Обложка Ловец Снов для Полковника

Ловец Снов для Полковника

Бассандра Каллиган

0% прочитано
Стандартный
Бассандра Каллиган

Ловец Снов для Полковника

Глава 1

Героиня: Анна — молодая девушка лет двадцати пяти. У неё законченное, но так и не пригодившееся художественное образование — то ли дизайнера, то ли цифрового художника. Она целыми днями сидит дома и занимается всяким мелким хэнд-мейдом, который продать тоже не может, по причине вялотекущей войны с соседним государством и полного шваха экономики.

Часть 1.

Однажды вечером Анна сидит дома, плетёт очередной браслетик, и смотрит вместе с родителями телевизор с новостями. В конце новостного блока появляется развлекательный репортаж об одном экспрессивном чудаке, который добровольно пошёл в армию.

Журналистка на экране делает большие глаза и постоянно хихикает, пока берёт интервью у этого парня. Она не знает о чём спрашивать, главное уже спросила — зачем он пошёл в армию, он ответил как положено — родину защищать, а в остальном — не даёт ей и слова вставить, несёт напыщенную и высокопарную чушь со скоростью пулемёта.

Это Пророк. Он уже в военной форме защитного цвета, но над воротничком видна абсолютно лысая голова, которая покрашена в синевато-серый асфальтовый цвет. И только губы и подбородок — расходящимся книзу треугольником — заклеены блестящей, при движении, плёнкой золотой фольги.

При такой странной раскраске рассмотреть черты лица трудно, но Героиня видит, что они правильные, лицо овальное, не худое и не толстое, губы ( в фольге) небольшие, красивой формы, как лук. Руки этот чудик не красил, они нормального цвета.

«Ну и ну! — думает Анна, кривя губы в улыбке. — И как это его, такого, в армию взяли?!»

***

В течении следующих недель эта тема не утихает, более того, всякие репортажи и интервью с Пророком поднимаются по рейтингу новостных каналов и занимают всё более высокое место.

«С ума сошли, — думает Анна. — Неужели нет более важных вещей, чем показывать этого клоуна?»

Однако, на фоне всеобщей серости, нищеты и безнадёги эти яркие, как взрыв новогодней хлопушки, новости, столь притягательны, что не смотреть их просто невозможно и Героиня, как и все, смотрит.

К воинской части, куда приписан Пророк, начинают приезжать «паломники» — лёгкая на подъём молодёжь, которой скучно и которая нашла наконец что-то необычное и интересное в этой собачьей жизни.

В унылой осенней степи вокруг воинской части возникает импровизированный городок из разноцветных гражданских палаток, и трейлеров, в которых теперь постоянно живут журналисты и телевизионщики.

Друзья уговаривают Анну поехать с ними за компанию — когда ещё будет что-то столь интересное? Она недолго думает — и соглашается. А что ей терять? Всё это бред, конечно, но, необычно и весело...

***

Приехав на место, Анна видит, что молодёжь разделилась на две неравные части: поклонники и последователи Пророка — большая часть, восторженная и не рассуждающая, и — охуевающая от происходящего, меньшая часть, сохранившая остатки критического мышления.

И тех и других, к её изумлению, пускают жить на территорию военной части, выделив пару казарм под общежитие. Полковник, ответственный за это решение, пускает каждый день на территорию части и телевизионщиков, снимать всё происходящее, и выдворяет их только на ночь.

Часть 2.

Анна, проходя мимо, по части, видит Полковника, который даёт интервью.

— Почему мы пускаем последователей? Ну, почему бы и нет? — говорит он. — Эти юноши и девушки, не смотря на неуставно яркую одежду, не делают ничего плохого, не употребляют алкоголя или психоактивных веществ, ведут себя прилично и рвутся, вслед за своим лидером, защищать родину. Да, пока на словах, но посмотрим что будет. У нас нет никаких оснований применять к ним жёсткие силовые методы. Мы заинтересованы сохранить стабильное положение дел как можно дольше, общество и так измучено войной и экономикой. Считайте это маленьким социальным экспериментом, господа, который проводится в одном отдельно взятом месте.

— Полковник, но ведь не все молодые люди, которые живут на территории части, являются последователями Пророка! Что вы на это скажете? Зачем вы пустили остальных? — спрашивает интервьюер.

— Да, вы совершенно правы. Но, дело в том, что последователи Пророка, хоть и не делают противоправных деяний, слишком увлечены... скажем так, ораторским искусством своего лидера и не обращают внимания ни на что другое. Они мусорят, но не убирают за собой. Питаются в столовой, но не помогают в готовке и, опять же, не убирают после еды. Поэтому вторая часть молодёжи, которую мы пустили — это волонтёры, которые помогают нам справиться с этой проблемой. И мы благодарны им за это.

— Но, Полковник! Разве не логично было бы поручить эти работы солдатам, вместо того, что бы пускать на территорию военной части посторонних?! — продолжает журналист, под сполохи вспышек.

— Посторонних у нас и так полно, в любом случае, а солдаты — это солдаты. Их задача — обеспечивать безопасность в этих непростых обстоятельствах. И будет лучше, если каждый будет заниматься своим делом.

— Но, Полковник, почему же вы тогда не выгоните всю эту толпу за пределы части?

— За пределами части и так слишком много народу. Даже если не будет никаких сознательных провокаций, местность вокруг пустынная, трудно обеспечить порядок, подвоз продуктов, готовку и гигиенические условия лагеря, тем более, если никто этим и не думает заниматься. Ажиотаж, который устроили СМИ в погоне за новостями, тоже не способствует восстановлению порядка. Кроме того, поздняя осень — не то время, которое можно запросто пережить в неотапливаемых гражданских палатках.

— Так может тогда армия могла бы выделить для этих нужд... — тянет журналист.

— Это отнюдь не задача армии, если вы не в курсе. У армии совершенно другие задачи.

— Но, Полковник, тогда почему? Вот мы и вернулись к первому вопросу — почему вы, всё же , это делаете?

— Потому, что это... дети. Как бы то ни было, это наши дети...

Полковник кивнул журналисту и ушёл в сторону. Он был чем-то похож на Пророка — такой же невысокий рост, худощавая фигура, лысая голова. Но похож не больше, чем старый обшарпанный дикий фазан похож на бройлерного цыплёнка с нежным мясом — объём тушки тот же, но на этом сходство кончается.

Анна проводила его взглядом и направилась искать казарму для волонтёров. Хорошо, что ни один из друзей, с которыми она приехала, не попал под обаяние Пророка полностью! Они могли наблюдать за происходящим безумием с первого ряда, но при этом, приносить пользу.

***

За следующие недели Анна не раз пожалела, что во всё это ввязалась, но хоть и уставала морально и физически, уехать домой даже не думала.

Круговерть непрерывных дежурств захватила её. Работы на кухне сменялись уборкой зала, после проповеди-собрания, потом короткий отдых, и всё по-новой, круг за кругом.

Проповеди-собрания длились по нескольку часов: три, пять, шесть... В зал набивалось несколько сотен человек в нелепых кислотно-ярких одеждах и они с неослабевающим энтузиазмом пели песни, аплодировали речам Пророка, возжигали ароматические палочки, сладкий дым от которых висел туманом и перебивал неуверенные сквознячки от открытых дверей и форточек.

Пророк являлся каждый день в новой «раскраске» и уже не утруждал себя сдержанной серо-золотой гаммой и военной формой, как в начале. Все оттенки существующей в мире декоративной и театральной косметики сочетались с самыми креативными фантазиями «высокой моды», и то и другое в неограниченных количествах подвозилось к воротам части и проносилось внутрь, для всех желающих, журналистами и членами их съёмочных групп.

С какого-то момента смешная и нелепая новость о эпатажном чудаке, пошедшем в армию, привлекла внимание сначала соседних стран, а потом и всего мирового сообщества. Правительство выставило вокруг военной части мощный заслон регулярной армии, как при карантине, и внутрь пускали только журналистов. Только днём, на собрания, зато каждый день. Полковник озвучил только одно условие:

— Никаких разговоров внутри! Вам разрешено снимать всё, что угодно, но не болтать.

— Но как же свобода слова, Полковник?!

— Не вижу противоречий. Вы вольны озвучивать свои съёмки как вам будет угодно, без цензуры, но — за воротами части! Одно слово внутри — и эту группу мы больше пускать не будем. Вы вольны принимать или не принимать такие условия, желающих и так выше крыши. Всегда найдутся новостные команды, которые это устроит.

Поэтому, на собраниях всегда находились и журналисты, которые снимали речи Пророка и поющую пёструю разноцветную толпу в клубах ароматического дыма, но сами журналисты помалкивали. Во дворе другие команды новостей, со всего мира, которым не хватило места внутри помещений, снимали роющихся в развалах разноцветных тряпок, последователей, но тоже молча.

Тех, кто пытался приносить вместе с одеждой и косметикой алкоголь или «вещества», отлавливали ещё за воротами и препровождали куда нужно, скорее всего в тюрьму. Досмотрщики с собаками работали на совесть.

Анна смотрела на всё это, пробегая по пожухшей от первых морозов траве, из столовой в зал, с веником и мешком для мусора, или или из зала в столовую, чтоб успеть начистить картошки, и думала: «Неужели всем этим людям больше нечем заняться? Почему они толкутся тут, вокруг одного сумасшедшего?»

А ещё она думала, что надо бы подойти и узнать как там дела с войной и что вообще в мире делается, но было постоянно некогда, ныли уставшие руки, ноги, спина, голова, вечно хотелось спать и надо было переделать кучу работы, и она так ничего ни у кого и не спросила.

И ещё везде, куда ни кинь взгляд, были на заднем плане солдаты из этой части — во дворе, в столовой, в зале собраний. Они были такие серые и незаметные, как фон на старых выцветших фото, и почти не привлекали взгляд. И рядом с ними был такой же почти незаметный Полковник.

Анна, когда приходило время сна, лежала и пыталась понять — что именно говорит Пророк? В чём его идея? Идеология? Чем он привлекает и увлекает людей? Но, сколько не пыталась — не могла вспомнить ни слова.

Пророк говорил жарко, страстно, жестикулировал, размахивал руками, перемещая округлые конструкции из слов с одного места на другое, подчёркивал мысли, убеждал тоном голоса, и пока ты его слушал — был согласен во всём, но спустя пять минут уже невозможно было сказать — о чём именно он так складно говорил. Да и речи эти каждый день были другие, сыпались, будто из генератора случайных чисел — каждое предложение имеет смысл, но всё вместе — нет.

И, что самое поганое, некоторой части слушателей, меньшей части, слушать это было дико смешно, будто организм реагировал истерикой или коггнитивным диссонансом на бессмыслицу, но, при этом, ты чувствовал и ужасный стыд. Не потому, что делал что-то плохое, а потому, что находился в том же пространстве и просто слышал весь этот бред.

А большая часть — при этом, в пьяном восторге...

Анне не спалось от таких мыслей. Однажды она встала, вышла из казармы и, кутаясь в накинутый плащ, долго смотрела в колючие морозные звёзды. Задумчиво сорвала плеть дикого винограда, оплетшего окно, и свернула из неё круг. В комнате, полной спящих и уставших людей, она нашла другие недостающие вещи.

А утром, перед началом проповеди, повесила на дальнюю стену зала небольшой, сантиметров в двадцать, Ловец Снов: круг из коряво свёрнутой ветви, внутри нити из грубого садового шпагата, в центре этих нитей, как паук посреди ловушки, зависла крупная тяжёлая гайка, а снизу свисает редкая бахрома из чёрных, коричневых, и серых шнурков, к которым были привязаны три стрелянные гильзы от автомата и серое воробьиное перо.

Часть 3.

Анна пришла из столовой под самый конец проповеди. Все уже расходились, протискиваясь в двери, мимо стоящих солдат. В воздухе пахло сладким дымом, человеческим потом, разнообразной косметикой. Пол усеивал слой мятой бумаги, фантиков от конфет, сгоревших хвостиков ароматических палочек, салфетками со следами блеска, теней и помады. Как всегда.

Анна раскрыла край пластикового мешка для мусора, прикидывая с чего начать. Но наткнулась взглядом на одну неподвижно стоящую фигуру среди всеобщего броуновского движения. Парень, из последователей, стоял с неподвижным, раскрашенным розовым блеском, лицом и недоуменно поднятыми бровями. На противоположной стене, куда он смотрел, висел её Ловец Снов и он настолько не вписывался в данную атмосферу отгоревшего праздника и карнавала, что было почти больно.

«Ладно, потом сниму, — подумала Анна. — Или кто-нибудь другой снимет. Ребята ругались, когда недосчитались шнурков... Надо бы их вернуть. Ладно, потом, надо сначала убрать и пол помыть тоже. Вот, вроде взрослые люди, а мусорят как пятилетние дети...»

***

В последующие дни напряжение возрастало.

Пророк всё так же изливал проповеди непонятно о чём, журналисты молча снимали, но иногда то один, то другой последователь замирал и оглядывался вокруг, будто пытался вспомнить нечто забытое или понять что он тут делает. Эти люди на следующий день тихо пропадали, а ещё Анна поймала на себе несколько раз взгляд Полковника, но он не подошёл, ничего не сказал, и вскоре она забыла это неприятное ощущение, как от сквозняка по спине. Да и как не забыть, когда столько работы?

Осень закончилась, началась зима — такая же бесснежная, воглая и унылая. Единственным ярким моментом было проглянувшее пару раз сквозь низкие тучи солнце, окрасившее пейзаж тусклым золотом.

Анна заметила, что толпа за воротами поредела — то ли морозец с пронизывающим влажным ветром разогнал любопытствующих, то ли СМИ нашли новые поводы для сенсаций. Журналистов стало заметно меньше и никто больше не привозил горы одежды.

Пророк тоже изменился — его тёмные глаза, яркие, но бесстрастные, как стеклянные пуговицы, приобрели живое выражение тревоги и беспокойства.

— Слышала? — спросил Анну товарищ, с которым она приехала. — Говорят, что некоторые приходят в себя и их забирают родители! Теперь за воротами новый наплыв посетителей — из родственников. Ждут, надеются... Правительство подогнало трейлеры, чтоб они все не помёрзли. И никто не знает как эта секта работает, почему на некоторых действует, а на некоторых нет, почему люди стали из неё «выходить». Учёные записывают и анализируют речи всех проповедников, но так и не поняли в чём их смысл.

— Проповедников? — спросила она.

— Ну да, в других странах проповедники появились тоже. Но выходят из секты — пока только у нас!

***

Пророк обратился к Полковнику и потребовал, чтобы ему предоставили для проповеди главный собор в городе. Полковник тут же, немедленно согласился — и уже через час вереница автобусов везла Пророка, последователей и волонтёров в собор. Возможно, Пророк думал привлечь своим красноречием новых людей, но город был пустынным, будто бы вымер, и кроме тех, кто приехал и неизменных солдат, ни одного нового человека в соборе не оказалось, даже служители, горестно покачивая головами, быстро разошлись прочь.

— Надо будет заново освящать... — едва услышала их разговор Анна.

Проповедь длилась восемь часов и ничем, кроме голоса Пророка и головной боли, она Анне не запомнилась. Ну, разве что ещё тем, что почти всё время Анна прохихикала, прикрыв руками лицо от невыносимого стыда — ну, потому что, бред, как можно такой бред слушать?! И наверное только потому что она непрерывно сражалась с собой, чтоб смеяться потише, она не замёрзла.

Последователей, синих, бледных, окоченевших и хлюпающих носами, загрузили в автобусы и повезли обратно в часть, вместе с солдатами, волонтёры остались прибирать с соборе, как всегда засыпанном всяким мусором, обрывками тряпок, фантиками и бумажками.

«И откуда что только берётся? — в очередной раз поражалась она, сгребая мусор в кучу и запихивая в мешок. — Зачем бы нормальному человеку рвать свою одежду и усеивать пол? И конфет им вроде никто не даёт, откуда столько обёрток? Хотя, если Пророк требовал, то может им и дают? Чтобы специально сорить?»

Закончили уборку они под утро, а приехали в часть уже когда совсем рассвело.

А на последнем повороте увидели поднимающийся в небо серый столб дыма и скопление машин у ворот части: белых, с красными крестами, синих, и красных, с мигалками. Толпа за оцеплением поредела и каждую минуту от импровизированного лагеря отъезжали всё новые гражданские машины и ехали в сторону города. А с низких туч на всё это начал сыпаться мелкий, как крупинки сахара, снег.

Часть 4.

Когда Анна вошла в зал, в нос ей ударил запах гари и морозного ветра — окна, на этот раз, были распахнуты настежь. На полу, в оседающих пенистых лужах от огнетушителя, валялись разбитые стулья, клочки разноцветной одежды, обгоревшей и линяющей в пену яркими радостными разводами, чёрные хвостики ароматических палочек.

На стене с вытянутыми вверх по белой штукатурке задымлениями, висел её Ловец Снов, который теперь идеально вписывался в общую разруху и хаос.

В зал постоянно входили и выходили какие-то люди в военной и гражданской одежде, осматривали разрушения, кивали головами, тихо переговаривались. Чуть сбоку сидели на полу человек шесть последователей и смотрели вокруг, как испуганные котята.

— Вы... хотите сказать... нас обманывали? — спросил парень с размазанной поперёк лица грязью, пожилую женщину в белом халате. Она улыбнулась и что-то утешительно заворковала, понижая голос.

Мимо окна прошли несколько солдат в чёрной форме, которые вели спелёнутого в белое Пророка. Он крутил головой, оглядывался и говорил:

— Нет... Я... Как же это? Почему? Я...

Анна проследила как его аккуратно посадили в одну из машин скорой помощи и как та отъехала, в окружении БТР-ов.

Похоже, её бесконечная работа уборщицы подошла к концу.

Анна побрела к самой большой куче мусора и устало присела, рассматривая её — кое-что неожиданно привлекло внимание. Анна тронула кучу — и отдёрнула руку, уколовшись. Среди досок от стульев и горелого хлама лежал... труп ёжика.

Она оглянулась, не веря себе, и желая спросить — что это всё значит? Откуда здесь ёж? Сейчас же зима и все они спят... В жертву их приносили, что ли? Но зал опустел, спросить было не кого, и она обломком доски разворошила кучу.

Ёж был не один, их было пять. Пять маленьких серых трупиков с колючей шкуркой, ещё не застывших до полного окоченения, пыльных и невзрачных.

Анна протянула руку и пошатала одну иголочку так, чтобы не уколоться — роговой нарост был полупрозрачный к кончику, с красивыми серо-коричневыми переливами тона.

— Хм, — раздалось сверху. Анна вскочила. Рядом с ней стоял Полковник и смотрел на то, как она тыкает пальцем ежиный труп.

— К-красивые иголки, — сказала она. — Простите. Мне... надо домой. Меня же отпустят домой?

— Конечно, — сказал Полковник. — Чем думаете заняться дома?

— Н-ничем, — сказала она и опустила голову. — Поеду снова просирать свою жизнь...

— Хм, — сказал Полковник. — Автобус для волонтёров отправится в город через пятнадцать минут.

Когда через пятнадцать минут Анна подошла к автобусу, Полковник был рядом, словно ждал её.

— Постойте, — сказал он. — Я не сказал «спасибо» за всё, что вы сделали. Наша зона — единственная, где никто не погиб. И первая, где люди начали выходить из-под воздействия.

— Н-но, я ни при чём, — сказала она. — Я до сих пор не знаю что это было...

— Не важно. Ваше рукоделие навело нас на мысль, — Полковник посмотрел на побелевшую от мелкого снежка степь за оградой и вдруг протянул спичечный коробок. — Возьмите. На память. Вдруг вам ещё захочется сделать Ловец Снов. Эмпаты и интуиты такого уровня никогда не останутся без работы.

Анна неловко улыбнулась, беря коробок, и пробормотала:

— Прощайте.

— До встречи, — сказал Полковник, и, развернувшись, ушёл.

Анна долго устраивалась на заледеневшем сидении, а когда автобус тронулся и она чуть согрелась, потихоньку раскрыла подаренный коробок.

Внутри лежали пять длинных, толстеньких, чистых и блестящих ежиных иголочки, без единого клочка шерсти или мяса. И они оглушительно, на весь автобус, пахли мужским одеколоном.

Точно таким, как у Полковника.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге