Повесть о горном тумане | XLVIII
Глава первая, где неглавный герой даёт читателю вводную информацию, а теневые руны и йогические практики ещё не упоминаются.
Распрощался с Буддистом и новыми знакомыми, вернулся на свой маршрут. К вечеру понял, что заночую в лесу где-то на середине пути к Северской Писанице.
В начале Урала свернул с трассы, поставил палатку, сварил кофе, сверху засыпал самаханом, выпил, закусил финиками, записал историю из сгоревшей деревни.
Перед тем, как пойти спать, засмотрелся на лес и звёзды. Токкату Баха, что играла в моей голове последние двое суток, сменили очередные стихи Буддиста.
Я родом с этих болот,
С этих вечность нехоженых троп,
Из чащ лесных, где ждёт дикий зверь,
Из тех мест, где ночью осенней
Пó небу пляшет метель.
Забрался в палатку, погасил фонарик, уже в спальнике быстро прошёлся вниманием по телу, серия послойных расслаблений, вдох в действительности леса, выдох во сне. Прощайте зелёные мысли, здравствуй, знакомый голос.
— Привет, — говорит в моём сне М.
— Дай угадаю, надо поговорить?
— Да. Ты где?
— Где-то между Омском и Екатеринбургом с уклоном на север.
— После Писаницы у тебя будет выбор между Карелией и Алтаем — выбирай Карелию. Но, как и в любой другой раз, выбирай сам.
— Хорошо, понял.
Знакома ли тебе песня о солнце, древнем боге подземных людей? Что происходит с событиями, которые так и не случились? А истории о тоннелях времени, что пугали древних египтян и приводили в восторг юных алхимиков? Вот, а мне известны. М рассказал, показал, а потом снова догнал и показал.
Если на пальцах и схемах, то как-то так. Земную жизнь пройдя до половины, я очутился, как и положено, в сумрачном лесу. И вот иду я по лесу и вижу развилку, выбираю один путь. Иду дальше, снова развилка и снова выбор. И оказываюсь там, где оказался: где-то между Омском и Екатеринбургом с уклоном на север. А вот М на второй развилке свернул в другую сторону, там у него случилась ещё одна развилка, и ещё, и ещё... Отсюда, кстати, и советы М, его тропинка вывела на холм, откуда ему хорошо всё видно.
Был и тот, кто на самой первой выбрал другую дорогу, но о нём либо ничего, либо всю правду, но на всю правду у нас времени не наберётся.
— Чем дело в деревне закончилось?
— Прозой и новыми знакомыми.
Кратко пересказываю М финал истории про Ангела, Друзиллу и прочих специалистов по иконографии. Мой слушатель доволен.
— Теперь моя история.
— Контекст?
— А какой контекст тебе нужен? Ты и есть мой контекст, тебе же историю рассказываю.
— Только чтобы не совсем словами, а картинкой. Мне надо выспаться.
— Независимо от того, проходит ли дыхание через левую ноздрю, через правую ноздрю или через обе ноздри, поверхностно оно или глубоко, просто наблюдайте за ним объективно.
— Чего?
— Просто наблюдай.
М начал рассказывать и показывать. Поплыли образы горных хребтов и далёких снежных вершин. Как я понял, это было что-то вроде памяти прошлого воплощения. Воплощения М, но не моего. Каждая отрубленная часть дерева помнит, что она была деревом, но память о прошлой жизни корня, коры и ветки, чьи листья смотрели на рассвет — будет разной.
— Я ещё не понял точных дат, но это первая половина двадцатого века, между Первой и Второй. В долине воздух был невозможно прозрачным, а небо — самым далёким из возможных. В начале подъёма уже виднелся туман, а где-то сильно выше начинались снежники. Они меня и интересовали, где-то там был нужный мне перевал.
Глава вторая, где главный герой теряется в горах и упоминаются йогические практики, которые на первый взгляд не влияют на сюжет. Хотя и на другие взгляды — на сюжет они не влияют.
В долине воздух был невозможно прозрачным, а небо — самым далёким из возможных. В начале склона виднелся туман, а выше начинались снежники. Где-то между ними и был перевал, к которому шёл М. Пять часов подъёма, шесть часов спуска, и он будет на месте.
Изо рта шёл пар. Дыхание — ключ к подъёму, но «запах времени и вереск лиловый» засели в голове прочнее альпинистских истин. Стихи надо было прогнать, а на их место поселить внимательность — начинался участок с туманом.
Тропа становилась уже, справа обрыв, слева почти отвесная стена, а впереди виднелись только редкие подобия горных кустов, камни и несколько метров тропы. Так продолжалось около часа или двух, ощущение времени отстало в начале подъёма. Туман с тропы пробрался и в голову, мышление стало вязким, а сознание путаным.
Со стороны снежников пришёл ветер. Холодный, такой холодный, что встречается только выше двух тысяч метров. Туман и такой тип ветра не могут быть одновременно. М слишком высоко. Что-то в этом всём не соответствовало истине.
Сильный порыв в лицо вывел из транса. М достал фонарик, перетянул кошки и внутренне приготовился к буре. Ветер набирал силу, казалось, что он хочет прогнать туман своей земли и своего времени. Ветер даже позвал на драку пургу с темнотой.
За спиной лежала палатка, но смысла в ней не было. Во-первых, банально нет места, слева стена, а справа обрыв. Во-вторых, палатка была самодельной и больше напоминала детское убежище, что собрали из маленького стула, двух подушек, старого пледа и металлического прута. М не рассчитывал, что придётся ночевать в горах, с той стороны перевала его ждала арендованная гостиница.
Место без ветра — вот что сейчас было истинной ценностью. Даймоновский фонарик выхватывал то чёрный, то розовый снег, схватку ветра с туманом, да полметра тропы под ногами. М продолжал идти, его безрассудство вторило невозможному природному явлению.
Через минуту или две левая рука нащупала в стене камня вход в пещеру или расщелину. М практически упал внутрь, благо это всё-таки была пещера. Фонарик ещё держался, но свет был тусклым, в запасе оставалось несколько минут.
Быстрые шаги, ноги, приученные к горным тропам, ориентировались лучше глаз. Пещера сужалась и уходила внутрь скалы. За спиной слышался вой ветра, вход через час или два явно завалит. Решение было принято. Идти вглубь, успеть осмотреться, насколько возможно, зажечь лампу, ждать конца бури.
Внутри нашёлся подходящий грот. Кинув вещи, М сбегал за снегом, воды могло не хватить до утра. Достав из сумки переделанный в походный вариант габет, поставил варить кофе.
Благо у меня в те времена была привычка таскать с собой керосин, а не коньяк. Забавно то, что через час в этом гроте я нашёл не только коньяк, но и чей-то запас табака и каких-то круп.
История М настолько меня увлекла, что я не сразу понял: он обращается ко мне, а не вспоминает себя в той пещере.
— Ты давай тут без болтовни, что дальше было?
— Выпил кофе, проверил вход — его уже успело основательно завалить снегом, прошёлся с лампой, приметил пару проходов...
Решение было очевидным: ждать утра. Да, в пещере всё равно будет темно, но телу требовался отдых, да и внимание сильно просело за время забега по туману. Я сделал из найденной соломы и своих вещей постель, уселся и стал отогревать тело тумо. Я тогда уже им владел на базовом уровне, вполне хватило обсушиться и разогнать усталость. Но сон всё равно требовался: в нём сейчас было больше истины, чем в разглядывании теней на стенах пещеры.
Утром прояснилось сознание, а вместе с ним и небо. В одном из проходов появился солнечный свет.
Глава третья, где вновь упоминаются не влияющие на сюжет йогические практики, появляется маршрут к Шамбале и множество лирических отступлений, а теневые руны всё ещё ждут своего часа.
Я перебиваю историю М. Есть очевидный вопрос.
— Правильно понимаю, что ты заплутал в незнакомых горах, невозможный туман и ветер тебя загнали в пещеру, где ты просто уснул?
— Да, ты всё правильно понял.
— Тебя ничего не смутило?
— Знаешь, в те времена меня мало что смущало, если честно. Такой период поиска себя, структуры без движения или как там было... Ненаместности! Вот, постоянное ощущение ненаместности.
— А друзья? Ты же вроде был дружен с каким-то орденом?
— Да, я искал себе стаю и находил, но каждый раз — это была не моя стая. Хотя до сих пор при встрече — приветствую их открытой левой ладонью Будды. И иду дальше. Я искал себе другую стаю и снова находил. Но это вновь была не моя стая. Хотя я до сих пор при встрече могу петь им песни, что нашептали демоны. И идти дальше. Таких стай и историй — больше, чем пальцев на обеих моих руках. Так что понимание, что с утра я выйду где-то в Шамбале или первом нижнем мире — нет, меня они тогда не смущали, я слишком хотел спать.
— Это был прекрасный сеанс, следующий приём у терапевта через неделю.
— Извини, да, ты не мой психолог, что-то ушёл в лирическое отступление не к месту. Продолжаю?
— Будь добр.
Утром прояснилось сознание, а вместе с ним и небо. В одном из проходов появился солнечный свет. Я собрал рюкзак, оформил небольшой схрон на видном месте, вдруг сюда ещё кто-то забредёт, проверил заваленный снегом вход (он был всё ещё завален, местами обледенел), сделал несколько квадратов дыхания и пошёл на свет.
Сначала я думал, что мой главный риск — не успеть в забронированную гостиницу. Она не была финальной точкой маршрута, лишь перевалочный пункт даже не в другую страну, а на другой материк. В те времена это было намного дальше, чем сейчас. Потом я решил, что моим риском станет отсутствие провизии и воды, но и здесь мир был добр. Когда я с утра выглянул из прохода — стало понятно, что мой главный риск — не вернуться в забронированный моим текущим воплощением мир.
Знаешь, если бы я знал, во что превратятся похожие истории в будущем, все эти путешествия в другие миры из первого бардо или школьного туалета... Ну, я бы, наверное, пошёл выгрызать зубами во льду проход. Но тогда, к счастью, новый мир был мне интереснее, чем истории о нём в каком-то, ещё не существующем будущем. Вновь отвлёкся, извини, лирическое отступление в лирическом отступлении.
М увидел горы. Другие горы. Выше, грубее — никакого намёка на деревья и зелень. Камни, снег и лёд. Зато было солнечно, да и ветер, видать, отсыпался после вчерашнего загула. У М был хороший опыт горных походов, насмотренность маршрутов, он понимал — такие горы могли быть только на расстоянии в пять с половиной тысяч километров от места, где вчера начинался подъём. Значит он за ночь перенёсся на другой край Евразии или оказался в другом месте, по-иному другом. М выдыхает ртом, улыбается, практически смеётся.
— Шамбала, жди меня, я иду!
Даже в своём сне я чувствую, как М улыбается. Не только там, в своей прошлой жизни, но и сейчас, когда вспоминает и рассказывает. Это как услышать ночью трамвай в городе, где они не ходят уже семьдесят лет. Вот такое это было ощущение: нового мира, не такого, как было в Древнем Риме, но всё же — самого свежего и нового из возможных миров. М прерывает мои размышления.
— Шёл я в Шамбалу, думал, что меня удостоили высшей чести или что-то в этом духе. Знаешь, как у начинающих искателей истины бывает, они считают — им остался шаг до просветления и полного понимания? Вот и я тогда был таким, думал, что это и есть мой последний шаг к просветлению и древней мудрости. Шёл я в Шамбалу, а оказался в зиме средневековья.
Глава четвёртая, где вновь приходит туман, появляются живые люди и мудрые слова.
— Шамбала, жди меня, я иду!
У выхода из пещеры оказалась тропа, что спускалась вдоль хребта. По ней М и идёт. Каждую сотню метров делает паузу, осматривается, запоминает, проверяет. Появляется понимание, что тропа уходит в долину, а других путей в округе нет. М останавливается: в долине стоит туман. Кажется, тот самый.
Желание узреть Шамбалу и постичь тайну тайн перекрывает любые сомнения. М несколько минут выравнивает дыхание, перетягивает лямки рюкзака и идёт в долину.
В этот раз туман стал другом, в голове нет путаницы, тропа не пропадает, а идти легко и приятно. Лицо М проясняется.
Тропа упирается в дорогу. Туман чуть отступает, давая возможность осмотреться. Вправо путь идёт вверх, обходя хребет с другой стороны; влево — уходит к подножию гор. М поворачивает направо. Туман наползает вновь.
М мерно шагает вверх, готовит приветственные речи и вопросы, что покажут его образованность. М шагает вверх и практически ударяется в открытую створку ворот.
— Ты вправду нашёл Шамбалу?
— Нет, но да. Лучше бы не находил. Уже по воротам можно было заподозрить неладное.
— А что с воротами?
— Представь себе смесь тибетских чёрных тханок и скандинавских камней с рунами. Вот такая там, чтоб её бог благословил, была духовная эклектика.
В обе стороны от ворот расходится оборонительная стена из камней, извести, гравия, веток и ещё чёрт знает чего. На воротах вырезанные в камне черепа с тремя глазами и узоры, чем-то напоминающие вариации исландских рун. М отходит на шаг, делает вдох, а на выдохе говорит.
— Я приветствую пространство, что передо мной. Долгих лет и процветания!
В ответ тишина. М пожимает плечами и заходит за крепостную стену. Внутри всё тот же туман. Видна дорога под ногами, да низкие домики по сторонам. М догадывается, что главная дорога должна вести к храму или Длинному дому.
Через туман начинает проступать здание церкви. По внешнему виду — такую ожидаешь встретить в восемнадцатом веке во французской глуши, а не за воротами с черепами. М подходит ближе. Нет крестов, но где-то сверху виднеется колокольня. Рядом нет людей, но внутри церкви слышны голоса. М не спешит заходить внутрь. Язык знакомый, но произношение непривычное.
— О чём они говорили?, — не выдерживаю я, прерываю рассказ М.
— В этом и проблема. Я слышал, что там говорит взрослый мужчина, голос поставлен, как у монаха-кармелита, хотя такие ассоциации могли вызвать и горы, не знаю. И говорит дельные вещи! Тогда я разобрал только две фразы: «Из ткани этих суждений будет их последняя рубаха» и «Благочестию нельзя научить, неправильно даже пытаться».
— Хм, звучит нормально.
— Вот и я так подумал, уже потянулся рукой к двери, чтобы зайти, как тут слышу за спиной...
М протягивает руку к двери, на которой всё те же трёхглазые черепа и странные руны, но в последний момент замирает. Сзади кто-то стоит и шепчет. М отворачивается от двери, он слишком сконцентрировался на происходящем в церкви, не заметил, как кто-то подошёл.
— Дроге, дроге...
Сзади стоит ребёнок. Мальчишка, совсем обычный мальчишка. Вязанные варежки, ботиночки на меху, штаны с каким-то начёсом...
— Дроге, дроге...
М в растерянности. Какой такой дракон?
— Привет, как тебя зовут?, — М протягивает мальчику руку. Тот пятится, его голос из шёпота переходит в крик. Парень разворачивается и убегает в туман, откуда ещё несколько раз доносится всё тот же крик.
— Дроге, дроге!
Голоса в церкви сначала замолкли, а потом ударили в полную силу: все, кто был внутри — рвались к выходу, спорили и что-то кричали. Дверь в церковь открылась до того, как М успел повернуться.
Чувствую, как в моём сне М ухмыляется. Такой светлой и грустной ухмылкой.
— Знаешь, что последнее подумал перед тем, как меня огрели по голове, и я отключился?
— Что в наших историях постоянно кого-то ударяют сзади по голове?
— Нет, я подумал, что жадность до впечатлений меня сгубила, надо было ехать на поезде, а не пешком через горы идти.
Глава пятая, где появляется Экте, звучат обвинения и рассуждения о природе железной логики.
М пришёл в себя в той самой церкви. Он не спешил открывать глаза. Там, где на престоле должен быть алтарь, здесь был столб. Учитывая, как ценно дерево в горах, это был очень дорогой столб. Для М ценность столба была в другом: он был к нему привязан.
— Властью, данной мне истиной и советом Самбхалы, я осуждаю тебя!
— Самбхалы? То есть Шамбалы? — М понимает, что притворяться спящим больше не получится.
— Не смей извращать! Ты осуждаешься в факте своего существования! Что ты скажешь на это, Дроге?
— Эм... Какие доказательства?
— Это осуждение-аксиома, но раз ты испытываешь нас... Ты это ты, не требует доказательства, осуждаешься — мы заявляем о своём осуждении, не требует доказательства, ты на нашей земле, а значит, ты для нас — Дроге, Дракон, ибо за известной нам землёй живут только драконы, не требует доказательства. Ты видим и осязаем, а значит, существуешь.
На каждом «не требует доказательства» обвинитель поднимал указательный палец вверх, оглядывал зал и кивал. Три десятка присутствующих кивали ему в ответ. Грязные одежды, один в один, как были на мальчишке перед церковью.
— Вот и получается, Дроге, ты осуждаешься в факте своего существования!
— И что это значит?
— Осуждён, значит, приговорён. Ведь нет дыма без огня, а реки без истока.
— Каков приговор?
— Дабы Дракон не вносил разлада в наше содружество нашедших истину, приговор единственный — казнь.
Последнюю фразу вслед за обвинителем прошептал весь зал, словно делал это много и много раз.
Типичный вторник в Шамбале.
Как ставят на паузу фильм, так и М остановил сюжет своей истории. Я чувствовал, что он думает, даже сейчас, после сотни лет в своей новой жизни он думает о том моменте.
Здесь я принял решение — вернусь домой. Мне до самой своей сути было страшно умереть там, где самодовольный болван из своей извращённой логики приговорил меня к смерти из-за того, что я есть. И неясно, что было противнее: это их произношение с хрипящим звуком «Самбх-х-а-ала» или обвинение в существовании.
То, что они говорят всерьёз, сомнений у меня не вызывало. Знаешь, когда от человека пахнет безумием и страхом, ты ему веришь сразу, особенно если он обременён властью. А тридцать болванчиков вокруг него явно давали понять, власти у обвинителя было много. Очень много.
Долой авторитеты, да здравствуют авторитеты. Я искал мудрецов, что откроют мои глаза. И нашёл. Железная логика очень часто стоит на ржавом основании. Осталось одно: понять, что мне делать со своим решением?
М снимает историю с паузы.
В церкви стоит тишина, люди ждут ответа Дроге, только вот Дроге не знает, что ответить. Логика и вправду железная.
В этой тишине со стороны паперти раздался какой-то звук. Сначала показалось, что это кто-то стучит деревом о дерево, как барабанщик перед началом песни. Звук становился громче, наконец М разобрал — кто-то хлопал в ладоши. На паперти стояли люди и хлопали в ладоши.
— А что происходит? — М цеплялся за своё решение, тянул время.
— Несведущий, так отгоняют злых духов.
— То есть там пришли злые духи, или это в мою сторону аплодисменты?
— Ты здесь, и ты осуждён. Кто-то пришёл снаружи.
Дверь в церковь открывается. На пороге появляются несколько людей в капюшонах, а за ними — толпа местных жителей, что неистово бьют ладонью о ладонь. В зале поднимается волна: сначала тихая и вопрошающая, но с каждым новым повторением единственного слова — всё более настойчивая. Три десятка болванчиков в один голос повторяют: семанты.
Первый из вошедших снимает капюшон. Ясные серые глаза смотрят на обвинителя. Тот на несколько секунд теряет контроль, его лицо из красного становится бледным, а затем обратно.
— Здравствуй, Пуньябхаса, — говорит вошедший.
— Сатья Экте, это не твоё дело, твоя эпоха прошла.
— Для тебя и меня прошла, но не для него, — Экте указывает пальцем на М.
Глава шестая, где появляются родственные связи, разговоры о «да» и «да», подтверждение решения и немая сцена.
Экте указывает пальцем на М, тот отвечает широко раскрытыми глазами и нелепой улыбкой. Обвинитель переводит взгляд с одного на другого. Немой сцены не случается, кто-то из присутствующих задаёт очевидный вопрос.
— Делать-то что будем? Не по истине Дракона отпускать, но и спорить с Экте никто не посмеет.
Экте просит своих спутников выйти наружу, Пуньябхаса хмурится, М ещё сильнее укрепляется в решении не отправляться на собственную казнь.
— Брат, нам надо поговорить, — слова Экте адресованы обвинителю. Он кивает, указывает на маленькую дверь в придел, братья уходят.
Немая сцена наконец-то случается. Правда, быстрая и корыстная. Паства прислушивается к разговору братьев. Видать, это не первые переговоры Экте и Пуньябхасы, деревянные стены не пропускают ни слова.
М пользуется моментом и привлекает внимание ближайшего к себе человека. Шёпотом спрашивает.
— А это кто?
— Экте?
— Да, и те, кто с ним пришли, как их... Семанты?
— Совсем ты дикий, Дроге. Но оно и понятно, истины в тебе нет, её нигде нет вне наших земель.
Говорят, глаза могут сказать больше слов. Так думал и М. Но, когда он рассказал своим взглядом, вокруг какой горы необходимо отправиться в странствие его собеседнику, тот, к сожалению, не понял посыла.
— Да, — со вздохом говорит М, — В моих землях нет такой мудрости. Так всё же, кто они такие?
Собеседник мнётся. У него есть ответ, но ответ этот ему самому не нравится.
— Мы постигли мудрость и истину, но иногда, очень редко, всё же ошибаемся. Ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает, так? Вот и мы, мы делаем многое на благо великого пути. А семанты... Как бы сказать. Они осознают, что они говорят. Их дух, тело и ум произносят слово одновременно. Если Экте скажет «да», то это будет точное и полное «да», большего «да» невозможно. И если он скажет, что ты невиновен, то случится непоправимое...
— Вы окажетесь неправы, а вам нельзя, вы ведь постигли истину или что-то вроде того...
— Не вроде, а точно! И окончательно! Но да...
В зале поднялся шум, братья вернулись. Экте с улыбкой, Пуньябхаса с недовольством на лице.
— Сейчас тебя развяжут, ты можешь уйти из деревни, а затем отправиться туда, куда посчитаешь нужным, не возвращайся в эту деревню никогда, — слова Экте были обращены к М.
Бывшие присяжные посмотрели на бывшего обвинителя, тот молча кивнул и махнул рукой в сторону М. Кто-то подошёл со спины и отвязал пленника.
Пауза. Фигура М проступает в моём сне.
— В тот момент я понял, что имелось в виду. После слов Экте я не думал, а знал — я больше никогда не вернусь в эту деревню. Не в этой жизни, ни в какой-либо другой. Это не было приказом или командой, он сказал, а я понял.
М хочет что-то ещё добавить, но машет рукой и возвращается к истории.
Тело М отходит от столба и почти на автопилоте выходит из церкви. Его чуть пошатывает. Вокруг паперти всё тот же туман. Собралась целая толпа, видать, всё-таки не каждый день приговаривают драконов. Правая часть толпы полностью состоит из местных, слева небольшая группа семантов и деревенские дети. М смотрит на того самого мальчика, что первым его встретил. Они улыбаются друг другу, смотрят в глаза, зная, что больше никогда не встретятся. И оба понимают, что в этом нет великой идеи, они незнакомы, но обоих пугает огромная и незнакомая жизнь другого, жизнь, о которой они никогда и ничего не узнают.
Кто-то всовывает рюкзак в руки М, тот его взвешивает, кивает, закидывает на спину. Бывший обвиняемый молча осматривается по сторонам, кто-то в толпе поднимает руку. М уже хочет поднять свою в ответ, всё-таки это простые люди, пусть и со своей жизненной философией, но рука из толпы не машет ему, она лишь показывает направление. Выход, мол, вон там, иди уже.
Выйдя за ворота, М садится на ближайший камень. Достаёт габет, остатки воды и кофе. Керосин ещё есть, а кофе явно станет последним в этом походе.
Глава седьмая, в которой появляются сумбурные объяснения, а речь наконец-то заходит о теневых рунах.
— Почему ты не ушёл сразу? Думаю, после такого благословения, дверь в родной мир должна была сама на тебя выпрыгнуть из первого же поворота.
— Ой, нет у нас родного мира, просто не может быть. Завидую тому моменту, когда ты это поймёшь.
— От темы не уходи.
— В одной из версий йога-сутр есть прекрасные строки, что-то вроде: «когда один прочно утвердился, говоря в правде, плоды действия стали подчиняться ему». Понимаешь? Вот и я нет, а тогда очень хотелось понять.
— И всё же?
— Тогда и там я ещё раз принял решение: да, я вернусь домой. Не буду искать другую Шамбалу. Но вернусь только после того, как поговорю с Экте. Даже если из деревни есть другой выход и мне придётся ждать следующего заблудшего Дроге.
— И как? Получилось?
— Да, даже ждать не пришлось. Ровно на последний глоток кофе семанты вышли из деревни. Я сразу представил, что мы сейчас будем беседовать с Экте, как Парменид с Сократом, но оказался в пролёте.
Когда М делает последний глоток кофе, Экте со спутниками выходят из деревни. Останавливаются и переглядываются.
— Я знаю, что у тебя есть вопросы. Но я не буду на них отвечать, мне необходимо вернуться в свою деревню. Тебя проводит Отци.
Экте указывает пальцем на одного из спутников, шепчет что-то на ухо М и уходит. Группа накидывает капюшоны и идёт следом за лидером — с дороги вниз по склону. М с Отци кивают друг другу и отправляются в путь по дороге.
— Кто вы?
— Местные называют нас семантами.
— Это я понял, но что это значит?
— Местные говорят, что наши дух, тело и ум произносят слово одновременно. Но здесь сразу поправлюсь — я не Экте, моё владение смыслами не так велико. В этой моей жизни я достиг предела, поэтому и пошёл провожать тебя.
— Допустим, а какие цели в вашем пути?
— Стать прозрачным стеклом в цветном витраже; быть спокойной водой при полной луне; уметь править плотом на бурной реке, — вместе с последним словом Отци начинает смеяться, давая понять, что понятнее не ответит.
М молчит, смотрит на дорогу, на горы, на Отци, на свои ноги и снова на дорогу. Гимнастика для шеи всё-таки способствует мыслительной деятельности. Появляется ещё один вопрос.
— Что не так с этим миром?
— Реальностью в целом или этим конкретным миром?
— Конкретно этим конкретным миром, конкретный Отци!
— Этот мир притягивает к себе тени теней.
— У вас есть дети? Вот как бы ты это им объяснял? Простыми словами для простого конкретного меня.
— У нас есть дети, но то, как мы им объясняем мир, тебе будет ещё непонятнее. Хорошо, я постараюсь иначе. Это мир, куда стекаются все кривые образы и представления о тайных землях, великих учениях и древней мудрости. Ты знаком с утарком?
— Ты про руны? — Отци в ответ кивает. — Да, знаком, но у нас они называются футарком.
— Футарк — это светлая сторона рун, утарк — тёмная сторона. Футарк нужен для хорошей дороги или пухлых ребятишек, а для странствия по мирам и границам хаоса нужен утарк. Сейчас можно и на примере футарка. Смотри, вот есть руна, она может быть прямой, перевёрнутой, направленной в стороны или отражённой в зеркале. А теперь представь тень от руны.
М останавливается, берёт камень и рисует на дороге вертикальную черту, поднимает голову, вопросительно смотрит на Отци.
— Тенью от неё будет такая же вертикальная черта.
— Давай лучше вот такую.
Отци аккуратно дорисовывает к вертикальной черте уголок сверху, как крышу деревенского дома. М улыбается и смотрит по направлению получившейся стрелки. Читатель не видит, но глаза М в этот момент широко раскрываются.
От дороги, по которой М попал в деревню, той самой дороги, где не было развилок и поворотов, сейчас отходила вполне себе чёткая тропа. И ладно бы просто отходила, но она ещё и нагло упиралась в дом. Небольшой бревенчатый охотничий дом с крышей.
— Нам сюда, надо дождаться бури, — Отци протягивает руку в направлении дома, призывая М идти вперёд.
Глава восьмая, где М выстраивает доверительные отношения с тенями и доваривает кофе.
— Нам сюда, надо дождаться бури, — Отци протягивает руку в направлении дома, призывая М идти вперёд.
Внутри оказалась одна комната: две кровати, стол, несколько стульев, небольшая печка, угол с хозяйственным инструментом и запас дров. Отци зажёг лампу, на стенах стали видны символы и узоры.
— Как в платоновской пещере, честное слово, — М удивлённо рассматривает символы на стенах, они кажутся знакомыми, но смысл и понимание ускользают.
— Платон мне друг, но Плотин мне дороже.
— Вы тут и греков читаете?
— Иногда мы заходим в ваш мир, чтобы взять книги в библиотеке и не возвращать.
М не понимает шутка это или нет. Смотрит и смущённо улыбается.
— Кофе вон там, — Отци указывает на маленький шкафчик около дров, — Мы говорили о теневых рунах в этом мире. Продолжим.
Пока М возится с кофе, чашками и стульями, Отци копается в куче дров, достаёт оттуда палку, зажигает её с одной стороны, подносит к стене рядом с лампой.
— Смотри на стену.
— Так, тень от палки есть, огня в тени нету, это детская забава.
— Может быть, и вправду стоило объяснять так, как мы объясняем детям. Ладно, скоро придёт буря, у нас немного времени.
М подскакивает со стула и подходит к единственному окну. Видны камни, туман, тропа и начало дороги. Погода в точности такая же, как и несколько часов назад, ничего не изменилось. М пожимает плечами и садится обратно. Отци продолжает.
— Представь, что у каждой руны есть своё свечение, свой особый огонь. И вот в тени руны этого огня нет. Будет только образ, да и тот искажённый направлением света и углом наклона стены. Представил?
М утвердительно кивает.
— Теперь подними тень со стены и покрути её.
М отрицательно мотает головой. В глазах лёгкие нотки того, что незнакомый с М человек принял бы за ужас. Но мы-то с вами с ним знакомы, а потому посчитаем это не ужасом, а крайней степенью азарта.
Отци вопросительно смотрит на М. М отчётливо мотает головой.
— Я боюсь.
— Здесь, в этом доме и в этом мире, ты можешь это сделать.
М неохотно встаёт со стула, подходит к стене, смотрит на тень, подходит ещё ближе, поднимает со стены тень. Она напоминает чёрное перо или один лоскут чёрного пламени.
— Что ты чувствуешь, как ты узнаёшь эту руну?
— Вот, да, верное слово — узнаю. Я понял, о чём ты. Если руны — проекции на плоскость нитей Реальности, то это тень от проекции. И внешне, и внутренне. Она выглядит знакомо и правильно, даже, значит, почти то же самое. Но...
— Вот, весь этот мир и есть это самое «но». Любая идея, учение или мудрость здесь становится такой вот тенью. Точнее, сюда могут попасть только такие тени, что-то здесь их притягивает. Такие вот тени и потерявшиеся драконы.
Отци смеётся и с добротой смотрит на М, тот же помещает тень от руны обратно на стену.
— А что значат эти надписи на стенах?
— Желание сменить тему понятно, можешь не смущаться. Надписи, да. То же самое. Это языки из тех миров, в которых есть дороги сюда. Ты же заметил. Читаешь, кажется, знакомое, сейчас поймёшь, но в последний момент что-то растворяется и не рассмотреть, как самый край тени.
— Да, именно так, да. Слушай, а что такое истина не в этом мире, а для тебя?
— Я могу дать тебе двенадцать определений, и это только на древнегреческом, тебе какое?
— Твоё.
— Сотворивший глаза — неужели без глаз не приметит меня? Уши вылепивший — неужто без них меня не расслышит?
— Что?
— Истина — это чистая река, в которой плавает мусор. Мусор — это тени из платоновской пещеры. Но только по наличию мусора мы и можем догадаться о реке. Но река — есть без пещеры, а пещера без реки — нет.
— Но тогда получается, слова — такой же мусор?
— Да, но местным это знать пока рано. История лицезрения Реальности — часть родословной этой самой Реальности, а история описания Реальности — совсем мутное дело. Вставай, нам пора.
М смотрит на только-только закипевший кофе, но не решается спорить. Отци откуда-то достаёт термос, протягивает М.
Глава девятая, где вновь цитируется Аполлинер и появляется рассветный луч на тенте палатки.
М смотрит на только-только закипевший кофе, но не решается спорить. Отци откуда-то достаёт термос, протягивает М.
— Поспеши, кофе тебе пригодится в пещере.
В стену дома ударяет первая волна ветра, за ней приходят вторая и третья. М ёжится, надевает рюкзак и следом за Отци выходит наружу. Из-за снега и ветра видно только на два-три метра. Отци превращается в проводника и быстрым шагом идёт в сторону дороги.
Следующие полчаса М смотрит на спину Отци и старается не отставать, это получается не всегда. Проводник терпеливо ждёт, а потом снова быстрыми шагами уходит на штурм снежной бури.
Когда М видит вход в знакомую пещеру, он замирает. Сколько часов назад он здесь был? Или дней? И был ли он именно здесь? Из этих мыслей его вытаскивает Отци, да так вытаскивает, что тут же, прямо из мыслей заталкивает его внутрь памятной пещеры, а сам отступает в бурю.
Вот таким я его и запомнил. Левый локоть тянется к правому плечу, рука прямая, кажется, он то ли от снега прикрывается, то ли хочет подбородком почесать эту руку, правая же рука держит ту самую палочку, что он зажигал в доме. Отци улыбается и делает ещё один шаг назад, полностью скрываясь в снеге и ветре.
То, что рассказ окончен, я понял не сразу. Образ Отци, проводника и семанта, ещё долго стоял перед моими глазами.
— Его, кстати, не так давно нашли.
— Кого?
— Отци, лет тридцать назад, на противоположном склоне от того места, где я вышел из пещеры. И да, кофе мне сильно пригодился. Я им растапливал лёд, чтобы выйти с нашей стороны мироздания.
— Что тебе сказал Экте? Ту фразу, что он прошептал на ухо?
— Он сказал, если один я спрошу у другого себя, что Этци сказал мне на ухо, то ответить так: чей свет отражает Солнце?
— И что это значит?
— Не знаю, он же просил это сказать тебе, а не сказал думать об этом мне.
М заходится смехом, хорошим смехом, который только и бывает, что в конце долгого путешествия.
— Такой вот запах времени и вереск лиловый, друг мой. Да? Ведь если мы сами себе не друзья, то как ими станут другие?
— Почему ты мне это показал? И почему сейчас?
— Без Отци и Экте я бы не выбрался из того мира. А ты без этой истории не выберешься из другого мира, но это случится нескоро.
— Серьёзно?
— Да, но нет. Экте попросил её рассказать другому мне, когда я пойму, что ни один Пуньябхаса не может испоганить ни одну Шамбалу.
— И ты понял?
— Конечно. Как сделать так, чтобы пророк не взошёл на гору? Убрать гору, ибо пророки будут приходить вновь и вновь. Пуньябхьясы всегда идут на запах Шамбалы. Нельзя убрать только ту гору, которая внутри.
— Ясно, Отци тебя там укусил на прощение?
— Нет, но это и вправду самый простой ответ из всех, что нашлись за эту сотню лет. Кстати, я тогда успел дойти ко времени, меня не было ровно одну ночь. А ты просыпайся, пора.
М выталкивает меня из сна. Перед тем, как увидеть рассветный луч на тенте палатки, я успел разглядеть прощальную ухмылку. Мне история понравилась, но вот великого урока или философского смысла я в ней не видел. В прошлой жизни мужик потерялся в горах, выбрался в другой мир и вернулся. По пути тени щупал и кофе пил. С кем не бывает, типичный вторник любого духовного искателя.
— В том-то и дело, что только вторник, даже не середина недели,— говорю я сам себе вслух и что-то понимаю.
Потягиваюсь, проверяю состояние тела и сознания, кажется, самахан подействовал, приветствую пространство внутри и снаружи себя. Вспоминаю, что к вечеру надо добраться до Северской Писаницы, а после — то ли в Карелию, то ли на Алтай, М что-то такое говорил.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
