Обложка Непонятые

Непонятые

Роман Давыдов, Сергей Королёв

0% прочитано
Стандартный
Роман Давыдов, Сергей Королёв

Непонятые

Ы, или Последние приключения Шурика

На третий день съёмок Шурик заявил, что его преследует ведьма.

— Я, стало быть, в кабинет ночью пришёл, диван разложил, а там она…

— В диване? — уточнил костюмер, в свете уличного фонаря похожий на жирную личинку.

— Да не, — отмахнулся Шурик. — На стене портрет. Вождя. Я диван, стало быть, разложил, повернулся. А вместо вождя она…

— Ну и? — нахмурился костюмер.

В предрассветных июльских сумерках сонный актёр напоминал потрёпанное чучело, сбежавшее из кунсткамеры.

— Глядит на меня красными глазами, шепчет чего-то, а у самой черви изо рта сыплются. Я думал, наваждение. Глаза зажмурил, ущипнул себя, снова гляжу — не пропала. Сказала, к роли меня готовит…

Заброшенный дворец культуры, где разместили нашу съёмочную бригаду, походил на склеп. В тёмных окнах то и дело мелькали мохнатые силуэты. На крыльце курили ещё двое, кажется, грузчики. Всю ночь они таскали во двор ДК какие-то чёрные ящики, больше похожие на… гробы?

— Это для чего? — поинтересовался я, пытаясь выудить из мятой пачки последнюю сигарету.

— Для вас, — хохотнул упитанный дядька, после чего очередной ящик грохнулся на землю.

И не поймёшь, пошутил он или нет.

Третий день мы всей съёмочной бригадой жили на окраине рабочего городка, название которого я никак не мог запомнить. Начиналось на «Ч», а как дальше, хоть убей, не помню. Казалось, кто-то настойчиво стирает название из памяти.

Третий день мы жили в ожидании сценария новой части о похождениях Шурика. Ходили слухи, сценарий этот должен прочитать и подписать сам генсек некой дружественной страны. Именно по её заказу в рамках строжайшей секретности мы и должны были снять фильм под кодовым названием «Ы». Другие в шутку называли его «Последние приключения Шурика». Мол, ещё пара дней и вся бригада превратится в бесформенные тени, которые с наступлением сумерек бродят по окраине города «Ч…».

Я до сих пор в деталях помню ту случайную встречу со старым знакомым с киностудии. Произошло это спустя две недели после окончания института. Крепкое рукопожатие, долгий взгляд, высасывающий из меня душу. И короткая фраза, обронённая будто невзначай.

«Есть хорошее предложение. Не отказывайся»

Я не отказался.

Уже на следующий день я сидел в душном кабинете, где пахло гнилыми фруктами, как в жару на базаре. Лампы над головой то и дело мигали, а лицо человека напротив за время разговора постарело лет на двадцать, если не больше.

— Вы молодой и, как мне сказали, многообещающий, — голос, казалось, доносился откуда из-за стены, — я вижу талант, он у вас под кожей, так и рвётся наружу. Если поставите картину для хороших людей, вас заметят.

Я постеснялся уточнять, для каких людей надо снять кино, и кто меня может заметить. Когда узнал, что за кино, чуть дар речи не потерял. Помню лишь, что долго жал скользкую руку, пальцы которой без конца удлинялись, ощупывали меня, как черви. Потом вечность плутал по запутанным коридорам, а перед глазами крутились разноцветные титры, имена популярных актёров и моё, самое главное, самое… многообещающее.

Детали я позже узнал от продюсера. Выяснилось, что всё — один большой секрет. Что фильм не для нашего проката и даже не для нашей страны, снимать будем за сотни километров от столицы, на окраине рабочего городка, и никто не должен знать, о чём кино и кто его заказал. Но какие перспективы, какая выгода от сотрудничества…

Кажется, я подписал сотни бумаг, если не тысячи. Не спал всю ночь перед выездом, глядел в окно, на чёрное небо, россыпь звёзд, которые представлялись веснушками на лице огромного чудовища с одним лишь слепым прищуренным глазом. И этот лунный глаз следил за мной. Я и ему пообещал, что не подведу.

Затем был поезд, пахнущий курицей и пирожками с печенью, вереница серых городов, одинаковых, скучных, медленно разлагающихся на теле Союза. На смену поезду пришёл автобус, постоянно глохнущий и застревавший в ямах. И, наконец, город под названием «Ч…».

К слову, городом назвать его было сложно. Когда автобус въехал в «Ч…», я подумал, что мы проезжаем очередную деревушку. Но водитель, не отрываясь от дороги, сухо сказал: «Приехали». И только когда мы углубились в «Ч…», покосившиеся избы сменились на обшарпанные двухэтажки, будто слепленные из серого теста.

Городок мне не понравился. Чем — я понял, только когда мы разместились в ДК. Стоя у окна комнаты на втором этаже, служившей мне гостиничным номером, я будто смотрел на неживую картинку. «Ч…» был неподвижен, словно тут не осталось людей. Только тени. И нарисованные бесформенные лица, следящие за нами из глубины дворов.

Приспешник

Наш фильм, как и Гайдаевская «Операция», состоял из трёх новелл. Первая называлась «Приспешник». Всё, опять же, очень похоже на то, как было в «Напарнике»: стройка, хулиган и скромный студент.

Помню, я был несказанно удивлён, когда в списке актёров увидел Демоньяненко. Опечатка?

— Нет, — сказал мне администратор, — никакой опечатки. Актёр малоизвестный, но хороший. Молодой и перспективный.

Знакомство с Демоньяненко было коротким, но эффектным. Он оказался очень похож на киношного Шурика. Я, помнится, хлопал глазами и спрашивал, как его зовут.

— А вы как хотите меня называть? — весело улыбнулся актёр. — Ну?

— Ш-шурик, — проблеял я. — Вы очень и очень…

— Вот и договорились, — подмигнул он, — я буду очень и очень Шурик!

Что касается хулигана, то на эту роль утвердили ещё одного молодого актёра Константина Ктулина.

Ктулин оказался здоровяком с угрюмым лицом, которое, впрочем, не было лишено благородных черт. В некоторых ракурсах он и вовсе походил на потомка смутно знакомой королевской династии из Европы. Мне такой выбор актёра казался спорным, да и играл Ктулин посредственно. Поставленные задачи он выполнял, но делал всё как-то механически, неохотно. Будто хотел поскорее со всем покончить.

Сценарий «Приспешника» я перечитывал несколько раз, но сюжет постоянно забывался, не желал складываться в единую картинку, только детали, отдельные реплики. Первые сцены, кажется, были как у Гайдая, только сокращены и написаны небрежно, словно их поставили только потому, что они должны тут быть. Я уже разочаровался, что меня заставят снимать плохую копию хорошего фильма. Но когда дошёл до сцен на стройке, всё поменялось.

В нашем фильме стройке было уделено гораздо больше внимания. Когда я смотрел «Операцию», меня не покидало ощущение, что на стройке в «Напарнике» работает только Шурик. Здесь же в сценах всегда присутствовали строители, пусть даже и выполняли они роль массовки. Каждое утро их пригоняли целый автобус. Кто-то шутил, что это ожившие манекены, которых собирают по всему городу и привозят на площадку.

Но что разительно отличало наш фильм, так это обилие жесткости и чёрного юмора. По сценарию Шурику предстояло быть заживо закопанным, повешенным, сброшенным со второго этажа в огонь… Из всех передряг он чудом выбирался, но и в долгу не оставался, отвечая напарнику не менее жестоко.

Первые сцены мы отсняли за пару дней. Скверность сценария и посредственную игру Ктулина удавалось перекрывать Шурику. Он хоть и продолжал жаловаться на видения и пребывал не в лучшем настроении, но в кадре был великолепен. Он легко перевоплощался в киношного Шурика, и каждая плохая сцена смотрелась вполне сносной.

В один из пасмурных дней мы отправились снимать сцены на стройке. Небо заволокло брюхатыми тучами. Казалось, у тех вот-вот отойдут воды и нас затопит вместе с ненавистным городом.

Помню, мы прибыли на самую настоящую стройку, располагавшуюся на другом конце «Ч…», даже немного за чертой города. Я ахнул, когда её увидел. Не знаю, от восторга или ужаса. Скорее, от всего сразу.

Здание было построено наполовину. Высокое, причудливой формы, оно никак не сочеталось с косыми избушками «Ч…», стоявшими на пяток километров поодаль. От чёрного кирпича, из которого складывали стены, мне стало жутко. А две тонкие высоченные башни по сторонам от здания выглядели так, будто их не построили, а воткнул сюда кто-то огромный.

— На склеп похоже, — пробормотал Шурик, перечитывая сценарий.

— В таких вождей, наверное, хоронят, — ответил я, мысленно выбирая место для первой сцены. — Шурик…

Тучи проплывали над городом, медленно, обреченно, как заключённые в концлагере. Сцену знакомства со стройкой мы сняли на удивление быстро, с первого дубля. Меня смутило, что при знакомстве Ктулин пообещал убить Шурика, на что тот улыбнулся и пообещал убивать напарника каждый день. Я уже хотел переснять, но невесть откуда появившийся продюсер со странной фамилией Воклахим замахал руками, заявил, что сцена получилась шикарная, эмоции на высоте. Я не стал спорить, перед съёмками мне шепнули, что Воклахим — главный спонсор.

— Воклахим — звучит благородно, — попытался я завязать знакомство в один из перерывов, — вы из Чехословакии?

— Чертесловакии! — хохотнул тот и похлопал меня по плечу.

На третий час съёмок случилось страшное. Мы снимали, как Шурик зачем-то пытается запустить сломанный экскаватор. Меня клятвенно заверили, что машина неисправна и уже несколько лет грудой мусора пылится на стройке. Я поверил.

И вот Шурик сидит в кабине, дёргает за рычаги, а снаружи Ктулин, кричит, даёт бесполезные советы. Я хотел остановить съёмку, крикнуть, чтобы он не стоял прямо под ковшом, мало ли. Но тут с жутким грохотом ковш упал прямо на актёра, придавив огромной массой.

Три секунды… за них из меня вышел весь завтрак, за них я мысленно похоронил и свою карьеру, и себя, и Шурика, который вылез из кабины и тут же картинно грохнулся в обморок.

Продюсер резво пригнал на место съёмок медиков и несколько строителей из массовки. Тело Ктулина унесли куда-то внутрь недостроенного чёрного склепа. Оставшуюся бригаду отправили обратно в ДК. Воклахим хлопал меня по плечу, повторяя, что Ктулин – талантливый парень. И он чудесно изобразил смерть. А как ломались кости, как мозг вытекал… одно слово, талант!

Я честно спросил, что нам за это будет? Воклахим честно ответил, что награда. Всем и каждому. И попросил не опаздывать на площадку. Время дорого. Три недели на съёмки первой новеллы, важно всё успеть. Я пообещал, что успеем.

В ту ночь во сне за мной гонялся экскаватор. В кабине не было водителя, но я был уверен, им управляет Воклахим. Машина загнала меня в угол и топтала гусеницами, пока я не проснулся, задыхаясь, словно кто-то тяжёлый уселся мне на грудь.

Второй день на стройке встретил нас живым Ктулиным. Я удивился, как? Тот пожал плечами и ответил, что это технологии, до которых нашему кино ещё расти и расти.

Очередной съёмочный день снова закончился смертью актёра. На этот раз Шурик нечаянно столкнул Ктулина со строительных лесов и того пронзило арматурой. Воклахим буквально прыгал от восторга, бегая радостной собачонкой вокруг мёртвого актёра, пожимал его руку, залитую кровью, даже прослезился от счастья. А меня снова вырвало.

С тех пор каждый съёмочный день заканчивался смертью Ктулина. Получил высокий разряд, раздавило трактором, упал с высоты, разбился о камни, выпил отравленный компот, получил гвоздём в глаз. Меня перестало рвать, Шурик перестал изображать эмоции, Воклахим всё также восторгался талантом Ктулина.

Меня всё время удивляло, что стройка наша, к началу съёмок напоминавшая железный скелет доисторического ящера, к концу третьей недели превратилась в почти достроенный… склеп.

— Каждый день слышу голоса оттуда, — вздохнул как-то Шурик, — из глубины… его не только вверх строят, но и вниз тоже. А внизу там есть кто-то.

Я лишь поёжился на ветру, глядя, как Воклахим обнимается с мёртвым Ктулиным. Поинтересовался у Шурика, перестала ли его преследовать ведьма. Тот ответил, что теперь ведьма спит с ним в одной постели. И ускользнул от меня.

В последний день третьей недели мы закончили съёмки новеллы. По сюжету Ктулин спрятался в огромный ящик с песком, чтобы напугать Шурика. Но последний, не зная, что внутри сидит его помощник, заколотил ящик и скинул его в шахту.

— И всё? — удивился я, когда мы сняли концовку.

— И всё, — кивнул Воклахим, не переставая смотреть в тёмную бездну.

— А в чём смысл? Зло проучено? Наказано?

— Смысл вы скоро узнаете. Всему своё время, мой талант.

И тогда я твёрдо решил, что сбегу с площадки. Брошу снимать, уеду в Красноярск к знакомым, в театр, ставить третьесортные пьесы, жить на тридцать рублей в месяц, питаться чёрствым хлебом. Но только не это.

Всю дорогу от стройки до ДК я продумывал план побега.

Когда мы приехали обратно, Шурик отвёл меня к себе в кабинет.

— Знакомься, — сказал он, зашторивая окна. — Это ведьма.

— Ведьма? — переспросил я, разглядывая пустую раму от портрета на стене.

Почудилось, что тень Шурика взмыла над ним, легонько обняла, а потом спряталась за спиной.

— Это ведьма, — повторил Шурик. — И она будет играть главную роль в следующей новелле.

наВЕДение

Когда Шурик зашторил окна, я на секунду подумал, что сейчас действительно откуда-то из темноты появится ужасная ведьма. Но в этот момент дверь в кабинет распахнулась, и в него впорхнула прелестная молодая девушка. Увидела меня, загадочно улыбнулась, поправила платье.

— Мезина, — представилась она. — Ксения. Можно, Ксюша.

Мезина обладала невероятно красивым лицом, напоминающим Наталью Варлей в роли панночки из фильма «Вий». Я не мог оторваться от него, и если мой взгляд куда-то соскальзывал, так это на внушительную грудь Мезиной.

Рассмотрев её, я понял, что веду себя неприлично и поспешил представиться. Она поправила платье (ещё больше оголив прелестные ноги) и рассказала, что вчера приехала для съёмок из родного Гореля…

«Гомеля», — хотел поправить я, но постеснялся…

…Но когда она прибыла, ей вдруг не нашлось отдельной комнатки, потому подселили к Шурику. Сам Шурик во время этого рассказа мотал головой — мол, не верь, врёт всё — и косил глазом на пустую картину.

Я ещё долго разговаривал с Мезиной. Правда, совсем не помню о чём. Помню только, что во время разговора я совсем забыл о происшествиях на съёмках, о Ктулине, о Воклахиме…

Наконец, я пожелал Мезиной и Шурику всего хорошего, вышел из кабинета. Тут же стопудовым мешком свалилось на плечи всё, о чём я успешно забыл. Бежать, только бежать, только это может спасти…

Ночи в «Ч…» были до жути тёмные и душные. У меня мурашки побежали, когда я, стоя на улице возле центрального входа в ДК, всмотрелся в черноту. Она походила на громадную голодную глотку, которая затягивала в себя дальнюю часть городка.

Собираясь с мыслями, я чуть ли не до пальцев скурил сигарету и с сожалением выбросил окурок. Оглянулся на ДК. Горело всего два окна: в кабинете Шурика и в каком-то помещении в другом крыле. Я, заложив руки за спину, медленно пошёл по территории. Но сделав всего пяток шагов, плюнул на продуманный план побега и со всех ног кинулся прочь.

Ржавые ворота страшно заскрипели, когда я их распахнул. В этом скрипе послышалось: «Стой!» Я побежал дальше, хватая ртом воздух. Дома вокруг будто сами приближались, равнялись со мной и уходили за спину, провожая укоризненным взглядом чёрных окон. Иногда мне казалось, что в них появляются светлые смазанные силуэты и пялятся на меня.

Я остановился, когда у меня закололо в боку. Согнувшись, пытаясь отдышаться, я впервые оглянулся. В абсолютной темноте безлунной ночи горели лишь всё те же два окна ДК, словно огромное чудище смотрело на меня злыми жёлтыми глазами.

Отдышаться не получалось. Держась за бок, я зашагал дальше. Тишина вокруг была невыносимой. Только сейчас я понял, что в «Ч…» по ночам даже сверчки молчали. И в этой мёртвой тишине звуки моих шагов и тяжелого дыханья казались слишком громкими.

Центр «Ч…» с его двухэтажками я пробежал быстро и теперь нёсся по смутно знакомым местам, которые мы проезжали, когда прибыли сюда. Я пролетел мимо дома с заколоченными окнами и провалившейся крышей, мимо белого дома с поваленной набок цистерной для воды во дворе, мимо кирпичного дома с пустыми оконными проёмами, мимо дома с заколоченными окнами и провалившейся крышей, мимо белого дома с поваленной набок цистерной для воды во дворе…

Я остановился. Попытался собраться с мыслями, придумать новый план, но за спиной что-то громко хлопнуло. Не оглядываясь, я побежал дальше, оставляя за спиной те же дома, ту же цистерну, ту же голодную черноту…

Чувствуя, что сил у меня больше нет, я рухнул на колени и закрыл лицо руками.

— Почему, почему, почему…

— Что у вас случилось?

От неожиданности я резко вскочил на ноги. На ходу поправляя пиджак, из темноты выплыл Воклахим.

— Куда же вы собрались? — озабоченно спросил он.

— Эмм… ну… сигареты кончились, — только и смог промычать я.

— Я всё понял, — Воклахим поднял руку, показывая, что мне не надо говорить, он всё скажет сам. — Я понял. Да, мой талант, я прекрасно понимаю, что мы тут снимаем кино, к которому вы совсем не привыкли. Но это же не повод бросать всё на полпути.

Я попытался что-то сказать, но Воклахим снова поднял руку, и этот жест неведомым образом отбил у меня желание говорить.

— Первая новелла получилась гениальной. Я ничего лучше в посмертии не видел! И теперь вы собираетесь нас бросить? Но ведь мы пропадём без вашего таланта!

Воклахим резко замолчал и явно ждал моего ответа.

— Но… — начал я, почем-то чувствуя стыд. — Ведь Шурик… он… мне кажется… тоже не хочет сниматься.

— Не волнуйтесь, — захлопал в ладоши Воклахим, едва я успел договорить. — Ксюша его переубедит. Она сказочно талантлива! А Шурику сейчас хорошо как никогда.

Воклахим широко улыбнулся.

— Вы только посмотрите на это, — Воклахим словно из ниоткуда достал чёрную папку и протянул её мне. — Это одобренный сценарий второй новеллы.

Я слабеющими руками взял папку, открыл её и понял, что проваливаюсь в бездну…

Очнулся я утром на диване своей комнаты в ДК и не мог понять, было ли всё произошедшее сном. Брошенные рядом с диваном грязные брюки указывали на то, что нет.

Выйдя из комнаты, я столкнулся со свежим, бодрым, сияющим от счастья Шуриком.

— Ну-с, — увидев меня, он вытянулся по струнке, как студент перед преподавателем, — готовы снимать?

Сюжет второй новеллы тоже напоминал оригинал из «Операции». Шурик хвостиком следовал за красивой девушкой Ксюшей, читал конспекты. Только вот роль конспекта играл какой-то древний томик с непонятным названием. Мне без конца чудилось, что обложка книги сделана из человеческой кожи, а толщина её то и дело менялась. И при каждом неловком движении из книги сыпались то ли пауки, то ли серые ногти.

— Что за конспект такой? — поинтересовался я у Воклахима.

Тот похлопал меня по плечу и сказал, что это книга, которая изменит наши жизни. И не только.

На съёмки второй новеллы нам отвели три дня. Я пытался сопротивляться, мол, получится халтура, к тому же сценарий привезли только накануне. Воклахим упрямо сказал, что поджимает время, нельзя пропустить «портал». Не дав мне и слова вставить, он добавил, что сложных сцен нет, должны управиться за три дня.

Всего за ночь несколько пустынных кварталов превратили в цветущий студгородок. Общаги, учебные корпуса, большущий парк с лавочками и фонтанами. Турники, футбольное поле, автоматы с газировкой, музыка играет, птицы поют. Красота! Правда, вся массовка сплошь состояла из тех же угрюмых строителей, напоминавших ожившие манекены, которые никак не реагировали на слова «Свет, камера…»

— Мотор! — крикнул я и тут же взгляд скользнул по Ксюшиной груди, её талии, коленям…

Они с Шуриком бродили по парку, по дворам вокруг общаги, по душным тёмным коридорам, сидели за одним столом, лежали на одной кровати. Как бы невзначай Мезина, когда переодевалась, оголила грудь. Я сделал вид, что не заметил, но в тот же миг поймал на себе её лукавый взгляд…

— Шикарно, шикарно, выше всяческих похвал, — повторял, не уставая, Воклахим. — Вы только смотрите, как всё меняется…

Менялось всё и все. Пока Шурик с очаровательной незнакомкой читали вслух таинственный трактат, обитатели студгородка медленно превращались в… нежить.

Из студентов массовка преобразилась в обезумевших упырей, у которых выпадали волосы, слезала кожа, обнажая безобразные внутренности, полные чего-то чёрного, копошащегося…

Шурик и Ксюша брели по ухоженной аллее, шевелили губами, повторяя на незнакомом мне языке неведомые строки. Одна страница, и все, кто играл на стадионе, замерли. Вторая страница, и обезумевшие спортсмены играют в футбол головами соперников. Третья страница, и из автоматов с газировкой течёт что-то густое, красное… сменились песни, теперь они напоминали птичий клёкот, наполненный болью и предчувствием скорой смерти, небо затянуло тучами, словно сползлись огромные пиявки и присосались к солнцу…

Обезумевшие студенты перегрызали друг другу горло, зубами сдирали с тел мясо, падали в траву и совокуплялись с умирающими товарищами. А всего в паре метров от этого безумия на скамеечке сидели Шурик и Ксюша, читали таинственный трактат, перелистывали страницы и не обращали внимания на выбитые окна и двери, свалки из мёртвых тел, фонтаны крови.

— Так нельзя, — простонал я, когда у меня на глазах разорвали на несколько частей кричащего от удовольствия паренька, — что это за кино такое…

— Это уже не кино, — перебил меня Воклахим, — это величайшая хроника пришествия, и вы… именно вы, мой талант, стоите у его истоков.

В голову пришла запоздалая мысль, что с начала съёмок второй новеллы я не видел нашего костюмера. Кто успевал гримировать всю массовку? Кто-то с ней вообще работал?

Ночи приносили невыразимую тоску и невыносимую усталость. Во сне я был упырём, сдирал кожу с красивой студентки, рвал мясо зубами. А рядом неизменно стоял Воклахим, хлопал меня по плечу и приговаривал «Мой талант, мой талант…»

Кошмары сменяли друг друга, наслаивались, рассыпались с оглушающим звоном. Иногда в эти кошмары забиралась Ксюша из Гореля.

Она улыбалась, жалась ко мне, что-то нашёптывала, шумно дышала в ухо, и от этого кошмары только усиливались. Голос её казался ветром, свистящим, далёким, даже убаюкивающим. Она то и дело липла ко мне, не давала свободно вздохнуть, высасывала все силы, а после растворялась в темноте, оставляя меня во власти кошмаров, и я тонул, тонул, тонул в этой трясине, проклиная всё на свете и моля темноту, чтобы она сжалилась и приблизила момент, когда наступит…

…последняя сцена второй новеллы. Я ожидал очередной смерти главных героев, кровавой вакханалии, чего угодно. Шурика таки знакомили с очаровательной студенткой Ксюшей, после чего та уводила его к себе в комнату (по пути они благодаря смекалке Шурика спасались от полчищ нежити), где просила снять штаны, а потом…

Постельная сцена, безбожная эротика, потные тела, стоны, крики, позор, конец карьеры, конец мне…

Нет. Они вместе со всей своей одеждой сжигали тот самый таинственный трактат. Держась за руки, смотрели на огонь. И красивая студентка повторяла:

— Теперь пути назад нет, теперь уже нет…

Кажется, я повторял эти слова следом за ней и, когда огонь погас, добавил шёпотом: «Снято».

— Ну что, — потирал руки Воклахим, когда мы ехали обратно в ДК, — теперь самое интересное!

Я только сейчас понял, какие у него длинные и некрасивые зубы…

— Интересное? — вяло переспросил я.

— В том и дело, — подмигнул мне продюсер. — Самое что ни на есть. Теперь мы готовы к пришествию! А вы?

Ы

Пришествие Ы. Кажется, так Воклахим называл третью новеллу. Это же было написано на сценарии, который я всё не мог прочитать, у меня его отбирали, вырывали из рук, сжигали на столе.

— Вы же все понимаете, — твердил Воклахим, — что это пришествие должны видеть миллионы, миллиарды. Наши потомки, ваши потомки, если, конечно…

Он с трудом сдержал смешок.

— Доживут. Для этого мы и выбрали форму самого популярного ныне искусства. И самый популярный среди вас…

Он обвёл рукой укрытый серым туманом городок «Ч…».

— Жанр. Комедия, кажется, так. О, а вот и наши звёзды! Неволин, Лукалицын и Дагунов!

Через ржавые ворота на территорию ДК вошла легендарная троица. Трус, Балбес, Бывалый. Похожие, как две капли воды, на настоящих актёров. Но одна деталь… Абсолютно все были с наколками. Какие-то звери с щупальцами, напоминающие жертв генной инженерии.

Я с трудом оторвал взгляд от наколок и протянул руку новым знакомым, а они прошли мимо. Даже не взглянул на меня. Все трое подошли к Воклахиму, тот что-то весело сказал, указывая рукой на вход в ДК. Троица зашла внутрь, двигаясь скованно и молча, точно под гипнозом.

Ночь перед съёмками я почти не спал. Мучили нехорошие мысли, предчувствие конца, который я не в силах остановить. Снова снились кошмары, а с неба на меня пялился мёртвый белый глаз луны. Уснуть получилось только утром, когда спала розовая пелена рассвета, и солнце едва просвечивало через серые тучи.

Проспал я до вечера, пока ко мне в комнату не ворвался Воклахим.

— Скорее, мой талант, вставайте! У нас осталось три часа, нужно снимать заключительную новеллу!

Плохо помню, как мы ехали на место съёмок. Я чувствовал себя полностью выжатым, обессиленным. Сделать уже, отснять всё, чего они хотят. И надеяться, что фильм этот никогда не увидит никто живой.

Для съёмок мы снова приехали на стройку. Правда, работа здесь уже не кипела. Перед нами стоял тот самый чёрный склеп. Высокий, поражающий своим величием, он больше походил на храм злого божества, которое несёт только горе и смерть.

— Ну что, — потёр руки Воклахим, — свет, камера, умри! И да начнётся эра Ы! Куда вы пялитесь, мой дорогой? В камеру смотрите, именно там вся магия и…

…Ночь, промозглая, непроглядная. С неба валит то ли снег, то ли пепел. Шурик, якобы подменяя бабулю, в каком-то дырявом тулупе караулит вход в склеп. Из темноты появляется троица, увешанная цепями, крюками, тесаками. Пока один отвлекает незадачливого сторожа, другие двое распечатывают вход и проникают внутрь.

Начинается грандиозная погоня. Шурик гоняется за нарушителями по бесконечным коридорам, сначала с ружьём, потом со шпагой, а потом и вовсе с какой-то гротескной костью. Мы с оператором едва поспеваем за актёрами, камера трясётся и постоянно выскальзывает из рук, в какой-то момент оператор теряется, и я остаюсь один, уже не понимая, продолжается ли съёмка, слышу только голос Воклахима: «Здорово, великолепно!» Кажется, самого продюсера даже нет поблизости, голос звучит у меня в голове.

Пролёт за пролётом мы спускаемся в тёмные подвалы, пахнущие разложением и мокрой шерстью. Спускаемся долго, будто лестницы и переходы бесконечны. Но в итоге мы оказываемся в пропахшем сыростью помещении, где царит непроглядная тьма.

— Свет! — по-хозяйски командует невесть откуда появившийся Воклахим.

Тут же зелёным пламенем вспыхивают несколько факелов.

Передо мной стоит круглая платформа, от которой к высокому потолку уходят две кривые, склоненные друг к другу у вершины колонны. За ними прячутся Трус, Балбес и Бывалый, все трое отдуваются после долгого бега.

— Последняя сцена! Последняя! — кричит, бегая между колоннами, Воклахим.

Съёмочное оборудование в этой жуткой комнате смотрится неестественным и чужеродным. Я, чувствуя себя частью этой нелепой недокомедии, покорно следую к креслу режиссёра.

— Ну, мой талант, вот и оно, — Воклахим возбуждён и чуть не подпрыгивает, с трудом стоя на месте. — Сейчас мы станем свидетелями великого!

Зелёные языки пламени на факелах на секунду резко вытягиваются к потолку.

— Начинайте! — восторженно визжит Воклахим.

Я по инерции даю команды к началу съёмки.

— О, Великий! — комично пищит Трус, встав в центр платформы.

Шурик, напуганный голосом хулигана, отступает назад. Под его ногой щёлкает неведомый механизм, с потолка опускаются цепи. Тут же к ним подскакивает Бывалый. Пока Шурик героически сражается с Балбесом, толстяк откуда-то из темноты приносит связанную девушку и пытается заковать её в цепи.

Я узнаю Мезину, абсолютно голую, беззащитную и… довольную?

— Стойте! — восклицает Шурик, резво отбивается от хулигана и бросается на выручку девушке. — Стоять!

Спеша на помощь, незадачливый сторож спотыкается и разбивает нос. На платформу брызжет кровь. Поднимаясь, Шурик задевает ещё один механизм, цепи железными змеями ползут к потолку. Герой спешит к Мезиной, отталкивает Бывалого, безуспешно борется с цепями, но те лишь сильнее сдавливают запястья пленницы. Шурик пытается ухватиться за стальные кольца, но соскальзывает вниз и падает на платформу.

— Ы великий, — продолжает пищать Трус, глядя, как Мезина барахтается где-то под потолком. — Настал миг твоего пришествия! Всё здесь, в этом месте, сошлось в одно, согласно твоему замыслу! Твой храм построен, твои приспешники разбужены. Все мы собрались здесь, дабы узреть твоё появление!

Шурик дёргает за механизм, пытаясь остановить цепи. Те, напротив, сильнее сдавливают тело Мезиной. Тогда он оглядывается в поисках спасения, видит два рычага, бросается к ним.

— Ты принял жертву! — голос Труса кажется мне комариным писком. — Потомок древней королевской династии и Твой верный служитель! Ктулин! Многократно, а именно два десятка и ещё один раз умерщвлённый и воскрешенный, чтобы быть убитым навсегда ради твоей вечной жизни!

Я лишь краем глаза вижу, что откуда-то из темноты Бывалый выносит ещё одно голое тело, на этот раз Ктулина. Тот мёртв… но почему он улыбается?

Балбес вяло пытается помешать Шурику добраться до странных рычагов. Тот отбивается от хулигана, дёргает один, потом другой и платформа под ногами актёров начинает раскрываться голодным ртом.

— Прими и твою верную жрицу, Ксению Мезину, которая возлегла с тысячей мужчин, тысячей грешников.

Я вспоминаю душную ночь, её липкое тело, содрогаюсь.

— Прими души этого мёртвого города, уничтоженного, чтобы на его месте построить Твой храм! Души мертвецов, лежавших в своих домах и поднятых по велению Твоему, дабы собраться сегодня здесь и до скончания веков служить Ы!

Шурик, сгорбившись, стоит на краю платформы, сонно глядит в пустоту, из которой доносятся вкрадчивые голоса.

— Подержи, — Бывалый, не выходя из образа, взваливает ему на плечи тело мёртвого Ктулина.

Тот заваливается в сторону провала. Шурик ловит его в последний момент. Каким-то невообразимым усилием ставит мертвеца на ноги, поправляет на нём костюм. Отходит на пару шагов. И…

Ктулин сваливается вниз.

— Приди! Приди! Приди!

Я тихо стону от бессилия.

Трус затихает. Я слышу только свой стон и сбивчивое громкое дыханье Воклахима за спиной.

Слышится гул, и в комнату влетают сотни призраков. Сотни светлых смазанных силуэтов, которые я не раз видел в окнах домов «Ч…». Они собираются у колонн и кружат вокруг них в сумасшедшем ансамбле.

— Приди!

От этого крика Труса, раздавшегося, казалось, сразу со всех сторон, у меня волосы встают дыбом. Я резко поднимаю руку и больно тяну сам себя за усы.

Между колоннами появляется зеленоватое свечение. Раздаются звуки, напоминающие гром. Он усиливается, отскакивает от стен, забирается ко мне в голову, гремит там.

Я с ужасом понимаю, что никакой это не гром. Это голос…

…Его.

Того нечто, что явилось из глубины.

Помню, Воклахим что-то зарычал. Я с трудом разобрал, что он тянет: «Ы-ы-ы! Ы-ы-ы!»

Сам я никак не мог разглядеть Ы. Он будто существовал не по нашим законам и сразу в нескольких пространствах. Я мог видеть лишь одну его часть, при этом всё остальное смазывалось и расплывалось. Вот длинные отростки, похожие на щупальца осьминога; переливающаяся кожа, напоминавшая одновременно рыбью чешую и черепичную крышу; длинные острые бордовые зубы… но в единое целое всё никак не складывалось.

На мгновение я увидел глаза Ы и прочитал в них всё. Что Ы был всегда, и его приспешники тысячелетиями готовили приход своего властелина в наш мир. А когда в советском прокате появился фильм под названием «Операция „Ы“», а миллионы людей ринулись в кино, именно тогда приспешники расценили это, как сигнал к началу.

Но вот только причём здесь я? Почему-почему-почему…

Воклахим сорвался с места и побежал к своему божеству. На середине пути упал на колени, начал биться головой о землю и… плакать.

Заплакала Мезина, заплакал Шурик, ронял скупые слёзы Бывалый, комично утирал глаза Трус, шмыгал носом Балбес. Даже в темноте было видно, что из глаз у них идёт кровь.

Я попятился назад, упёрся в холодную стену… или чешую… сполз на пол, закрыл лицо руками.

Послышался хруст. Может, костей. А, может, ещё чего-то похуже. Крики. То ли боли, то ли удовольствия. Много голосов слилось в один, нечеловеческий. И он приближался, приближался и…

Вдруг всё затихло.

— Любезный, — услышал я приятный бархатистый голос.

Притвориться глухим, сумасшедшим, мёртвым.

— Любезный, — настойчиво повторил всё тот же голос.

Я поднялся, медленно открыл один глаз.

Рядом стоял мужчина, невероятно высокий и тощий, будто собранный из множества чужих костей, которые под разными углами выпирали из-под одежды и в любую секунду грозили развалиться.

— Любезный, — в третий раз произнёс мужчина, протянув руку, — вы справились великолепно. Позвольте вас поздравить.

Мелькнула мысль, что в склепе нет Воклахима и Мезиной. Спящая троица вместе с Шуриком мирно посапывали в дальнем углу. Всё, как в фильме…

Я стиснул холодную руку. Рукопожатие было смутно знакомым, точно я уже жал эту руку, уже смотрел в эти глаза…

— У вас великое будущее, — улыбнулся незнакомец, — у вас и всего кинематографа, всего мира. Вот увидите. И вы, мой хороший, стоите у истоков этого будущего. Одно слово, талант.

Он наклонился, заглянул в мои глаза, будто искал там ответ на давно волнующий его вопрос.

— Невероятно сложно найти в море посредственности один алмаз. Настоящее сокровище. Я вижу, у вас отличные задатки. И мы превратим их в самое мощное оружие нового кинематографа. Горжусь. Одобряю.

Я лишь тяжело вздохнул, выдавил из себя робкое, невнятное «Спасибо».

Незнакомец кивнул едва заметно, прищурился. И задал вопрос, которого я ждал с самого начала.

— Ну как, Никита Сергеевич? Вы готовы к съёмкам следующей картины?

Театр одного мертвеца

Действие первое

Мне в буквальном смысле сделали предложение, от которого невозможно отказаться. Предложили сыграть мертвеца. На чужих похоронах.

Тип, который это предложил, нашёл меня якобы в интернете. Позвонил, назначил встречу в кафе, куда и мухи не залетают из-за мерзкого запаха подгоревшей каши, а в колонках тихо играют печальные песни, точно кого-то отпевают.

— Олег, — сухо представился странный тип и даже руку не пожал.

— Лёнчик, — представился я, застыв, как дурак, с протянутой рукой.

Олег, не заметив моего конфуза, кивнул в дальний угол, где на щербатом столе неровно лежала серая скатерть.

— Вы понравились моему хорошему другу, — заявил Олег, как только мы уселись, — больше того, вы очень похожи на моего хорошего друга.

С первой секунды не покидало чувство, что где-то я видел этого странного Олега, вот же шрам на левом виске, вот татуировка на запястье — маленький чертёнок за решёткой.

— Я многим нравлюсь, в том числе мужчинам, особенности профессии.

Смутно знакомый Олег, в полумраке похожий на Халка, даже не улыбнулся. Продолжил, как ни в чём не бывало:

— Так уж получилось, что другу моему нужно исчезнуть. На-сов-сем. Чтобы никто его не искал. И для этого он выбрал очень необычный способ исчезнуть, хмм, со всех радаров.

— Какой же?

Честно говоря, меня раздражала показная неторопливость Олега. Ещё и в кафе было нестерпимо душно, а голова жутко болела после вчерашней попойки.

— Мой друг хочет инсценировать свою смерть, — Олег выдержал паузу, словно дав мне переварить эту информацию. — А после устроить небольшие похороны. Вот на них-то вы должны будете сыграть моего усопшего друга.

У меня язык к нёбу прилип. Музыка в колонках сменилась на ещё более печальную.

— Что… как… да я…

— Назовите сумму, — невозмутимо сказал Олег. — Любую.

Мысли в голове напоминали стадо испуганных баранов, что сумасшедше носились, сталкивались лбами и снова разбегались.

— Нет, — ответил я неуверенно и совсем тихо.

— Отказ мы не принимаем. Это... это скорее предложение, от которого невозможно отказаться. А мы за него…

Он наклонился вперёд, произнёс по слогам, будто ребёнку:

— О-чень щед-ро за-пла-тим. Сколько?

Я только сейчас понял, что сижу в углу, за спиной глухая стена, а путь к выходу преграждает Олег. Не соскочить, не убежать. Даже под землю не провалиться.

Мысли мои по-прежнему были стадом баранов.

— Сто! — выпалил я в надежде, что Олег такую сумму не потянет. — Точнее, сто пятьдесят. Но со всеми рисками — двести!

Олег улыбнулся. Злодей, таки поймавший жертву в ловушку.

— Как там в детстве говорили? Первое слово дороже второго. Но! Пусть будет сто пятьдесят. Мы не жадные. Но! Справедливые. Треть вы получите сейчас, остальное… после похорон.

Олег начал шарить по карманам. Я затравленно осмотрелся по сторонам. Пустое кафе, пустой переулок за окном. Если он меня сейчас прикончит, никто даже не узнает. И горевать никто не будет…

— Вот так, — Олег пододвинул ко мне небольшую стопку мятых пятитысячных, — щедрый аванс, который поможет вам вжиться в роль.

— А что дальше? — я не решался брать деньги.

— Дальше ваш бенефис, — Олег попытался изобразить улыбку, получилось скверно, даже жутко. — Послезавтра я за вами заеду. Небольшой, но качественный грим, чтобы мама родная не отличила. Служба в церкви, где вам предстоит изображать усопшего. Далее гроб закрывается, на погост отправляется. По дороге мы вас выпускаем, где-нибудь в тихом месте высаживаем.

— И всё вот так просто? — не поверил я сказанному. — А если кто-то заподозрит подмену, захочет… ущипнуть, поцеловать, обнять?

— Ваша задача — сделать так, чтобы никто из прощающихся ни на секунду, — Олег снова выдержал паузу, — не заподозрил в вас живого человека. Умеете задерживать дыхание?

— Умею…

— Держать глаза закрытыми?

— Могу, ага…

— Вот и отлично. Лежите, будто это ваши собственные похороны.

Он улыбнулся так, что у меня под ложечкой засосало.

— Но зачем весь этот спектакль, неужели не проще…

Олег встал так резко, что я чуть собственной слюной не подавился.

— Вам знать все подробности не нужно. Меньше знаете, спокойнее в гробу лежится.

Вот же расшутился, Петросян недоделанный.

— Но не проще просто подложить настоящего покойни…

— Понимаете, — перебил меня Олег, — нам нужно, чтобы вы не только изображали усопшего, но и слушали. И… запоминали. Меня на похоронах не будет, увы и ах, поэтому вы должны уловить и высечь у себя в памяти каждое слово, услышанное на похоронах.

— Для чего? Для… кого?

Отвечать на эти вопросы в планы моего заказчика явно не входило.

— Деньги не забудьте забрать, — он кивнул на пачку купюр, глянул на меня с подозрительным прищуром. — И не пытайтесь из города бежать. Не убежите.

— Простите, — прохрипел я, с трудом поднимаясь на ноги, — а что мне делать потом, после похорон? Не могут же покойники гулять по городу после своих же похорон!

— Не могут, — согласился Олег. — Для вас мы найдём лучший загробный мир, не переживайте.

В голове у меня роились десятки вопросов. Но мой новый знакомый выскользнул из кафе быстрее, чем я успел что-то спросить.

В зале по-прежнему играла печальная музыка, где-то за стеной шумели трубы, а настенные часы у дверей неумолимо отсчитывали время до предстоящих похорон.

Непослушными пальцами я сгрёб со стола купюры, даже не пересчитал, и поспешил к выходу. Показалось, кто-то провожает меня тоскливым взглядом. Оглянувшись, я никого не увидел. Хлопнул дверью и всю дорогу оглядывался, ощущая на себе этот тоскливый, полный боли и несбывшихся надежд, взгляд.

Действие второе

У меня в смартфоне, среди кучи фотографий с проведённых мной корпоративов и свадеб, есть одна особенная. На ней я, Маша и Димка. Тогда ещё семья. Я полон амбициозных планов, Маша верит в меня и мои истории о том, как я стану известным актёром, и мы будем жить в особняке на берегу моря, а Димка весёлый и по-детски непосредственный… долго ли ему ещё таким быть… с таким-то отцом.

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и залез в карман, где лежала пачка денег. Аванс за странную работёнку я решил отдать бывшей жене и сыну. Задолженность по алиментам у меня гораздо больше, но Маша даже не пытается взыскать. Понимает, что я себя-то еле прокармливаю с тех пор, как попёрли из театра.

Засмотревшись на фото в смартфоне, я чуть не проехал остановку. Выскочил, когда водитель автобуса уже закрывал двери, и чуть не влетел в рекламный стенд возле остановки. С него на меня, сдвинув брови, смотрел смуглый мужик. Текст на афише сообщал о грядущем шоу мага и чародея Драгана Гропача в нашем городе. Я ухмыльнулся. Неужели многие на это ведутся? Этот тип в девяностые вёл передачу по ТВ, в которой через экран заряжал воду и лечил неизлечимые болезни силой мысли. Бред. А ведь он этим большие деньги зарабатывает. И ему для этого не надо целый день скакать перед публикой с микрофоном, веселя всех, словно шут… или изображать мертвеца на чужих похоронах.

С этими мыслями я дошёл до Машиного дома. Сердце забилось так, словно мне предстояло вести её на первое свидание. Я нервно стиснул пачку денег в кармане. Представил Машины восхищённые глаза, когда протяну ей пятьдесят тысяч; представил, как радостно подхвачу бегущего ко мне Димку.

Но как только я вышел из-за угла дома и увидел её подъезд, дверь распахнулась, из него вышли Маша с Димкой. Я застыл на месте. Так, ладно, действие второе. Те же и угрюмый старик на лавке возле подъезда. Но отчего-то я не решился сразу же идти к ним.

Маша была в эффектном облегающем платье, подчёркивавшим все её прелести… На какие деньги она его купила?

И тут, словно ответ на мой вопрос, во двор въехал огромный чёрный внедорожник. Машина остановилась возле подъезда, из неё вышел какой-то мужик в костюме, лицо я никак не мог разглядеть. Мужик подскочил к Маше… поцеловал её. Потрепал по волосам Димку и что-то ему сказал, отчего тот громко рассмеялся. Мужик шутливо им поклонился и учтиво открыл дверь…

Меня словно огрели по голове чем-то тяжёлым. Пока я стоял, тупо уставившись на внедорожник, тот тронулся и быстро уехал… куда? В ресторан? В дорогой ресторан? У этого типа явно много денег. А куда потом? В его шикарную большую квартиру? Или особняк, какой я обещал Маше и о каком мечтал сам? Там наверняка есть огромный телевизор, по которому Димка будет смотреть любимые мультики. А этот тип уведёт Машу в спальню, снимет с неё это облегающее платье и…

— Тварь!

Я понял, что проорал это вслух, когда угрюмый старик возле подъезда поднял голову и удивлённо уставился на меня.

— Зря ты так. Если помрёшь сейчас, то последнее слово будет всю загробную жизнь тебя преследовать…

— Красавчик, — буркнул я старику в ответ, развернулся и зашагал прочь.

Всю дорогу, словно песня на повторе, крутилась в голове единственная мысль: «Да пошли вы все! Нихрена вам никаких денег, предатели! Уеду! В другой город!»

Так и дошёл до дома. Не помер. Когда по лестнице поднимался, чуть не навернулся. Почудилось, что из-за какой-то двери шепнули:

— Аккуратнее, вы нам живой нужны.

— От мёртвого больше пользы, чем от живого, — пробурчал я тогда.

И даже не догадывался, насколько оказался прав.

Действие третье

Из города я не убежал, даже не пытался. Зато от собственных страхов вполне удалось. Помог алкомаркет через дорогу. Следующие два дня после знакомства со странным Олегом превратились в калейдоскоп из пустеющих бутылок, незамолкающего телевизора и частых свиданий с фаянсовым другом. Пьяная полудрёма служила хорошим щитом, чтобы мысленно отгородиться от той участи, что поджидала меня где-то там, за нестройными рядами пятиэтажек и заводских коробок. На самой окраине городка сияли золотыми луковицами церковные купола, а за ними была дорога, ведущая к чугунным оградкам. Я не боялся их. Пока не боялся.

Вечером второго дня мне позвонили с незнакомого номера.

— Больше не пейте. Лучше готовьтесь.

— А если не стану? — огрызнулся я. — Что тогда?

Собеседник на том конце завершил вызов. Никаких указаний не дал.

Но я всё равно больше не пил. Уж очень долго под окнами стояла подозрительная чёрная Нива. Не хотелось, чтобы она отвезла меня прямиком на кладбище.

В ту ночь поспать не удалось. Стоило задремать, как наползали кошмары, в них Димка орудовал игрушечной лопаткой, раз за разом забивал мне рот сырой землёй и непременно ломал зубы, резал щёки и выкалывал глаза. Иногда сына сменял Олег, он просто стоял у меня на груди и сокрушался, как плохо я играю покойника. А я не мог дышать, только хрипел и просыпался, глядел в телевизор. В нём плохо накрашенная блондинка ходила вокруг дымящего автомобиля, активно жестикулировала и рта не закрывала. Место аварии сменялось фотографией, недовольным сердитым лицом, которое было похоже на меня, очень и очень. Если в тёмной подворотне встретить, фиг отличишь.

Перед рассветом, когда в промзоне загудели поезда, а на улицы выползли поливалки, я понял, что больше не усну. Поплёлся в душ, долго стоял под горячей водой, тёр лицо и шею. Посмотрел на себя в зеркало, и убедился, что вправду на покойника похож.

Хотел позавтракать, но кусок в горло не лез, от колбасы несло тухлятиной, хлеб пах сырой землёй.

От созерцания рассвета меня оторвал телефонный звонок.

— За дом зайдите, где проулок, там серая Волга. Садитесь, через полчаса будете в церкви.

— Отказаться точно нельзя? — жалобно спросил я. — Аванс верну, не весь, остальное потом…

— Со смертью не торгуются, — оборвал меня Олег, казалось, он сам звонит с того света, в трубке то и дело кто-то стонал.

Через десять минут я сидел в Волге. Угрюмый кавказец кружил незнакомыми дворами, глухими улочками. Казалось, вокруг совсем другой город. Мёртвый. В каждой квартире гробы, а в них усопшие. Пока они спят, но вот-вот проснутся и побредут на работу, в больницу, в магазины.

Волга словно вынырнула на поверхность из тёмного водоворота, остановилась у деревянной хламины, из-за которой выглядывали церковные своды.

— Выметайся, — буркнул водитель, — и привет там всем передавай.

Снаружи накрапывал дождь. Мелкий, противный. Тучи в небе наползали друг на друга, как серые льдины. Воняло горелыми тряпками, будто поблизости пылал инквизиторский костёр.

Не успел я осмотреться, как в кармане завибрировал телефон.

— Теремок деревянный обходи, — велел Олег. — Дверь увидишь с крестом. Заходи, жди.

То и дело спотыкаясь, я поплёлся в обход. Не сразу увидел дверь, внимание отвлекла странная псина, которая рычала на кого-то невидимого и отползала на перебитых ногах в сторону свалки, где таких псин было с десяток.

Я поспешил к церкви, запоздало вспомнил про крест. Он красовался на двери, весь кривой и потёкший. Я дёрнул за ручку, нырнул в темноту и… тут же наткнулся на Олега.

— Живой? — поинтересовался он и, не дождавшись ответа, повёл меня по коридору.

За прикрытыми дверями что-то потрескивало, бубнили голоса, изредка стонали.

— Надолго это всё? — поинтересовался я.

— Пока не поверят, что ты и вправду мёртв. От тебя перегаром несёт.

— Это плохо?

— Черти быстрее унюхают, — хмыкнул Олег, толкнул меня в какую-то бытовку. — Это Манда. Загримирует тебя, переоденет, в гроб уложит. Колдуй, давай, Манда.

Тощая тётка, облачённая то ли в уродливое платье, то ли в штору, вцепилась в меня узловатыми пальцами, потащила в угол.

— Жвачка есть? — промямлил я. — Или водичка?

Манда лишь хрюкнула, усадила меня на стул, легонько шлёпнула по затылку, начала гримировать. Маленькую бытовку освещала пара свечей. В их дрожащем свете лицо тётки то старело, то молодело. Иногда и вовсе чудилось, что глаз у неё нет. И, похоже, языка.

Здесь было жуть как холодно, у меня даже зубы начали стучать. Манда, крепко держа меня за волосы, водила кисточкой по моему лицу. Я не понимал, как она умудрялась что-то делать при таком скудном освещении, от которого тянуло в сон. Только я начинал дремать, как тётка отвешивала подзатыльник и продолжала свою работу.

Точно усопший, думал я, глядя на себя в мутное зеркало. Серый, с запавшими щеками и крючковатым носом. Димка бы увидел — обмочился.

Манда бесцеремонно схватила меня за шиворот, сдёрнула со стула. Оглядела с ног до головы, выудила из сумки костюм, пропахший старыми лекарствами. Промычала что-то. Мол, переодевайся.

— Отвернись, — проворчал я.

Но тощая тётка ухватилась за ремень, начала стягивать с меня джинсы.

— Э, я сам!

Она хмыкнула, отошла и даже не моргнула ни разу, пока я раздевался.

Скинув с себя одежду, подтянул семейники, уже к костюму потянулся, но Манда резво подскочила, облапала меня зачем-то, запустила холодную ладонь мне в трусы.

— Куда! — запротестовал я, отпихивая её, — на первом свидании не даю…

Но та вцепилась в меня, как пиявка. Кивнула удовлетворённо, отступила, наконец.

— Тут холодно просто, — сострил я, но тётка даже не улыбнулась.

— Проверка на живчика, — раздался в дверях голос Олега. — А то вдруг встанет на похоронах. Так что не строй из себя целку, никому ты не нужен…

Я промолчал, глядя, как в бытовке появляется гроб. От одного вида этого ящика у меня сердце чуть грудную клетку не пробило. Пальцы не слушались, пока я натягивал костюм, пуговицы не застёгивались, рубаха не заправлялась в брюки. Манда помогала с одеждой, то и дело одёргивала, сдувала пылинки. Будто на свидание меня отправляла.

— Дальше всё просто, — инструктировал Олег, — гроб выносим к батюшке, он службу проводит, свечи свои жжёт, о загробной жизни говорит. Ты, сука, лежишь мертвее всех мёртвых! Не вздумай глаза открывать или губами шевелить. Жопой дыши. Как всё закончится, твою полуторку дубовую в Газель закинут и в отель «Пять крестов» повезут. По дороге высадим и поедешь отсюдова далеко-далеко.

— Холодно тут, — пробормотал я, стараясь не обращать внимания на то, что Манда трогает меня за задницу.

— Нормально тут, — отрезал Олег, толкнул меня к гробу. — Покойники не должны быть тёплыми.

Следующие полчаса превратились в затянувшийся спектакль, где я почему-то представлял себя мёртвой панночкой, красивой и опасной. Над головой басил батюшка, голос его казался медвежьим рёвом. Чудилось, что он не молитвы читает, а мои грехи перечисляет. Пахло свечным воском, спиртом и чем-то ещё, таким приторным, что у меня в горле запершило. Раз или два я, кажется, облизал пересохшие губы. Нетерпимо чесался нос, занемели ноги, а вместе с ними и руки.

Один раз я украдкой открыл глаз, увидел закопчённый потолок, в сторонке стояли незнакомые бабки с иконами, на которых были изображены не то звери, не то люди. На самой границе света, за спинами бабок стоял кто-то ещё. Возможно, это темнота сгустилась и представлялась мне большущим пауком, который ждал трапезы. Больше я глаз не открывал и старался дышать незаметнее, от чего засвербило в носу и пару раз я чуть не чихнул.

Потом вокруг толпились бабки. Одна даже всплакнула, другая шептала о чём-то. На молитву это мало походило, мне удалось разобрать слова «кишки» и «ноги отрубленные». Захотелось вскочить, распугать этих проклятых старух, выбежать из церкви и бежать до тех пор, пока за спиной не исчезнет этот серый город с его бетонными склепами и сумасшедшими жителями…

Гроб подняли, долго-предолго куда-то несли (я уж испугался, что они понесли меня прямиком на кладбище), пару раз чуть не уронили. В конце концов, в крышку ударили капли дождя, в щели подул ветерок.

— И р-р-раз, — прокричали над головой, — и-и-и два… и три-и-и.

Гроб с глухим стуком опустился на твёрдую поверхность. Хлопнули двери, оборвали шум ветра и завывания собак.

— Просыпайся, усопшая красавица. — услышал я голос Олега. — Твой спектакль ещё не закончился.

— В смысле? — онемевшее тело отказывалось слушаться, я червём извивался в тесном гробу. — Служба же прошла. Мы на кладбище едем? Или куда?

Внутри Газели пахло мочой и гнилыми овощами. Машина то и дело подскакивала на кочках, а вместе с ней подскакивал и гроб.

— Почти все скорбящие отказались идти в церковь, — мой странный заказчик в темноте и сам напоминал покойника, — суеверные, суки, испугались. Захотели прямо на кладбище прийти, там попрощаться. Считай, церковь была разогревом. Основной спектакль у могилы будешь играть.

— Да нихрена, — запротестовал я, с трудом поднявшись на локтях, — не договаривались так, знаешь куда пиз… сам вот ложись и изображай своего хорошего друга. Плати, как договаривались.

— Захлопнись к хренам, — оборвал меня Олег, положил свою громадную ладонь мне на грудь, уложил обратно в гроб. — Никто тебя не отпустит. Лёг в гроб, будь добр, помирать как положено. Если всё пройдёт по сценарию, получишь сотку сверху. Считай, за продление.

— А если не по сценарию.

Олег усмехнулся.

— Тогда считай, гроб и могила у тебя уже есть.

— Погодь, погодь, — спохватился я, — это чё, меня в гробу заколотят и зароют в землю?

— А есть ещё варианты? — пожал плечами Олег. — С покойниками иначе, кажись, не поступают.

— Выпусти, — сказал я, как можно спокойнее. — В жопу деньги. В жопу всё. Выпусти…

— Лежи, ёпта, — ткнул он меня в грудь, — мы уже билеты достали в тёплые края. Берлогу там организовали с питанием и водными процедурами. Выспаться не успеешь, мы тебя обратно отроем. Кинем баллон с кислородом, чтобы дышалось хорошо. И телефон ещё оставим, музыку слушать. Сказка, бляха, а не похороны. Ты, главное, лежи, изображай жмурика.

Он наклонился ближе, поправил мой «похоронный» костюм.

— И самое главное, слушай внимательно, что будут на похоронах говорить. Для моего хорошего друга это… жиз-не-нно важно.

Действие четвёртое

— Лежит он тут, мразь, — хрипло сказал кто-то и смачно сплюнул.

Когда меня привезли на кладбище, солнце неуверенно выглянуло из-за серых туч, чуть пригревая. Свежий воздух был настоящим сокровищем, после запахов церкви и провонявшей Газели. Жаль, вдыхать его можно было только по чуть-чуть, незаметно.

— Чо-то какой-то он странный. Как будто другой человек вообще, — послышался ещё один голос.

Наверное, под гримом это было незаметно, но я почувствовал, как от страха кровь отлила от лица, и я побледнел.

— Да он это, — снова хриплый. — Когда батю моего хоронили, я его тоже в гробу еле узнал. Лицо, кажись, там как-то меняется после смерти, да и гримируют жмуриков, вроде, перед похоронами. Ну, или как-то бальмазируют…

— Бальзамируют, йоптэ. Да эту сволочь собакам надо было скормить, а не гримировать. Не, ну ты прикинь, своих братанов кинул. Ладно тех, с юго-западного, хотя тоже не по понятиям. Но, бля, своих-то…

— Да чего тут, — мне показалось, что я даже с закрытыми глазами увидел, как хриплый махнул рукой, — мразью был, ей и помер. И ведь такая тварь во главе нашей братвы стояла, а! Мы-то куда смотрели всё это время?! Как будто тот колдун не только мёртвых поднимал, но и нам мозги туманил. Я, когда после второй отсидки вышел…

Приплыли… Я, конечно, догадывался, что изображаю в гробу далеко не самого порядочного гражданина, но не мог даже представить, что этот гражданин — криминальный авторитет. Я чуть не застонал от таких новостей. И что ещё за колдун?

— Чего там Сафрон никак не уймётся? — судя по тому, как шёл звук, хриплый оглянулся.

С того момента, как меня привезли на кладбище, я всё время слышал какие-то выкрики. Кричал мужик, явно бухой. Как только затихли голоса у гроба, я прислушался:

— Да я его ща оживлю! Вот прям возьму… да ты руки убери!.. и оживлю! Он так просто не отделается!

— Перебрал, — снова повернулся ко мне хриплый. — Он ж ведь этого козла хотел убирать, слыхал? Воду вовсю мутил, половина братвы уже на его сторону переметнулась.

— Ага, меня тоже перетягивали. Да я и не против был. Куда лучше под Сафроном было бы ходить.

— Это точно. Я, когда услышал, что мудака этого положили, сразу подумал, что Сафрона рук дело. А он видишь чего… как узнал — забухал по-чёрному. Все карты ему спутала эта смерть. Правда, организацию похорон всю на себя всё-таки взял. Этот, — и снова с закрытыми глазами я увидел, как хриплый указал на меня, — говорят, все деньги куда-то заныкал, которые в общаке были. И те, что с юго-западных стряс, — тоже. Причем, почти перед самой смертью, как чувствовал, бля.

Вот теперь точно приплыли… Авторитет-то наш, дел натворил — мама, не горюй! Неудивительно, что Олег велел прислушаться к разговорам на похоронах. Тут же драма похлеще «Крёстного отца» и «Однажды в Америке» вместе взятых. А уж информация о творившихся за спиной интригах — вообще бесценна. За спрятанными деньгами теперь начнётся охота, и будет не лишним знать, кто эту охоту возглавит.

— Оживлю! Оживлю его!

Если я до этого старался дышать еле-еле, то сейчас боялся даже того, что у меня волосы на ветру шевелятся. Солнце снова скрылось, но холода я не чувствовал, без того заледенел от ужаса.

Ко мне начали подходить по очереди, чтобы попрощаться. Но, будто брезгуя, особо близко никто не подходил. Хоть я и понимал, что все «прощальные» слова адресованы не лично мне, но всё равно хотелось встать и убежать. Мне желали гореть в аду, чтобы меня драли там черти; грозились вынуть из гроба и выкинуть на свалку; расчленить и подарить зоопарку на корм животным… и это только самое безобидное.

Последним ко мне подошёл тот самый Сафрон, его я узнал по резкому запаху перегара. Он бормотал под нос:

— Ты у меня, сука, оживёшь. Оживёшь и всё расскажешь, гнида. Думаешь, так легко отделался? Нихера.

Я слышал, что он шарит у себя по карманам.

— Да где ещё эта херовина-то? А! Вот она, родимая.

Рука Сафрона схватила меня за штанину, чуть ниже колена. Я стиснул зубы, и это помогло даже не дёрнуться, когда меня чем-то укололо в икру. Несильно, но ощутимо.

— Ну вот и отлично. Всё, падла! — Сафорн похлопал меня по плечу. — Теперь ты мне всё расскажешь. Полежи пока, отдохни. Силы тебе понадобятся.

Накатила паника, вместе с ней очередное острое желание вскочить, выбраться из деревянного ящика, рвануть через оградки, к лесу, туда, где в детстве собирали грибы, бегали целоваться и пить палёный самогон. Пусть кричат в спину, стреляют, всем городом гоняются, я ни в чём не виноват! И это главное…

Я дёрнул рукой, потом ногой. Попробовал открыть глаза, но тело не слушалось. Онемело. Чем этот псих меня уколол? Ядом? Снотворным?

Челюсти отказывались работать, даже сердце замедлило удары. В ушах зазвенело, голова стала неподъёмной, как гиря.

В голове замигали красные лампочки, когда парни из похоронной компании, ехавшие с нами в Газели, быстро кинули мне в гроб баллон и телефон. Хотелось крикнуть, остановить их, чтобы не заколачивали гвозди, чтобы открыли крышку, дали подышать, воздуха и света, солнца и ветерка, который забирается под одежду, свистит в ушах, жизнь, жизнь, жизнь, пожалуйста, не надо…

Паника накатывала волнами, одна сильнее другой, они накрывали с головой, не давали дышать, думать, осознавать происходящее. Зудела кожа под одеждой, ныли зубы и язык. В голове бурлил водоворот, в котором проносилась вся жизнь, никчёмная и позорная. Тело покрылось липким потом, и я будто скользил по грязному склону, всё быстрее в бездну, такую же липкую и грязную. На какой-то момент завис где-то между, с огромным трудом разжал челюсти, выпустил воздух, выпустил страх, застонал, заплакал, закричал и…

И потом меня вырубило.

Действие пятое

Снова воспоминания, похожие на обрывки чёрно-белых фотографий. Ссоры, расставания, увольнения, унижения. Похороны, на которых сам себя закапываю в землю. Солнце огромным прыщом разрастается на небе, на деревьях сидят вороны с лицами старух, между могилами бродят мохнатые тени. Во сне я чувствую беду, она прямо за спиной, но стоит оглянуться, и неясный силуэт растворяется в воздухе и снова появляется за спиной, стоит отвернуться.

Пытаюсь бежать прочь с кладбища, во сне ноги не слушаются, с трудом делаю пару шагов и падаю. В гроб. По ногам течёт тёплая струйка, от неё мышцы сводит приятная судорога. Я стону, громче, громче, ещё громче. Вскакиваю и…

Ударяюсь лбом о крышку гроба.

Несколько секунд уходит, чтобы вспомнить. Маша, Димка, боль, тоска, страх, странный Олег, церковь, братва, земля-земля-земля, тело онемело, гроб, беда, занозой засевшая под кожей.

Сверху слышу глухие звуки. Ага, не успели-таки закопать, значит, не всё пропало. Ещё можно спастись, если не от беды, то хотя бы от глупой смерти.

— Эй! Эй! Я живой! Слышите?! Я здесь! Не закапывайте! Ээээй!

Голос, как у плаксивой девчонки. Дышать трудно, словно на грудь уселся огромный пёс и придавил её лапами.

Я с трудом нащупываю баллон, надеваю маску. Дышу полной грудью, захожусь громким кашлем. Вспоминаю про телефон, хлопаю по карманам.

Звуки сверху не прекращаются. Мой тесный ящик вибрирует, словно от входящего звонка. Я подношу телефон к лицу. Конечно, нет связи. И нет шанса на спасение. Это что? Час ночи? Я сколько… семь часов тут пролежал? Твою мать…

Значит, зарыли. Суки. Твари. Ненавижу! Ненави…

Что-то ударяется о крышку гроба. Слышу звон.

Замираю. Ловлю каждое движение, каждый звук снаружи. Неужели…

Меня откапывают! Олег, сучий сын! Вернулся, не бросил! Слово сдержал, если ещё и путёвка, и тёплые края, и новая жизнь, тогда всё шоколадно…

Кто-то прыгает сверху. Доски угрожающе хрустят под большим весом, но выдерживают. Чувствую, как сердце разгоняет хрупкую тишину, словно часы, отсчитывающие время до неминуемого события.

— Чё, сжигаем?!

Последнее слово вонзается в мозг острой иглой. Я начинаю колотить в крышку, кричу и плачу, молю пощадить, выпустить, не сжигать. В ответ тишина.

Раздаётся стук, гроб слегка покачивается. Не покидает ощущение, что снаружи ползает огромная гадюка, ищет щель, чтобы пробраться внутрь. Я стону от бессилия, клаустрофобия отвоёвывает каждую клеточку моего тела, управляет им, как марионеткой. Я стучу в надежде, что меня услышат, сжалятся, выпустят. Пытаюсь, будто в фильме, проломить дерево, но куда там, сил не хватает, пальцы сводит судорогой.

Уже не могу разобрать, голоса звучат снаружи или просто птичий клёкот. Кажется, гроб поднимают, достают из могилы. Кто-то постоянно в него стучит, будто хочет выяснить, умерла ли зверюшка внутри или просто устала.

— Мертвецу здесь не место.

Это не Олег, точно не он. Но голос я уже слышал, только вот где…

Батюшка. Он-то за ким хером припёр на кладбище?

— Мертвецы не любят, когда о них плохо, — незнакомый сиплый голос как будто над самым ухом звучит, — иначе во снах тебя будут преследовать. Надо бы кол, для верности, так сказать.

Желание жить побеждает страх, и я снова яростно бьюсь о крышку гроба, пока пальцы не покрываются кровью. И снова равнодушное ничего в ответ. Меня куда-то несут, слышно перешёптывания, крики не то птиц, не то умирающих людей. Далеко-далеко что-то гудит, поезд, не иначе.

Гроб кидают на что-то твёрдое, да так сильно, что я прикусываю язык. Хлопают двери, снова отрезая меня от всего мира. Хрипит двигатель, начинается тряска и «пять дэ» аттракцион. Ящик подскакивает и двигается из стороны в сторону, да так быстро, что у меня голова кружится, тошнота подкатывает к горлу…

Вспоминаю про телефон, тычу в кнопки. Нет сети. Быть такого не может. На кладбище всегда ловило. Перезагружаю кирпичную «Нокиа», судорожно вспоминаю номер бывшей жены и остальных знакомых. Память подло не желает делиться цифрами и номерами. Загрузочный экран растворяется и… пароль… Пароль!

— Олег, сдохни, сука, в мучениях, — стону я.

Гроб, тем временем, перестаёт скакать и ездить. Похоже, выехали на шоссе, только там хорошая дорога. Но от этого не легче. Пытаюсь угадать пароль, не получается. Пытаюсь позвонить в экстренные службы, но после каждого нажатия кнопки «вызов» телефон упрямо перезагружается. И снова всё повторяется. Ну и подлость…

Олега явно не было среди тех, кто меня откапывал. Иначе к чему весь спектакль? Не помню, чтобы батюшка был среди действующих лиц. Это же театр одного мертвеца, всего-навсего одного. И я – главное действующее, которое стремительно несётся к беспощадной развязке. Господи, никогда не взывал, никогда не верил и даже сейчас… но если слышишь… Господи, пусть это будет комедия! Поучающая, проучающая, избивающая! Но умоляю, только бы не трагедия, со смертью и вечными муками…

Запоздало понимаю, что мы остановились. Прислушиваюсь, как забитый, запуганный зверь. Не возвращаются ли мучители?

Возвращаются.

— Я пару пуль пущу. Слышите? Грю вам, это только беды нам принесёт.

— Я сам в тебя пару пуль пущу, — голос спокойный, низкий, властный, даже меня успокаивает. — Ты своё дело сделал? Да? Хуль молчишь?

— Сделал, — с трудом разбираю ответное бурчание.

— Не истери тогда. Как целка на выпускном. Доставайте его. Ща узнаем, о чём говорят мертвецы.

Действие шестое

Начали вскрывать гроб. В эти томительные бесконечные мгновения у меня в голове метались две мысли, между которыми я не мог выбрать: продолжать притворяться мёртвым или сразу же вскочить и заорать, что я живой.

Но как только крышка гроба откинулась, я вскочил и начал вопить какие-то несвязанные фразы. От этого несколько человек, окружавших гроб, с испуганным криком отпрыгнули назад.

Когда у меня закончился воздух, я глубоко вдохнул, почувствовал запах гнили, закашлялся, попытался снова закричать, но смог только что-то коротко прохрипеть. Повисла тишина.

Я осмотрелся. Меня принесли в ту самую церковь, где недавно отпевали. Только теперь, ночью, она погрузилась в жуткий полумрак. Расставленные вокруг свечи горели тусклым красноватым пламенем и чудилось, что из каждого заполненного густой чернотой угла смотрит кто-то большой и ужасный.

Столпившихся вокруг меня людей я не мог рассмотреть из-за скудного освещения. Но вдруг ко мне, поигрывая окровавленным ножом, вышел один из них. Его бритая голова и широкая морда завершали образ, от которого у меня душа по онемевшим ногам умчалась в пятки. Он ещё не успел ничего сказать, но интуиция безошибочно подсказала его имя — Сафрон.

— Ну чё, падла, воскрес? Щас будем разговаривать.

Повинуясь глупому порыву, я отвёл взгляд, будто не понимая, что Сафрон обращается ко мне. В поле зрения попали едва освещенные иконы, с которых на меня смотрели тёмные… рогатые, с красными глазами… Я почувствовал, как приподнялись волосы на затылке.

— На меня смотри, гнида!

— Подожди, Сафрон.

От раздавшегося из-за спины голоса батюшки я подпрыгнул, сидя в гробу.

— Что-то не так. Я ритуал не провёл ещё до конца, а он уже встал.

Послышались шаги, и я увидел перед собой лицо, изображённое на куче афиш, расклеенных по городу. В одну из них я совсем недавно едва не врезался, и теперь человек с неё смотрел на меня так же близко, как и тогда. Передо мной стоял маг и чародей Драган Гропач.

— Да в рот я ёб твои ритуалы. Отойди!

Сафрон бесцеремонно отпихнул Гропача и склонился так, что своим лицом оказался впритык к моему. Запах гнили сменился перегаром.

— Ну чо, гад, не убежал. Глянь, вся братва пришла на тебя посмотреть, никто отпускать не хотел. И ведь твоим же любимым оружием тебя взяли, колдуном, — Сафрон кивнул туда, куда только что оттолкнул Гропача.

Мне показалось, что от страха моё тело превратилось в камень. Двигать я не мог даже глазами.

— Дружка-то твоего тоже нашли. Только молчит, падла.

Сафрон щёлкнул пальцами, и из массы столпившихся вокруг отделились несколько человек. Когда они подошли ближе, я увидел, что ко мне ведут окровавленного еле живого Олега. Он с трудом поднял голову и, глядя на меня, слабо просипел: «Молчи», — и громко закашлял, брызгая кровью изо рта.

— Замочите его, он бесполезен, — не оборачиваясь, небрежно бросил Сафрон.

Раздался выстрел. У меня пронзительно запищало в ушах. Сафрон недовольно глянул на стрелявшего, но тут же вернулся ко мне.

— Ну что там у меня, один вопрос? Ну, понеслась, — Сафрон достал из кармана куртки обрывок бумаги и с выражением громко зачитал: — Восставши из мёртвых не смей солгать живому! Ответь и вернись с миром обратно, на тот свет! Где деньги, падла?! — последнее предложение Сафрон выкрикнул уже мне в лицо, оторвавшись от бумажки.

Молчание. Тяжелая тишина и только не унимающийся писк в ушах.

Сафрон вопросительно глянул на Гропача. И тут ко мне наконец вернулись дар речи и способность связанно говорить.

— Это всё ошибка! Я не тот, кто вам нужен! Меня просто попросили сыграть покойника! Вот он попросил! — я трясущейся рукой указал на лежащего на полу Олега, под которым растекалась чёрная, в царившем полумраке, лужа.

От растерянности лицо Сафрона потеряло всю свирепость. Теперь передо мной было совершенно не изящное свиноподобное рыло с маленькими поросячьими глазами.

— Я же говорил, что-то не так, — раздался сзади голос Гропача.

— Так ты не… — Сафрон начал нервно елозить рукой под курткой.

— Нет. Я не тот, кого вы ищете, — как можно спокойнее произнёс я.

— Так ты не… — Снова тихо проговорил Сафрон, а в следующий миг он выудил из-под куртки пистолет и наставил его на меня. — Так ты не!..

Время замедлилось. Пока палец Сафрона давил на курок, я вспомнил всю свою жизнь. Детство, школа, театральный, первые спектакли, Маша, свадьба, Димка, увольнение, корпоративы и свадьбы, бедность, развод… Всё, что произошло до встречи с Олегом, уместилось в одно невыносимо долгое мгновение. Затем я услышал щелчок, увидел пламя, вырвавшееся из дула пистолета, пулю.

Всё вокруг быстро погасло, только в самую последнюю секунду я услышал, как Гропач выкрикнул слово на неизвестном мне языке и шипящий звук, будто вокруг меня зажглись сотни газовых конфорок.

Действие седьмое

Темнота, как тёплая постель. Приятная, мягкая, расслабляющая. Вокруг колючий холод, густой мрак. Но сквозь него никто не пройдёт, не доберётся до меня. Здесь безопасно всё, кроме моих мыслей. В голове настойчиво звучит то последнее слово Гропача. Громче, громче, ещё громче!

Темнота покрывается трещинами, холод не даёт дышать, проникает под кожу. Густой мрак превращается в тонкую скорлупу, кто-то бьёт по ней, сильнее и сильнее. Скорлупа рассыпается и…

Я прихожу в себя в церкви. Свечи погасли, странные иконы опустели. Словно твари, изображённые на них, куда-то сбежали. Оглядываюсь в темноте и различаю тела на полу. Пытаюсь сосчитать, но каждый раз сбиваюсь на семи. Между тел бродит фигура, похожая на ожившее пугало. Колдун что ли? Опускает ладонь, что-то бормочет и переходит к следующему.

— Это вы их убили.

Вопрос звучит, как обвинение. Колдун оборачивается ко мне.

— Они сами себя убили.

— Вы приказали.

Голос упрямо отказывается добавлять вопросительную интонацию.

— Я разрешил. Они давно этого хотели. Но держали своих демонов внутри. В клетках. Я подобрал правильный ключ, выпустил демонов. Их нельзя долго держать внутри.

— Вы меня воскресили.

— Для мёртвого ты на удивление сообразителен.

— Зачем…

— Ты – единственная ниточка, ведущая к нему. Оборвёшь – всё потеряешь. Я не хочу терять.

Лицо колдуна приобрело звериные черты. Волк. Голодный и старый, но пока ещё способный.

— Я не знаю, где он. Я не знаю, кто он. Ничего не знаю. Мертвеца изображал, теперь им стал.

— Стал, — кивнул колдун, — от мёртвого тебя будет больше пользы, чем от живого.

В памяти всплыл какой-то забытый образ.

— Что чувствуешь? — поинтересовался колдун, помогая встать мне из гроба.

— Холодно. Так и должно быть.

Гропач кивнул. Зачем-то поправил мой костюм.

— В животе крутит. Сначала немного, теперь сильнее.

— Это смерть, — сухо ответил колдун. — От неё не убежишь. Если внутри засела, не отпустит. Пожрёт. Времени немного…

— Вопрос не могу задать, — пожаловался я.

— Мёртвые не могут их задавать, — Гропач помог мне вылезти из гроба, взял под руку, как пьяного друга, и повёл к дверям. — Скажи, тебя куда-то тянет? В место или к человеку, с которым при жизни дела… не завершил.

Колдун вывел меня в ночь, где накрапывал всё тот же мелкий дождик, светились редкие окна в квартирах, спешил куда-то далёкий поезд.

Я прислушался к спящему городу, вгляделся в чёрное небо, нависшее над головой огромным безобразным брюхом.

— Тянет, — признался я колдуну. — Ждут меня. Пойду, наверное…

Колдун схватил мою руку.

— Погоди. На машине быстрее. Водить умеешь?

Я кивнул. Страха не чувствовал. И боли тоже. Только щемящую тоску, от которой хотелось бежать куда-то в город, затеряться между серых панелек, зарыться в землю, закрыть глаза и никогда больше не вставать…

Но сначала они.

Рядом с церковью ждала старенькая «Тойота». Я сел на водительское, долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Гропач помог. Включил магнитолу, сказал, что так можно заглушить зов смерти. На время.

Через минуту мы неслись по улицам, а темнота нехотя отползала, потревоженная яркими фарами. В каждом дворе, за каждым деревом мне чудились мертвецы, такие же безвольные, беспомощные. Сидели на лавках, стояли у обочины, на балконах, на крышах. Как зрители в театре. Главным действующим лицом был я, оживший мертвец. И они, затаив дыхание, ждали, чем же закончится мой спектакль.

— Интересно, — пробормотал колдун, когда я свернул в проулок, не доехав до дома Машки с Димкой. — Жутко интересно.

Меня тянуло не в дом, где я с Машкой прожил три года. Тянуло меня в кафе, где я познакомился с Олегом, где пахло чем-то подгоревшим, а из колонок звучала печальная музыка. Зверь, имя которому смерть, ёрзал в животе, не давал покоя. Чувствовал мою скорую кончину. Она меня… совсем не пугала.

— Думаешь, здесь? — поинтересовался колдун, глядя в тёмные окна.

Я подёргал переднюю дверь, обошёл кафе с торца, скользнул взглядом по окнам. Потребовалась минута, чтобы забраться в открытую форточку и открыть Гропачу.

Внутри по-прежнему пахло гарью, только музыка не играла. В дальнем конце зала я увидел приоткрытую дверь, а под ней тусклый свет.

— Иди, — велел колдун.

Я обошёл столики, замер у двери. Прислушался. Какое-то сопение. Потянул дверь на себя. Заглянул в бытовку.

Выстрел сбил меня с ног, оглушил, ослепил. Но не убил. Мёртвого не убьёшь. Зверь в животе даже затих, притаился.

— Этого нахера привёл сюда? — услышал я пропитый голос, вспомнил, как он же пару лет назад орал во всю глотку «Рюмки водки» и что-то про купола, а после щедро осыпал меня деньгами за «охеренно» проведённый юбилей. — Что с Олегом?

Я остался лежать на спине, снова изображая мертвеца. Приоткрыл один глаз, увидел того самого хмыря, который ухаживал за Машей. Теперь он прикрывался ей, как живым щитом. В углу лежал связанный Димка.

— Олег давно там, куда не ходят поезда. И тебе пора, дружок. Все ваши привет передавали, ждут тебя, скучают. Но сначала…

Гропач прятался за колонной, хмырь с пистолетом выжидал удачного момента, Маша не отрывала от меня взгляда. Я ей незаметно подмигнул, она, похоже, лишилась чувств.

— Сука бревно, — выругался хмырь, отпустил её, шагнул вперёд, — Гропач, а, Гропач, ты же знаешь, что я не выдам тайника. Хоть убей.

Он шагнул ещё, споткнулся об меня.

— Почему ты в городе остался? — пробасил колдун из-за колонны. — Не есть умно.

— Не есть, — согласился хмырь. — Олега ждал. С новыми документами и билетами в новую жизнь. А ты не Олег.

— Не Олег, — эхом отозвался колдун. — Можешь его не ждать.

— Нахер иди, — зарычал хмырь, — живым не дамся…

— А живым ты и не нужен…

Одним ударом я сбил хмыря с ног, выбил пистолет. И, не дожидаясь помощи, свернул ему шею.

— Не похож, — я вгляделся в мёртвые глаза.

— А, по-моему, похож, — рядом присел колдун. — Особенно если испытываешь ненависть. Она слепит.

Гропач чем-то уколол мёртвого хмыря. Закрыл ему глаза, принялся бормотать ему на ухо что-то непонятное. Я вспомнил темноту, тёплую и приятную. Проснулся зверь в животе, заворочался неспокойно.

Димка так и сидел связанный. Маша продолжала лежать без сознания. Я поднял её на руки, отнёс на диван.

— Ты же умер, — прошептала она, придя в себя.

— Попить встал, — ответил я, — и обратно лягу. Сейчас не дёргайся. Скоро всё закончится.

Колдун тряс мертвеца, Димка ёрзал в бытовке, Маша хлопала глазами. Я огляделся. В темноте казалось, что вокруг скопились призрачные тени. Все, кто умер за последние сутки.

— Воскресни! — взревел колдун.

Тени отпрянули. Хмырь открыл глаза, осмотрелся. Маша дёрнулась на диване, я жестом приказал ей замереть. Сам шагнул в сторону барной стойки.

— Холодно, — пожаловался мертвец. — Меня убили…

— Не это главное, — ответил Гропач. — Скажи, тебя куда-то тянет?

— Тянет, — кивнул хмырь.

— Куда?

— В лес. Там рядом поезд ходит. И тупик. В тупике три вагона. В самом дальнем…

Колдун отвлёкся, принялся ощупывать мертвеца. Звякнули ключи и…

В этот момент я опустил на голову Гропача музыкальный центр. На секунду почудилось, что снова заиграла похоронная музыка. Потом всё стихло.

— В самом дальнем деньги, — я посмотрел на мёртвого хмыря, который хлопал остеклевшими глазами.

— Там не только деньги, — отозвался он, — много чего, колдуну нельзя давать…

Тот застонал, зашевелился. Я осмотрелся, увидел, наконец, пистолет, о котором остальные забыли. Жадность и злость затуманивают всё на свете, вот правда. Сейчас я не испытывал ни того, ни другого.

— Как там в темноте, — поинтересовался я, подбирая пистолет, — тепло, приятно…

— Приятно-о, — протянул хмырь, — а тут холодно и в животе…

Колдун зашевелился.

— Слушай, — повернулся я к бывшей жене, — запомнила про тупик и вагон. Блин… Запомнила, да. Дуйте туда с Димкой, берите, сколько надо. Деньги только берите, остальное не трогайте…

Я глянул на мёртвого хмыря, тот свернулся калачиком.

— Потом из города дуйте, как можно быстрее. На улице старая «Тойота», как у тебя была, только на автомате. Садись в неё и езжай…

— Слышь, сука… — прогудел за спиной колдун.

Я обернулся. И выстрелил, не раздумывая. Зверь в животе радостно запрыгал, словно почувствовав свободу. Колдун рухнул на пол, затих. Следом перестал скулить мёртвый хмырь.

Я хотел оглянуться, чтобы кивнуть Димке на прощание. Но его не было. Только за столом привиделась фигура. Олег. Рядом кто-то ещё. Наверное, я. Ещё живой, не смирившийся с ролью мертвеца. Рядом привиделся гроб, вокруг него толпа, ближе всех колдун. Может, он что-то шептал мне на ухо. Может, темнота сгустилась настолько, что я различить не смог. И вот весь остаток жизни, с момента встречи с Олегом, и после неё промчался, вернулся в эту точку. И провалился во тьму.

Она была тёплой. И приятной. Я не видел, но чувствовал, как рядом бродит смерть. Теперь уже настоящая. Невидимая, но сильная. Я не боялся её. Совсем.

Ловушки

Вано всё никак не мог найти ловушку для призраков.

— Говорю тебе, кто-то перепрятал её! Вчера вечером в лопухах оставлял, сразу за гнилым кладбищем! Во-от. А теперь её тут нет! Видишь, Крид?

Если честно, Кирилл Данчук по прозвищу Крид не помнил, где друг вчера оставлял злополучную ловушку. Помнится, они битый час бродили вокруг заброшенного кладбища, которое местные отчего-то прозвали гнилым. Вано всё не мог найти подходящее место для своего прибора. Чтобы и местные не заметили, и призраки слетались на ловушку, как рыбы на приманку.

Вано рассказывал, что купил ловушку пару недель назад на рынке у какого-то лохматого цыгана. Тот долго и в красках расписывал чудеса, которые творит прибор. Дескать, приманивает всяких разных духов, у которых можно выведать много тайн, интересных и полезных. За ловушку цыган просил три сотки, Вано сторговался до двух и был ужасно горд своей деловой жилкой, хвастаясь каждый день.

Сама ловушка походила на обычный старый магнитофон с расплавленными кнопками. Вставляешь в маленький разъём специальную кассету, жмёшь на «плэй», а она шумы да помехи издает, на которые якобы призраки слетаются и в какую-то невидимую ловушку попадают. По словам Вано, пойманные духи могут разные сигналы подавать, издавая всякие непонятные звуки. У него даже целая азбука имелась, чтобы эти звуки различать. Только вот призраков почти не попадалось.

За две недели Крид с Вано исползали все окрестности, все заброшенные постройки, глубокие овраги и заросшие крапивой покосы. Только раз или два в ловушку угодили «подозрительные сущности», как называл их Вано. Но ничего полезного от этих сущностей друзья не узнали.

Крид, который приезжал в деревню Воронцово каждое лето к бабушке, жутко злился, когда Вано вместо речки или вылазки за клубникой тащил его на заброшенную ферму или в сгоревшие конюшни, где они торчали полдня, кормя оводов и комаров. И ради чего? Очередного «не повезло, Крид».

Вот и сегодня, в деревне царил шикарный летний день, на небе ни облачка, солнце висело над головой, прогревая воду и поднимая настроение, в кустах стрекотали кузнечики, карман оттягивала бабушкина мелочь, которую Крид выпросил на мороженное, для себя и непутёвого друга. За огородами и оврагами, ждала своего звёздного часа новая тарзанка, новые рекорды по нырянию и прыжкам в воду. А он с Вано полчаса ползал вокруг заброшенного кладбища в поисках дурацкого прибора. И ноги в росе вымочил и одежду замарал. Влетит опять от бабушки…

На старом гнилом кладбище, по рассказам стариков, раньше хоронили всяких убийц, насильников и ещё кого похуже. Чтобы и после смерти гнили в сырой болотистой почве. После распада Союза кладбище забросили, дороги и тропинки к нему заросли. Сейчас только редкие грибники сюда захаживали. И редкие дураки, как Вано с Кридом. От одного взгляда на упавшую оградку в животе что-то неприятно ворочалось и тошнило…

— Вот чё бухтишь? — рассуждал всю дорогу до кладбища Вано. — Призраки — они на то и призраки, что после смерти прибиваются к всяким нехорошим местам, где зарыты разные клады и сокровища. Стерегут их. Во-от.

— Откуда знаешь, из книжек своих? — фыркнул Крид.

Вано насупился. Все в деревне над ним подтрунивали из-за его любви к призракам. Но он и вправду был помешан на них. Фильмы и книги читал только те, где есть призраки, остальные его мало интересовали. Если в компании рассказывали страшные истории, то Вано непременно придумывал что-то про злых неупокоенных духов.

Крида ничуть не смутило, что неаккуратная фраза могла обидеть друга. Даже наоборот уже подумал, что сейчас подвернётся отличный повод улизнуть с дурацкой охоты за приведениями. Но Вано будто почувствовал это и, резко успокоившись, многозначительно продолжил:

— Все знают, кто хоть раз призрака видел. У прабабки моей один такой в старой избе месяц стонал за печкой. Будто резали его. Во-от. Уже и батюшку позвали из соседнего села, и освятили. И иконы поставили. Не помогло…

Вано осёкся, присел на корточки.

— Ну и чего там за печкой? — не выдержал Крид, пихнув друга.

— Чё-чё, — проворчал Вано, — показалось, что следы в траве. Нечеловечьи. На копыта похожи… Ну, короче, призрак тот совсем страх потерял, начал по ночам посуду бить и людей в избе душить! Ну, так прабабка моя не выдержала, позвала мужиков, они печку разобрали. А под ней клад! Слыхал? Монеты золотые! Каждая знаешь по сколь рублёв?

— По сколь? — передразнил Крид.

— Каждая по косарю! В те времена состояние! И таких монет под печкой штук двести было! Прабабка моя их выменяла на деньги, а после трактор купили в колхоз. Во-от. А призрак, как клад нашли, сразу успокоился. И Тырчик говорит, что кладов таких в нашей округе сотня, даже больше!

— Врёт, — заключил Крид, который недолюбливал Тырчика, троюродного брата Вано, за болтливость и постоянное хвастовство.

— Ни хре-на, — парировал Вано, высматривая свою ловушку. — Тут перед войной раскулачивание было. Ну, это когда богатых крестьян разоряли…

— Знаю я, что такое раскулачивание, — огрызнулся Крид.

В пятом классе они этого ещё не проходили, но он смотрел старый фильм, где «злые офицеры» ходили по деревням и отбирали у крестьян все нажитые богатства.

— Ну, во-от. Крестьяне свои сокровища попрятали, кто в лесу, кто за лесом, на болотах. А потом сгинули в лагерях. Или от расстрелов. А сокровища остались. Прикинь, как с них можно зажить…

Вано ударился в фантазии, что именно он купит на найденные монеты и золотые слитки, как будет щеголять перед всей своей школой в модных кроссах и спортивном костюме, как они с Тырчиком купят новую иномарку и будут катать девчонок в соседнее село на дискотеки. Крид его почти не слушал. Чудилось вот уже несколько минут, что на гнилом кладбище за ними кто-то следит. Как будто дерево или куст оживали и незаметно подбирались ближе, цепляясь ветками за гнилые кресты. Обернёшься, а деревья замирают, растворяется наваждение…

— Гля! — воскликнул Вано. — Вон же лежит…

И бросился к заветному прибору.

Крид, оглядываясь на деревья, поспешил за другом. Мелькнула мысль, что даже противные вороны здесь не распугивают тишину своим граем. Только ветер изредка свистит над головой, будто подзывая кого-то.

Вано опустился на колени перед ловушкой, потряс её, словно проверяя, есть ли внутри призраки.

— Ну, чего? — не выдержал Крид.

Друг не ответил, принялся нажимать на кнопки, вслушиваясь в трески и посвистывания на кассете. Не покидало чувство, что где-то там, в другой реальности, бродят голодные скелеты, хрустят костями, ищут выход, чтобы выбраться в летний день и наброситься на друзей.

Раз или два хрустнуло так сильно, что Крид подскочил. Оглянулся на кладбище, мельком увидел, как что-то высокое и тонкое спряталось за деревом. Может, просто в глазах зарябило. Может, и нет…

— Слышь? — прошептал Вано, белый, как мел.

— Поймал кого-то?

— Поймал, — кивнул друг, прижимая прибор к груди, как маленького ребёнка. — Я не совсем понял, но оно… оно зовёт куда-то.

— Куда? — Крид почувствовал, как сердце стучит быстрее и сильнее.

— В лес, за болота, я не всё разобрал. Грит, там сокровищ дохрена. И это… там к-кто-то в… вот чёрт!

Вано, точно ужаленный, сорвался с места. И побежал прочь.

***

Солнце ослепительным колобком прокатилось по небу, и от бабушки ушло, и от дедушки ушло, а сейчас готовилось нырнуть в мохнатые сосны на другом берегу реки. Духота отступала, противные мошки летали целыми стаями и ничего от них не помогало.

Крид весь день злился на Вано. Мало того, что он, единственный его сверстник в Воронцово, две недели носился со своим прибором, забыв обо всём на свете, так ещё и Крида заставлял помогать с ловлей призраков. А что случилось, когда Вано, наконец, поймал злополучного духа? Правильно, ни слова не сказав, Вано сбежал домой и заперся в своей комнате. И на все попытки друга достучаться до него попросту не реагировал.

— Профессорничает, — заявила немолодая мама Вано, полноватая женщина с опухшими ногами.

— Идиотничает, — огрызнулся Крид и поплёлся домой.

На самом же деле, Вано просто жадничал, как и всегда. Скорее всего, побоялся, что придётся делить наживу с Кридом, если пойманный призрак действительно расскажет что-то интересное. Делиться Вано вообще не умел.

Одному на реке было скучно. С тарзанки не попрыгать, заплыв наперегонки не устроить. Дома вечно охающая бабушка заставила Крида присматривать за маленькой сестрой. Шестилетняя Ника будто бы нарочно лезла ко всему, что могло её убить или покалечить. Только сегодня она получила копытом по ноге от соседской свиньи, умудрились до крови исколоться крыжовником, была исклёвана петухом, изжалена крапивой.

Больше того, Ника, с рождения страдающая какой-то редкой болезнью сердца, умудрилась скормить упаковку своих дорогущих таблеток соседским козам, за что пережила тройную порцию бабушкиного негодования, от горючих слёз до обещаний выхлестать внучку крапивой. Пришлось Криду увести сестру на улицу, а то бабушка сама начала за сердце хвататься.

Ника, не понимавшая всей серьёзности своего проступка, дулась и обещала сбежать из дома. Хорошо, что бабушка не слышала. Тогда бы точно инфаркт схлопотала. Крид, как мог, успокоил сначала сестру, потом бабушку, но перед этим выслушал душещипательную историю о том, что «никто не любит старуху, если помрёт, никто и не вспомнит, а ведь Ника тоже больная, вот не дай бог чего с ней случится, кто будет отвечать…»

Идти с сестрой на речку бабушка строго-настрого запретила, только до магазина за мороженным. Но и там Ника умудрились напакостить, разбив витрину, за что Крид выслушал гневную тираду уже от продавщицы. Само подтаявшее мороженое Ника есть не стала, отдала бродячим собакам. Те его понюхали и даже не лизнули.

— Кирилл-килька! Килька-подстилька! — от скуки дразнила сестра старшего брата всю дорогу. — Килька жыних с Вано! Вано и Килька тили-тили-теста! Везде вместе ходят, когда никто не видит, целуются!

Стоило Криду обернуться, как сестра с хохотом пряталась за деревьями. Старший брат выбрал единственную правильную стратегию, просто не обращал внимание. Нике надоело дразниться, к тому же у неё появилась одышка, да ещё голова закружилась, потому она больше не бесилась, а попросила набрать ванну воды в огороде, чтобы купаться.

Пока сестра плескалась в жестяном корыте, Крид сидел на лавочке, поедал горох. А когда от гороха начало тошнить — задремал. За огородами то и дело со страшным рёвом проносилась знакомая «копейка». Троюродный брат Вано, тот самый Тырчик, чинил машину вот уже две недели. Полдня копался под капотом, выдавая время от времени порцию отборного мата. Потом заводил «копейку», давал кругаля вокруг огородов, возвращался к себе во двор. И со словами «Стучит, сцука» снова забирался под капот.

Крид уже от скуки думал прогуляться до Тырчика, в очередной раз выслушать байку, как тот на своей «серебристой стреле» трое суток угонял по лесам от сотни ментовских уазиков. Всё интереснее, чем с сестрой возиться. Ведь каждый следующий раз в рассказе Тырчика появлялись новые подробности. То на заднем сиденье «копейки» грудастые красотки обнаруживались, то к сотне ментовских уазиков присоединялся десяток джипов с вооружёнными братками. А от сестры, кроме «Киря дуряк» ничего интересного не услышишь.

Крид подождал, пока онемевшее после дрёмы тело перестанут колоть тысячи иголочек, и перед глазами прекратят водить хороводы разноцветные пятна. Одно из них походило на веснушчатую рожу Вано, такую же глупую и всегда хмурую.

— Э, красавица спящая, — прогудело пятно, похожее на рожу Вано, — тя поцеловать или сам проснёшься?

Вано тряхнул Крида за плечо. В глазах перестало рябить, пятна исчезли. Осталась только рожа Вано.

— А, доктор Ванкештейн, — нарочито грубо ответил Крид, — ну как, поженился уже со своим призраком?

Вано шутку не оценил. Сейчас он и сам походил на призрака, бледного и несчастного, только восставшего из могилы.

— Дело есть, — сказал Вано, прижимая к груди свой прибор, — на миллион рублей. Может, даже на миллиард.

Сонливость Крида как рукой сняло. Обида тоже исчезла.

— Чё те там твой призрак наговорил?

— Место указал, — Вано глянул на мелкую Нику, та его появления даже не заметила, — в лесу указал. Далеко, мля. Одни, да ещё пешком, не доберёмся.

— И чего предлагаешь?

За огородами, распугивая деревенскую идиллию, прорычала уже знакомая «копейка».

— К брательнику моему погнали, — Вано кивнул в сторону огородов, — помощи просить.

Крид заскочил домой, сказать бабушке, что сбегает вместе с Вано к Тырчику. Выслушал очередную нотацию, какой плохой Вано, какой невоспитанный Тырчик. Незаметно Крид стащил с кухни пару пряников с повидлом и выскользнул на улицу. Махнул другу, айда, мол, и они вместе дунули за огороды.

***

— И чо? — в очередной раз проворчал Тырчик, не отрываясь от содержимого капота.

— Да говорю ж, карту нашли мы, а там сокровища отмечены, во-от, — Вано от нетерпенья не мог стоять на месте, ходил туда-сюда вдоль машины.

Тырчик громко захлопнул капот, и присел на него, деловито скрестив руки на груди.

— Да понял я. Мне-то чо с того? На кой я поеду с вами? Сегодня, вон, дискотека, девки с соседних сёл приедут. Там к одной подруга с города приехала, вот такая, — Тырчик выставил ладони перед грудью, показав главное достоинство понравившейся девушки. — Я хочу их потом на машине домой довезти. А они меня, наверн, к себе позовут. К Светке поедем, у ней родоки сёдня в ночь. А там уж мы… — Тырчик мечтательно улыбался, глядя куда-то вдаль.

— Чё вы там? — Вано остановился и, кажется, позабыл о сокровищах.

— Малой ты ещё, чтоб тако тебе рассказывать, — высокомерно сказал Тырчик.

Крид всё это время стоял чуть в стороне. Он хорошо понял про какое «тако» говорит Тырчик. Вспомнилось, как одноклассник позвал его к себе посмотреть кассету, которую нашёл в комнате родителей. «На ней тётки голые нарисованы вот с такими», — показал тогда одноклассник точно также, как Тырчик. Они включили заветную кассету и увидели то, от чего Крид испытал бурю эмоций и сначала очень испугался. Но потом часто вспоминал отдельные моменты и испытывал непреодолимое желание посмотреть кассету ещё раз.

Сейчас Криду опять вспомнился момент с кассеты, только вместо усатого мужика с огромной штукой, ныряющей и всплывающей над густыми волосами между ног у грудастой тётки, представился Тырчик с его любимым «Стучит, сцука». Крида аж передёрнуло.

— Говоришь, половина моя? Ладно, так и быть, — пока Крид купался в воспоминаниях и мерзких фантазиях, Вано успел уломать Тырчика. — Всё равно на этом драндулете девок стыдно везти. А если вы не соврали и там правда сокровища, то я, глядишь, и новую куплю. Тогда мне кто-нить из девок точно даст.

— Чего даст? — тупо спросил Вано.

— Малой ты ещё… — повторил Тырчик, продолжая мечтательно улыбаться.

Они договорились встретиться ночью, и, после насмешливого «сто пудов одни ночью ехать зассыте» от Тырчика, разошлись по домам.

Крид хотел набраться сил перед ночной вылазкой и улёгся спать раньше, чем его начала отправлять в постель бабушка, вечно норовившая уложить всех до девяти вечера. Но уснуть не получалось. За окнами багровел закат, потом через них в комнату залилась серость сумерек, в которой медленно утопала мебель и остальные предметы в комнате. Крид никак не мог найти удобное положение и елозил в кровати так, что скомкалась простынь. Он несколько раз перевернул подушку холодной стороной вверх и даже попробовал уснуть сидя, как с ним часто случалось по утрам, когда надо было вставать в школу. Не получалось.

Уже и бабушка перестала греметь на кухне кастрюлями, тихо помолилась перед красным уголком, поворчала на Нику, которая ухитрилась сбить одеяло. Не прошло и пяти минут, как бабушка захрапела. Даже Ника, обычно неугомонная, сегодня спала крепко. Только изредка доносились её сонные бормотания «не пускает, не даёт» и «уйду от вас, убегу». Не убежит, подумал про себя Крид. Он её точно никуда не пустит. Пусть она хоть каждый день дразнится и вредничает, пусть хоть все свои таблетки скормит животным. Не отпустит. Потому что обещал маме. Много раз.

На улице совсем стемнело. Стихли последние голоса и после нескольких минут давящей на уши тишины завыли собаки. Криду живо представилось, что проснулись на старом кладбище призраки убийц и насильников, и теперь все вместе кружат над деревней. Вот собаки и бесятся, чувствуют их и отпугивают лаем…

В окне промелькнуло что-то белое. Холодея от ужаса, Крид с головой спрятался под одеяло. Воображение подсказало, что это призрак, попавший в ловушку Вано, выбрался и теперь убьёт их обоих, чтобы они не трогали его сокровища. В голову даже закралась мысль никуда не идти, остаться дома, а Вано соврать, что проспал или бабушка не отпустила…

Из соседней комнаты послышалось беспокойное шевеление, а потом донеслось тихое хныканье сестры. Страшные фантазии о мстительном призраке резко улетучились.

Крид вылез из-под одеяла. Как же сейчас не хватало мамы. Вспомнилось её усталое лицо, тёмные круги под глазами и ответ на наивный вопрос совсем маленького Крида: «Нет, ты что, она не умрёт! Она просто слабенькая. Врач сказал, что ей надо хорошо есть, больше быть на свежем воздухе, в деревне… и придётся долго пить разные лекарства. Очень дорогие». Последние слова мама говорила тихо и будто себе, а не Криду. Но именно они запали ему в душу больше всего. Иногда мама добавляла полное грусти «операцию бы, но куда там, не потянем… вот вырастешь, Кирюш, выучишься на врача и вылечишь Нику…»

Крида точно током ударило, когда в памяти всплыли эти мамины «вот вырастешь…». Нет, он сейчас спасёт. Найдёт эти золотые монеты или что там в лесу запрятано, отдаст свою долю родителям, чтобы потратили на операцию у лучших врачей. И не придётся Нике страдать от одышки и постоянно глотать горькие таблетки, которые она терпеть не может.

Старый дом скрипнул, словно соглашаясь с мыслями Крида. Это придало уверенности. И смелости тоже. Когда сестра, наконец, успокоилась и снова уснула, Крид тоже задремал. Но когда в углу два раза пикнули старые электронные часы, резко вскочил и начал одеваться.

***

Вылезти из дома оказалось проще простого. Бабушка и Ника спали крепко и не проснулись даже от громкого скрипа половиц.

Вано и Тырчик ждали у машины. Последний снова копался под капотом, а Вано рылся в рюкзаке. Вещей он собрал, будто собирался на войну… с нечистью. Крид увидел связку чеснока, которую Вано повесил на груди, как солдаты в боевиках вешают гранаты. В рюкзаке были бутылки с водой, а сзади, под ремень, Вано засунул старый водный пистолет.

— А пистик-то зачем? — спросил Крид, разглядывая друга.

— Я его святой водой заправил, — тоном всё того же солдата из боевиков ответил Вано. — А ещё уксусом один заправил, грят, нечисть его не любит.

— Э, мелкие, поехали! — скомандовал Тырчик, садясь в машину.

Заводясь, «копейка» взревела в ночной тишине так, что Крид представил, как сейчас из соседних домов повыскакивают люди и разгонят их по домам. А дома он получит нагоняй от бабушки.

Но никто не проснулся, даже ни одного огонька не зажглось в окнах. Через пару минут «копейка» покинула Воронцово.

— Э, навигатор, — проворчал Тырчик, — куды ехать-то?

— Направо, давай, — велел Вано, севший впереди, — где покосы.

Потянулись поля, за которыми темнел лес. В ночной мгле он напоминал неприступную стену, за которой таились не только сокровища, но и опасность.

Крид, то и дело подскакивая на заднем сиденье, дважды больно стукнулся плечом о дверь. Поля оборвались слишком резко, и «копейка» нырнула в чёрную трясину. По окнам заскребли ветки, словно длинные когти огромного чудовища. Не покидало чувство, что в машине, кроме них троих, сидит кто-то ещё. Тот самый призрак, которого утром Вано поймал в свою ловушку.

— Так и чо, — зевнул Тырчик, не прекращая следить за дорогой, — карту, говоришь, нашёл. С сокровища-ами…

— Нашёл, ага, — коротко ответил Вано.

— И где же это у нас в Воронцово лежат такие карты, да ещё с сокровищами?

— Места надо знать, — уклончиво сказал Вано и стал рыться в рюкзаке.

— Вано, мля! — ругнулся Тырчик, резко затормозив перед канавой. — Так и скажи, что у цыган купил на базаре!

— А если и так, — огрызнулся Вано, — что тогда?

— Ежа в бока! Эти жулики тебе за деньги чё только не втюхают! Мне иногда ваще кажется, что не люди они!

— А кто? — навострил уши Вано, нарочито медленно доставая из рюкзака литровую бутылку «Пепси».

— Черти, йопта! У них же по глазам видно, красные они только у че… э, гони попить, — Тырчик забрал у Вано бутылку, отхлебнул из горла, смачно отрыгнул и в последний момент затормозил перед очередной ямой. — Сцука, машину на этих ямах угроблю, и так стучит…

Крид, у которого во рту ужасно пересохло, тоже потянулся за газировкой, но Вано легонько ударил его по руке. Помотал головой, мол, не надо. И снова протянул бутылку Тырчику.

— Кароч, цыгане эти — опасные типы, — продолжал Тырчик, вглядываясь в темноту, — жили раньше у нас в Воронцово, каждую ночь на кладбище ходили, костры там жгли.

— Зачем костры? — удивился Вано.

— Шобы мёртвых из земли поднимать. Или ещё кого похуже разбудить. Грят, когда-то давно, при царе мохнатом, всякие твари оберегали людей. От зверей там, от разбойников…

— Чего? Твари? — насторожился на заднем сидении Крид.

— Ну мля, мало ли всякой нечисти раньше бродило в эти лесах, не только же мамонты и медведи. Была и нечисть, которая в обмен на золото следила, шобы людей никто не трогал. Её, как даму пиковую, с помощью всяких заговоров и трещоток призывали…

Сразу вспомнилась ловушка и её странные помехи. Кто знает, что она делает на самом деле. Может, вовсе не призраков ловит. И цыгане её продали, чтобы от себя отвести того, кого может привлечь этот прибор.

— Нечисть ту, кароч, — продолжал Тырчик, — если правильным колдовством привлечь, она любую твою просьбу выпол… да шоб тебя, лиса что ли проскочила…

Крид, уже клевавший носом, никакой лисы не видел. Казалось, тьма вокруг поглотила весь мир.

Тырчик всё не замолкал, с нечисти, когда-то обитавшей в лесах, переключился на цыган, которые и сами в нечисть могли превращаться. Он долго и путано рассказывал, как в одиночку от целого табора цыган отбивался за гнилым кладбищем, в итоге прикончил народу больше, чем на него напало изначально, как он потом сам себе раны зашивал, и ещё месяц павшие от его рук мёртвые цыгане следили за ним из зеркал, караулили, чтобы отомстить.

Вано изредка сверялся с нарисованной от руки картой, подсказывал Тырчику, куда свернуть. Раз или два они чуть в болото не угодили. Тырчик шипел и ругался, проклинал и цыган, и чертей, и всех на свете. Крид на заднем сиденье потерял счёт времени, казалось, они кружат по лесам и заросшим тропам уже день или два, а из темноты кто-то следит, ждёт, когда они заберутся подальше в невидимую паутину и лапы свои колючие протянет, к себе в логово утащит…

Тырчик уже раз или два сменил «пластинку», рассказывал сначала про оборотня, который утаскивал с дискотек красивых девок. Потом оборотень вдруг превратился в упыря с зубами на животе. Затем к отряду местной нечисти добавились мёртвые крестьяне-кулаки, которые в полнолуние бродили вокруг деревни и сокровища свои искали, они тоже какому-то нечистому покланялись, имя которого могло с ума свести, а если взглянуть на него, сразу ослепнешь. Тырчик, как водится, один раз встретился с ним в лесу, но не ослеп и с ума не сошёл. Ножиком для грибов отбился, но у нечистого шкура оказалась жгучая, как крапива, сцука!

— Еле живой ушёл, мля, — Тырчик уже не объезжал ямы, только проклинал их, когда машина ныряла в очередную, — всё тело потом волдырями покрылось, а из них пауки вылупились, ядовитые, сцука-а-а…

Речь Тырчика становилась всё неразборчивее, истории всё путанее, а местность вокруг больше напоминала непроглядную паутину из веток и кустарников. И что-то в ней шевелилось.

— Кажется, уснул, — заключил Вано, когда Тырчик упал лицом на руль, и «копейка» остановилась посреди непроглядной чащи. — Вовремя.

Он открыл рюкзак, выложил из него ловушку для призраков, пару икон и какие-то амулеты.

— Во-от, это на потом, чтоб обратно вернуться.

— Ты чем его напоил? — встрепенулся Крид. — И зачем?

— Чтобы не делиться, — отрезал Вано.

От этих слов у Крида засосало под ложечкой.

— А если мы обратно не выберемся?

— Как забрались, так и выберемся. Главное, в ловушку не попасть.

— Какую ещё ловушку? — не понял Крид. — Тут где-то ловушки есть?

Вано не ответил, выбрался из машины, огляделся. Шагнул вперёд, и тьма его почти сразу проглотила.

— Слышь? — испуганно окликнул Крид, выскочив следом. — Ты куда нас завёл?

— В логово.

— Чьё?

По вискам у Крида застучали молоточки, в такт им в груди прыгало сердце.

— Не знаю. Призрак из ловушки сказал, что здесь опасно. Сокровища здесь есть, целые горы. Но они под присмотром.

— Чьим?

Вано не ответил. Услышал что-то в темноте, пошёл вперёд. Крид на секунду замешкался. Почувствовал, как что-то ползёт по затылку, дёрнулся, смахнул неведомую тварь. Различил в темноте силуэт Вано, бросился за ним.

— Во, — Вано зажёг фонарик, посветил в лицо Криду, — не зря взял. Слушай сюда, Кирюха…

За время их дружбы Вано, кажется, первый раз назвал его по имени.

— Сокровища где-то рядом. И дохрена. Нам…

Он запнулся, оглянулся, словно из темноты его окликнули.

— Нам на три жизни хватит…

— А если сестре…

— И сестре, и бабке твоей злючей. Надо только аккуратно брать сокровища, а то проснётся тот, кто их стережёт.

— И что тогда? — едва слышно прошептал Крид.

— Домой не вернёшься никогда, — ответил Вано. — Призрак из ловушки просил не соваться сюда, опасно очень…

— И ты нам не сказал?

— Не сказал. Иначе бы не поехали. А сейчас мы здесь. И делать нечего. Пошли, пока никого не разбудили.

Светя себе под ноги, Вано побрёл дальше. Крид за ним. Он осмотрелся и поймал себя на мысли, что не помнит, в какой стороне машина. Стало совсем нехорошо. Решил про себя помолиться, как делала бабушка перед сном, но все молитвы забывались на первой же строчке, точно кто-то их из памяти стирал.

Выуживая из памяти обрывки бабушкиных молитв, Крид налетел на Вано и испугался, что тот обратился в камень…

— Там, впереди, — тихо сказал Вано. — Видишь?

Крид увидел. Едва заметный огонёк. Тот гас и вспыхивал снова. Будто кто-то пытался дрожащей рукой зажечь непослушную свечу. Может, и не свечу. Может, и не рукой.

— Давай, не пойдём? — взмолился Крид.

Вано шикнул на него, двинулся вперёд. Огонёк больше не гас. Не покидало ощущение, что теперь это лесной зверь следит за ними единственным горящим глазом, гипнотизирует.

— Смотри, — шепнул Вано, — слева…

Крид проследил за пальцем друга и охнул. Увидел в темноте гниющий хребет какого-то ящера. Но через секунду сам себя отругал за пугливость. Никакой не ящер и не хребет. Просто огромная странная постройка, вроде, клетка, в темноте похожая на кости чудовища. И никто внутри не караулит. А вот снаружи…

— Это виселицы что ли?

На поляне, которая открылась их взору, повсюду возвышались деревянные столбы. Изредка они поскрипывали, будто между собой переговаривались. Верёвки, торчащие сверху, Крид поначалу принял за змей. Но когда в одной из петель увидел лохматую тушу, вздрогнул, почувствовал, как по штанине побежала предательская струйка.

— Уходим, — снова взмолился Крид, хотел схватить Вано за плечо, но тот, как заколдованный, брёл вперёд и на слова друга не оборачивался.

Лохматая туша качнулась в петле, будто хихикнула. На поляне, заросшей крапивой, тут и там лежали ржавые капканы, странные механизмы с гвоздями и острыми пластинами. Повсюду темнели ямы, на дне которых шевелилось что-то влажное, маслянистое.

— Это зачем всё? — сглотнул Крид. — Чтобы никого не пускать сюда?

— Или не выпустить, — чересчур спокойно ответил Вано

Крид осторожно обошёл ямы и капканы, тряхнул друга за плечо, сказал дрожащим голосом:

— Пойдём отсюда, не видишь что ли?..

— Вон там, — перебил Вано, — в окне.

На самой опушке под ветками гигантской сосны стояла покосившаяся избушка. Издалека казалось, что земля пыталась её заглотить, но не смогла, половину съела, подавилась. А вторая половина осталась снаружи. В единственном окне горела свеча. Кто-то ведь зажёг её…

Вано поводил фонариком из стороны в сторону. На секунду луч выхватил чей-то плешивый бок, тот стремительно исчез, только кусты вслед зашелестели.

— Не боись, — успокоил Вано, — повтори три раза, что это наваждение, и всё исчезнет. Усёк? А ща внутрь избы давай, там сокровища.

— Нет, — отрезал Крид, — не пойду.

— Тогда сдохнешь нищим, — сказал Вано и это был не его голос, какой-то колючий и скрипучий, словно вовсе не человеческий, — сам сдохнешь и сестра твоя сдохнет следом.

С этими словами он зашагал к избушке. Нащупал что-то в стене, толкнул и исчез в тёмной утробе.

— Урод, — прошептал Крид, — мудила…

Смахнул предательскую слезу, развернулся и…

Увидел, что лохматая туша с петлёй на шее теперь стоит на краю поляны.

— Это н-н… наваждение, — заикаясь, прошептал Крид, зачем-то перекрестился, ещё и неправильно, — это наваждение…

Туша шагнула к нему.

Крид пулей добежал до избушки, даже не заметил, как угодил в какой-то механизм и порезал ногу. Оглянулся на поляну, никого не увидел. Но почувствовал. Кто-то смотрел на него сверху, с огромных колючих веток. В них, как в сетях, увязла грязно-белая луна, а на её далёком фоне темнел огромный силуэт, похожий на гигантскую ворону…

Крид юркнул внутрь, нащупал дверь, захлопнул. Тут же со всех сторон навалилась тьма, пахнущая гнилым луком и мочой. Он выставил вперёд руки, угодил во что-то липкое, отдёрнул их. Желудок скрутило, в глазах заплясали жёлтые светлячки…

— Вано, — прошептал Крид, справившись с рвотными позывами, — где ты?..

— Тут я. Не шуми.

Крид пошёл на звук, наткнулся на Вано. Подождал чуток, пока глаза привыкнут к темноте. И увидел под окном, где стояла погасшая свеча… целую гору…

— Это золото?

— Оно-оно. Тихо давай, набирай…

Вано подал ему мятый пакет, сам присел на колени, начал собирать монеты и кольца, как ягоды, загрёб горсть рубинов, распихал по карманам.

Крид не двигался, смотрел на окно и свечу. Чудилось, что снаружи кто-то стоял. Большой и живой, намного больше оконного проёма. Стоило задержать на нём взгляд, и начинало жечь глаза.

— Крид, мля, — простонал Вано, — помоги… я прилип…

Крид кинулся на помощь, присел рядом. Вано прилип к доскам пола, как муха к клейкой ленте.

— Жжётся. Помоги… там вода святая, в рюкзаке. Попробуй…

Крид потянулся к рюкзаку, но не смог. У самого ноги к полу прилипли. Дёрнулся раз, другой, взвыл от страха. Собрал все силы и рванул так, что штаны порвал. Потерял равновесие и полетел прямо на кучу золота. Падая, попытался за что-нибудь ухватиться, но только смахнул свечу на подоконнике.

— Не-е-ет, — простонал Вано, — нет-нет-нет, заче-е-е…

Кто-то в темноте с шумом втянул воздух, пошевелился. Вокруг стало душно, спина у Крида взмокла. Опять кто-то заползал по шее, впился под кожу, словно желал попробовать на вкус его кровь.

— Не надо, — взмолился он шёпотом, — пожалуйста, отпустите…

Внезапно вокруг стало медленно светлеть. Жёлтый свет появился из ниоткуда и всё разгорался, пока не осветил избушку изнутри. Крид быстро вытер слёзы и забегал взглядом по сторонам. Вано перестал дёргаться и тоже непонимающе озирался.

С деревянных стен, почерневших от сырости, медленно стекало что-то светлое и вязкое, сливаясь в липкие лужи на полу. Паутины старыми пыльными занавесками свисали с потолка, с которого тоже капало липкое. Вдоль стен стояли друг на друге старые ящики, напоминавшие гробы.

В дальнем углу избушки Крид увидел сваленный в кучу хлам, похожий на гору старой одежды, лежавшей у бабушки в сарае. Вдруг гора хлама шевельнулась. Крид вздрогнул и пополз спиной назад, но только поскользнулся на золотых монетах и больно рухнул на их жесткие рёбра.

Хлам вырос, задрожал и принял человеческие очертания. У Крида снова потекло из глаз, но на этот раз потому, что их жгло. Тварь из хлама медленно зашагала к ним, становясь огромнее и толще. Она была тёмно-зелёная, вся в мелких колючках и круглых пульсирующих наростах.

Крид попытался закричать, открыл рот, но язык его закололо так, будто он разом съел десяток конфет-шипучек.

Тварь нависла над ними. На месте лица у неё появились желтоватые глаза, прорезался кривой рот. Крид отвёл взгляд, но не от страха, а потому что смотреть на тварь было больно, словно в глаза плеснули мыльной водой. Крид заметил Вано, закрывшего глаза рукой.

— Какие вкусные мальчики, — голос твари напоминал шипение масла на раскалённой сковороде. — Давно у меня не было гостей, особенно таких вкусных.

Резь в глазах заглушала страх, а ещё и всё тело зудело так, что Криду хотелось разодрать его до крови, будто он, как в прошлом году, упал в стекловату.

— Но много мне таких мальчиков нельзя. Съем только одного. Но кого?

Тварь говорила медленно, с наслаждением, немного напоминая Тырчика, мечтающего о грудастых девчонках.

— Я съем самого трусливого, а смелого отпущу. Кто дотронется до меня, тот свободен.

Крид толком не слышал, что говорит тварь. И смысл сказанного понял не сразу.

— Не хотите? Тогда выберу считалочкой. Два вкус-нень-ких ре-бён-ка ко мне до-мой при-шли, но съем я од-но-го лишь, и это бу-дешь…

И вдруг раздался дикий крик Вано. Крид резко повернулся на звук и сквозь пелену слёз увидел, что орущий Вано держит за руку тварь.

— Молодец! Смельчак! Свободен!

Вано отдёрнул руку. Она раскраснелась, покрылась кучей огромных волдырей. Дверь на улицу раскрылась сама собой. Поскуливая от боли, Вано побрёл к ней и на пороге бросил виноватый взгляд на Крида. Тот, не понимая, что произошло, сощуренными глазами беспомощно смотрел на друга и заметил лишь, что из-за пазухи у Вано торчит пакет с золотом. Вано растворился в темноте, дверь захлопнулась.

И тут Крид понял, что это конец. Сердце упало, на секунду оставив в груди сосущую пустоту.

— Я даже рада, что он ушел. Ты мне больше понравился. И ты даже не знаешь, как тебе повезло, что ты умрёшь сейчас и очень быстро.

Крид резко дёрнулся в сторону. Съехал с кучи золота, как с горки и приземлился на что-то твердое. Вытирая льющиеся слёзы и морщась от ужасной рези, он разглядел рюкзак Вано рядом с липкой лужей, из которой, видимо, тварь позволила Вано выбраться. Судорожно расстегнув молнию, Крид вслепую нашарил что-то тяжелое и, не глядя, метнул в тварь.

Послышался звук, будто кто-то потёр друг о друга два куска наждачки. Это засмеялась тварь.

— Ну давай, что там у тебя ещё? — насмешливо прошипела она.

Понимая, что весь собранный Вано арсенал — просто игрушки, Крид схватил рюкзак за лямки, поднялся, и, размахнувшись, словно метатель молота, бросил его в тварь. Та легко поймала рюкзак одной лапой, поднесла его к кривому рту и проглотила.

— Вот и всё.

Над Кридом нависла гигантская тень. Духота стала невыносимой, противный запах мочи забил ноздри, дышать стало совсем трудно.

На мгновение кожу обожгло. Потом невидимый огонь стал жечь изнутри, сильнее и сильнее. Крид взвыл, да так и застыл с открытым ртом, не в силах пошевелиться. Что-то выжигало его изнутри, превращая в пепел. Перед глазами вспыхнуло, поплыло что-то красное, похожее на кипящую кровь…

А потом наступила тьма.

***

Вместе с темнотой пришла лёгкость во всём теле, невесомость. Будто во сне, но в то же время так реально. Крида швыряло из стороны в сторону, и он, словно бумажный человечек на ветру, извивался и быстро летал туда-сюда.

Через несколько минут Крид освоился и начал понемногу себя контролировать. Он увидел избушку-ловушку, странную постройку, напоминающую скелет древнего ящера и расстилавшийся вокруг густой лес. Он поднимался всё выше, пока не понял, что может остановиться.

«Я умер?» — пронеслось вдруг в голове, но эта мысль почему-то совсем не пугала.

Крид чуть подался вперёд и медленно полетел. Ощущение полёта захватывало, успокаивало.

Вдруг недалеко от избушки, в чаще леса, зажегся свет. Крид полетел к нему. Увидел яркие фары старой «копейки» Тырчика и с трудом забравшегося в неё Вано.

«Вано! Предатель!»

«Копейка» тронулась с места. Цепляя ветки, развернулась и поехала прочь.

Крид полетел за ними. Сквозь рёв мотора слышались голоса. Хотелось послушать, о чём они говорят. Крид подлетел ближе.

— Мля, Вано, нах ты меня своей лапой трогаешь? Фу, какая липкая. Волдыри, фу! Млять, теперь всё чешется!

Вано что-то ответил, Крид не расслышал и подлетел ещё ближе, как вдруг неведомая сила подхватила его и резко втянула в машину, на заднее сиденье.

Туда, где лежала ловушка для призраков.

Снова тьма. Только на этот раз не было лёгкости и невесомости.

— Эй, — позвал тихий голос.

Крид обернулся. За ним шевелилось что-то, похожее на дым, который скапливался в школьном туалете, когда там курили старшаки. Вот только очертания этот дым принимал очень странные.

— Э, Вано? — спросил Крид.

— Не угадал, — донеслось из темноты. — Тебя как сюда занесло?

— Не… не знаю. В доме был, а потом…

— А потом ты умер, — закончил голос из темноты.

Крид проглотил горький комок, попытался не разреветься.

Не получилось.

— Воешь-то чего? Сам виноват.

— Это Вано... он сказал… монеты… клад, а у меня сестра… там… одна… и теперь… а мы туда пришли… а там тварь эта страшная…

Он не смог договорить, захлебнулся в собственных рыданиях.

Незнакомец в темноте молчал. Ждал, пока Крид успокоится.

— Ты кады смотрел на эту тварь — глаза жгло?

— Жгло.

— У-у-у… скажи-ка, а не тот ли ты балбес, которого я просил не соваться в лес, а?!

— Нет, это… это и есть Вано — отозвался Крид, — я его… друг.

— Вон чего… и, стало быть, всё-таки попёрлись в лес, да? За золотом?

— Попёрлись, — вздохнул Крид.

— Экие вы дурни! Хотя… сам я тот же дурень. Рассказал другу твояму про то место, даже описал, шобы люди стороной обходили. А он, значится, сам туда поплёлся, ащё и друзей повёл. Погубил…

Крид только всхлипнул.

— Я ж тоже, как и вы за этим золотом пошёл. Купил на базаре у заезжих коробку, которая на ветру звуки издавала, со струнами и лесками такая…

— Ловушка?

— Для кого ловушка, для кого приманка. Мне сказали, призраков ловит, которые стерегут золото. А ещё она приманивает тех, кто в темноте охотится.

— Нечисть?

— Может, и нечисть. Не повезло мне, никто не отговорил меня, когда эта вот самая…

Он замялся, не смог подобрать нужное слово.

— В ловушку меня заманила. Пошёл и сгинул. Никто не помог. А вам пытался помочь, но не стали слушать, поползли на зов твари, которая своими сладкими сказками все мои мольбы…

— Ты сам-то, — не выдержал Крид, — сам-то ты чего попёрся в этот лес? Зачем тебе золото?

— Жениться хотел, — отрезал голос, — кому нужен жених в дырявых штанах и без сапог? Никому. А с золотом… ты сам-то, тоже поди не просто так попёр в чащу…

— Я ради сестры, — признался Крид, — думал, на операцию ей…

— Вот и я думал, — передразнил голос, — а теперь здесь, в ловушке, с тобой кукую. Паскуда эта жгучая голову туманит, как пьяный делаешься, только об одном дума. О богатстве, которое ты никогда не получишь…

— Почему никогда? — возразил Крид, — Вано вон с золотом отпустила…

— Как отпустила?! — воскликнул голос в темноте. — Куда отпустила?!

— Домой.

— В деревню?!

— Да, в деревню.

— С золотом?!

— Да…

Незнакомец протяжно вздохнул.

— У, брат, беде быть.

Воздух вокруг будто загустел, слова в нём вязли, как мухи в мёде.

— Беде? Это почему?

— Покачену, дурень! Приведёт золото колдовское проклятую тварь прямо в деревню! Уже к первым петухам никого в живых не останется!

Вспомнился бабушкин дом в окружении тополей и черёмухи, всегда открытые на ночь сени и окна в огород. Ника, спящая у этих самых окон и бабушка, которую раньше утра пушечным выстрелом не разбудишь…

— Думашь, почему она в лесах живёт, когда вокруг столько люду? Не может! Не пущают чары! Стокма лет её задабривали, чтобы от разных напастей выручала, а потом ещё дольше пытались избавиться от неё! А до конца не получилося! Токма и смогли, что подальше от деревень её держать, чарами, обманами да оберегами разными. Сначала животиной кормили и преступниками, одних в хлеву запирали, а других там же и вешали. Вдали от поселений слабла она, в спячку даже впадала на целые годы. Вот так и забыли про неё, стёрли из памяти. Только вот… сама она… никуда не пропала. И всё надеялась обратно к людям…

— Нельзя ей в деревню, как же так? Надо её остановить…

— Надо, — согласился голос в темноте. — Кто же спорит. В самом деле хочешь спасти Воронцовских?

— Хочу…

— Тогда спасай.

— Как?

— Друга свово жадного отговори в деревню возвращаться.

Крид вспомнил упрямство и жадность Вано.

— Не получится…

— А ты попробуй. Прислушайся хорошенько, а потом…

Едва уловимый шум, больше на ветер похожий. Крид обратился в слух. Кажется, разобрал одно слово. Потом ещё одно. Узнал голос, который эти два слова повторял.

— Кри-и-ид, помоги-и-и…

Он закрыл глаза, представил лицо Вано, перекошенное от страха. Представил себя на его месте. Рядом сидит, ругаясь, Тырчик. Машина уже час петляет по лесу, а рядом скользит огромная тень, в ночной мгле почти неразличимая.

— Кри-и-ид, помоги-и-и… если ты здесь… я же чу… чувствую…

Вано дёргает свой прибор, щёлкает кнопки. Ждёт помощи от мёртвого друга.

«Ты бросил меня».

Слова сами собой превращались в тот самый свист и треск, которые они с Вано две недели слушали из ловушки. Только теперь Крид оказался внутри, а предатель Вано всё так же оставался снаружи.

— Кирюха, прости, — отозвался друг, — прости, прости, прости… я… половину, нет, я всё… всё золото отдам твоей сестре! За тебя… только помоги, мы заблудились, помоги выехать…

Отдаст, как же. Чудовище из леса быстрее всю деревню умертвит.

— Крид… помоги…

Крид не видел, но чувствовал лес. Каждое дерево, каждый куст. Те были живые, тоже издавали шум, рассказывали. Где звери в норах прячутся, где трясина болотная, где спасительные дороги и тропы, где спящее Воронцово.

Крид на секунду замешкался. Хотел у голоса в темноте спросить совета. Но тот не ответил. То ли сбежал, то ли исчез, оставив после себя только слабое свечение. И слова про то, что жадность до добра не доводит.

«Налево поверните».

Вано, похоже, не сразу услышал. Или не понял. А потом чуть от радости не захлебнулся.

— Кирюха… я… по гроб… до конца жизни тебе обязан буду…

Крид не дослушал, перебил.

«Теперь прямо до оврага, потом направо. И не тормозите».

Он видел разбитую «копейку», которая неслась через лес, видел болото, которое таилось впереди. Видел тварь, которая не отставала от машины. Голодные глаза, полные ненависти. Такие ни перед чем не остановятся. Никого не пощадят. Выбор очевиден. Или двое, или целое Воронцово.

Крид мысленно попрощался с другом, с Тырчиком, с ловушкой.

И сказал напоследок:

«Быстрее. Ещё быстрее! За вами гонятся! Не… не тормозите…»

Последние слова дались с большим трудом. Навалилась слабость, захлестнула с головой, утопила в шуме и ветре. Тот подхватил его, лёгкого, как пушинку, и понёс куда-то.

Значит, получилось…

Он открыл глаза, не сразу понял, где очутился. Увидел знакомую черёмуху, горшки на подоконнике. И… Нику, которая стояла у открытого окна.

— Я вижу тебя, — прошептала она.

Он не сразу сообразил, что ответить.

— Я… я тоже вижу.

Она потёрла глаза, высунулась из окна.

— Странно. Я тебя вижу, но ты… как будто всё дальше. Ты куда?

Снова противный горький ком в горле, слёзы в глазах. И тоска. Невыносимая, неодолимая…

— Никуда… я здесь.

Ника с ногами забралась на подоконник.

— Заходи домой! Бабушка увидит, засердится…

— Зайду. Ты сама, главное, не убегай. Обещай…

Она замерла, открыла рот.

— Ты чего? Я же никогда…

— Вот и обещай, что никогда и никуда не убежишь. А я… я прослежу, чтобы с тобой ничего… ничего не случилось.

Она кивнула, слезла с подоконника. Даже горшки с цветами не уронила.

— Это ведь всё сон? — спросила она, прежде чем лечь в постель. — И ты не настоящий.

Крид не ответил. Остался снаружи, глядя, как она засыпает, как тихо и мирно дремлет Воронцово. Даже не подозревая, что совсем рядом пронеслась смертельная опасность, что где-то в лесу угодила в смертельную трясину старая «копейка» и жить Вано и Тырчику остались считанные минуты, если они уже не…

Утро заглянуло в Воронцово. Сначала робко, потом смелее. Начало светать. Запели петухи на окраине. Скрипнула дверь в сенях, потом окно.

Крид не смог больше терпеть и заплакал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге