя моё Вам вряд ли что-то скажет.

Он упорно избегал разговоров о себе. Так было и в прошлый раз. Наверное, всё-таки, связан с "органами", хоть и отрицает. И выглядит соответственно: очень высокий, богатырского сложения, волосы светлые, коротко острижены. Хочется думать, что Вадим сейчас в тылу врага с каким-то заданием и этот с ним как-то связан. Подумав так успокоился и перестал задавать незнакомцу вопросы. Тот посидел немного и ушёл. Но перед уходом вдруг сказал, что война закончится...9 мая 1945".

Запись эта так же была зашифрована. Интересно-интересно. Кто же это мог приходить к Моргенштерну, да ещё и назвать ему точную дату окончания войны?

* * *

Дома я взяла линейку, подошла к карте Города, висевшей у меня на стене и приложила линейку к Гороховой улице. Линия, проведённая мной, прошла через Васильевский, старую деревню и ушла куда-то за пределы карты и города. А потом я снова приложила линейку к карте и провела ещё одну линию, уже вниз. И упёрлась она... в Волково кладбище. Вот это было уже интересно. Или это просто совпадение? Но в совпадения мне уже как-то слабо верилось. Я провела линию дальше. Она какое-то время шла вдоль Софийской улицы, которая словно бы продолжала Гороховую, а потом ушла через Петро-Славянку дальше. Там карта тоже кончалась. Я села на кровать и задумалась. Потом встала и пошла в коридор, где на стене висела Карта мира. Я взяла в маминой шкатулке для рукоделия сантиметр и приложила к карте. Получившаяся линия связывала Гренландию и Тибет. Провела линию дальше, упёрлась в острова Океании и пожалела, что у нас нет глобуса. Было бы интересно опоясать ниткой земной шар и поглядеть, через что ещё проходит эта линия? Если гипербореи так идеально ориентировали пра-город по сторонам света, то наверняка эта линия проходит через все значимые "места силы" и просто культовые места планеты.

"Т.С. как-то обмолвился мне, что город стоит на фундаментах другого города. И что Питер гораздо старше. Он рассказывал мне о проведённых им вычислениях и открытых им, в результате этого местах, которые называет Порталами. Говорит, что это - ворота в "тонкий мир" и что миров таких, или измерений - несколько и в каждый ведёт своя "дверь". "Ключами" к ним служат некие вещи, или предметы. Но что это за вещи - мне так уяснить и не удалось..."

- Артефакты не даются слабым. - говорил Жан, - Они ускользают из их рук. Так что в том, что ваша семья прос**ла, простите, Карту Порталов, как раз нет ничего удивительного.

Мэкки молчал, ибо возразить было нечего. Жан был кругом прав.

- Что сделал бы нормальный мужик, если бы родители запретили ему жениться на любимой девушке? Если он её действительно любит?

- Да знаю что! - отозвался Мэкки, - Сказал бы, что если они не хотят её видеть, то и его больше не увидят, потом девушку в охапку и - вперёд, в даль светлую. А братец распустил сопли. Он вообще тюфяк был. Ездили на нём все, кому не лень. Кстати, письма эти Алке он писал. Уязвлённое самолюбие, видишь ли.

Жан едва заметно кивнул, вытащил из кармана джинсов пачку сигарет "ВТ" и закурил.

- Запасы к концу подходят. - заметил он, - Я курю только болгарские, а с ними в последнее время перебои. Одно "Мальборо" кругом. Видно, бросать придётся.

- А ты кури трубку. - сказал Мэкки.

- Это пижонство. Для меня трубка - это уже перебор.

Мэкки пожал плечами. Какое-то время они молчали. Разговор происходил в тренерской на конюшне, куда Жан заехал по просьбе Мэкки. Он в этот день дежурил и даже не просил подменить его, что в последнее время бывало часто. Мэкки усиленно размышлял над чем-то, потом вдруг хлопнул себя по колену.

- Интересное кино получается, как наша Графиня выражается! Вышло так, что Глаз получил обеих его женщин. Одну - в качестве жены, другую - в качестве любовницы.

Мэкки даже хихикнул невольно.

- Ну да! - фыркнул Жан, - Точно! Но на Ольге Глаз женился по безумной любви. Будь твой братец потвёрже характером - ничего бы Глазу не светило. А так - Глаз поступил даже благородно.

Мэкки фыркнул. Жан принял это за скепсис и принялся возражать:

- Суди сам! Женился на беременной не от него девушке и потом воспитывал её детей как родных, совершенно не задумываясь об этом!

- Да я ничего и не говорю.

- Так ты чего позвал-то? - вспомнил Жан о причине своего визита.

- Да я, кажись, придумал, как нам Карту обратно заполучить.

"... После ухода странного моего гостя, задумался впервые о том, что различные слухи о странных пророках и пророчицах, то и дело возникающие в городе, - вовсе не такие уж глупости. А что, если эти люди - вестники? Вот, например, перед самой войной, рассказывали, будто на кладбище в Лавре видели странного старичка, который призывал людей запасаться продуктами и говорил при этом: "Идёт на вас чёрный с железным крестом, сорок недель сидеть вам постом..." О войне и блокаде тогда мы и знать не знали. Точнее - войну ждали, но совершенно не представляли, что всё будет вот именно так. Или вот популярная в конце прошлого века легенда о Вещем Полыме - странном человеке, предсказывавшем пожары в городе. Будто останавливался он перед каким-то домом и говорил всего два слова: "Зрю огнь". И действительно - вскоре в доме пожар случался. Поговаривают, что и сейчас на домах появляется эта надпись. Вот на Нахимсона на одном из домов появились эти слова, а на следующий день в дом зажигалка попала.

Да вот хоть мой странный гость! Назвал мне дату окончания войны. Якобы. А проверить только один способ - дожить самому до победы. То, что мы победим - я не сомневаюсь.

Умер Максим Судебщиков. Его не взяли на фронт по здоровью. До последнего ходил к себе в лабораторию.

Умерла Надя М.

Так откуда же приходят эти вестники? Не из тех ли "врат", что открываются в нашем городе время от времени? Максим С. ещё до войны говорил о таких "вратах" на Волковом..."

* * *

- А ведь я его вспомнил. - сказал Мэкки Жану, - Он как-то раз приходил к брату зачем-то. И мы с ним в футбол играли. Но знаешь, я вот ни за что бы не подумал, что тот парень и Глаз - это один и тот же человек. У того было совсем другое лицо. Он вообще совсем другой был.

- Не удивительно. - отозвался Жан, - Жизнь его поломала и помотала. Я его тоже другим помню. Он хоть и "наследный принц" был, но настолько добрый и светлый парень, к нему все тянулись.

- Ты и про Плаща говорил, что он был добрый и хороший. - сказала я, - А потом скурвился.

- Да. - легко согласился Жан, - Там много таких - затемнённых. Бывших светлых.

А я вдруг подумала, что и Плащ, и Глаз - вот это как полицаи во время войны были. И эти такие же - полицаи. И что бабушка говорила, что самые опасные это даже не явные враги, а предатели из своих.

Вышел я по УДО на "перестроечной" волне. Квартирка на Староневском, конечно, мне ручкой сделала. Ну, прописали в какой-то коммуналке на Обводном. Из родни никого. Родители умерли, тётка в Боровичах тоже, а те, что остались - знать не желают. Зачем им уголовник? Только в стране уже что-то меняться стало. Кооперативы какие-то стали появляться. То, за что раньше сажали, теперь свободно. Попытался Коку с Джоном найти - бесполезно. Зато Чегевара с Толяном выплыли. Чегевара и был тем самым парнем, с которым раньше Оля гуляла и которому не дали на ней жениться. Спарили с какой-то чувихой, которую ему родители чуть ли не в детском саду на горшке сосватали. Ну, Чегевара после этого пить начал и к моменту нашей встречи был уже законченный "синяк". Но он же мне сказал, что Коку с Джоном тогда тоже загребли. Больше о них ничего не известно было. Зато сейчас на "Галёре" Витя работает. Вернулся пару лет назад из своего Новосиба, куда рванул в панике. Из всей нашей шайки остались только он, Витя и Толик. Ну и я ещё. Только они мне, похоже, были не рады.

- Крыша ваша кто?

- Какая крыша?

- Кому платите?

- Нам самим бы кто заплатил. - сказала я, - Мы б не отказались.

Парень в спортивном костюме воззрился на меня как на идиотку и одновременно с любопытством. Тут откуда-то появилась Ланка со скребницей в руке и назвала имя ярикова шефа.

- Базара нет. - быстро ответил парниша и отчалил.

- Что это было? - спросила я.

- Рэкет. - просто ответила всезнающая Ланка, - Хотели нас данью обложить. Уже второй раз приходят. Я им каждый раз говорю про шефа этого Ярика и они сразу отваливают.

- Понятно. Буду знать.

А в голове пробухало: "Ну надо же! В газетах, значит, правду писали!".Так начинались для нас "лихие 90е", полные неприятных сюрпризов и суровых испытаний, как писали в советских романах. Впереди ещё была эпопея, когда нашу ветклинику пытались делить между собой "братки" одной из группировок, кажется "тамбовские" и менты, мало чем от тех же братков отличающиеся. Про неё я потом как-нибудь расскажу.

- В деле о гибели Вашего мужа открылись новые обстоятельства. - говорил Михмат сидевшей напротив него Алле Браславской. Та посмотрела на него со смешанным чувством испуга и интереса.

- Что? - переспросила она.

- Вам было известно о его знакомствах? Друзьях? Кто-нибудь из них бывал у вас дома?

Она пожала плечами. Михмат подумал, что о своём покойном муже вдова предпочитает не вспоминать. Да она особо и не горюет о его смерти. Куда больше Браславская переживает из-за предательства Глаза, который её просто использовал и бросил. Михмат достал из папки с делом Судебщикова свадебную фотографию и протянул Браславской.

- Кого ещё, кроме брата и мужа Вы можете назвать?

Алла долго и с интересом разглядывала фото, потом аккуратно положила на стол.

- Толик бывал у нас. Но ещё до того, как муж... пока он ещё так сильно не пил. Из-за этого... от него отвернулись почти все. С Толиком... он общался дольше всех.

- Очень хорошо. А ещё кого-нибудь можете назвать?

Алла ткнула пальцем в Моргенштерна.

- Его я тоже видела несколько раз. Он приходил вместе с Вадимом. А ещё до замужества он пару раз приходил к нам домой. Разговаривала с ним мать, меня выгнала. О чём говорили, я не знаю. Но расстались оба раза как будто мирно.

Михмат кивнул.

- А когда Вы в последний раз видели кого-либо из них?

- Кого именно?

- Ну, Анатолия Судебщикова, например?

Она пожала плечами.

- Точно не припомню. Но где-то за полгода до смерти мужа, кажется. Да, зимой. Накануне Нового года. Мы тогда ещё обсуждали распад СССР. Они с мужем даже поругались из-за этого.

- Понятно. А больше Вы его не видели?

- Нет.

- А вы общались? Или Ваш муж с ним общался?

Она задумалась ненадолго.

- Однажды Толик звонил нам, уже ближе к весне, спрашивал, когда муж ему машинку вернёт. Он брал у Толика пишущую машинку для чего-то.

Михмат кивнул.

- А что? Что-то случилось? Почему Вы про Толика спрашиваете?

- Анатолий Судебщиков убит.

Она ахнула. А Михмат опять подумал, что многовато что-то в деле покойников.

- Вы думаете... что его смерть как-то связана с...

- Мы должны проверить все версии. - ответил Михмат, - Давайте пропуск.

Он отметил Браславской её пропуск, а после её ухода снова взял в руки пресловутое свадебное фото. Усланов мёртв и его смерть - Михмат уже практически не сомневался - насильственная не смотря на заключение судмедэкспертов. Моргенштерн тоже умер, но он был уже старик, так что тут всё легко списать на возраст. Судебщиков и Браславский тоже мертвы.

Интересная картинка нарисовалась. - подумал он, - Судебщиков жил в той самой квартире до 1985 года, потом переехал, поменявшись на Васильевский. Причём из коммуналки в отдельную и за мизерную доплату. Но у него, как утверждают знающие люди, был блат в Жилобмене. А в 1989 году в ту же самую квартиру въехал Виктор Усланов, вернувшийся в город из Сибири. Прописаться в Ленинграде было очень непросто, но его, почему-то прописали "на раз-два", да ещё и не к матери, а отдельно - в ту самую коммуналку. Интересно-интересно. А впрочем - с пропиской ему могли и помочь. Те же Браславские, например. Связи в этой компании были, видимо, гораздо глубже. На протяжении поколений. Дружили ещё дедушки-бабушки, потом родители, а теперь дети. Михмат в который раз переводил взгляд с одного лица на фото на другое. Что-то в этой фотографии было такое... Что ускользало от него. Что-то ещё... Он чувствовал это, но никак не мог понять - что именно... Фотография не спешила раскрывать ему все тайны запечатлённых на ней людей...

... Итак, к Моргенштерну в блокадную его комнату явился некий "вестник". Не исключено, что из параллельного мира и назвал ему точную дату окончания войны. Моргенштерн, будучи стражем города, знал и о существовании "Порталов", во всяком случае - одного из них - а Волковом кладбище. Второй Портал, предположительно - исчезнувшая квартира, о которой говорил Михмат. Моргенштерн был знаком с Браславскими, но в последние годы жизни упорно избегал контактов со всеми, кроме Жана и меня. Интересно, а он знал про Карту Порталов?

Жан, на мои рассуждения сказал, что ещё одним порталом является Ротонда в районе Сенной. А насчёт исчезнувшей квартиры, скорее всего, можно не волноваться - этот Портал закрыт.

- Почему ты так думаешь? - спросила я.

- Квартира исчезла? - ответил он вопросом на вопрос и сам же ответил - исчезла. А вместо неё что? Наполнитель. Непонятное вещество.

- Хочешь сказать, что жильцы в полном составе переместились в параллельную реальность? - спросила я.

- Не исключено.

- А этот портал можно снова открыть? Ну, вот с помощью того же артефакта?

- В принципе да. Поэтому такие вещи лучше держать подальше от непосвящённых.

- А то Плащ и в параллельном мире делов наделает?

- Именно.

- А почему Моргенштерн перестал с ними всеми общаться?

- С кем? - переспросил Жан.

- Ну, с родственниками Мэкки, например.

- Это долгая история и я всех деталей не знаю. - ответил Жан после некоторой паузы. И я подумала, что он чего-то недоговаривает, но он продолжил: - Это после той истории, когда арестовали Глаза. Моргенштерн хорошо знал всю их компанию. Глаза арестовали, Виктор Усланов уехал из города в Сибирь, пытаясь замести следы, мне тоже пришлось "залечь на дно", но уже за границей. О возвращении в Союз и думать было нечего.

- Ничего себе! Прямо тридцать седьмой год какой-то! —сказала я.

- Да. И причастен к этому кто-то из Браславских.

- Донос написал, что ли?

- Возможно.

- А из-за чего донос? Из-за карты?

- Из-за фарцовки. И Глаз, и Усланов, и Полосатое Тело, и брат Мэкки были замешаны в делах с фарцовкой. Ну и я тоже, как оказалось. Но меня использовали практически в тёмную. Их, вероятно тоже. Они думали, что просто барыжат фирменным барахлом и пластинками с музыкой. На самом деле Профессору нужны были артефакты. Ему нужно было подобраться к Браславским и ему это удалось.

- А ты пытался им помешать.

- Нет, девочка. Я им помогал. Но я не знал, на кого работаю. А когда узнал, то попытался помешать. Вот тогда меня и облили кислотой.

"Я до конца не мог поверить, что стукачом окажется Чегевара. Хотя сейчас думаю, что в этом нет ничего удивительного. Он всегда был слабаком. Что сделал бы нормальный парень, если бы ему родители запретили жениться на любимой девушке? Девчонку в охапку - и вперёд, в даль светлую! А Чегевара? Принялся искать утешения на дне бутылки. А ему откуда стало известно? Единственный, кто мог рассказать - это Толик.

Отец советует мне уехать на какое-то время. Наверное, я так и сделаю. Причём - чем дальше, тем лучше..."

Отец? Алла говорила, что их мать не была замужем официально. Но, выходит, со своим отцом Виктор общался. Интересно, а кто был его отцом? - подумал Михмат.

Алла Браславская очень удивилась, когда Михмат вдруг попросил её принести свадебные фото.

- Они там остались. В том доме. Я не хотела брать с собой ничего... Чтобы не напоминало. Вы лучше Серёжу попросите. Пусть поищет.

И уже на следующий день на столе у Михмата лежал растрёпанный семейный альбом Браславских. Собственно семейных фото у Аллы с мужем было совсем немного. Что и понятно. Несколько свадебных, вот рождение первенца, молодой отец с коляской, Мэкки стоит рядом с ними. Алла с детьми. Их уже двое. И всё. Михмат придвинул к себе свадебные фото. Молодые на фото счастливыми не выглядели. Невеста ещё пыталась улыбаться, а вот жених был откровенно мрачен и напряжён. Дальше на фото запечатлились все стадии его алкогольного опьянения, как будто фотограф специально поставил это своей задачей. Михмат перебирал фото. Его догадки подтвердились. На свадьбе у Браславских были те же люди, что и у Судебщикова, за исключением Жана и Виктора Усланова: вот Судебщиковы, причём жена уже заметно беременна, вот Мэкки, ещё пацан - смешной в белой рубашке с галстуком-бабочкой, а вот и Глаз - в модном джинсовом костюме и стильных тёмных очках. На других фото очки он снял и зацепил дужкой за расстёгнутую на груди рубаху. А вот и давешний старичок, который в прошлый раз был с Жаном. Жан сказал, что это и был тот самый Моргенштерн. Старинный друг семей Браславских и Судебщиковых.

* * *

Гром грянул, как всегда, внезапно. Как в дурном кино, или бездарном романе. Когда я сталкиваюсь с таким в реальности я обычно поначалу впадаю в какой-то ступор недоумения: надо же! - оказывается в жизни так бывает!

Однажды вечером на конюшню позвонила Ланкина матушка и спросила, где её дочка. И тут я поняла, что целый день Ланки не было! Обычно она из конюшни не вылезает, а тут вдруг с утра не показывалась. Да и Мэкки с Веркой тоже не было. И Жан, как на грех, в тот день умотал куда-то. Получилось, что на конюшне были только я и парни. Мобильных телефонов в то время ещё не было, так что где искать Ланку я не представляла и как с ней связаться тоже. Какой-то мерзкий липкий страх шевельнулся в душе - вот оно! - но я быстро загасила его, твердя себе, что, может, просто загуляла девчонка, придёт домой и всё будет нормально.

Но нормально ничего не было. На утро на конюшню примчалась вся её семья - родители и брат. Ланки не было. И ночевать домой она не приходила. Я позвонила Мэкки - его не было дома. Звонить в общагу было бесполезно, даже если они с Веркой там - проще самим туда приехать. Михмата тоже не было ни на работе, ни дома. В Управлении мне сказали, что он в "Крестах" по какому-то делу. Да и Жана тоже по-прежнему не было! А он-то куда мог подеваться?! Прямо закон подлости какой-то! Это потом я поняла, что они тогда всё точно подгадали.

- Мы уже все морги обзвонили, все больницы. - всхлипывала мать Ланки, - Нигде ничего.

Что делать я совершенно не представляла. В голове была звенящая пустота, никаких мыслей, кроме того, что что-то делать, всё-таки, надо. Осталось понять - что именно.

- А вы не узнавали, может она у кого-то из одноклассников? - спросила я, чтобы что-нибудь сказать.

- У Светы нет друзей в школе. - ответила Ланкина мать.

- А может - у няё парень появився? - встрял Вовчик и под моим взглядом осёкся, смешался и заткнулся.

Пока мы переглядывались в надежде, что кто-то предложит какую-то идею, или всё вдруг само разрешится, зазвонил телефон. Я схватила трубку. Это оказалась Вовкина жена. Я не удержалась и обматерила её, а потом отдала трубку Вовчику. Тот тоже её выматерил - блуда с Глазом он ей прощать не собирался. После чего бросил трубку. В тренерской снова повисла тягостная тишина. Только мать Ланки всхлипывала, да отец с братом непрерывно смолили сигареты, курить на конюшне было запрещено, но запрет этот постоянно нарушался и в тренерской частенько висел дым коромыслом. Сейчас на это и подавно никто внимания не обращал. Сколько времени прошло прежде, чем телефон зазвонил снова, я не знаю. Я снова схватила трубку. Это был Мэкки. Опять просил отвести за него смену.

- У нас Ланка пропала! - крикнула я.

- Куда пропала? - не понял тот.

- Не знаю! Со вчерашнего дня её нет! Её родители тут.

- А в милицию они не обращались? - спросил Мэкки.

Выяснилось, что обращались, но там им сказали, чтобы приходили через три дня, если сама не объявится.

- Узнаю нашу доблестную милицию. - сказал Мэкки, - Ладно. Я сейчас приеду.

И повесил трубку.

Мэкки приехал не один, а вместе с Михматом. Тот сразу же выставил нас всех, кроме Ланкиных родителей, из тренерской и занялся выяснением обстоятельств. Точно так же побеседовал и с нами по очереди - со мной и с парнями.

Нехорошие догадки у меня появились практически сразу, но я старательно гнала эти мысли от себя. Просто не хотела в это верить, хотя напрашивались они сами собой.

Плащ позвонил уже ближе к вечеру. То, что это он, я поняла сразу, хоть он и пытался изменить голос, закрывая мембрану трубки. Да и требования его были ясны и так - статуэтка в обмен на Ланку. Откуда-то он узнал, что мы нашли её. Он, по закону жанра даже дал ей вякнуть пару слов в трубку. Потом трубку взял Михмат. Я не помню, о чём они там говорили, просто выпала куда-то и сидела на диване в прострации. Мэкки сделал мне чаю и я пила его, не чувствуя вкуса, не замечая, горячий он, или нет. И Жан куда-то пропал! Вот только не говорите мне, что он как мавр - сделал своё дело и по-тихому слинял.

- Я сам этим займусь. - сказал Михмат. Оказывается, он уже закончил разговаривать с Плащом и теперь препирался с Мэкки.

Весь следующий за этим день выпал у меня из памяти полоностью, как будто его не было. Где я была, чем занималась... Жана, кажется, не было по-прежнему, но мне было всё равно. Он появился на утро третьего дня, причём примчался ко мне домой, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Потом он опять исчез, велев мне никуда из дома не выходить. На мой вопрос, куда он собрался, ответил, что к Михмату. Я сказала, что сидеть дома всё равно не буду и мы поехали вместе.

Михмат, к счастью, был у себя в кабинете. Там же толпилось несколько ОМОНовцев и ещё какие-то люди, какие-то в форме, какие-то в штатском.

- А вот и они! - сказал Михмат, когда мы вошли. Все разом повернулись к нам и я подумала, что сейчас эта свора на нас набросится и, в лучшем случае, ночевать сегодня я буду в "Крестах". Но нас просто попросили рассказать, что за вещь интересует похитителей Ланки.

- Нам удалось узнать, где её держат. - сказал Михмат, - Как ни странно - это всё тот же дом.

Это был дом с исчезнувшей квартирой. Я, помню, тогда никак на это не прореагировала. Удивления тоже не возникло. А догадка пришла много позднее.

... Когда мы подъехали, дом был уже оцеплен. ОМОН, ещё кто-то, машины, люди, люди, люди. Улицу перекрыли, милиция теснила зевак, моментально слетевшихся как мухи на варенье. Жана от меня сразу же оттеснили, меня Михмат отвёл к своему "козелку" и велел там сидеть, а Жан ушёл куда-то. Это потом, чуть позже, захваты заложников станут делом привычным, а тогда всё происходящее мне казалось каким-то кино. Помню, что сквозь плотную пелену отчаяния и страха пробилась удивлённая мысль, что, вот, мол - теперь и у нас как "у них". "У них там", если верить недавней пропаганде, такое сплошь и рядом. А теперь мы - как "они". Не скажу, что во мне перевешивало тогда - страх, или любопытство. Очень хотелось вылезти из машины и пробраться поближе. Кажется, Жан с Михматом взялись переговоры вести. Тут вспомнилось вдруг, как Глаз на конюшню приходил. Оказывается, он узнал, что его семью убил Плащ и пришёл к нам... Не знаю, наверное, если бы мы выслушали его тогда, может, ничего бы этого не было. Мысли метались в голове, я хваталась то за одну, то за другую. Потом мне надоело так сидеть и я вылезла из машины и стала потихоньку пробираться к дому. Что там происходило, мне видно не было, да и слышно тоже. И потому момент, когда ОМОН пошёл на штурм дома, я пропустила. Но зато услышала выстрелы. Точнее, я сначала не поняла, что это выстрелы. А потом вдруг я оказалась за оцеплением и никто почему-то меня не остановил и я увидела, как из дома сначала ОМОНовцы, или кто там был, выводят Ланку, а потом выносят ещё кого-то... И кладут на асфальт. И я увидела что это Жан. Его положили рядом со мной. Он был ещё жив и рубашка на груди у него была красная от крови, и кровь толчками вырывалась из раны на груди. Как-то я оказалась рядом с ним раньше врачей. И он увидел меня и узнал. Нет, не попытался улыбнуться, или сказать что-то, это было бы пошло и ходульно. Но узнал. И это было последнее, что он видел, потому что потом зрачки его глаз расширились, навсегда изгнав из них отражение серого питерского неба. И кровь тоже перестала вытекать из раны, потому что сердце уже не билось. И кто-то кричал очень тонко и громко рядом со мной. Это был Мэкки, он, оказывается, тоже оказался здесь каким-то образом вместе с Веркой. И я заметила, что из дома вынесли ещё кого-то. Это был Плащ. Уже мёртвый. И его положили рядом с Жаном, прикрыв лицо его же шляпой. Я видела только ноги в сапогах с галошами и очень белые худые кисти рук с неестественно-длинными тонкими пальцами. И я ещё подумала, что руки у него какие-то нечеловеческие. Не бывает у людей таких рук. И Мэкки кричал, почему это негодяя положили рядом с порядочным человеком. И Верка держала его в охапку. А потом ко мне подбежала Ланка, а я всё смотрела на мёртвое лицо Жана, пока его не закрыли какой-то картонкой.

И в этот момент пошёл дождь. Вернее хлынул, как будто наверху кран открыли. И это не фигура речи. Просто вдруг - бац! - и дождь. Ливень. Ланку от меня оторвали родители и увели куда-то, а к нам подошёл Михмат и тоже опустился рядом с телом Жана, а потом вдруг Верка крикнула:

- Смотрите! Он растаял!

И мы все увидели, что тело Плаща исчезло. Осталась только лужа, чёрная, словно в неё вылили ведро туши. И в ней плавали галоши и шляпа.

Часть последняя. Грань.

- Всё пропало, Шеф! Всё пропало! - Заместитель вышиб дверь в кабинет Шефа и принялся носиться по кабинету кругами, сшибая мебель, - Всё пропало Шеф!

Шеф концерна "Сикосьнакосьнафиг" разлил кофе на брюки и уронил сигару.

- Всё пропало! - в последний раз крикнул Заместитель и рухнул на пол, как подстреленная птица.

- Что пропало? - спросил Шеф.

- Всё!

- Что "всё"?

- В том-то и дело, что всё!

Шеф задумался. И чем больше он думал, тем всё меньше ему это нравилось.

- Сколько у нас времени? - спросил наконец Шеф.

- Немного.

Шеф снова задумался. Всё это не нравилось ему ещё больше.

- Где мы ошиблись? - спросил снова Шеф, спустя два дня. Вопрос был риторический.

- Не где, а в чём, Шеф. - решился поправить его Заместитель.

- И это тоже. - сказал Шеф.

- Мы ошиблись в расчётах, Шеф. Изначально.

И Заместитель стал рассказывать. Долго, в подробностях. Упомянув и Первого, и Второго и даже Третьего. И их роль в возвращении Городу Имени.

- Ему стёрли память, но как только он вернулся в Россию, он вспомнил всё. - закончил Заместитель спустя три дня и добавил: - Это провал, Шеф.

И упал замертво.

- It's fale... - задумчиво проговорил Шеф, - It's еpic fale...

* * *

Осень в небе!

Жгу корабли!

Осень, мне бы

Прочь от земли!

Там, где в море

Тонет печаль -

Осень - тёмная даль!

Вошла Катерина, привычно хотела что-то сказать про магнитофон в конюшне, но не сказала. Мэкки второй день не было на конюшне, дома его тоже не было и где он был - никто не знал. Сегодня, кстати, его смена, а его нет. Мысль, что Мэкки может попросту наложить на себя руки, каюсь, пару раз посетила мою грешную голову, но была изгнана оттуда с позором.

День прошёл никак.

Мэкки объявился на следующий день вечером и пришёл ко мне домой.

- Ты как? - спросила я.

- Никак. - бесцветно ответил он, - Ты не говорила, что была с Моргенштерном знакома.

- Он сам просил никому не говорить. Нас Жан познакомил.

- Я знаю. Он меня, можно сказать, воспитывал. Лет до десяти, примерно. И Алку с её братцем я тоже хорошо знал. Она тоже со мной возилась. Она хорошая, хоть и дура. Вообще-то на ней Толик Судебщиков хотел жениться. Они вроде как гуляли. Даже заявление подавать хотели. Родители вмешались. Мои и её мать. Ну, после этого Моргенштерн с нами разругался.

- Господа! Господа! Реомюр падает! - проорал каким-то исполненным ликующего ужаса голосом прилизанный молодой человек, выбежав к рампе и тотчас же упал вниз со сцены в оркестровую яму. Взметнулся вверх фонтан крови. Публика повскакала с мест и, толкаясь, с истерическими криками, бросилась к выходу. Дамы в огромных шляпах и пышных юбках по моде начала века, мужчины во фраках и цилиндрах. Летний театр в момент опустел и в одном из кресел я увидела Жана.

- Ну и сны у тебя. - сказал он.

- Мне теперь всё время какая-то фигня снится. - сказала я.

- Я ещё буду приходить к тебе какое-то время. - сказал он, поднимаясь и подходя ко мне почти вплотную.

- До сорокового дня?

- Не знаю. Как получится. Вы должны найти Карту.

- Это я поняла. А как там? Ну, где ты сейчас.

- Нормально. Здесь НАШИХ больше.

- А где она может быть?

- Карта? Постараюсь выяснить. У меня сейчас новые возможности появились. Хотя в чём-то и сложнее стало. Где-то теряешь, где-то находишь.

* * *

С Глазом я столкнулась совершенно случайно на Невском недалеко от площади Восстания. Я шла к метро, а он вышел из какой-то арки мне на встречу. Произошло всё, конечно, случайно, но со стороны выглядело так, будто он меня специально подкарауливал.

- Ну что, моя хорошая? - спросил Глаз и я поняла, что он выпивши, - Вот только драться не надо. Поговорим?

Я молча попыталась обойти его, но Глаз схватил меня за локоть.

- Ты что думаешь... - начал он и не договорил - свободной рукой я коротко, без замаха, врезала ему в кадык. Глаз захрипел и отпустил меня, судорожно хватаясь за горло. Я припустила к метро.

На эскалаторе я отдышалась и огляделась. Погони вроде бы не было, но на всякий случай я сбежала по ступеням вниз, пронеслась по платформе, тут как раз поезд подошёл и я запрыгнула в вагон. Поезд тронулся, унося меня в темноту тоннеля и я подумала, что Глаз никак не проявлялся после той порки, которую мы ему устроили. Да и среди задержанных в том доме его не было. Значит - в похищении Ланки он не участвовал? С Ланкой после этого мы тоже не виделись. Её даже на похоронах Жана не было - родители сначала заперли её дома, а потом и вовсе отправили к бабке в деревню, куда-то в Кировскую область. Всё это она сообщила мне по телефону перед отъездом.

Постепенно страх отступил и сменился, как у меня это обычно бывает, жгучим любопытством. А вдруг он действительно хотел что-то сказать? Что-то важное?

"Люди во все времена были отнюдь не дураки и место для жилья всегда выбирали особенно тщательно. Никто не стал бы строить новый город в совершенно незнакомом и необжитом месте, у чёрта на рогах. Конечно, роль у Петербурга была отнюдь не та, которую ему приписывали, якобы, по замыслу Петра: новая столица, торговый порт и так далее. К тому же для торгового порта и "окна в Европу" Петербург не годился. Балтика, которая, на самом деле, не море, а залив Атлантического океана, слишком мелкая и продолжает мелеть из-за поднятия Скандинавского полуострова и Балтийского щита.

А если посмотреть на карту мира, то как раз посередине Атлантического океана, между Африкой и Южной Америкой, можно увидеть цепь подводных гор. Это косвенно доказывает существование легендарной Атлантиды".

Михмат отложил тетрадь Усланова.

- Можно сказать, - они двигались в одном направлении. - сказал он.

А я подумала, что похищенную Ланку не случайно держали в том самом доме. Они рассчитывали, что мы принесём артефакт и они им, как ключом, откроют Портал.

От тех дней после смерти Жана у меня в памяти осталось только ощущение оглушённости. Мы все, не только я, жили в каком-то оцепенении, как будто по инерции. И я ловила себя на мысли, что постоянно жду его. Что придя на конюшню, я увижу Жана или в тренерской, или в манеже... Или мне казалось, что он вот-вот придёт... Наверное, это потому, что его, почему-то, хоронили в закрытом гробу. Почему?

Я тогда ещё ничего не знала про пять стадий принятия и про то, что далеко не всем дано пройти их до конца. Вместо этого я думала про любовь. О том, что я, в общем-то, совершенно не знаю, что же это такое. И о том, что, наверное, настоящей любви в мире всегда было очень мало, а в наше время не осталось вовсе. Что последними, кто знал, что это такое, наверное, были наши бабушки и дедушки, которым достались страшные испытания, но взамен, или в награду, были даны сильные чувства. Один мой дедушка ради моей бабушки взобрался на третий этаж по водосточной трубе, а другой, опять же, ради другой моей бабушки, съел кусок штукатурки. Что заставило Жана пойти в тот дом? Он это сделал ради нас всех? Ради меня в том числе. Наверное, любовь, это когда делаешь что-то для другого человека, совершенно не задумываясь и не ожидая ничего взамен.

... Пока шло следствие, навещал меня только Старик. Так мы его звали между собой. Ему, хоть и было уже порядком за семьдесят, выглядел он лет на десять моложе. Даже и волосы не совсем седые, а так - с проседью как бы. И Старик был, как оказалось, отцом Чучи.Чуча тоже одно время на Галёре работал с Джоном и Кокой, но когда вся эта заварушка началась, резко скипнул из города. Потом оказалось, что Старик был знаком со всеми нашими - и с Толиком, и с Чегеварой. Чегеварой его звали потому, что в берете ходил всё время и усы одно время носил как у настоящего Че Гевары. Старик был против, чтобы Чегевара женился на Алке, но там родаки всё решили, а ему её мать вообще запретила вмешиваться. Мол, ты мне не муж и ей не отец и вообще...

Про Чучу Старик на одной из свиданок сказал, что сын его вырос настоящим говнюком. И что это он меня подставил. И что ходит он ко мне именно, чтобы вину загладить. Потому что виноват изначально он. Может быть, если бы он официально женился тогда на их матери - Чучи и Алки, всё пошло бы совсем не так.

- А как? - спрашиваю.

Он пожал плечами и говорит, не знаю, мол, но, наверное, мы бы разговаривали не здесь. Потом рассказал, что Чегевара после свадьбы запил. Но это я и так знал. Чегевара вообще после этой свадьбы от нас откололся. Да мы и не были друзьями особо. Их для меня "выбрал" отец. Потому что их родители были его друзьями. Тогда я впервые задумался, что всю жизнь за меня, вобщем-то, думали другие: сначала родители, точнее - отец, потом Кока с Джоном, потому что они с самого начала на меня как на пацана смотрели, потом ещё кто-то... Даже Оля, пока жива была, всегда решала, что мы будем делать. Главой семьи у нас была она. Да и Алку, уже после того, как я откинулся, мне в койку подсунули. Там Старик постарался не в последнюю очередь. У него свой интерес был в этом, но дедуля тут просчитался.

Ещё издали, подъезжая к пруду, я увидела в окно автобуса, что вдоль проезжей части бродит лошадь. Это была Миранда. Остальные лошади бродили по парку.

Только вот не говорите мне, что нас опять обокрали! - подумала я, пробираясь к выходу, - Или что Славкин шеф опять попытался выбить из нас деньги за свою кобылу!

Всё оказалось ещё хуже. Из тренерской валил густой дым. Как оказалось, горел диван. А ещё там оказались Васька с Вовчиком, избитые и связанные чембурами. Вовчик был без сознания, а Васька мычал и пытался освободиться.

Пожар мы потушили до приезда пожарных. Мэкки появился в разгар борьбы с огнём.

- Что это было? И кто? - спросила я, прекрасно понимая что и кто, когда мы, наконец, изловили разбежавшихся лошадей и навели в тренерской и на остальной конюшне относительный порядок.

- Они вас искали. - прошамкал разбитыми губами Васька, - Тебя и Мэкки.

Мэкки попытался позвонить Михмату, но аппарат был разбит вдребезги.

- Херово. - сказал он, - Но я, почему-то не удивлён. Я и не думал, что нас в покое оставят.

- А если они вернутся? - спросила я.

- Не сегодня.

- Вовчика в больницу надо. Да и Ваську тоже.

- Надо найти, откуда позвонить можно. - сказал Мэкки, - Графиня, дуй, найди телефон.

Это была эпоха до мобильных телефонов. Найти уличный телефон-автомат тоже было проблемой, а в начале 90х они вообще вдруг стали исчезать как вид. Наконец мне удалось найти телефон-автомат на вокзале и я дозвонилась, хоть и не сразу, до Михмата. Тот обещал подъехать сразу же, как освободится. Пока я бегала, подтянулись остальные - Веруня с Петькой и Иваном. Я мимоходом подумала, что ряды наши редеют. Петька с Иваном сразу же уехали вместе с Васькой и Вовчиком - повезли их в больницу на электричке. Только народ пугать, но другого выхода не было. А мы трое остались на конюшне. Занятий в тот день, понятно, не было. Незаметно наступил вечер, перешёл в ночь. Парней не было, Михмата тоже. Ехать домой никто не решался. Даже выходить на улицу, или на задний двор не хотелось. Поджигатели, придя на конюшню, первым делом убили наших собак - Грифа и Несси, так что кроме наведения порядка нам пришлось ещё и их закапывать. А вот кошки сначала куда-то попрятались, а теперь вернулись. И тут я подумала, что опять что-то не так в этой истории с поджогом. Почему они пытались поджечь тренерскую, а не бросили спичку в сенник? Странно как-то. И парни успели выпустить почти всех лошадей. Но тогда кто их избил и связал? А связаны они были на совесть - чембура были затянуты калмыцкими узлами. Калмыцкими узлами...

Калмы... Калмыцкий узел вяжут либо конники, либо ветврачи!

- Ты чего? - спросил Мэкки, глядя на мою физиономию. Я озвучила свои соображения. Выяснилось, что Мэкки и Верка думали то же самое.

- И какие у тебя соображения? - спросила Верка.

- Это кто-то из своих. - сказала я, - Но Вася сказал, что искали нас -меня и Мэкки.

- Интересное кино. - фыркнул Мэкки, - Между нами, девочками, говоря - наши парни уже давно напрашиваются на крупный разговор. Особенно твой бывший.

Мэкки упорно называл Вовчика "твой бывший" в разговорах со мной.

- Хочешь сказать, что у них там какие-то свои шахеры-махеры? - спросила я.

- Они давно с Яриком хороводятся. Я заметил. - сказал Мэкки, - И с его шефом. А Ярик и эта компания - обычные мафиози. И занимаются они, в том числе, рэкетом.

- Так это Ярик пытается под себя нашу конюшню подмять? - догадалась я.

- Не исключено.

- А мы ему зачем?

- А он думает, что это мы с тобой тут главные.

... Мимо меня по улице густо текла толпа. Людей было столько, что просто негде яблоку упасть. Много несли всяких слов, написанных на кумаче и просто на бумаге.Кто-то что-то жизнерадостно прокричал в матюгальник. - ААААААААААААААА! - проревела в ответ толпа.

Пронесли "Слава!". Пронесли огромное сияющее "Выполним!". Что "выполним" - непонятно, но выполнять уже хотелось. Пронесли "Счастье". Пронесли ещё что-то. И тут я увидела в толпе Жана. Он улыбался и махал мне рукой.И в следующую секунду я оказалась рядом с ним.

- А здесь забавно. - сказал Жан, обнимая меня за плечи.

- Это на первом курсе. - сказала я, - В последний раз я тогда на демонстрации была.

Я огляделась. Место было какое-то незнакомое, хотя это явно был центр города.

- Мы в имманентном. - сказал Жан, почувствовав мои мысли, - В то время, как реальность есть трансцендентное.

- Какие ты слова знаешь.

- Я учился на философском.

- А что недоучился?

- Времени не было.

- Статуэтку искал?

- Не только её.

Мимо нас по тротуару шёл козлообразный дядька в очках. Не смотря на позднюю осень, дядька был без пальто, в пиджаке, под которым виднелась нелепая розовая рубашка в цветочек и траурной расцветки галстук. Я прыснула. Дядька остановился и пьяными глазами оглядел нашу демонстрацию.

- Я - интеллигент! Мне работать! - надтреснутым козлиным голосом крикнул он, - А вы... - тут он ткнул пальцем в нас с Жаном, - бездельники!

Сказавши сию тираду дядька попытался продолжить путь, но вместо этого сразмаху грянулся плашмя об асфальт.

- ИИИИИИИИИИИИИИТЬ! - крикнул кто-то в толпе.Но толпа не поддержала. Вместо этого где-то в передних рядах запели что-то торжественно-заунывное. Слов отсюда было не разобрать.

- Площадь. - сказал Жан прислушиваясь, - Пойдём отсюда.

- А куда?

- Нельзя нам пока туда. - вместо ответа сказал Жан, увлекая меня за руку из толпы. Мы вышли на тротуар. Толпа к тому времени заметно поредела.

- А Плащ тоже здесь? - спросила я.

- А почему ты о нём спросила?

- Просто вспомнила, что ты говорил ещё там. - я мотнула головой в неопределённом направлении.

- Не знаю. Он развоплотился и я потерял его из виду. Но на какое-то время он будет для вас не опасен. Развоплощение лишило его почти всех сил и возможностей.

- А ты ещё долго приходить будешь?

- Не знаю. Это не от меня зависит. По большому счёту, девочка, я никогда себе не принадлежал.

Мы остановились и Жан взял меня за подбородок, как всегда делал, когда хотел поцеловать.Я невольно вздрогнула: его рука была тёплой. Я явственно чувствовала тепло и шерховатость его кожи. И лицо его приблизилось. Я почувствовала его дыхание на щеке. Но в последний момент он отстранился.

- Быстро! - скомандовал он мне, хватая за руку.

- Что?

Какой-то странный звук, нарастая, катился откуда-то издали, оттуда, куда уходила демонстрация. Теперь она уже почти вся прошла, плёлся только жидкий хвост из каких-то толстых неопрятных тёток в платках и вязаных шапках. Поверх пальто на тётках были надеты цветастые халаты.Звук становился всё громче и всё пронзительней.

- Что это? - спросила я.

- Это Демон Страций! - крикнул Жан, увлекая меня куда-то.И в ту же секунду толпа хлынула обратно, нас оторвало друг от друга и потащило в разные стороны...

Михмат вместе с Петькой и Иваном приехал глубокой ночью. Так поздно, что было уже даже рано. Я заснула, не дождавшись их, Мэкки тоже кемарил, сидя в кресле.

Войдя в тренерскую, Михмат сразу же спросил про дневники Моргенштерна. Я тогда не удивилась, откуда Михмат о них знает. Наверное, Жан ему сказал до гибели.

- Я не успела их все прочесть. - сказала я.

- Вот и будем вместе читать. - сказал Михмат, - Потому что читать надо не только любить, но и уметь.

Я подумала, что с Жаном это было бы ещё лучше... Хотя он сам никогда не выказывал интереса. Иногда только я пересказывала ему что-то из прочитанного. К этим дневникам я относилась как к увлекательной книге и читала их именно как книгу. Ответов на свои вопросы я практически не получала.

" ... если же мысленно "продолжить" прямые линии "Невского Трезубца", то интересные вещи получатся. Один "луч" нашего "трезубца" , который в начале называется Вознесенским проспектом, приводит нас... к египетским пирамидам! Второй "луч" - Гороховая улица, одним своим концом упирается в Гренландию, а другим приводит в Переднюю Азию, или, как её теперь называют - Ближний Восток. Это Персия. А вот "луч" Невского проспекта... Тут надо сделать поправку на известный "перелом" першпективы в районе Знаменской пл., или, как её теперь именуют большевики - Площади Восстания. (Восстания чего? Кого?). "Луч" этот ведёт нас в Тибет и далее пропадает в океане.

Задумался о том, что вся поверхность планеты может быть опутана некой "сетью", или же нитями, связывающими некие места. И дороги проезжие тоже прокладывались не просто так, но в определённых местах. Ибо назначение дороги - не просто связать пункты "А" и "Б", но и ещё соединить места выхода в иные сферы..."

Запись эта так же была зашифрована.

- Зашифрованы только те записи, где сказано о порталах. - сказал Михмат.

- Значит, он опасался, что его дневники попадут в чужие руки?

- Любой дневник обязательно попадает в чужие руки рано, или поздно.

Договорились, что дневники я привезу ему домой.

...Слежку мы с Мэкки почувствовали ещё в метро. Мэкки схватил меня за руку и мы вылетели из вагона на "Площади Восстания", когда двери уже закрывались. Продолжая тащить меня за собой, Мэкки рысью пронёсся по платформе к выходу на Московский вокзал. Там мы долго мотались по платформам, несколько раз забегая в стоявшие у платформ электрички и, пройдя по вагонам, выскакивали наружу, потом Мэкки потащил меня к выходу на площадь, но не через здание вокзала, а через арку, мы ещё поплутали по Гончарной и Староневскому, потом выбрались на Лиговский к Мальцевскому рынку. И Мэкки пошёл петлять дворами и переулками.

- Мы раньше в Центре жили, до того, как в Сосновую Поляну переехали. - сказал он мне. Я маленький был и плохо помню, а брат часто сюда ездил. Он так и не полюбил наш район. И все друзья у него так и остались отсюда. И меня он часто с собой брал.

- И Глаз. - машинально сказала я.

- Глаз на Староневском жил. Кстати, вёл нас не он.

- А кто?

- Их двое. Мужик и баба. Не знаю, кто такие.

- И что им надо? Неужели тоже дневники Моргенштерна ищут?

- Возможно.

Узнав о дневниках Моргенштерна и о том, что я согласилась отвезти их Михмату, Мэкки взялся меня сопровождать и, как оказалось, не зря. Так что до Михмата мы добирались дольше, чем в прошлые разы.

Михмата дома не оказалось. Его вызвали на очередной труп и нас он не дождался, нас встретила его мама. Я достала из сумки завёрнутые в полиэтиленовый пакет тетради и отдала ей.

- Подожди. - сказал Мэкки, когда я повернулась, чтобы выйти, - У Вас куда окна выходят?

- На улицу. - ответила мама Михмата.

Мэкки скользнул через кухню к окну и осторожно выглянул. По его лицу я поняла, что дело пахнет керосином.

- Чёрный ход есть? - спросил он.

- Так это и есть чёрный. - ответила мама Михмата, - Квартиру в своё время перегородили. Мы через бывший чёрный ход ходим.

Мы с Мэкки переглянулись.

- В туалете есть окно. - сказала Мама Михмата.

Точно! В прошлый раз, когда мы были у Михмата, я посещала это милое местечко и вспомнила, что там действительно было небольшое окошко.

- Оно в соседний двор выходит. - сказала мама Михмата.

Не сговариваясь, мы с Мэкки двинулись к туалету.

- Ну, ты, пожалуй, пролезешь. - сказал Мэкки, - А вот у меня плечи могут застрять.

- И не только плечи. - не удержалась я.

Мэкки был весьма плотным парнем и Веруня звала его "Квадратный Мальчик".

Я распахнула створки и осторожно выглянула. Окно действительно выходило в другой двор. Прямо напротив было окно другого дома и он был заброшенным, а под окном находился железный козырёк. То, что надо!

Я действительно пролезла легко - ногами вперёд. Козырёк подо мной предательски прогнулся, но я резво перескочила на подоконник дома напротив. А вот Мэкки и вправду застрял. Как Винни-Пух в кроличьей норе. Наконец, весь красный от напряжения, он оказался рядом со мной. Мы стояли на лестничнеой площадке между этажами заброшенного дома.

- Куда? - спросила я.

Мэкки огляделся.

- Лестница парадная. Попробуем выйти, если двери незаперты. Либо, попробуем найти чёрный ход.

Мы спустились вниз. Дверь в парадную действительно оказалась только притворена. И мы очутились на соседней улице.

- Ходу, Графинюшка.

И дальше мы неслись как угорелые, выбежали на набережную, сходу проскочили Фонтанку, мимо Летнего Сада, выбежали к Марсову полю, повернули на Миллионную, по ней до Дворцовой и возле Адмиралтейства прыгнули в первый же попавшийся трамвай.

- Кажись ушли. - сказала я, - Кому, интересно, нужны дневники Моргенштерна? Кроме Плаща, который развоплотился.

- Кроме Плаща, Графинюшка, есть ещё Профессор. - сказал Мэкки отдуваясь и роясь в карманах в поисках мелочи, - И вот теперь он вступил в игру. Ему больше ничего другого и не оставалось.

Трамвай со скрежетом карабкался на Дворцовый мост. Глядя в окно на оставшийся на том берегу Эрмитаж, я подумала, что в дневнике Моргенштерна упоминается какой-то Профессор, но жил он во время революции. В более поздних записях упоминаний о нём не было. Зато вот Плащ упомянут дважды - в записях, сделанных во время революции и во время блокады.

А зачем дневники Михмату? Что он рассчитывает из них почерпнуть?

* * *

Мы вышли на Стрелке и, миновав Биржу, углубились в дебри Васильевского острова.

- Мы от них оторвались. - сказал Мэкки, - Но лучше перестраховаться.

Мы вышли на Средний. Мне захотелось к бабушке с дедушкой.

- Ну и прекрасно! - сказал Мэкки, - Можешь у них потусить пару дней? На всякий случай.

Он проводил меня до дома, где жили бабушка Вера с дедушкой Колей. От них я позвонила домой и сказала маме, что заночую на Васильевском.

- С чего бы это? - удивилась мама, - Ладно, как хочешь.

На Васильевском у меня была своя комната, точнее - комнатой это было назвать нельзя - это было небольшое расширение коридора в том месте, где он изгибался - квартира была угловая. Там до сих пор сохранилась большая изразцовая печь, рядом с которой и стоял мой диванчик. Я любила засыпать под шум Среднего. И бабушку с дедушкой любила, но мама, отчего-то, не жаловала папину родню и на Васильевском я бывала редко.

Самое интересное началось на следующий день. Не успела я глаза продрать, как позвонила мама и поведала мне, что Мэкки оборвал им весь телефон, чтобы я ему срочно позвонила. Я подумала, что на конюшне опять что-то стряслось, но всё оказалось куда круче. Выяснилось, что уже поздно вечером, после того, как Мэкки вернулся домой, ему позвонил Михмат. Оказалось, что тот труп, на который его срочно вызвали вчера, был трупом Глаза.

- Это не телефонный разговор. - сказал Мэкки, - Приезжай к нему в Управление. Он там нас ждать будет.

Тело Глаза обнаружили в той самой коммуналке на Обводном соседи. Он повесился. Хотя при более тщательном осмотре выяснилось, что это имитация самоубийства, причём довольно топорная - петля, в которой висел Глаз, была коротковата.

- Отработанный материал. Вот его и убрали. - сказал Михмат. А я подумала, что, возможно, Глаз знал, что так будет и пытался связаться с нами, чтобы спасти себе жизнь. А мы не послушали его. А он, наверняка, знал что-то.

- С Браславским и Судебщиковым его действительно познакомил отец. - говорил тем временем Михмат, - Он вообще строго следил, чтобы Глаз не общался с "неподходящими людьми". Все нежелательные знакомства пресекались сразу же. Его даже во двор гулять не отпускали. И рос он именно как "наследный принц", правильно Жан его назвал.

- А Моргенштерн? - спросила я. - Он какую роль играл?

- А дедок наш был, как сейчас говорят, - гуру. До поры-до времени умело держался в тени. Себя не открывал и не афишировал. Даже с сыном.

- Значит - Вадим не погиб? И не пропал без вести?

- Нет, это не Вадим. Вадим действительно сгинул на фронте. - ответил Михмат, - После войны Моргенштерна выслали из города по так называемому "ленинградскому делу", но далеко не отправили. Ему удалось остаться в пределах Ленинградской области, в Лодейном Поле. Там он сошёлся с такой же высланной из Ленинграда, некой Услановой. Виктор Усланов - их сын. Не знаю, по каким причинам они не оформили свои отношения официально, расстались они, вероятнее всего, вскоре после рождения Виктора. Но Моргенштерн их не забывал и оказывал посильную помощь. Скорее всего - он просто опасался за себя и за них. А с Услановой он был знаком ещё со времён блокады. Как-то спас ей жизнь во время обстрела. Начался обстрел, они вместе забежали в подворотню, как раз там, где театр на Литейном. Она хотела забежать в здание театра, чтобы укрыться в нём, а Моргенштерн успел схватить её за руку и затащить обратно в подворотню. В следующую секунду в здание театра попал снаряд и все, кто пытался там спастись - погибли.

- Это ты в его дневниках прочёл? - спросила я.

Михмат кивнул.

- Незадолго до своей гибели Жан для меня кое-что нашёл. И про этот дом, и про Судебщиковых. Предок Анатолия был купцом, занимался торговлей лесом, а так же в Петербурге ему принадлежало несколько домов. Один из них -интересующий нас.

- Значит - он из фамильного гнезда сбежал? - спросила я.

- Выходит, что так. После революции Судебщиковы были вынуждены скрывать своё происхождение. Но самое интересное, что Усланова приходилась им дальней родственницей.

- Питер - город маленький. - не удержалась я.

- Родство настолько дальнее, что доказать его практически невозможно. Но, тем не менее, они признавали друг друга роднёй.

- Ну, тогда насчёт Виктора понятно. - сказал Мэкки, с Судебщиковым брат одно время учился в одном классе и даже сидел за одной партой. Это мне отец рассказал, мы когда в центре жили, я ещё маленький был, они часто приходили - и Судебщиков, и Усланов. К брату моему.

Я кивнула. Картинка срасталась. Осталось выяснить какая связь была между Глазом и Услановым. Но, вполне могло быть и так, что Глаз познакомился с ним через брата Мэкки, или через Судебщикова.

"... Москва, говорят, "не сразу строилась", а вот Петербург, в противовес ей, возник весь и сразу, по преданию, спустившись с неба. Но не полностью, а как бы завис между небом и землёй. И что строили его не люди. Вернее, может, и люди, но явно не представители нашей цивилизации, а какой-то более древней. И город гораздо старше своих двухсот с чем-то лет.

С неба - это откуда? Из параллельного измерения? Через портал? Как море выносит из своих глубин камни, так и Город был вынесен в наш мир неведомой волной. А потом готовый целый город стоял пустой, ожидая людей. В такое крайне сложно поверить. И почему он оказался вынесен именно в это место? Тоже специально? Уж очень точно, почти идеально, "привязаны" к местности его улицы и проспекты. Тогда кто и с какой целью его строил?

Если взглянуть на Петропавловскую крепость сверху, то можно увидеть очертание многолучевой звезды. Шведская крепость Ниеншанц тоже, если верить сохранившимся описаниям, была построена в виде звезды. С какой целью городским укреплениям придавали именно такую форму? Ведь не только ради красоты. К тому же Петропавловская крепость никогда не использовалась по своему прямому назначению - как оборонительное сооружение и военный объект.Тогда с какой целью её построили и почему именно в форме звезды? Надо заметить - в нашей Крепости поражает не только совершенство формы, но и размах, масштабность сооружения и идеальная точность. Как такое было возможно в то время при тогдашнем уровне развития техники и технологий? И ведь, что смаое интересное - такие крепости-звёзды были построены по всему миру! их развалины и остатки находят даже в Африке и в Океании!

И второй момент, на который мало кто обращает внимание. В официальной истории утверждается, что Пётр Первый, которого считают основателем Петербурга, строил город именно как морской порт. Ну, мы даже у Пушкина читаем:

...Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твёрдой стать при море

И по Балтическим волнам

Все флаги в гости

будут к нам!

И запируем на просторе...

К личности самого Петра я ещё вернусь, а вот о Балтике, точнее о Финском заливе, скажу сейчас особо. Его не зря называют Маркизовой Лужей. Балтийское море это, по сути - сильно опреснённый залив Атлантического океана. И мелкое оно потому, что продолжается поднятие Балтийского Щита, налезающего на Русскую Платформу. Оттого вода как бы стекает вниз. Причём мелким Финский залив был ещё во времена Великого Новгорода. Уже тогда прибывшие из Европы купцы были вынуждены перегружать свои товары с кораблей на лодки на острове Котлин. Залив был мелким даже для тогдашних судёнышек, которые, по сравнению даже с кораблями XVIII века были скорлупками. И после основания Петербурга очень долгое время иностранные торговые суда были вынуждены разгружаться в Кронштадте.Это увеличивало стоимость доставки товаров и вводило в дополнительные издержки купцов, которые вынуждены были платить перевозчикам. Настоящим морским портом Петербург стал только после постройки Морского Канала. А значит - предназначение города было изначально другим - морским портом он стал много позже. Но и пограничной крепостью, как его тоже иногда пытаются представить, город не был.

Официальные легенды об основании Петербурга в мае 1703 года гласят, что Петропавловская крепость была построена в ничтожные сроки - за три с небольшим месяца и изначально была землебитной - стены были построены в так называемой "ряжевой" технике: деревянные срубы-клети, поставленные вплотную друг к другу изнутри засыпались плотно утрамбованной землёй. Так строились укрепления практически во всех древнерусских городах. Но на самом деле это утверждение не выдерживает никакой критики..."

- Узнал я, кто вашу конюшню подпалить пытался. - сказал Михмат.

- Да я и так догадываюсь. - сказала я, - Ярик.

- А вот и не он.

- А кто тогда? И вообще - странный какой-то поджог. Если бы хотели спалить - то подожгли бы сенник и готово.

- В том-то и дело, что убить хотели именно Вовку с Васькой.

- Ах вот как?

- Да и лошадей выпустили сами нападавшие. На случай, если пожар перекинется на остальную конюшню.

- И кто же это такой благородный? - спросил Мэкки.

Оказалось - происки конкурентов. Ну надо же! А я уже и думать забыла про наши "тёрки" с ребятами из Петродворцовой конюшни. Это где я в своё время дамское седло выменяла. Была у нас там потом с ними одна история, про неё как-нибудь потом расскажу. Только вот почему они на Вовку с Васькой наехали? Или парни тоже успели с ними поцапаться? Да и месть у них вышла какая-то дурная. Уж если бы хотели наверняка тут всё спалить - действителшьно, достаточно было спичку в сенник бросить. А эти решили в благородство поиграть и лошадей выпустили. Ай, ну их всех!

... Я снова брела по разбитой дороге, где сквозь широкие трещины в асфальте пробивалась трава и молодые деревца. Во сне это место было мне знакомо. Это было то самое лётное поле заброшенного аэродрома, в котором я уже бывала в одном из прошлых снов. И здание аэропорта тоже возникло внезапно, как и в прошлый раз. Оно было таким же заброшенным, с выбитыми окнами. И опять внутри в креслах сидели манекены, среди которых я увидела Жана. Он поднялся и подошёл ко мне.

- Что ты знаешь о крепостях-звёздах? - спросил он.

- Ничего.

- Михмат у тебя дневники Моргенштерна забрал.

- Забрал.

- Значит, ты ещё не дочитала до этого места.Постарайся прочитать.

- Это имеет отношение к Карте?

- Крепости-звёзды часто имели в себе Порталы. Их строили по всему миру, на всех материках и континентах. И никогда не использовали в военных целях. У них другое предназначение.

- А что такое крепости-звёзды?

- Постарайся прочитать дневники.

- За ними охотятся.

- Знаю. Но мне всё труднее приходить к тебе. Я постараюсь помочь, но у меня мало времени.Здесь - не просто Портал. Наш Город стоит на Перекрёстке.

Перекрёстке чего? - хотела спросить я, но Жана рядом со мной уже не было, да и картина вокруг меня поменялась.Теперь я стояла на лестнице какого-то большого и довольно запущенного дома. Прямо на лестницу из какой-то квартиры выходило большое и широкое окно, закрашенное до половины краской. В верхней части окна виднелся обшарпанный шкаф и голая лампочка на перекрученном проводе.Что-то больничное было в этой картине - обшарпанном шкафу и голой лампочке. Снова откуда-то появился Жан и сел на подоконник.

- Почему ты решила меня прогнать? - спросил он.

- Я не прогоняла. Ты сам исчез.

- Значит - меня выбросило.

- Мне плохо без тебя. И всем плохо.

Я села рядом с ним на подоконник. Жан обнял меня и я снова до жути реально ощутила его прикосновение и тепло его руки.

- Охотились не столько за дневниками, сколько за самим Моргенштерном. - сказал он, - Да и помереть ему помогли.

- Кто? Профессор?

Жан кивнул.

- Кто он такой?

- Я бы и сам хотел это знать. Но впервые я столкнулся с ним после возвращения в страну в прошлом году. Тогда у него были какие-то тёрки с моим тогдашним шефом. В Москве. Как ни странно - бежать мне тогда помог Плащ. Сейчас я понимаю, что меня тогда специально отпустили. Позволили добраться до Петербурга. Чтобы я привёл их к вам. Я был приманкой. Живцом. Они давно шли по следу всей этой компании - Браславские, Судебщиковы, Услановы, Моргенштерны - они все издавна были связаны друг с другом, были если не в родстве, так в свойстве. Их связи тянулись через поколения от родителей к детям и от дедов-бабок к внукам. Все они - Хранители и Стражи. Они не их простых, но и подобраться к ним непросто. Вот меня и использовали в тёмную, чтобы я помог им подобраться к этим людям. Когда я это понял - было уже слишком поздно. И тогда я выбрал смерть.

Проснулась я от собственных рыданий. Значит - Жан сознательно пошёл на гибель. Теперь картинка была почти полная: Жан выводит Профессора и его прислужников на Стражей, а заодно находит для них статуэтку, служащую ключом. И остаётся только догадываться, какая судьба ждала бы всех, если бы план Профессора и иже с ним удался. Хотя - все, ну, или почти все - и так мертвы. И брат Мэкки, и его друзья, и Моргенштерн. И Жан. Я снова заплакала, глядя в потолок, точнее - слёзы сами полились из глаз. Я встала и пошлёпала в ванную, умылась, напилась воды из-под крана, благо мама не видела. Она вечно пилила меня за эту мою привычку пить сырую воду. С её подачи в нашей семье признавали только кипячёную. Часы в коридоре показывали пять часов утра. Я вернулась в комнату и снова забралась в кровать, но сон уже прошёл.

А ведь Глаз со своей задачей справился. - вдруг подумалось мне, - Достал для них Карту Порталов. Ну да. С Браславским и Судебщиковым его познакомил отец. Михмат говорил, что отец очень строго контролировал всю его жизнь, даже друзей сыну выбирал сам. Вот и выбрал Глазу "хороших ребят": компанию Браславского, Судебщикова и Усланова. Интересно, а что он был за человек - этот Глаз? Несколько раз он пытался вступить с нами в контакт, но мы его оттолкнули. Не поверили. Кто были его родители? Жан говорил, что все они учились в одной школе, только Глаз был самым младшим, а Жан, пока учился, с ними практически не общался, а потом и вовсе уехал с родителями за границу.

А то, что Глаза тоже использовали - это к бабке не ходи. И он, видимо, это понял. Только вот когда понял?

Жана похоронили на Новом Волковом кладбище. Что было странно - на нём уже давно не хоронят, а только подхоранивают, если есть могилы родственников. Но для Жана местечко почему-то нашлось. Тогда я не особо над этим задумывалась. Да и потом тоже. Просто мы по очереди ходили к нему и всё. И однажды, когда я уже шла к выходу с кладбища, я вдруг увидела между могил знакомую фигуру. Глаз, сгорбившись, сидел на лавочке возле какой-то могилы. Рядом с ним стояли бутылка спирта "Рояль" и пластиковая бутылка "Фанты". Сидел он ко мне спиной и меня не видел. Я тихо проскользнула между могил и припустила к выходу с кладбища. Тогда в душе у меня впервые шевельнулось что-то вроде сочувствия. И я задумалась, зачем же он тогда приходил на конюшню, да и на улице пытался ко мне подойти. Наверное, пытался сказать что-то. А если Жан был прав? - снова и снова думала я. Под эти мысли я уснула снова, только в этот раз мне уже ничего не снилось.

* * *

Проснулась я от мысли, стукнувшей в голову за секунду до пробуждения.

А ОТКУДА, ЧЁРТ ПОБЕРИ, В НАШЕЙ КОНЮШНЕ ВЗЯЛАСЬ ЭТА СТАТУЭТКА???

Как она там оказалась?

Кто-то же, выходит, её туда положил?

Кто? - вот вопрос. И тех, кто мог это сделать - только двое: Жан и Мэкки. И у того, и у другого возможностей для этого было предостаточно. Жан, кстати, вполне мог вести какую-то свою игру против Плаща и этого Профессора и статуэтка была ему нужна. Кстати, с Мэкки он тоже мог стакнуться и не исключено, что он спрятал статуэтку именно по просьбе Жана. А потом мы очень удачно её "нашли", когда пол в деннике меняли. А нашли мы её, когда Жан понял, что его собственная игра если не проиграна, то бесперспективна. И тогда он решил вернуть артефакт туда, откуда его в своё время украли - в Кунсткамеру. Не исключено, что и Карта ему тоже была нужна самому. Но ничего у него не вышло.

От этих мыслей мне сделалось совсем тошно. Потому что, скорее всего, из-за этого Жан и погиб.

Расследование убийства Судебщикова взяли на себя "конторщики". Мол, раз мы этим человеком занимались и не уследили - сами и займёмся. Михмат предлагал им объединить дело об убийстве Судебщикова и мнимом самоубийстве Глаза в одно, но его опять никто не стал слушать. А для Михмата с самого начала было ясно, что стоят за всеми смертями одни и те же лица. Догадка переросла в уверенность после того, как буквально на следующий день после смерти Глаза к нам на конюшню подкинули посылку. Точнее - бандероль. Запакована она была именно как почтовая бандероль - в плотную коричневую бумагу с сургучными печатями, но никаких штемпелей и отметок почты на ней не было а на сургуче вместо почтовых штампов стоял оттиск пробки от какой-то бутылки. Мэкки сказал, что это коньяк "Наполеон", или что-то вроде. Обратный адрес тоже отсутствовал, зато адрес нашей конюшни был написан полностью: Фронтовая д.1.

Тогда, в самом начале 90х мы ещё слыхом не слыхивали ни о минах в посылках, ни об отравляющих веществах и прочих "сюрпризах" по почте, а потому посылку распечатали. Внутри оказалась тетрадь. Обычная "общая" в девяносто шесть листов, в клеёнчатой обложке. Мэкки тут же её схватил и перелистал. Из неё выпал сложенный вдвое тетрадный листок. Я развернула его. Оказалось, что это письмо. И адресовано оно было Мэкки. Только обращался к нему отправитель по имени:

"Серый!

Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, а посылка попала к тебе. Я бы мог попросить Алку, но в последний момент передумал. Ты, всё-таки, единственный адекватный в этой ***(вымарано цензурой) семейке. А Алку мне жаль, она дура, но я как мог пытался её защитить. И детей тоже. Анечка - моя дочь. Олю с детьми я защитить не смог.

Если тетрадь у тебя, значит - всё в порядке. Главное, знай - твой брат не сам разбился. Аварию подстроили. Что касаемо Карты Порталов, то настоящая Карта здесь, в дневнике. Плащу я отдал подделку. Неделю потратил, чтобы нарисовать.

Я пытался с вами законтачить, но вы идиоты. Не напортачьте хоть в этот раз. Жан был не тот, за кого себя выдавал.Убить его надо было по правилам, что и сделали.

До Профессора вам всё равно не добраться. Он живёт не в этой стране.

Позаботься об Алке и детях".

Теперь у нас в руках был ещё и дневник Глаза. Или мемуары, называйте как хотите. Только вопросов не убавилось. Что значит "Жан был не тем, за кого себя выдавал"? И почему "убить его надо было по правилам"?

Я посмотрела на Мэкки. Лицо у него было каменное. Он раскрыл тетрадь и вынул из неё сложенный в несколько раз лист. Развернул. Я заглянула ему через плечо. Это была старая, ещё дореволюционная, карта Петербурга с какими-то отметками и надписями на полях. Пунктирные линии, соединяяя несколько точек на карте, образовывали пентаграмму. или пятиконечную звезду, называйте как хотите. Внизу пожелтевшими выцветшими чернилами было подписано: "Составилъ В. Моргенштернъ". Мы с Мэкки переглянулись. В его глазах явственно читалось: "И это всё?!".

Я села на стол. От чувства нереальности происходящего слегка кружило голову. Карта у нас, статуэтка в Кунсткамере. Глаз натянул своим хозяевам нос. Вопрос лишь в том, когда хозяева обнаружат обман. Или уже обнаружили?

В. Моргенштерн. А он кем доводился нашему дедку? Моргенштерна звали Михаилом. А этот В. Отец? Брат? Или другой родственник?

- Ну что,всё сделал? Молодец, пять! У меня только один вопрос - как ты догадался?

- А я что - идиот, по-твоему? - спросил Глаз.

- Нет, не идиот. К сожалению. А может и к счастью. Хочешь знать, где они просчитались?

- А я это и так знаю. - ухмыльнулся Глаз, - Шерше, как говорится, ля фам! Чего они не предусмотрели, когда засылали нас туда, так это женского фактора. Ну, признайся, что ты запал на эту брюнеточку с косой. А она ничего так, кстати. Мэкки тоже на неё глаз положил. Но благородно уступил другу.

Глаз хихикнул.

- А начальство наше нам не доверяло. И, возможно, правильно делало. А посему разделило наши миссии. Каждому было поручено своё задание: мне Карта, тебе - ключ. Остальные ключи - другим. Интересно, сколько всего было заслано?

- Сколько ключей - столько и засланных.

Жану не хотелось разговаривать, но Глаз не отставал.

- И давно ты нашёл ключ?

- Давно.Только не знал, где его спрятать.

- А на конюшне оказалось самое оно. "Прячь под носом" - старый и надёжный принцип.

Глаз вдруг посерьёзнел.

- А когда они поймут, что мы их "кинули"?

- Уже поняли.

- И что теперь?

- А вот об этом раньше надо было думать. Но мы не могли по-другому. Во всяком случае - я.

- Да уж.Чего они не ожидали, так это что мы там вспомним всё. И влюбимся.

- Что делать будем? - спросила я, чувствуя, что задаю дурацкий вопрос. Мэкки не ответил: он погрузился в чтение.

"... Фраера этого тоже Боря-голубок притащил откуда-то. Но только не похоже было, чтобы он был по этой части. Да и вообще с самого начала было ясно, что фраеру этому зачем-то были нужны Чуча с Барсиком (он же Чегевара).Он сразу с ними что-то мутить начал, предлагал какие-то немерянные бабки. Я спросил Барсика, что этому от них надо, а он в ответ мне: мол, он хочет, чтобы мы ему экскурсию по городу устроили. Ну, не то, чтобы по городу, а по старым кладбищам. И деньги за это хорошие предлагал. Я им: зачем, мол, ему кладбища? Барсик в ответ только плечами пожал. Ещё букинистическими на Литейном очень интересовался. А вообще, как мне Барсик с Чучей сказали, его больше антиквариат интересовал. Ну и старина всякая. В смысле - история. Я тогда подумал, что это, может быть, потомок наших белоэмигрантов каких-нибудь. Ищет предков. Ну и на шифре весь, чтобы Контора не пронюхала. Только вот с нас ему какой толк? Зачем ему "утюги" с Галёры? Нас ведь Контора, как я понимал, "пасла" плотно. Это уже на следующий год стало ясно, когда перед Олимпиадой стали "чистить" Москву, да и Ленинград тоже, высылая без разбора всех за "101 километр". Меня именно тогда и взяли - на волне той чистки. И вот конторский следак на допросах очень тогда тем фраером интересовался. Кто, да с кем, да куда ходил и когда? Но я-то с ним и не общался тогда почти, всё больше Чуча с Барсиком. Но Чуча из города сам скипнул, как жареным запахло, а Барсик написал на меня маляву в Контору".

* * *

... Сисявого и его группу "накрыли" в 1983, а в стране Жан, если верить его словам, появился только в ноябре 1991, уже после путча. Где он околачивался все эти годы - непонятно. Но именно в этот период времени на него и вышел Профессор, уже взявший на прицел ту часть группы Сисявого, что оставалась в Союзе: Глаза и остальных. Да и навёл на Сисявого КГБшников именно Профессор. Просто Сисявый перестал быть ему нужен, а потом и вовсе в какой-то момент потерял осторожность.

Всю эту компанию, а точнее - клан из нескольких семейств - Моргенштернов, Браславских, Судебщиковых и Услановых выслеживали и обкладывали уже очень давно. Сложно даже сказать, когда именно всё началось. Возможно, что ещё до революции. Они были - Хранители Порталов. Карту Порталов составил отец нашего дедочка - Вальдемар Моргенштерн. А пентаграмма, которую образовывали пять главных Порталов и ещё пять поменьше - была схемой Перекрёстка, на котором построили Город. Точнее - одну из его проекций. Город, точнее - проекция Города, находится в каждом из измерений. Поэтому он и кажется таким до боли знакомым.

Профессор не доверял своим подручным, а потому перед каждым ставил отдельную узкую задачу, не повящая в подробности. Посему его прихвостни не знали, ни сколько их, ни чем занимаются остальные. Жану была поставлена задача добыть ключ от одного из Порталов, Плащу - найти Карту Порталов. Каким образом они это сделают - Профессора не интересовало. А ещё - им всем стёрли память. Только вот с Жаном они просчитались. Он всё вспомнил. Ну и я тут помогла некоторым образом - никто не мог предвидеть, что мы встретимся и что он влюбится в меня.

"...Имя его Пеан. Духа этого места и духа Перекрёстка. И дух этот злой, ибо наш Перекрёсток это ещё и врата в Царство мёртвых, которое, по преданиям многих народов, находилось именно на Севере. Роль Пеана - это роль Цербера, хранителя Врат Царства Аида. И пока город был столицей - на престоле могли сидеть лишь люди, чьё имя начиналось на одну из букв, составляющих имя Пеана. Смотрите сами: Пётр Первый - Екатерина Первая - Пётр Второй - Анна Иоанновна - Елизавета Петровна - Пётр Третий - Екатерина Вторая - Павел - Александр Первый - Николай Первый - Александр Второй - Александр Третий - Николай Второй... Везде одни и те же заглавные буквы в именах!"

Мэкки я нашла в деннике у Конфетки. Он сидел, прислонившись к стенке и глаза у него подозрительно блестели. Я присела рядом.

- Жан проговорился однажды. Сам. Сказал, что должен был убить нас всех. После того, как найдёт артефакт. Он был уверен, что статуэтка у нас. Раз мы Хранители. Но он тогда совсем слабый был и я просто подумал, что он бредит. Профессору был нужен человек в нашем окружении. Да - семейка у меня - люди своеобразные. Но пойми, Графиня, - когда на вас поколениями идёт охота, поневоле поведение соответствующее будет.

- Получается, что профессорские планы пошли по синусоиде. - сказала я первое, что взбрело в голову.

- Получается. Жан вспомнил всё. А потом ещё ты...

Я подумала, что невольно спасла семью Мэкки, но вслух ничего не сказала. Вместо этого спросила:

- И что теперь?

Мэкки посмотрел на меня искоса. Потом вдруг переместился напротив. Встал на одно колено.

- Выходи за меня замуж. - сказал он.

* * *

Белый слепящий свет ударил в глаза, я ослепла на мгновение, а потом увидела то самое красивое до отвращения лицо - не понятно, мужское, или женское... И снова был толчок и ощущение падения, переходящего в полёт... И вдруг я увидела Город. Так, как будто я летела над ним. Нева, чёрная, словно залитая тушью, чёткие квадраты кварталов, нарезанные параллельно-перпендикулярно, протоки улиц, вливающиеся в разливы площадей, Васильевский и Петроградская, Стрелка с Биржей и Зимний Дворец, шпили и купола, львы и ангелы... И на какой-то момент, всего лишь на мгновение, пока я камнем летела вниз, на дно чёрного двора-колодца, мелькнула догадка и осознание себя и зачем я здесь... И от удара наступила тьма....

...Беда гуляет по России!

А мы такие молодые!

... Внизу, среди серых гор, появился такой же серый город. Это и была Ушуайя. Самолёт развернулся для захода на посадку, кто-то из пассажиров приник к иллюминаторам с фотоаппаратом, или смартфоном, включённым в режиме съёмки. Но она этого уже не видела. Сердце остановилось как раз в тот момент, когда город вынырнул из-за гор.

Последнее, что ей привидилось и послышалось, это что на старой конюшне в пригороде Петербурга опять шаркают щётки, а из магнитофона раздаётся любимая песня:

Вновь эскадрон уходит на рысях

И всадники теряются во тьме

Решается судьба не в небесах

Решенья принимаются в седле...

Санкт-Петербург-дер. Рассохино-Санкт-Петербург

1992-1997-2020.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге