В тёмном-тёмном городе
Зайка
А дождь всё идёт.
Зайка заставляет себя повернуть голову вправо, где сквозь провалившуюся крышу конюшни виднеется безнадёжно пустое поле, до самого края мира, что очерчен разделительной полосой редколесья. Зайка обещает себе не смотреть больше влево, на такой тёплый свет в окнах Дома.
Дождь хлынул ещё вчера, вынудив Хозяйку позабыть игру и оставить Зайку на скамейке, где ему приказано было сидеть смирно. Зайка запрокидывает голову, посмотреть, сколько дождя ещё осталось. Рыхлые осенние тучи трутся друг о друга над самой головой, полные вод небесных отвислые брюха цепляются за голые ветки одичалых яблонь.
В непослушное стоячее ухо натекает, и шрам снова ноет и чешется. Недавно Хозяйка вставила в него стержень, чтоб держалось, и улучшение не успело ещё прижиться. Зайка опускает голову, с непривычки осторожно встряхивает ушами: лишь бы шов не разошёлся.
При мысли об этом перед глазами встаёт мишкина оторванная лапа: в последний момент Мишка вцепился в Зайку мёртвой хваткой, но крепление плеча не выдержало веса тела. Зайка сам чуть не летит следом, и видит, как от удара оземь Мишка лопается в нескольких местах — но глаза у того, что лежит внизу, живые, вопреки всему живые, и смотрят прямо Зайке в душу. Падения с крыши, будто бы случайного, оказалось недостаточно. Мама прибегает сразу, хочет было помочь, но она совсем не умеет чинить игрушки. Зайку не замечают, и он сбрасывает с себя мишкину лапу, прежде чем юркнуть в чердачное окно.
Теперь у Мишки всё тело покрыто грубыми стежками, они плохо стягивают края, и те никак не срастутся. Мама мягко просила Хозяйку шить поаккуратнее, предлагала научить, но Хозяйка лучше знает и не хочет слушать Маму. А ещё Мишка больше не разговаривает. Не только с Зайкой — ни с кем. Зайка надеется, что Мишке всё же удалось ускользнуть, оставив Хозяйке играться с пустышкой без воли и сознания. Что страшное обещание быть вместе навсегда можно обмануть.
Как часто этим летом Зайка страстно желал, чтоб о нём позабыли, а теперь, в ноябрьской пустоте заброшенного сада становится страшно, что за ним так никто и не вернётся.
Наверное, в этом виновата лужа, огромная лужа вокруг скамейки, успокаивает он себя. Как хорошо, что капли дробят её поверхность без перерыва, и Зайка не может разглядеть своего отражения. Наверняка она глубокая. У Хозяйки же нет никаких сапожек, чтобы её перейти.
Но они точно есть у Папы, и, может быть, у Мамы. Зайка гонит эту мысль, не хочет признаваться себе, что его попросту бросили. Папе и Маме он больше не нужен.
А ведь ещё недавно Мама так заботилась о нём. О всех них, хозяйкиных Игрушках. Даже порой заступалась за них перед Хозяйкой, рассказывала ей сказки о том, что и игрушкам бывает больно, не надо с ними так. Укладывала по местам, готовила настоящую, тёплую еду.
Всё потому, что тогда они сами были тёплыми, и Хозяйка пила их жизни по чуть-чуть — оставив на время в покое вены Папы и Мамы. За это Папа и Мама старательно ухаживали за новичками. Мама, в начале бледная и слабая, снова зарумянилась, смогла выходить из дома.
Первым, помнится, высох Бычок. Но Хозяйка не отпустила его, унесла в подвал, а через три дня вернула — другим. Переделывать она его стала позже, когда из-за жары бока Бычка раздулись, и Хозяйка решила, что пора убрать из него лишнее.
Зайка держался дольше всех. Но и его силы иссякли. Он помнит момент, когда затихло его уставшее сердце. Вот он будто отделяется от собственной оболочки, и чувствует, что ему пора куда-то, его где-то очень-очень ждут — но он не может покинуть удушливый мешок собственной кожи, чужая воля крепко держит его внутри. Он отчаянно бъётся о клетку из собственной плоти, но та больше не слушается, отказывается двигаться, не смотря на все усилия.
Отныне и впредь зайкино мёртвое мясо подчиняется приказам Хозяйки.
Козлёнок как-то проблеял, что, может быть, дело в крови. Хозяйка поила их ею, по капле, пока они — те, что зовутся теперь Зайка, Мишка, Бычок, Козлёнок и Слоник — были живыми ребятами с человечьими именами. В чём-то Козлёнок оказался прав: Зайке волей случая удалось попробовать каплю крови Мамы, и это ненадолго освободило его — как бы он иначе смог затащить Мишку на крышу? Но на большее той капли не хватило. Увы, нельзя и мечтать о том, что однажды у Зайки получится поднять лапу на саму Хозяйку — даже если добыть где-то крови полное ведро. Да и как бы он мог это сделать, если и со скамейки слезть не может без разрешения?
Если его когда-нибудь заберут отсюда, он попробует сговориться с Мамой или Папой. Наверное, лучше с Папой, Мама слишком запугана. Он скажет, что сбежит и приведёт помощь. Или хотя бы новых людей, да -- на такое Папа, возможно, купится, он всё-таки любит Маму. Мама теперь снова сама кормит Хозяйку, уже щёки заметно впали.
Наверняка Мама и Папа -- не настоящие хозяйкины родители. Зайка думает, что они попали сюда так же, как он с друзьями: приехали отдохнуть в лес, развели костёр, палатку поставили — а в сумерках к огню вышла маленькая бледная девочка с глазами-омутами и попросила помочь найти дорогу домой…
Зайке мерещится, как размокают и расползаются скрепляющие тело ниточки.
Только бы кончился дождь.
Ведьмина трава
В тяжёлом вязком полусне, который никак не хочет укрыть больную голову целиком и унести Игната в глубины забытья, а лишь накатывает нехотя и вновь отступает, едва размывая грань между дрёмой и явью, видится Игнату плутоватый трёхлапый заяц. Косой то сидит на потолочной балке, то шебуршит на столе, норовя стянуть с квашни полотенце, то лезет в печь, будто это нора, — всем своим видом требует от разбитого Игната вот прямо сейчас встать и поймать его наконец за издевательски длинные уши. Игнат и рад бы собраться, но тело будто мешками придавило — не слушается.
Тревожно и страшно Игнату: этот заяц непременно ему нужен, а он всё валяется в постели, упустит же!... Игнат ругает себя, усилием воли шевелит рукой, и вот уже одним рывком садится — и дрёма развеивается, он понимает: нет никаких зайцев, ни в доме, ни вообще в округе.
Игнат уже спрашивал охотников — те руками разводят: какая живность, когда столько солдат на постое. Очень нужна Игнату заячья лапка, а где её взять?
Осознав, что опять сам себя разбудил, Игнат всматривается в темноту комнаты туда, где мерно тикают настенные часы: есть ли у него время на ещё одну попытку заставить себя отдохнуть? Циферблата не разглядеть и Ингат решает: ну и пусть. Укладывается, ворочается в жёсткой постели, сам себе даёт наказ — который уж за ночь? — оставить дурные мысли и уснуть поскорее.
Куда там. На печи протяжно вздыхает, почти стонет Ясь: сына тоже мучают кошмары — значит, скоро.
Игнат отчаянно убеждает себя, что шаги на дорожке за окном — такой же морок, как трёхлапый заяц. Не хочет он никуда сегодня идти. Хоть бы сегодня оставили его в покое, нелюди. Но поезд теперь ходит каждую ночь. А у Игната нет сменщика.
"Тук-тук-тук" — стучат в окно снаружи. Игнат не шевелится, закрывает глаза: пусть это будет ветка или птица какая, или просто шумит сам по себе старый дом. Игнат не может тянуть всё один, сколько ещё это будет продолжаться?
— Эй, напарник! — Слышится голос Чередного. — Напарник, вставай! Пора на смену заступать!
Игнат молчит. Чередной — мужик настырный, но сам по себе безобидный и полномочий у него особых нет: он только и может, что к совести воззвать и о помощи просить. В конце концов, он ведь тоже на службе оказался не по своей воле.
— Напарник, дело-то у нас общее, а я сам не управлюсь. Куда иначе люди пойдут, а?
— Тата? — сонно спрашивает с печи Ясь. — Тата, тебя зовёт кто-то…
— О, Ян, это ты там? — оживляется Чередной. — Твоему отцу дело важное поручено. Хочешь с нами?
— Нет! — срывается Игнат, подскакивает к окну и зачем-то закрывает Чередному обзор, будто так можно защитить Яся. — Не трожьте мальца, ироды!
— Тата…
— Ясь, мне идти надо, — он сдаётся: не отстанут же. А понадобится — они и ребёнка не погнушаются в заложники взять, а то и к работе пристроить: какое им дело до возраста? Лишь бы планы выполнялись неукоснительно. Чтоб им пусто было.
Но Ясь слезает с печи: глаза на пол-лица, и полуночная темень не может скрыть плещущегося в них испуга.
— Тата, кто это там?
— Сосед наш, — нехотя отвечает Игнат. — Чередной. Не слушай его, ложись спать.
— А ты пойдёшь? Можно я с тобой, на поезд посмотреть?
Игнат и сам бы рад остаться. Нужно непременно что-то придумать, чтоб от них отстали, лучше бы насовсем. Только что делать-то? Он, недоучка, понятия не имеет, к кому и как обращаться, чтобы сняли с него трудовую повинность. Потому его в кабалу и загнали: их семья давно была на примете, а без подсказок образованной матери Игнат выпутаться не сумел. Наверняка есть какая-то лазейка, только вот без серьёзной защиты на разговор к тем, кто Чередному начальство, Игнат идти теперь боится.
— Ясь, нельзя тебе со мной. Всё будет хорошо: я поезд провожу и сразу назад.
— Нет, я с тобой! Не оставляй меня, мне одному страшно!
Когда Игнат сам малой был, его тоже постоянно дурные сны мучили. Он помнит мамино верное средство, каким она его успокаивала, да только поможет ли? Игнат вздыхает и зажигает керосинку, снимает со стены пучок сушёных душистых васильков.
— Вот, смотри: это цветок святого Василия или ведьмина трава. Пахнет, да? Возьми, разотри в пальцах… А теперь в огонь брось. Нечисть и марь этот запах сильно не любят.
Игнат повторяет слова заговора в маминой манере: напевно, а не так, как у деревенских шептух принято, бубнить под нос. А сам думает: если б только настоящую беду можно было отвести так просто! Сжёг веточку, слово сказал — и сгинет Чередной, дорогу к их дому забудет. И, главное, начальству при этом не доложит. Найдут кого-нибудь другого. Эх, нет, не получит Игнат свободу так.
— Ложись спать, Ясь, страшных снов больше не будет, — треплет сына по свалявшейся соломе волос, а тот завороженно и доверчиво смотрит на спасительный огонёк.
Пора идти.
***
Чередной сегодня идёт впереди, угрюмо молчит. Обиделся.
По дороге Игнат живо вспоминает свой сон про зайца. Сейчас, когда ночной воздух, сладкий с горчинкой, отрезвляет голову, Игнату перед собой стыдно: далась ему эта заячья лапка — вот же глупость в голову запала! Да, он как-то слышал, что с ней можно умеючи годный оберег сделать. Но то от порчи там какой и от насланной неудачи — всё не то. Однако под грузом постоянных тревог и усталости его сознание не выдержало, что вспомнилось — за то и зацепилось.
Нет, не работает оно так — учила его мать: на купленном везении от хозяев не сбежишь. За всё свою цену платить придётся.
Справедливости ради, Игнат и не думал сначала оберег делать себе — когда у охотников про зайцев спрашивал, это он для сына, — просто во сне всё спуталось. На шее у Игната — мешочек с прядью волос Яся. Скоро мальчику понадобится подарок, такой, какой когда-то получил сам Игнат, и нужно с умом подобрать каждый из семи предметов, что составят именной амулет. А пока они не найдены, прядь волос носит при себе кто-то из старших — обычно бабушка или мать, их защита сильнее будет; но у Яся есть только тата, больше никого не осталось.
Это тайная традиция их рода, она передаётся из поколения в поколение: когда мальчику исполнится двенадцать, он проходит испытание, получает особое благословение и символически наследует силу предков. Для девочки порядок был бы иной.
В глубине души Игнат совсем не хочет соблюдать эти старые ритуалы, не только потому, что испытание довольно опасное и что сам Игнат боится что-нибудь перепутать и сделать неправильно. Он не хочет для Яся такой судьбы: что-то никому из их семьи не принесли эти дары предков счастья. Мать была известна тем, что подчиняла духов и знала секрет трав, — и где были все эти духи и секретные снадобья, когда она мучилась, умирая? Тодору — жену свою, Игнат не любил, но обереги от всяческих напастей сделал по всем правилам: они все были на ней, когда её уводил конвой, — он сам видел.
Нет, не косточки птичьи нужно бы искать, а способ оградить Яся от ночной работы — днём-то мальчик давно отцу помощник, — и от хмурых солдат из госпиталя за обвитым колючей проволокой забором. Что против всего этого сделает обмотанный красной ниткой черепок?
В мыслях Игнат мечется загнанным зверем: он слишком мало спит в последнее время, слишком много изнуряющего труда днём и напряжённых дежурств ночью. Страх, что Яся в скором времени ждёт то же самое, ввергает в отчаянье. Может, сон про заячью лапку не такая уж пустышка?
***
На перроне огни не горят: станция старая, электрического освещения не провели, а, может, ещё и приказ есть какой — всё-таки время военное. Оккупантов давно отбросили и боёв не слышно — линия фронта теперь далеко; но кто его знает, как оно там на самом деле.
Не поднимая головы, чтоб ни с кем не встречаться взглядом, Игнат подходит сначала к самым рельсам: тишина, металл мёртвыми немыми полосами серебрится в свете ущербной луны на чёрной земле. Не идёт пока поезд. Ждём.
Сигнальный фонарь привычно оттягивает руку: Игнат никогда не учился на железнодорожника, но хозяевам плевать. В первую ночь лишь Чередной кое-как объяснил, что делать.
Вокруг тихими тёмными силуэтами стоят люди. Игнат избегает смотреть в их лица: чем меньше знаешь, тем спокойней на душе. Опять очень много солдат, сегодня большинство из военного госпиталя. Совсем молодые ребята с мёртвыми глазами, но почему-то рядом с ними Игнату проще всего: они его не знают, он — их, у каждого своя служба. Ещё есть те, кто пришёл издалека сам. Этих Игнат не понимает: будь его воля, он бы ни за что добровольно не сдался. Впрочем, воли-то у него сейчас немного. А вот бывших соседей следует избегать: они подходят, спрашивают, как же это так всё вышло, а? Куда их теперь везут? Тянут руки, просят Игната о всяком: связаться с родственниками, с властями, с попом, Богом и чёртом. От ответа уклониться тяжело. Он ничего не может для них сделать, кроме как просигналить поезду, а потом проводить взглядом, когда тот скрывается в предрассветном тумане.
На одном из таких поездов и уехала ранней весной его жена Тодора, оставив Яся Игнату. Она помогала в госпитале и однажды не пришла домой. Игнат уверен, что это всё солдаты: женщина она была миловидная. Он долго не мог вынудить их ответить, куда её забрали и кто. А потом, получив официальную бумагу, не смог добиться права хотя бы увидеть жену, о её возвращении домой не могло быть и речи.
Он встретил её на перроне следующей ночью, когда сделать ничего уже было нельзя. Она просила забрать её, дать хотя бы с сыном попрощаться — ведь не по-людски это совсем. Но у Игната нет, не было и не будет такой власти, и, в конце концов, её оттащил конвой. Он лишь успел пообещать, что обнимет за неё Яся.
И обнял — нельзя такие клятвы нарушать. Но и нельзя было рассказывать про поезд, на котором мама уехала, — не прощают они такое. Игнат о том не знал, Чередной не предупредил.
И теперь Ясю снятся кошмары: чёрный поезд, что бежит по стонущим рельсам в холодной черноте из пустоты в пустоту. Мальчик просит отца ингода взять его с собой, но Игнат не хочет, предчувствуя беду. Мало ли, вдруг несмышлёныш решит в вагон пробраться, чтобы отправиться на поиски мамы?
Нельзя ему.
Мрачные мысли снова заводят свой хоровод: как уберечь Яся? Если так пойдёт дальше, силы Игната рано или поздно иссякнут. Вот и Чередной уже зазывал мальчика — придёт такая ночь, когда Игнат не уследит.
— Игнат? — робко зовёт его знакомый голос.
Он должен молча пройти мимо. Но он всё-таки поднимает взгляд на неё.
В темноте различим лишь силуэт, но Игнат крепко запомнил, какими синими-синими были её глаза. Он чуть было не называет её по имени, но нельзя, для него это лишь пустая трата сил. Вместо этого он разглядывает тихий свёрток у неё на руках: ребёнок спит. Мальчик, девочка? Не имеет значения — они забирают всех, не различая возрастов. Игнат хорошо знает, кто отец — когда-то они были друзьями, — и знает, что тот своё дитя никогда не увидит.
Не по-людски. И пусть они с Панкратом не разговаривают десять лет, как раз из-за Алёны, не по-людски это.
Алёна задумчиво поправляет край косыночки. Сложись судьба чуть иначе, этот младенец мог бы быть от него, Игната. Старая обида жжёт в груди: что ж ты, Алёна, не дождалась? Да, всё уже столько раз было сказано: родители её настояли. В посёлке мать Игната боялись и не любили, и родители Алёны были против него как жениха; он уехал в город на заработки — и они понадеялись, что не вернётся, оставив их дочь в покое. Когда Игнат всё-таки вернулся, при деньгах, в новых сапогах и с подарками, чтоб сразу заслать к любимой сватов, — так от друзей и узнал. И с горя в тот же день посватался к другой, из дальнего села, так что Тодору до свадьбы он и видел-то всего раз. Но как-то сошлись в итоге, притерпелись, сына нажили.
А теперь нет Тодоры, и Алёна вот-вот уедет навсегда.
Игнат слышит, как тихо, на одной холодной бездушной ноте, поют рельсы. Скоро прибудет поезд.
У Алёны есть и старшая дочка. Игнат встречал её — такая же синеглазка, как её мать, — и сердце щемило: чужая. Они ведь с Ясем одногодки…
Это против правил, но Игнат слишком измучен, чтобы обращать внимание на солдат, Чередного и кого угодно ещё. Он уже нарушил однажды, заговорив с Тодорой, и навлёк беду. А сейчас последняя минута осталась, когда он видит Алёну. Ту, что могла быть его, но не стала.
Он хватает её за руку:
— Как ты дочку назвала, старшую? Тайное имя, которое ты ей на ухо шептала, открой!
— Нельзя, — голос Алёны дрожит.
— Проси, что сказать твоим родным, — всё передам, но только если имя откроешь. Ну же! — кричит на неё Игнат. Ему не до её слёз.
— Помирись с Панкратом! Сегодня до рассвета, как меня проводишь. Обещай!
Алёна просила его об этом неоднократно. Приходила, на колени становилась. Дурная слава была у матери Игната, про их семью говорили всякое, а Алёна верила и боялась мести.
— Обещаю, — голос Игната тонет в нарастающем гуле: поезд близко. Чьи-то холодные руки хватают его за локоть и тянут: это Чередной требует скорее дать сигнал, иначе поезд не остановится.
Мокрые губы Алёны касаются его щеки, он разбирает в шёпоте заветное имя. Не то, которое в святцах записано, то имя для чужих; а то, которым мать защищает свою дочь. Игнат знает про это от своей матери: она немало чего рассказывала из того, чего мужчинам говорить не принято; жаль только, что много чего она рассказать не успела.
Игнат поднимает фонарь над головой.
— И скажи ему, что у него сын родился! — кричит Алёна ему вслед, когда он шагает к краю платформы.
Грохот колёс отдаётся во всём теле, безжалостно белый свет прожектора заливает перрон, клубы пара окутывают бледные фигуры ожидающих.
Поезд останавливается.
***
Обратно они с Чередным идут каждый своей дорогой: Игнат должен выполнить обещание и навестить Панкрата. Слово нужно держать, иначе сделка потеряет силу. Игнат не знает, откуда у него эта уверенность, но когда не хватает науки, остаётся только чутьё.
В предрассветных сумерках он видит дом Панкрата и Алёны. Подходя, раздумывает, что сказать хозяину, с которым десять лет словом добрым не обмолвился, а теперь вот стучаться будет ни свет ни заря; но оказывается, будить никого не придётся: Панкрат уже во дворе, запрягает телегу.
"Тук-тук-тук" — стучит Игнат в калитку. Панкрат, увидев гостя, сначала молча вглядывается в его осунувшееся лицо, затем неспешно, уже заподозрив неладное, подходит к ограде.
— Случилось чего? — только и спрашивает он.
— Ты за женой, в больницу? — догадывается Игнат.
— Да, — Панкрат бледнеет.
— Не надо никуда ехать, нет её там.
— А ребёнок?
— Сын у тебя был. Она просила передать, что родился сын.
***
Они сидят вдвоём на лавочке перед домом, почти как когда-то. Молчат, Панкрат вертит в пальцах самокрутку, та, нескладная, просыпается.
— Я всё равно поеду. Тебя подвезти? Ты на ногах, смотрю, не стоишь.
— Дай только Акулине пару слов сказать. Прощание от матери, — дочку Панкрата люди зовут Акулиной, другого её имени не должен знать никто, кроме матери. А знает теперь Игнат.
— Сейчас её позову, — Панкрат бросает бесполезную самокрутку и поднимается тяжело, будто разом постарел на десяток-другой.
Оставшись один, Игнат стягивает мешочек с шеи, достаёт прядь волос Яся. Как же всё, оказывается, легко решить можно. Остаётся только свить из волос нить, а нить колечком завернуть. Когда на крыльцо выходит заспанная Акулина, всё уже готово.
— Ну, здравствуй, — неловко, криво улыбается ей Игнат, выжидая, когда Панкрат отойдёт подальше к телеге. — Я твою маму видел, она кое-что мне сказала. Я тебе передам, только ты никому-никому не рассказывай, хорошо?
Девчушка кивает доверчиво и Игнат опускается перед ней на колено, берёт руки в свои, до поры скрывая подарок.
— Твоя мама с твоим новорождённым братиком уехали далеко, откуда никогда не вернутся. Ты одна теперь у своего отца осталась, как у меня остался мой сын Ян. Прими его дар и его судьбу на себя, — не отпуская взгляда Акулины, Игнат надевает волосяное колечко на один из её пальчиков. И припечатывает заклятие её тайным именем.
Дело сделано. Акулина с удивлением смотрит на колечко, не понимая ещё, что случилось. А оно, сослужив службу, уже и раскручивается, распадается: ни следа не остаётся, и заговор теперь не снять. Да и кто бы мог тут это сделать, кроме Игната, ведьмина сына? Кроме того, если девочка сама кому-нибудь проговорится — ей же хуже.
Игнат ощущает позабытую было лёгкость во всём теле: он отвёл беду от сына. А что дар отдал — ну и ладно, всё равно он, сам недоучка, не сумел бы правильно мальчика подготовить. Он и себя-то защитить не умеет. Пусть Ясь живёт, не зная всех тех напастей, что преследуют его отца.
— Ехать пора, — окликает его Панкрат, и Игнат, пряча улыбку, идёт к телеге.
***
— Игнат, просыпайся! — его немилосердно трясут за плечо. Игнат с трудом разлепляет веки и не сразу понимает, где он. Телега чужая — он в ней уснул, крепко и без сновидений. Он непонимающе смотрит вокруг, на столпившихся вокруг людей: лица их кажутся смазанными и нечёткими, будто лица призраков на ночном перроне. Только те тихие, а эти шумят и причитают. Он не сразу разбирает, о чём таком гудит многоголосица.
— Игнат, вставай!
— Твой дом сгорел!
— Ясь!...
Игнат подрывается, бросается сквозь расступившуюся толпу.
Ворота распахнуты, но перед самым крыльцом поперёк дороги кто-то зачем-то бросил на землю куль — да нет, это не куль, это что-то, прикрытое рогожей. Игнат опускается на колени, осторожно за краешек поднимает грубое полотно.
Ясь будто бы спит. Дом потушили до того, как обвалилась крыша, и мальчик не обгорел — он задохнулся в дыму. В детском кулаке всё ещё зажат пучок ведьминой травы.
За один удар сердца перед Игнатом встаёт картина: тата долго не идёт, и мальчик снова видит во сне страшный поезд и белые адамовы головы пассажиров. Ясь берётся сжечь ещё один сушёный стебелёк. И ещё один. Тата вот-вот должен вернуться, он обещал…
Но тата в это время идёт не домой: он выполняет обещание, данное покойнице в обмен на имя души её дочери. И потому не успевает домой вовремя.
***
Игнат просыпается разом: распахивает глаза, будто и не спал вовсе. Только что за окном был ранний вечер, а теперь в чёрном колодце неба омывается рваными тучами ущербная луна.
Часы он не заводил, но Игнат и так знает: скоро полночь, вот-вот придёт Чередной.
В доме холодно — окно от жара лопнуло, а печь он не топил — и всё ещё пахнет гарью, но Игната это теперь мало волнует. После похорон сына он не захотел идти ни к сердобольной соседке, ни к Панкрату — вернулся в свой дом, постелил прямо на полу и забылся мёртвым сном. Конечности затекли, и Игнат принимается их разминать, вслушиваясь, не шуршат ли шаги по дорожке.
"Тук-тук-тук" — тихо стучат в наличник под окном. Было бы окно цело, Игнат, наверное, и не услышал бы.
— Эй, напарник, — голос и не узнать, он звучит совсем непривычно и как-то неправильно. — Вставай, пора на смену заступать.
Игнат молча подходит взглянуть на Чередного.
Чередной — это последний похороненный на кладбище. Он не помнит, кем был при жизни, — и мальчик за окном не признает своего отца. Он теперь лишь проводник, что обязан помогать мертвецам покинуть этот мир, и сам поневоле застрял в нём до тех пор, пока кто-нибудь не сменит.
Однако слишком многих теперь не хоронят как положено. Война, а за ней эпидемия — люди гибнут, но никто не хоронит их в земле по правилам. В госпитале карантин: тела умерших жгут или сваливают в глубокие общие могилы, засыпая известью; родным не выдают, не смотря ни на какие уговоры. Не положено.
Неприкаянных слишком много — Чередному тут не справиться.
Не так много живых может увидеть мертвеца и ещё меньше тех, над кем нежить может получить хоть какую-то власть. Игнату, ворожею-недоучке, не повезло унаследовать дар без толковых знаний о том, чего опасаться от гостей с той стороны. И они теперь ночь за ночью принуждают его помогать: его колдовской силы хватает на то, чтобы призвать на заброшенной станции поезд для неупоконенных. Чередной, будучи мертвецом сам, на такое не способен.
Игнат не знает, что это вообще за поезд и чем он был в древние времена, когда поездов не существовало; не знает откуда он приходит и куда увозит своих пассажиров. Ждёт ли их покой или тьма со скрежетом зубовным, а, может, и вовсе забвение.
Игнат не хочет никуда идти. Мать предупреждала его: если не закрываться, потусторонние выпьют его силы. Ему давно уже нет дела до чужих мертвецов — да пусть себе бродят!
Может быть, если сжечь достаточно ведьминой травы, Чередной уйдёт.
Игнат смотрит, как Чередной машет ему — нет! Он не может ещё раз оставить мальчика одного в ночи. Сегодня Ясь увидит поезд. Теперь-то Игнату не нужно беспокоиться: сын не вскочит в последний вагон, и его силу не будут цедить по глотку. Он теперь от всякой судьбы свободен.
Жена мертвеца
Кондрат дома.
Тэкля сажает его за стол, несёт квас. Кроме утреннего хлеба ей нечем угостить мужа, что наконец-то пришёл с войны.
Кондрат дома, холодный и злой, глядит на жену как на чужую, ведь у неё нет мяса его накормить. Уходил молодой, улыбчивый, а вернулся весь заросший чёрным волосом, в бороде сверкают белые, будто новые зубы. И голодные глаза теперь тоже чёрные, колючие, Тэкля видит в них красный огонь.
— Я знаю, что тебе нужно, — успокаивает она мужа, гладит по бледной руке. — Погоди, сейчас к соседке схожу, они недавно кабанчика забили.
Из старого кофра Тэкля достаёт цветастое ситцевое платье. Оно ей велико: с удивлением, будто впервые, Тэкля замечает в пыльном зеркале угловатость исхудалого за голодные годы тела и некрасиво обвислые груди.
Ну и пусть. Можно купить отрез и сшить новое, по фигуре, можно достать ту штуку, что горожанки носят чтоб тити торчком стояли. Но главное — чёрное Тэкля больше не наденет. И на улицу она пойдёт в ярком платье, чтобы показать всему свету: она больше не вдова.
Украдкой она рвёт похоронку, что прислали в шестнадцатом ещё от царской армии. Зачем эта нелепая бумажка, её Кондрат дома.
***
Тэкля на минутку отвлекается и не досчитывается одного куска мяса.
— Кошка стянула, — Кондрат обнимает жену за плечи ласково, как раньше, почти тёплыми руками. — Пусть её.
— Пусть, — соглашается Тэкля. И, подумав, добавляет: — Я сейчас горшок с мясом в печь поставлю и пойду, а ты последи, как готово будет.
Хитрость простая, но удачная: Кондрат тут же соглашается. Разумеется, ведь он так сырое возьмёт, оно ему вкусней. Но сказать он об этом сам не может: если мертвец поймёт, что он мёртв, он навсегда исчезнет.
Ночью он любит её горячо и жадно, до синяков мнёт худые бока и груди, будто хочет разом наверстать годы разлуки. А лицо по-прежнему отворачивает, не смотрит на жену. Усталая, но счастливая Тэкля кладёт голову ему на грудь, стараясь не вслушиваться в тишину под рёбрами, а сама думает о том, какие у них будут дети. Бабка, помнится, рассказывала что-то такое…
***
В торговый день на рынке Тэкля покупает мясо, свежее и красное, выбирает лучшие куски. Мяса нужно много, а своей скотины у Тэкли давно нет, только куры. Покупает ситец с узором побогаче: от нэпмана с фабрики привозят, можно выбрать. А ещё — мыло, чтобы отстирать от одежды Кондрата могильный запах.
Тэкля важно ходит между рядами, приценивается, а сама всем встречным знакомым рассказывает: Кондрат вернулся. Поначалу не верят.
Три подруги Тэкли также схоронили мужей. Христинка недавно нашла себе нового, вот она понимает Тэклино счастье. Вдовая Акулина смотрит странно: вроде как и рада за Тэклю, но своя тоска перевешивает. Тодорка и вовсе берёт под локоток, уводит в сторону пошептаться:
— Столько лет ни весточки от твоего не было. А ну как он из солдат в бандиты подался? Или за белополяков партизанил? Хорошо ли ты мужа своего знаешь, не враг ли?
— Я знаю, — смеётся Тэкля, — где он был. Поклянись сырой землёй, что никому не скажешь.
Тодорка клянётся, и Тэкля шепчет ей на ухо:
— Ты землёй поклялась, а Кондрат в ней лежал. Семь лет сил набирался, чтоб вылезти да домой дорогу найти.
***
Кондрат ходит к старосте, там ему работу дают. А к выходным каждый раз у него находится причина на пару дней уехать. Чувствует Тэкля, что это всё отговорки, темнит он.
Однажды она замечает: вот идёт по их улице поп, как обычно ходит, и Кондрат ему навстречу. Поравнялись — Кондрат хмуро в землю глядит, не здоровается, будто не заметил, а на батюшкино приветствие зыркает по-волчьи, только что оскал не кажет. Тут-то Тэкля и понимает, в чём дело.
— Ты слыхал, — осторожно, будто невзначай роняет она слова за ужином, — больше нет такого закона, чтобы все непременно в воскресный день в церкви бывали. Теперь не хочешь — не ходи.
— Да, знаю, — смеётся Кондрат, и смех этот лишь самую малость холоднее его прежнего, живого смеха. — Ну и правильно. Давно пора дармоедов этих… А я в город завтра еду, деньжат подзаработаю. Откормила ты меня, а теперь я тебя кормить буду.
Кондрат и правда сытым выглядит, довольным. Тэкля силой гонит из памяти разговоры соседок у колодца: слёг семилетний Ефимка, и погодкам Пашковых нездоровится. Тэклю беспокоят не чужие детки — мало ли, отчего болеют, детные постоянно о хворях болтают; но на сердце тревожно от того, что беседа стихает, стоит Тэкле подойти ближе. Не к добру это.
Может, оно и к лучшему, если Кондрат не будет на одном месте сидеть.
***
Идёт дело к страде. Кондрат, когда не пропадает на заработках, трудится со всеми на покосе, бывает, что вместе с Тэклей к соседям нанимается. Работник он хороший, и пусть скотина его не любит, зато с людьми он ладит. А собственной земли у них с Тэклей нет: община отобрала в злосчастном шестнадцатом, по правилам раз двор без мужика остался, то и надела не полагается. Кондрат ходил, спрашивал: по весне обещают новый выделить, но до той весны дожить надо.
К зажинкам Пашковы выздоравливают, а Ефимку хоронят — слабый был мальчонка. Соседи привыкают к Кондрату, и Тэкля больше не замечает шепотков за спиной. Сама она ест досыта, ходит в обновах; одна беда с таким мужем — ночами спать не даёт.
Лишь одна Тодорка всё не унимается: только Кондрат уедет, она тут как тут, будто своих дел нет:
— Сожрёт он тебя, — твердит она испуганно. — Или сам сожрёт, или червя тебе в утробу запустит. Мертвячонок будет твою кровь пить и мясо точить помаленьку, пока дыру не прогрызёт: тогда выкинет твои кишки наружу и по ним выползет.
Тэкля отмахивается от подруги полотенцем: мертвяково отродье, конечно, штука страшная, но Тодорка зря привирает: червь не дурной, мать убивать не станет — кто ж его иначе выкормит?
— Я тебе отвар принесла, — достаёт Тодорка аптекарский пузырёк с мутной водицей, ставит на стол рядом с миской вишни для пирога. — Ядовитые травы на святой воде настоены, в полнолуние сварены, всё как положено. Горькое, ты сразу выпей да вот хотя бы вишней заешь, и мертвячонка выведешь.
Тэкля бледнеет от злости:
— Я от законного мужа ещё понести не успела, а ты мне уже и отраву подсовываешь?! Змея!
Тодорка лепечет что-то и бросается прочь. Тэкля хватает пузырёк, выливает всё до капли за окошко, от греха подальше. Хочет было выкинуть и сам пузырёк в кусты, да останавливается. Кладёт его в ступку, и бъёт, с остервенением толчёт стекло в крошево, чтоб ничего от него не осталось.
А ведь Тодорка-то кому-то проговорилась, значит. Не сама же она варила, не умеет.
***
Ночью Кондрат будит истомленную его ласками Тэклю.
— Вставай, беда случилась. Соседка твоя на помощь зовёт, — сам уже сапог натягивает.
— Кто? Где? — Не понимает Тэкля.
— В окно стучала, кричала что-то про клятву. Может, к другим пошла, но проверить нужно.
Тэкля возится с лампой, прислушивается: во дворе тишина, лишь квохчут запертые куры, да где-то вдалеке мекает разок во сне коза. Соседские дома молчат.
Вслед за мужем она сначала идёт к калитке — та отворена, но вокруг никого, улица пуста. И только когда они возвращаются к дому, Кондрат первый замечает у стены что-то большое, скрюченное.
Тодорка.
Лицо покойницы страшное, синее, на висках вздулись прожилки, из распахнутого рта всё ещё течёт чёрное. Пахнет кровью, желчью и вишней.
— Что это?!... Как же это?!
— Она клятву нарушила, — понимает Тэкля. — Проклятая она. А все решат, что это ты, она тебя оговаривала. Пока никого нет, неси мешок скорей.
***
— Кондрата нет дома, — спокойно отвечает Тэкля мужикам у ворот. — А он что, с вами пшеницу жать обещался?
Мужики мнутся, хмуро переглядываются, бабы шепчутся. Тэкля к такому готова: главное не дать слабину, не показать, будто она что-то знает. С утра Тодорку искать ещё не начали: пропажу одинокой вдовицы заметят не сразу.
Кому, кому проговорилась Тодорка? Одно дело, если бабе какой — тогда мужиков пристыдить достаточно, плюнут и разойдутся. А если Тодорке кто-то уважаемый поверил?
— Молчите? — не выдерживает Тэкля. — Случилось что?
Ей не отвечают. Отступают от калитки, но не расходятся, будто ожидая подмоги. Среди баб замечает она и Христинку с Акулиной, но те глядят на неё как на чужую. Не к добру.
Тут из толпы выступает мать покойного Ефимки:
— Тэкля, ты за своим мужем странностей не замечала?
— Характер малость испортился, — будто припоминает Тэкля. — На войне-то тяжко пришлось. Хорошо, что вообще выжил да руки-ноги целы.
— Ах ты!.. — бледнеет от гнева Ефимкина мать, и поднимается спор. Тэкля ждёт, что кто-то проговорится, наконец, про болтовню Тодорки, она уже придумала, что сказать: “вы глупую бабу не слушайте — завидовала она, вдовая, вот и выдумала про нечистого...”
Но тут подходит староста.
— Чего шумите, люди?
— Мертвяк у нас завёлся!
— Деток наших жрёт!
— Да какой же он мертвяк, — отвечает староста, разобравшись в обвинениях. — И не наш он Кондрат вовсе, просто тёзка. Он с моим свояком уж два года как работает, товар им развозит, а у нас останавливается. Пётр Климыч, вы что, забыли, как он у вас той весной жил? Мещанин этот Кондрат, женатый причём: молодуха у него как раз на сносях, вот он и на сторону пошёл.
Все смотрят на Тэклю. Ей дурно. И хочется не верить, да бабкины россказни вспоминаются: мертвяки до любви охочи, оттого могут и на две семьи жить.
— Вы глупую бабу не слушайте, — продолжает староста. — Тяжко вдовой жить, вот и выдумала себе счастье.
— В подвале он спрятался, — не говорит, шипит Тэкля. — И Тодоркин труп там же.
Она хочет добавить, что убил не он, но толпа уже не слушает, ломится в дом.
Тэкля отстранённо наблюдает, как Кондрата выволакивают на крыльцо, валят на землю, остервенело бьют. Слышит его крики и вой. Хоть он и мертвяк, забивают как человека: тупыми предметами, без открытых ран, чтоб нельзя было сказать, чей удар был смертельным. Тогда получается, как бы никто не виноват — избитый сам помрёт, потом.
Наконец толпа расступается, и Тэкля видит скрюченное в грязи тело — руки вывернуты, ни единого целого пальца не осталось; он ещё жив, едва дышит, всхрипывая. Голова в крови, единственный зрячий глаз смотрит в небо. Чёрный глаз мертвяка.
При жизни-то серые были.
Девочка с синими губами
Слоник сшит из лоскутков и набит чем-то твёрдым. Хоботок весело вздёрнут, бусинки глаз глядят в разные стороны, а рта нет совсем. Тельце, уши, ладошки да пяточки у него — из гладкой ткани, красной в узкую белую полосочку. А у его хозяйки — наоборот: кожа белая, и на ней проступает красный узор. Ровные, пересекающиеся круги — след той злой штуки, что лежит сейчас в тёмной кишке коридора: выбивалки.
Сегодня полосочки на хозяйке набухшие, как вывернутые наизнанку швы. Завтра они станут лиловыми, а ножки девочки — слабыми и непослушными, как у мягкой игрушки. Ей тяжело будет ходить, и она снова просидит со Слоником в углу весь день.
Он обнимает её коротенькими лапками-обрубками, тряпичным ухом глушит прерывистые вздохи-всхлипы: тише, тише, Он услышит…
***
Гномик — безымянный, резиновый. Он умеет двигать только головой. На ноге нарисована бабочка, и когда-то была пищалка. Он выглядит совсем как человечек, такой себе маленький дяденька с клочковатой бородой. Но он неправильный: гномы — не люди, а что-то другое. Что? Мама не может объяснить.
Гномик улыбается и хитро косит глазами в сторону, себе на уме. Ночью он вылезает из-под шкафа и мелкими шажочками — трудно, когда ноги сращены — идёт к кровати. “Уф-уф” — тяжело дышит гномик, выпуская воздух через дырочку, где должна стоять пищалка.
Уф-уф.
Хозяйка одна: Слоник сидит с прочими мягкими на дальней полке, потому что он сшит маминой подругой на память, с ним нужно аккуратно.
Она не спит, смотрит на гномика во все глаза, спрашивает, что ему нужно. Что нужно гномам? Глупая девочка. “Уф-уф” — слышит она в ответ.
Гномик слишком мал, чтобы забраться на постель. Так что он со всей силы трясёт ножку кровати, чтобы девочка упала.
— Мама! — зовёт она, и гномик падает как солдат по команде, шустро укатывается в пыльную темноту.
Мама не слушает, она не будет его доставать. А девочке страшно самой.
Поутру в её ухе нет серёжки.
Золото. Золото — это очень дорого. Да как можно осмелиться потерять такое?!
Потом, дня через три серёжка найдётся — под кроватью. Но будет поздно: синяки сойдут, а губы у девочки останутся синими. Испуганная Бабушка поведёт в белый холодный кабинет, где нужно лежать на кушетке с присосками на голом теле и не шевелиться. Строгая врач скажет, что девочке больше нельзя спать на левом боку. И много чего ещё — но это Бабушке.
***
Девочка лежит на левом, смотрит в темноту. Как же можно повернуться направо, к стенке? Тогда гномик подкрадётся незамеченным.
Она не помнит, где его оставила: он всё время то прячется по дальним закуткам комнаты, то — после прихода мамы — оказывается на самом виду, на полке с игрушками, весело улыбается и косит хитрыми глазками.
В груди болит.
Она отстригла ему часть бороды — но вдруг испугалась того, что делает: гном, что застрял в пеньке, очень ругался за такое. Вдруг гномик с бабочкой на ноге стал ещё злее?
Левая рука немеет.
Скрипит, не спеша открывается белая дверца шкафа, сдвигает подпирающее её чёрное кресло-качалку. Большая тень протискивается из щели.
Девочка укрывается с головой, но оставляет окошко: следит за тенью, что рыскает теперь по комнате. Потому что не смотреть — ещё страшнее.
Дышать тяжело.
Поутру губы опять будут синие.
***
Ёжик приехал из ГДР, но к какой-то другой девочке, а ей передарен без всякой одёжки. Пластмассовый, тяжёлый, гладкий. Тёмное, будто загорелое тельце — совсем как у куклы: человечьи ножки и ручки с пятью пальцами врастопырку двигаются на шарнирах.
А голова — непонятная. В короткой чёрной шевелюре росыпь белых волосинок, это называется седина.
Как у Него.
Уши — тоже человечьи, выпуклые. Чёрные нарисованные глаза кажутся добрыми-добрыми, потому что у них совсем нет белков. Под ними — уже не лицо, мордочка, с маленькой горошиной носа. Ротик без верхней губы открыт, и в него можно засунуть кончик пальца.
Хозяйка долго думает, достаточно ли Ёжик человечен, или он всё-таки зверушка. Ёжик выглядит мило, но слишком уж похож на куклу.
Перед сном она отрывает Ёжику голову. Кладёт на полку, в ряд с прочими: тут и голова Гномика, и прочих безымянных кукол.
Тем, кто выглядит как человек, доверять нельзя.
Утром Мама будет ругаться, цепляя голову куклы-школьницы на место:
— Никаких новых игрушек, раз не ценит!
У девочки не будет такой куклы, как у подружек: длинноногой блондинки из тонкой пластмассы, с макияжем и ворохом платьев. И серёжки девочке купят серебряные — эти дешевле.
***
Из комнаты не выйти: с той стороны родители задвинули тяжёлым креслом. Она не зовёт, не стучится — иначе будут ругать. Вместо этого прижимается к двери плечом, не спеша прикладывает всё больше усилий, чтобы кресло ползло по чуть-чуть, не шаркая об пол.
Она подглядывает в щёлочку: родители смотрят фильм.
В старом замке смешной человек цедит себе на язык красные капли из особого камня, который подарили ему крестьяне: когда смешной человек сыт — он их защищает. Но к нему приходит его сын, что выглядит ещё смешнее, а ещё его обрубленные пальцы превращаются в чертят.
Родители замечают соглядатая на моменте, когда герой из последних сил ползёт в укрытие от солнца. Её тут же гонят — ей же нельзя смотреть страшное. Но Ему лень вставать, так что синяков не будет.
— Куда полз хороший?
— В гроб, — нехотя отвечает Мама, укладывая девочку спать. — Они ночью сильные, а днём спать должны.
Мама не злится, она просто хочет поскорей досмотреть фильм.
Завтра, когда Он уйдёт, Маму можно будет расспросить: фильмы она пересказывает лучше, чем сказки.
***
Хозяйка опять разбирает игрушки на ночь.
Гномика нет на месте. Она ищет по всей комнате, только под низкую кровать лезть боится: однажды она там застряла. Наверняка он там, ждёт темноты.
Со вздохом хозяйка возвращается к прочим. Мягкие садятся на верхнюю полку, они не страшные. На средней головка куклы-принцессы открывает счёт. Школьница, рыженькая…
Взяв в руки Ёжика, хозяйка почему-то не спешит. Долго всматривается в его мордочку, в добрые чёрные глазки. Ёжик больше не похож на Него — он напоминает того, хорошего из фильма. А значит, если его обезглавить, он умрёт совсем.
Она называет его Стефаном. А ведь прежде она не давала игрушкам имена, чтобы не делать их живыми. Но Стефан спит в гробу, он и так не живой. Днём Ёжик-Стефан поселится под кроватью — там поместится целый склеп. Гномик больше не посмеет туда сунуться.
Кукла-школьница выше Ёжика в два раза, и её коричневое платье с белым воротничком доходит ему до пят. Хозяйка путается: этот наряд зовётся сутана или саван? В саванах хоронят мёртвых. А ещё они белые, но белого платья у неё нет, а тёмное Стефану очень идёт.
Стефан не будет спать всю ночь. Он хорошо видит в темноте. А ещё ему самому совсем ни к чему хозяйкины серебряные серёжки.
Хозяйка договаривается с ним, что он станет её защитником. Правило она знает: его нужно покормить. Как удобно, что рот у Стефана приоткрыт.
Она собиралась дать ему одну капельку, проливается больше. Ничего. Хозяйка сажает Стефана на подушку и спокойно ложится на правый бок.
Утром губы девочки останутся розовыми.
Страна Му
Всё происходит слишком быстро: при очередном нырке в воздушную яму пассажиры вжимаются в кресла, внезапно потолок и пол меняются местами и Влад Боровский понимает, что они падают прямо в бушующий океан. Он прекращает дышать и тянется за спасжилетом, но ящик пуст — а больше Влад не успевает ничего: от чудовищного удара в борт обшивка салона раскалывается, будто фанерная, из трещин под мощным напором бьют струи воды, и сразу же несчастный одномоторный самолётик швыряет на вторую волну, раздирая его на куски.
Влада увлекает потоком и он оказывается снаружи, всё ещё пристёгнут к дурацкому креслу. На какое-то мгновение молнии освещают чёрные вздыбившиеся гребни, и эта картина — последнее, что видит Влад перед полным погружением.
Необоримая сила всё ещё несёт его, как щепку, Влад отчаянно бъётся, но о все его попытки вновь достичь поверхности тщетны. По счастью, дышать ему не нужно, и несмотря на полную дезориентацию в пространстве, соображает он вполне ясно. В какой-то момент Владу удаётся избавиться от ремня, он расстаётся с креслом-помехой, но тут же начинает тонуть ещё быстрее. Он слишком поздно понимает свою ошибку: его-то собственное тело вода не держит вовсе.
От осознания, что его ждёт, Влад совершает вторую глупость подряд: он пытается кричать. Бесполезные пузыри взмывают вверх, к недостижимому теперь небу.
Владу Боровскому не нужен кислород. А ещё он бессмертен. Он пьёт кровь. И, если он сыт, он способен притвориться теплокровным человеком, не спать днём. Его тело — тело идеального хищника: сильное, быстрое, чертовски привлекательное. Есть ли хоть что-нибудь, чего не умеет это распрекрасное тело?
Да: плавать.
В легендах о том, что вампиры боятся текучей воды, имеется свой резон: проклятого не принимают земля и вода. Но если первая просто выталкивает из себя, не давая обрести покой, то вторая, наоборот, топит. В стоячей, по крайней мере, течения нет, не так тяжело идти по дну к берегу.
Но если тебе не повезло свалиться в океан, идти до берега придётся долго. Очень, очень долго.
Высоко над головой вспышки молний сверкают будто сквозь мутное бутылочное стекло, с каждым разом всё более тускло. Влад прекращает дёргаться: должен быть какой-то выход из его положения. Не может всё закончиться так глупо: он ведь известная медиаперсона, как только на “Октябре” поймут, что самолёт не выходит на связь, их начнут искать.
Мысленно чертыхнувшись, Влад вытаскивает смартфон. Что, если у него получится вызвать подмогу прямо сейчас, отправить координаты крушения… По крайней мере, насчёт влагоустойчивости производитель не соврал: экранчик загорается, как положено. Но сигнала нет. И с каждой секундой тают шансы его словить.
Владу едва хватает самообладания на то, чтобы не раздавить бесполезную штуку. Но вскоре за него это делает давление. Память услужливо подсказывает: глубина здесь должна быть где-то шестьсот-семьсот метров.
Когда Влад наконец-то достигает дна, ноги подкашиваются: даже такому сверхвыносливому хищнику, как он тяжело находиться в подобных условиях. Итак, ему нужно идти…
Куда?
Где-то в полном "нигде" на дне Юкатанского пролива Влад Боровский падает на колени от бессилия.
***
Влад открывает глаза — и их тут же залепляет ил. Эта дрянная грязюка каждый раз пытается похоронить его тело, пока он спит. Или он сам инстинктивно закапывается? Чёрт его разберёт.
Он напрягает все мышцы, извивается и, для начала, переворачивается на бок. Подтягивает колени к животу, перекатывается ещё раз — облачко треклятого ила тут же окутывает лицо, — и рывком отрывается от дна. Физика, школьный курс: не так-то просто подняться, когда сверху давят сотни метров водной толщи. Наверное, в следующий раз он попробует спать на корточках, чтобы не ложиться больше плашмя.
Влад с тоской оглядывается: уже третьи сутки после катастрофы, вокруг по-прежнему тяжёлая солёная тьма. Там наверху сейчас ночь — а значит, заставить себя снова заснуть, чтобы скоротать время, он не может. Ему предстоят очередные часы панического отчаяния и клаустрофобной агорафобии — а как ещё назвать то состояние, когда вся твоя сенсорика чует вокруг лишь километры пустоты, но при этом тело сжало тисками чудовищного давления?
Главное — не поддаться панике. Инстинкт толкает бороться до последнего, бежать из тюрьмы, искать выход — но без каких-либо ориентиров Влад не знает, куда двигаться. Нужно ждать. Оставаться на месте и ждать. Он закрывает глаза и раз за разом прокручивает в голове события перед катастрофой.
Почему-то первой вспоминается кроткая ассистентка Катенька: как она постоянно, но безуспешно, поправляла выбившиеся рыжие локоны, а ветер на аэродроме был немилостив к её причёске. Оператор Толик страшно раздражал тем, что безостановочно вейпил. Влад мысленно зарёкся работать с этим дымным облаком когда-либо ещё.
Они ждали разрешения на вылет. Погода капризничала, и их предупредили что, возможно, путешествие придётся отложить.
Идеальная память Влада фиксировала всё, на что падал его взгляд. Расстёгнутые пуговки на блузке Катеньки. Номера на бортах самолётов. Недружелюбное небо. Из-за яркого солнца у Влада болела голова.
Наконец менеджер — или как их тут принято звать: “товарищ менеджер”? — подошёл сообщить, что вылет-таки состоится. Лицо этого идиота Влад тоже отлично помнит и непременно найдёт, когда вернётся на сушу. А ещё достанет того мудака-синоптика, что разрешил им лететь. И ремонтную бригаду, что признала исправной нанятую колымагу — старенького “Бобра”, их же с шестьдесят седьмого не производили. И ту улыбчивую суку-агента, с которой Влад заключил контракт… Список тех, кто ответит перед Владом за крушение и за Катеньку, всё растёт, а времени придумывать изощрённые планы мести полно.
Вот чего в памяти Влада нет, потому что таким сведениям неоткуда взяться, так это точного местоположения аэродрома. Он не знает ничего, что могло бы подсказать, где именно находится начальная точка их путешествия.
Конечно, если спокойно всё обдумать, то какая разница? В кабину он не заглядывал и показаний приборов не видел — так как сидел себе, точно наивный баран-турист у окна в салоне, морем любовался. Всё, что ему известно — где примерно должно было находиться исследовательское судно “Oktober”, к западу от которого и произошло крушение.
В общем-то, расчеты не имеют смысла. Но Влад шлёт внутреннего пессимиста подальше и всё равно пытается строить замыслы: перепуганный мозг нужно чем-то занять. Нельзя отчаиваться: у него слишком долгая жизнь впереди, чтобы просто взять и сдаться. Или позволить себе ошибиться.
Итак… гидросамолёт. Влад пропустил вперёд Катеньку, поднялся на борт сам. Заняв места, они ещё минут десять ждали четвёртого пассажира: океанолога, которого Влад милостиво пообещал подбросить к исследовательской группе. Вместе с купленным в дар оборудованием. Поскольку на иных условиях господа учёные не то что не пустили бы Влада Боровского к себе, они и в одном кадре с ним стоять бы отказались. Против съемочной группы они не возражали — откуда им знать, что за канал такой Рен-ТВ и какая у него репутация на другой стороне шарика (о том, что цикл передач будет называться “В поисках страны Му”, группа скромно умолчала).
Но вот Влад Боровский — звезда мировой величины, автор переведенных на кучу языков: шеститомного сочинения о земных следах переселенцев с Нибиру, сборника по альтернативным теориям происхождения человека и бестселлера о секретных экспериментах правительства в Бермудском треугольнике. Между прочим, потеснить на книжных полках англоязычные аналоги, при том что на Амазоне своих фриков в избытке — та ещё задачка, да и целевую аудиторию не просто удивить. Владу есть чем гордиться.
А ещё у Влада Боровского имеются деньги, и немалые, а у научных экспедиций с их исследованиями без прикладного толка с финансированием всегда туго. Не удивительно что учёные, наверняка после мучительных раздумий и болезненной сделки с совестью, согласились принять его на правах журналиста.
К несчастью, океанолог тогда всё-таки появился. Влад пожал протянутую ему с явной неохотой руку и не мог не ухмыльнуться: знал бы этот высокообразованный человечек к какому биологическому виду принадлежит сам мистер Боровски!
Дальше разбирать по косточкам события полёта нет смысла: какие вообще ориентиры можно высмотреть на водной глади? Ну, болтали они с учёным насчёт того подводного города, который они хотели исследовать: учёный вежливо уклонялся от любых “поспешных выводов” и говорил, что данные эхолокатора, из-за которых и поднялась шумиха, по сложному рельефу участка дна никак нельзя считать исчерпывающим доказательством существования древней цивилизации. Катенька для галочки спросила про найденные подводные лабиринты у берегов Японии, но зануда-океанолог не повёлся и отказался что-либо комментировать.
А потом погода резко испортилась, самолет затрясло и всем стало не до разговоров.
Усилием воли Влад гасит очередной приступ паники. Юкатанский пролив — вовсе не океан: до Кубы почти рукой подать.
Только бы не ошибиться с направлением.
Допустим, он взял немного южнее — тогда впереди Карибское море. Неприятно, но всё равно спасительная суша ближе, чем если повернуть на запад и идти вглубь огромного Мексиканского залива до самой Америки.
Но вот предположим, что он взял севернее… Если он промахнётся и пройдёт мимо Кубы, впереди его ждёт Атлантический. Влад свихнётся от голода, пока будет его переходить.
Или обессилеет настолько, что впадёт в спячку, от которой может уже никогда не пробудиться.
Именно поэтому он должен оставаться на месте и терпеливо ждать. Если он бросится, сломя голову, в неизвестность — он может сделать только хуже.
Вообще-то, у вампиров сверхразвитая сенсорика. Когда-то Влад отлично ориентировался в пространстве. Но с приходом цивилизации он отвык и разучился своим навыком пользоваться. Чёртовы сотовые вышки, это они всё испортили: видимо, органы чувств у Влада работали на тех же принципах, что и выстраданная эволюцией навигация у пчёл. Влад давно заметил, что в крупных городах он перестал чувствовать направление. Но его подобное не беспокоило — ведь он-то, в отличие от пчёл, разумное существо и умеет пользоваться указателями.
Кто бы ещё в океане какие-нибудь указатели поставил.
Долгие часы бездействия проходят медленно, но всё же наступает момент, которого Влад так ждёт. Вот оно! Даже в кромешной подводной тьме вампир чувствует приближение утра. Он ощущает встающее светило и знает, где оно находится.
У него есть примерно час до того, как он вырубится: будь он сыт, продержался бы дольше, но рыбья кровь ему не подходит. И за этот час он должен пройти как можно больше. Так что, не мешкая, Влад Боровский встаёт и идёт на восток.
***
И был день, и была ночь, день седьмой. Ведь как-то так там было?
Влад ждёт очередного утра. Он уже не вспоминает ни Катеньку, ни “Oktober”, мысли путаются, скачут от одного случайного и совершенно бесполезного факта к другому.
Владу полтораста. Вот почему, спрашивается, за такой приличный срок он не удосужился освоить географию, океанографию, все эти хренографии? Этим непременно нужно будет заняться. Он обещает себе выучить все-все карты, какие только существуют. Кроме астрологической — эту-то он уже знает. Бессмысленное баловство, о чём он только думал эти годы?
Развлекался. Насмехался над человеческой наукой. А ведь если бы он занялся ею всерьёз, может быть, он бы давно нашёл способ обойти своё проклятие. Когда он вернётся на сушу, он наймёт лучших специалистов. Будет пылинки с них сдувать, премию для них учредит. И сожжёт всю ту ересь, что понаписал. Публично отречётся.
Он ведь даже не верил никогда в эту чепуху про инопланетян и забытые цивилизации. Единственное настоящее, не объяснимое никакой наукой чудо, известное Владу Боровскому — специалисту по всяческим противоестественным феноменам, — он сам и подобные ему. И он, заранее зная, что очередная сенсация — всего лишь пустышка, всё-таки полетел её исследовать.
Ну подумаешь, какой-то любитель акул что-то там нащупал эхолотом на дне, это же ничего, в сущности, не значит. Нужно было слушать историков и океанологов: не может быть тут затонувших древних городов, нет предпосылок. Но нет же, Владу Боровскому не терпелось сочинить очередную сказочку. Тем более, что тут и Бермудский треугольник недалеко, можно было бы и его приплести, и поднять продажи своих старых книг… А теперь все заголовки наверняка кричат о том, что знаменитый исследователь тайн Бермудского треугольника пропал без вести как раз в том районе. Отличная рекламная кампания, ничего не скажешь!
...А что, если чёртов треугольник так ему мстит? Там же столько всего пропало и затонуло, и магнитную аномалию всё-таки находили. О чём Влад вообще думал, когда сюда летел?! Что если эта аномалия и сюда дотягивается? Что если утренний компас Влада тоже сбивается, и он на самом деле ходит кругами?
***
Двенадцатый рассвет на дне.
Влад Боровский бредёт на восток, ни о чём не думая. Всего час в сутки на то, чтобы продвинуться немного вперёд.
Он почти засыпает на ходу, когда перед ним вырастает какое-то препятствие: движение толщи воды ощущается немного иначе. Влад выставляет руку вперёд, и вскоре пальцы встречают холод камня. Слой твердой породы — похоже на гранит, — уходит резко вверх, выше чем Влад может дотянуться.
Неужели прибрежная скала?
Радость придаёт ему сил. Он дошёл. Ещё немного, и он выберется отсюда. Правда, здесь ему не подняться — глыба слишком гладкая. Нужно обойти, поискать более пологий подъём или какие-нибудь уступы.
Влад идёт, опираясь о скалу. Десять, двадцать, тридцать шагов… Он начинает подозревать неладное. Он всё ещё чувствует направление на солнце — сейчас движется строго на юг. Будто по ровной линии. На протяжении нескольких десятков шагов гранит всё ещё остаётся гладким, будто гигантский хорошо обработанный блок.
Прямо как террасные образования у островов Рюкю.
Он всё ещё не хочет верить в свою догадку, когда натыкается на новое препятствие: второй блок, под прямым углом примыкающий к первому, преграждает ему путь. Влад чувствует себя буквально загнанным в угол.
Приступ паники охватывает его при одной мысли о том, чтобы пройтись вдоль стены номер два: ведь это значит повернуть строго на запад, потерять хотя бы часть с таким трудом пройденного пути. Но и возвращение вдоль стены номер один пугает: то есть, идти на север, а к северу — Бермуды и опасность потом уйти в Атлантический.
Почему он не считал шаги, когда свернул на юг?!
Влад всё же выбирает запад. Влад считает шаги.
Ровно через тридцать один он ощущает перед собой третью стену.
Значит, он вошёл в лабиринт какое-то время назад, и сам того не заметил.
Если поверить картинкам эхолота, тут должен быть целый огромный комплекс из разных геометрических фигур: ступенчатые пирамиды в сотню-другую метров по одной стороне, сложная структура террас, какие-то непонятные “кольцевые образования”...
Это не может быть естественными образованиями, пальцы Влада не врут: камень гигантских плит хорошо обработан. Слишком хорошо, чтобы цепкие пальцы вампира смогли удержаться, поднять вес тела в условиях чудовищного давления. Не вскарабкаться.
Какая-то древняя цивилизация создала огромный комплекс, неизвестно как оказавшийся в итоге на океанском дне. Открытие! Сенсация!
Ловушка.
Он застрял в чёртовом лабиринте, и теперь ему придётся плутать тут наощупь. Без возможности зарисовать пройденный путь, или хотя бы оставить метки на стенах: когтям Влада гранит не оцарапать. И даже если удастся пройти насквозь — если тут вообще есть другие выходы, а ведь их может вообще не быть — то насколько к северу или к югу от западной оконечности Кубы он окажется?
Чёртова гигантская головоломка сведёт его с ума. Поглотит его и похоронит в себе, и никто об этом не узнает, потому что ему отсюда не выйти. Он станет первым и последним посетителем древнего комплекса, единственного настоящего следа криптоцивилизации среди сотен фейков.
Где-то на невидимом небе солнце окончательно поднимается над горизонтом, и Влад Боровский, нашедший страну Му, падает мёртвым сном.
Тёмные помидоры
На полдник опять дают пустой томатный сок. Владик вглядывается в непроглядно-густую красную муть — хочет разглядеть отдельные волосики полезных пищевых волокон, о которых Старшие пишут на плакатах. Ему противно.
— А ты посоли, — читает его мысли Валя. Она размахивает солонкой над своим стаканом, белые кристаллики летят во все стороны. – Вкуснее станет. Немножко похоже на тот самый.
— Помидоровый не бывает как тот самый, — Владик мрачен и отрешён от всего сущего.
— А если бывает? – впервые подаёт голос новенький, Вовка. – Только когда особенный, из тёмных помидоров. Знаете?
— Нет, — отвечает ему хор шепотков.
— Расскажи, — выдыхает кто-то в углу.
— В Самый Тихий час, — обещает им Вовка.
***
Владик чует: как удаляется Старшая и тише становятся её мысли о них, как с каждым поворотом коридора нарастает между ней и детской ещё один слой стен. Наконец мысли Старшей не возвращаются больше к спящим, разбегаются по другим делам. Владик садится первым — это служит сигналом для остальных: вставать и тыкать в бока товарищей, кто уснул не понарошку.
Вовка-новенький лежит рядом с Владиком, смотрит в темноту туда, где должен быть потолок, будто забыл, что это для него не спят они все в Самый Тихий, трудную рассветную пору.
— Вставай, — тормошит его Владик. – Мы хотим про тёмные помидоры.
Вовка хлопает глазами, выжидает момент особенной тишины и начинает ровно и чисто, как принято проговаривать истории:
— Возле одного кладбища жили люди. И один парень стал встречаться с девушкой из людей. Она приходила к нему по ночам, когда люди спят. Но она была дочкой одного человека, и этот человек решил проследить, куда она ходит. Он прокрался за ней и увидел, как она пришла на кладбище, а там её ждал парень. Человек не знал, кто этот парень с кладбища, и стал днём искать его среди людей, спрашивать — и не нашёл. Тогда он пошёл на кладбище, на то место, где он видел парня со своей дочкой, и там оказалась могила с именем и фотографией, а на фотографии тот парень. Человек испугался.
— И пришла милиция? – не выдерживает Валя. Она знает много разных историй про людей: про чёрного человека, про человека в высокой шляпе, про человека с крестом и другую про него же, про кашляющих, про братьев из магазина комиксов, про серфингиста и про туриста с колом. Милиция всех их расследует и арестовывает.
— Нет, не пришла, — Вовка рад, что слушатели не угадали. – Человек боялся милиции, и ходил так, чтобы она его не замечала. Он пошёл к гадалке. Гадалка сказала ему, что дочка любит упыря и даёт ему свою кровь, а потому сама станет упырём. Человек попросил гадалку сделать ему лекарство.
— Лекарства не бывает, — возражает Владик. Ему обидно: теперь история кажется глупой. Валя больно щипает его за плечо, чтобы перестал и слушал дальше.
— У гадалки был один старый рецепт. Она заварила зелье и сказала человеку полить им могилу парня днём — тогда парень не сможет из неё выйти. Человек так и сделал. Он хотел раскопать могилу, но днём его могла поймать милиция за вандализм, и он ушёл. Вернулся ночью, подождал, когда все с кладбища ушли…
— Как это, все-все ушли?
— Ну, это было очень скучное кладбище. Даже дочка человека ждала-ждала парня и тоже ушла. Тогда человек раскопал могилу, а там парень парализован, встать и говорить не может, только смотреть. Представь: лежишь ты и ни пошевелиться, ни крикнуть. Вот так.
Вовка укладывается, вытягивает ноги, складывает руки на груди — и ребята повторяют за ним: таращатся в рассветный сумрак, напрягают всё тело, чтобы точно-точно не пошевелиться, воображают, будто они парализованные в своих могилках мертвецы. Голос Вовки при этом оживает, набирает силу:
— И тут ты чуешь, как могила твоя раскрывается, слой родной землицы над тобой тает, силу защитную теряет, что-то об крышку стучит, царапается, внутрь хочет. Сдвигается крышка, а там… Человек с лопатой!
Кто-то из слушателей невольно ахает от яркого впечатления, елозит в кроватке, забыв про игровой запрет на всякое движение.
— Человек заносит лопату… И ррраз!
Тут кто-то взвизгивает и подскакивает. Вовка смеётся, и вместе с ним смеётся Владик над теми, кто не выдержал, испугался, и над собой — ведь испугался тоже, но сумел смолчать. Хороший парень этот Вовка, умеет рассказать.
Когда все вновь утихают, обменявшись впечатлениями, Валя спрашивает:
— А дальше?
Вовка снова говорит как Старший в телевизоре, чтоб казалось будто всё взаправду было:
— Человек сделал, как гадалка научила: разделил тело парня на много кусков и сложил в мешок. Могилу закопал как было, вернулся домой, а мешок с телом засунул в кучу компоста, чтобы милицейские собаки не нашли. Посмотрел на дочку, а та уже почти превратилась в упыря. Совсем бледная стала и постоянно хотела есть. Всё ходила на кладбище, ждала парня у могилы, но его не было. Она стала расспрашивать, куда он делся, — и тогда все поняли, что он пропал, и начали искать. Тогда человек взял компост из кучи и удобрил им помидоры в теплице – там застеклено, и запах наружу не идёт, если кто и пройдёт мимо, всё равно не почует. И выросли у него там большие помидоры, тёмные-тёмные. Он скормил один дочке, и она наконец-то наелась, перестала плакать. Но кроме тёмных помидоров ничего больше есть не хотела. Однажды человек сам попробовал один – и так они ему понравились, что он захотел ещё. Потом кого-то из соседей угостили. Но помидоры потом кончились. Человек стал искать других упырей, раскапывать их могилы, чтобы сделать удобрение. Так кладбище вконец опустело, а в человечьей деревне все выращивают тёмные помидоры. Говорят: очень-очень вкусные, попробуешь один раз – и ничего другого не захочешь.
— Даже крови? – тихо спрашивает Владик.
— Даже крови.
...Весь день детям будет сниться тёмный томатный сок и страшный Веган-с-Лопатой.
Проводник
— Гражданин, опустите оружие, ваши пули против меня бесполезны, а если вы будете дебоширить в вверенном мне вагоне, я вас высажу. На полном ходу, так и знайте. Взыскую штраф и высажу. Заметьте, я мог бы взять всё, что нужно без лишних разговоров, пока вы спали, и никто бы не поймал меня — мы здесь одни, никаких свидетелей. Но я вам честно объяснил ситуацию, и чай вот принёс, с сахаром. Просто оплатите проезд.
Да знаю я про ваш мандат. Погодите-ка, у меня и свой документ имеется, дайте стакан поставлю… Вот, видите? А подпись видите? Как — поддельная?! Ах, вы же силы не чуете, запамятовал. А чем, по-вашему, такая бумага от оберега отличается? То-то же.
Вас на станции должны были предупредить: оплата проводнику лично. То есть, мне. Думали, деньгами? Мы же с вами строим светлое коммунистическое завтра, где не будет никаких денег. Вот, а я и сейчас без них прекрасно обхожусь.
Да что вы заладили про мерзости всякие, и какой я вам мироед? Я много лет как честный труженик, людей сопровождаю, грузы ценные, за порядком слежу. В моём составе ни разу ничего не пропало и ничего контрабандного не провезли. Опять же, ни единой жалобы не поступало, у меня и наградные знаки есть. Вы думаете, почему вас одного охранять перевозку отправили? Потому что безопасность в пути я обеспечу, не сомневайтесь.
Да не был я за белых, в Революцию я вообще ни за кого не воевал. И царю не служил, у меня своя наследственная вотчина была, где я тихо-мирно хозяйничал, лишний раз избегал на глаза людям попасться, так что государственными вопросами не интересовался. Ой, да расстреливали меня ваши, расстреливали. И до них крестьяне как-то на вилы подняли, было дело, и колом к земле прибивали. Сколько раз можно за одно и то же казнить-то?
Раньше как было: погуляю маленько, потом сезон-другой в родной землице отосплюсь, а то и пару лет вставать желания нет; а там с новыми силами вернусь. Я ж и не лютовал особо, будто мне самому охота людей против себя настраивать. Ну, попался пару раз на неприятном — так девки сами были не против; можно было дело мирно решить, только народ тогда был тёмный, агрессивный. А мне-то что? Время лечит, а так наука даже на пользу пошла, аккуратнее стал.
Но когда новая власть пришла, землю-то, что моим живым потомкам принадлежала, а значит, и мне, поначалу крестьянам раздали — и от всех моих владений остался всего только клочок болотца; а затем вообще всю забрали, в коллективное пользование. Вот представьте: хочется вам отдохнуть, а негде, чужая земля пятки жжёт, покоя не найти. Тут любой озвереет!
В общем, поймали меня ваши красноармейцы, и давай расстреливать. А толку, если я и ночи в яме пролежать не могу, чужая земля не принимает? На третий раз я уже сам комиссару говорю: да похороните вы меня по-человечески, можно без отпевания, но чтоб могилка была моя, именная! Комиссар на это ухмыльнулся и выписал из города специалиста — члена всероссийского кремационного общества. Тут я возмутился: это что же получается, так-то у меня хоть руки-ноги есть, а кучкой пепла мне вообще без всякого дела вечность маяться?! На том комиссар меня и подловил: ага, — говорит, — раз руки-ноги пока целы, значит и работать сможешь? И решил он меня в столицу отправить, на опыты, пусть решают, что со мной делать.
Выделили мне ящик песка в собственность, чтобы везти сподручнее. Я уже на всё был согласен, им даже запечатывать меня внутри не нужно было, как лёг, так и забылся мёртвым сном.
Но ящик оказался плохо сколочен, и то ли его уронили, то ли просто догружали вагон и чем-нибудь стукнули крепко, но песок по вагону рассыпался. А я вместе с ним, не приходя в сознание, просочился в какую щель. Когда поживёшь с моё, такие фокусы на чистых рефлексах проделываешь. Так что столичные учёные меня тогда попросту не нашли, а разобрать весь вагон и песок смести не догадались.
Вышло как вышло. Когда я проснулся, то оказался к товарному вагону накрепко привязан. Помню, всю ночь тогда на крыше просидел: я же из своего медвежьего угла никогда раньше не выбирался, а тут столько всего нового вокруг. Подумал-подумал — и решил на работу устроиться, новую жизнь начать. Будем честными, уж больно не хотелось с новой властью конфликтовать, да и красные — не попы, с которыми не договоришься.
Без казусов не обошлось — покинуть вагон ненадолго я-то мог, но я страшно боялся, что без меня уедет, так что наотрез отказался выходить. Но в итоге удалось с начальником крупной станции поговорить, оформил он меня, сначала простым грузчиком, я ж за десятерых могу вес поднять и не вспотею. И к моему вагону приписал официально.
А дальше дело пошло, особенно как стали наш поезд останавливать разбойники и контра всякая, в надежде пограбить. Тут я и отъелся, и выслужился. Я теперь проводник поезда, вотчина моя — все эти двенадцать вагонов.
Ну что, за проезд платить будем?
Венчание
В ожидании невесты Пауль чувствует себя мертвецом. Поп украдкой причащается вином и нетерпеливо поглядывает на родню покойного, что толпится у двери, не давая священнослужителю шанса к побегу. Попу совершенно не нравится происходящее, но старухи непреклонны: венчать нужно непременно, и как можно скорее — и так время упущено. Слишком поздно нашли труп, четверо суток лежал он в подлеске.
Гроб стоит за стеной, в соседней комнате. Пауль думает только о нём: лица брата он не видел, лишь со слов знает, что зверьё мало что от него оставило. Знает, но всё равно почему-то представляет Арнольда таким, каким привык его видеть; спящим, не мёртвым.
Шум во дворе возвещает о прибытии невесты. Станоска тоже не рада ритуалу, но старшие родственники уломали-таки.
Паулю в руку суют обручальное кольцо. Одно, для невесты. Правильно, потому что женится сейчас не Пауль, женится его брат Арнольд, а Пауль — лишь фигура, что его заменяет.
С рождения про Арнольда и Пауля говорили: одно лицо на двоих. Путали постоянно. Братья всё делали вместе, только вот жениться на одной девушке не могли. К Станоске посватался старший, Арнольд, а Пауль, как младший, уступил.
И вот теперь Пауль смотрит, как ведут к нему Станоску, в белом кружеве да с чёрной траурной лентой на плече. У него самого такая же, вспоминает он.
Священник приступает к таинству, бубнит себе что-то неразборчиво.Пауль не слушает: оглушённый горем, усталый после ночного бдения над телом, одурманенный спёртым воздухом и вонью сальных свечей, он плывёт мыслями между явью и странной дрёмой.
Мерещится ему, что брат его жив, вот-вот вернётся и постучит, как бывало, в окно; а что гроб за стеной — так то наваждение, и крышку заколотили потому, что пустой. А то и вовсе забывает он, кто же из братьев умер; и если спросит его сейчас кто, как его зовут, он замнётся, запутается: Пауль он или Арнольд?
Забывшись, Пауль не сразу замечает, что бубнёж прекратился, и все от него чего-то ждут. Станоска стоит с протянутой рукой, пальцы её дрожат. "Кольцо", — вспоминает Пауль и шагает было к не своей невесте.
Вдруг со страшным грохотом хлопают ставни, будто резкий порыв ледяного ветра проходит по дому. Кто-то охает от неожиданности, Станоска же вздрагивает и Пауль роняет кольцо. Оно глухо стукает о половицу, встав на ребро, подскакивает и катится к стене, к зеркалу. Странно, оно было завешено, как и положено; вот и мешковина рядом валяется — видимо, плохо закрепили и её сквозняком сорвало. Пауль на мгновение встречается взглядом со своим отражением — и отводит глаза, будто это не он сам, а Арнольд смотрит, как брат уводит его невесту. И ведь и правда уводит — только не себе, а чтоб покойник с собой не забрал.
Старое поверье: за обещанной невестой мертвец из могилы вернётся. А вот брачные узы связывают лишь пока смерть не разлучит, так что если их обвенчать, у покойного не будет больше власти над девушкой.
Пауль подбирает кольцо и вновь подходит к Станоске. Она протягивает руку, поп возобновляет бормотание, ещё более неразборчивое. Пауль надевает кольцо на палец, и только после этого понимает, что рука-то не та.
Станоска замирает, откидывает голову назад и в сторону. Кружевные розы её покрывала жухнут и увядают. Оголённая шея невесты окрашивается красным.
— Олакрез етйоркирп! — раздаётся у Пауля за спиной, и он оборачивается, чтобы снова увидеть отражение: там, в другой комнате, другой жених обнимает невесту, целуя её в шею. Пауль не может сдвинуться с места, силится вспомнить: разворачивался ли он, когда поднял кольцо, или шагнул вперёд?
Но тут одна из старух накидывает на зеркало плотную ткань, надёжно закрывая его, и всё вокруг Пауля погружается во тьму.
Охотники
Ждать подходящего момента пришлось несколько дней. Но вот наконец священник уехал по срочному делу сразу после полудня, до заката оставалась ещё уйма времени.
Они встретились у церковной ограды.
— Всё принёс? — Спросил Василе, и Костель приоткрыл сумку: пара наспех заточенных кольев, молоток, нож, косица чеснока и ручной фонарик.
В свою очередь, Василе похлопал по карману с флягой:
— А у меня святая вода.
Оглянувшись, нет ли поблизости случайных соглядатаев, они по очереди проскользнули в старый склеп.
— Ты уверен, что оно тут?
Оба звали вампира не иначе как «оно», отказываясь признавать тварь хоть в чём-то подобной человеку.
— Я его видел. Проследил, как оно возвращается под утро. Да и сам посуди: ему же днём нужен гроб, так? Если б оно выкапывалось каждую ночь из какой-нибудь могилы, это было бы заметно. А я походил по кладбищу, там потревоженных нет.
Костель пожал плечами: из них двоих знатоком вампиров был Василе.
Склеп оказался небольшим прямоугольным помещением с тремя ярусами ниш в стенах, где лежали прямо так, открыто старые, давно уже полностью высохшие останки. Центр занимали два постамента, при этом гроб, довольно новый с виду, стоял лишь на одном, второй пустовал.
Друзья переглянулись. Василе светил, пока Костель раскладывал инструментарий на незанятом постаменте.
— Я в одиночку его открывать не буду.
Подумав, Василе установил фонарик на одной из полок, прижав сумкой, так, чтобы луч освещал гроб с вампиром. Досчитав до трёх, они вместе взялись и с лёгкостью сняли не приколоченную крышку.
В нос ударила прогорклая вонь. Тело внутри никак нельзя было принять за здорового спящего человека: тёмное и раздувшееся, оно явно находилось в процессе разложения.
— Разве вампиры так выглядят?! — Прошипел, зажимая нос рукавом, Костель.
— Хрен его знает, — честно признался Василе. — Тот, кого мой дедушка из могилы достал, тоже был плох и вонял. Может, они днём трупы, а ночью восстанавливаются.
Он пересилил подступавшую тошноту и приблизился к изголовью, чтобы осмотреть лицо покойника.
— В книжках говорится: губы красные, положение тела изменено, а гроб должен быть полон крови.
Тело и правда лежало как-то не так: руки на груди были сложены неправильно, голова чуть повёрнута. Да и вообще создавалось впечатление, будто покойник ворочался, прежде чем устроиться поудобнее. Василе осторожно толкнул обшитый чёрной тканью деревянный борт и скорее почувствовал, чем услышал: что-то внутри заплескалось от колебания. Вонь тут же усилилась. На щеке трупа треснула набухшая кожа, и вместе с потёкшей тёмной жижей оттуда вывалилось что-то белёсое.
— Вампир-таки, — кивнул Василе, решив, что осматривать зубы излишне.
— Ну и кто будет бить-то?
Они уставились друг на друга.
— Ладно, я, — нехотя согласился Василе. В конце концов, это была его идея. И это его дед был знатным вампироборцем.
Он выбрал колышек подлиннее — неумёха Костель сделал их из кривых и не слишком-то толстых веток, — приставил к груди твари, пробормотал молитву и замахнулся.
Кол вошёл легко, под громкий скрип рёбер и хлюпанье лопнувшей плоти. Во все стороны брызнула какая-то дрянь. Костель взвизгнул и отскочил, матерясь. Василе в испуге отпрянул, выронив молоток, и уставился на тело.
— Всё? — непонятно у кого спросил он.
Они ошиблись. Это самый обычный покойник, а они — вандалы. Нужно уходить отсюда, пока их не поймали.
Нельзя оставлять улик. Василе опустился на колени, попытался нашарить в темноте, куда мог отлететь треклятый молоток.
— Посвети мне.
Костель резко умолк, видимо, взял себя в руки. Луч фонаря переместился так, что Василе увидел, наконец, пропажу.
— Быстро собираем вещи и уходим, — скомандовал он, поднимаясь.
Свет ударил прямо в глаза, Василе пришлось закрыться рукой. Рубашка, замызганная трупными жидкостями, сама теперь воняла.
— Да не свети ты так… — Василе замер: сапоги Костеля болтались теперь на уровне его головы.
А то, что держало фонарь, сидело на верхней полке гробницы.
Св. Альберт
Просыпается Алёша под неприятный деревянный стук над правым ухом и чьи-то выкрики с разных сторон.
— Две тысячи рублей раз! Две тысячи рублей два! Кто больше?...
Он понимает слова по отдельности, но пока ещё не простившееся с объятиями небытия сознание не готово связывать их между собой и расшифровывать.
Гроб с Алёшей стоит на чём-то наклонном, открытый как для прощания, и неприятный яркий свет слепит только-только прорезавшиеся глаза свежепереродившегося хищника. Остатки кокона из его старой отмершей плоти, из которого Алёша вылупился с новыми мышцами, под новой, белой и гладкой, кожей, убирать не стали, оставив всё содержимое гроба нетронутым. А значит, перед крикливой толпой Алёша выставлен совершенно голым. Впрочем, мысль об этом нисколько его сейчас не беспокоит.
Встать Алёша пока не может: его обескровленное тело трое суток пролежало в гробу, изменяясь каждой клеточкой, и пока что отказывается служить хозяину. Эрнест Вольдемарович предупреждал, что так будет поначалу, пока Алёша не выпьет крови…
Эрнест Вольдемарович. Учитель. Мысль о старшем товарище по партии, который предложил Алёше стать человеком нового типа, чтобы помочь людям побыстрее прийти к светлому завтра, вспыхивает и тут же отзывается глухой тоской в груди. Эрнест Вольдемарович, где же вы? Умом Алёша цепляется за надежду, что Учитель где-то среди толпы и скоро подойдёт к нему, но злая холодная пустота в самом сердце шепчет: "...нет его, нигде нет, и никогда уже не будет…". Алёша готов расплакаться, как брошенный младенец, потерявший тепло матери.
— Пять тысяч триста рублей… Продано! Лот шестой: вурдалак новообращённый вместе с гробом дубовым, окованным, оборудованным тремя навесными замками, — достается господину под номером тридцать три! Следующий лот…
К Алёше подходят двое румяных парней в форменных жилетах. Горе по Учителю отвлекло его на время от кровавой жажды, но с приближением людей она захватывает разум молодого вампира — Эрнест Вольдемарович предпочитал называть себя на западный манер: “вампир европейский классический”, а вурдалаки это те, что по деревенским погостам шастают.
Алёша, не разжимая губ, выпускает клыки, пробует их кончиком языка — и правда, острые. Он готовится схватить того, кто окажется достаточно близко…
Но одеревенелое тело оказывается неспособным на молниеносный бросок -- Алёшу перехватывают и толкают обратно в ошмётки кокона, вдвоём работники аукциона отдирают его пока ещё недостаточно цепкие пальцы с плеча одного из них.
— Тварь!...
Алёше достаётся лишь несколько вожделенных капель на когтях. Он тянет было руку, дрожащую как у последнего алкоголика, ко рту, но и тут ему мешают:
— Осторожно! Не дайте ему кровь попробовать! — Визжит кто-то в толпе. — Вы же с ним тогда не справитесь!
Кто-то третий подскакивает к гробу. Алёша рвётся наружу — его с размаху припечатывают по губам кулаком с серебряным перстнем. В лёгких Алёши пусто — после пробуждения он забыл про дыхание, и оттого крик его выходит немым.
Он видит перед собой огромный круглый знак с числом тридцать три на добротном сукне двубортного пальто, чуть выше — окладистую бороду на поповский манер, спокойные голубые глаза.
— Не торопитесь-ка, голубчик, — тон покупателя и обладателя серебряного перстня в одном лице профессионально ласков. — Нам с вами ехать далёко, рановато вы проснулись.
Господин под тридцать третьим номером снимает с пояса и кладёт на грудь Алёши массивный крест с чётками — и эта чёртова деревяшка придавливает, будто мельничный жёрнов, лишает последних сил.
Что-то не так с этим крестом, и с этим треклятым господином. Эрнест Вольдемарович особо отмечал, что кресты вампиров не берут, как и любую другую нежить — сказки это всё. Сам Эрнест Вольдемарович прекрасно себя чувствовал, когда входил в храмы с ревизией церковных реликвий, — именно в составе одной такой комиссии они с Алёшей и познакомились. И ни разу старый вампир даже не поморщился, перебирая утварь и святые дары, пусть и в перчатках — как и положено при работе с культурными ценностями. Только что воду святую не пил — но это он объяснял тем, что в ней много частиц серебра: в церквях воду святят серебряными крестами и держат в серебрянной таре. А вот когда поп озеро или речку благословляет, пару раз крестик макнув, или над посудой из других материалов молитву прочтёт — тут трюк, разумеется, не работает: не страшна такая вода.
Незаметно для себя самого Алёша, скованный неведомой ему силой, утекает в мир грёз. Он уже не видит, как закрывают над ним крышку гроба; не слышит, как щёлкают один за другим три навесных замка на широких стальных скобах, опоясывающих его колыбель как бочку.
Он снова с Учителем — нет, тогда ещё просто старшим товарищем Пражским Эрнестом Вольдемаровичем, — они идут инвентаризировать святых.
***
— И рака у вас, разумеется, серебряная,— как бы невзначай уточняет Эрнест Вольдемарович у потупившего взор дьячка, показав ему мандат и старое распоряжение НарКома от первого марта девятнадцатого года.
— Серебряная, — вздыхает дьячок, косится на совсем ещё молодых людей, что пришли под командованием Эрнеста Вольдемаровича учинять его храму комиссию. — Это культурное наследие, на народные пожертвования…
— Именно народ нас и вызвал вас инспектировать, — строго чеканит Эрнест Вольдемарович, сверкая очками.
Алёша уже знает, что очки вампир носит, чтобы спрятать под ними нечеловечий блеск хищных глаз: если кто и увидит случайно, решит что почудилось — блик по стёклышку пробежал, только и всего. Да и человек в очках безобиднее выглядит, добрее. Хитрость эта у нежити распространённая: почти все кровопийцы и людоеды носят солидные оправы.
Эрнест Вольдемарович дьячку не соврал, их, и правда, вызвал кто-то из прихожан, у кого закрались сомнения после публикаций протоколов из других городов: ревизии церковных останков выявили много интересного.
Алёша, попав в список членов комиссии, подошёл к партийному заданию со всей ответственностью и изучил вопрос настолько, насколько смог; и к Эрнесту Вольдемаровичу он пришёл сам с вопросами, а тот и рад был рассказать, как обстоят дела.
“Нетленными” у попов зовутся высохшие естественным путём мумии, а то и вовсе голые кости. Черепа с редкими клочками волос в их отчётах — “сохраняют узнаваемые черты лица усопшего”. А если от приподнятого трупа ничего не отваливается, так как сухожилия сохранились и не дают отделиться костям, то он объявляется — “полностью сохранным”, и народ спешат оповестить об очередном чудесном обретении святых мощей. И потянутся потом к выставленному трупу вереницы отчаявшейся бедноты и их наивных и несвободных от воли родителей деток — полировать до желтизны неупокоенные кости губами при лобзаниях.
Но часто и такого тела нет — по крайней мере, целого: во вскрытых комиссиями раках находили чучела и мусор, битый кирпич и трупики крыс.
— И хорошо, если и в нашей будет так, — предупреждает в очередной раз Алёшу Эрнест Вольдемарович. — А то ведь там может оказаться и действительно нетленное тело.
Эрнесту Вольдемаровичу в его деле необходим помощник. И он решил довериться любознательному выпускнику гимназии Алёше.
— Раки с мощами обычно серебром украшены — традиция такая. Их нужно проверить все до одной. Но обязательно соблюдай осторожность: ты сам руки внутрь не тяни, мало ли что.
— Так что же там может оказаться такое? — нетерпеливо спрашивает Алёша, которому мало многозначительных намёков.
Они сидят в кабинете Эрнеста Вольдемаровича, в его собственном доме, и пьют чай накануне назначенной уже даты комиссии. Уютная обстановка никак не вяжется в восприятии Алёши с мрачными историями товарища Пражского.
— Подобное практиковали иногда католики, — разводит руками Эрнест Вольдемарович, как бы извиняясь за то, что столько туману напустил в деле, которое, возможно, окажется пустяковым. — Но и у византийцев есть весьма подозрительные святые. Например, есть один, что, по преданию, ходит гулять по ночам и возвращается в гробницу под утро. Его стоптанную обувь выставляют как отдельную святыню и, было дело, продали пару-другую соседним приходам… Если это всё правда, то мне любопытно было бы знать: почему он возвращается к своим пленителям? Не на поводке же его выгуливают, право слово.
— Да как это может быть правдой?! — не понимает Алёша.
— Вампиры, мой мальчик, — невесело улыбается Эрнест Вольдемарович и выпускает клыки. — Нетленные мертвецы, что выглядят будто спящие. Их находили иногда, вскрывая старые захоронения. Видишь ли, наш дневной сон это что-то вроде коматоза: пока солнце в небе, ничто не способно нас разбудить. В общем, кто-то из церковников придумал запирать попавшихся к ним в руки вампиров в гробы, покрытые серебром, что лишает всякой возможности выбраться, и выставлять перед паствой, как демонстрацию божьих чудес. Особо беспокойных поливали святой водой, чтоб смирно лежали. Обычно те части тела, что ризами прикрыты, — настоявшаяся в серебряном сосуде водица на нашу плоть действует как кислота. Кожа пузырится и слазит, до черноты доходит, если ожоги особенно сильные… Так что если в раке, что мы вскроем, окажется вдруг один из таких несчастных, нам с тобой нужно будет скрыть его от посторонних глаз, понимаешь? Поэтому непосредственный осмотр проводить будем только мы вдвоём — если что, будешь прикрывать.
— Но как вы собираетесь его освобождать?
— Изымем раку как музейный экспонат, — пожимает плечами Эрнест Вольдемарович. — А там посмотрим: сможем ли с ним сговориться или он настолько безумен, что проще упокоить. Ты готов?
— Я, конечно, помогу вам, — Алёша знает, чем полезны новой власти такие, как Эрнест Вольдемарович, и что, если их будет больше, они хорошо послужат делу мировой революции. Однако кое-что в рассказе не даёт ему покоя: — Но зачем такие ухищрения с опасной нежитью? Неужто привычные восковые куклы с задачей не справляются?
— Вампир европейский классический умеет наводить галлюцинации на расстоянии. Особенно на неокрепшие умы. Пообещай пленному несколько капель крови перед церковным праздником — и будут у экзальтированной паствы видения и явления святых в небесах.
Эрнест Вольдемарович говорит ровно, но чудится Алёше, что делится он сейчас личным, пережитым…
***
Алёша открывает глаза в полной темноте: он всё ещё в гробу. Его куда-то везут, и от тряски на колдобинах амулет с его груди соскользнул, чародейство утратило силу. Алёша осторожно пробует приподнять крышку — не поддаётся. Он надёжно заперт, ведь гроб изначально Эрнест Вольдемарович заказывал такой, чтоб смог удержать безумного от голода вампира.
Голод. Алёша суёт в рот перепачканные остывшей уже кровью пальцы, не слизывает — стирает их тщательно иссохшим языком. Всего несколько капель, пустые вены гудят, требуя ещё, и от перевозбуждения сами собой вылезают клыки и неприятно царапают губу. Тщетно.
Но эффект всё же есть: ум Алёши окончательно просыпается, мысли бегут ясно, чётко, обостряются все чувства.
Теперь Алёша, по крайней мере, слышит, что происходит вокруг. Едут они, судя по всему, по людным улицам, близко к центру, то и дело вынужденно замедляются. Из выкриков мальчишек-газетчиков и бормотания извозчика в адрес нерадивых городских властей, что никак не разберут баррикады, Алёша делает некоторые выводы о том, что же случилось за трое суток его перерождения.
А случилось контрнаступление белых, стремительное и успешное: им удалось занять город. Алёша не верит, что надолго. Но сейчас белые здесь, пытаются закрепиться, тасуя людей в администрации, спешно выпускают приказы о разоружении мирного населения и требования выдачи пособников советской власти.
Эрнест Вольдемарович погиб, безвозвратно и окончательно — это Алёша знает совершенно точно. Скорее всего, на его дом навели облаву — раз его имущество так спокойно распродают с молотка. И Алёшу заодно, как диковинку какую.
Извозчик, наконец, останавливается: приехали. Дальше гроб Алёши несут двое — молодой вампир различает стук их сердец. Ступени вниз — разумеется, опять в подвал.
И вот отщёлкивают, раскрываясь один за другим, три навесных замка — и Алёша, выгадав момент, со всей яростью толкает крышку, чтобы застать врага врасплох. На этот раз манёвр успешен — и слуги отшатываются, уклоняясь от массивного куска древесины, мешкаются. Алёша успевает сцапать одного: не заботясь даже о том, чтобы встать, просто дёргает человека на себя и вонзает клыки куда попало. Попадает в щёку, под самым глазом, пропоров рваные борозды в коже и тонком слое мяса, левый клык беспомощно скребёт по кости скулы, а вот правый погружается глубоко во впадину глазницы. Жертва верещит в неожиданно высокой для крупного мужчины высокой тональности, но Алёше на всё плевать: он всё же задел артерию и в рот попадает вожделенная горячая жидкость.
Мало! Он жуёт лицо добычи, посасывает сочную плоть. Всё равно мало!
Его бьют чем-то тяжёлым по основанию черепа, и Алёшу в третий раз поглощает чернота.
***
Приходит в себя Алёша растянутым на полу: руки и ноги раскинуты в стороны и совсем не слушаются, на грудь опять давит неподъёмная тяжесть. Он снова беспомощен и всё ещё страшно голоден. Сейчас он ненавидит всё и вся: белобуржуев с их аукционами, непонятную магию, способную вот так запросто обездвижить его в такой нелепой позе, господина Тридцать Третьего, что стоит сейчас между разведённых ног Алёши и насмешливым взглядом оценивает то, что видит. На нём больше нет пришпиленного номера, лишь простая чёрная рубаха, рукава по-мужицки закасаны. Алёша некстати вспоминает, что сам по-прежнему голый.
— А ведь выйдет недурно, если откормить. Что скажете? — Тридцать Третий обращается к кому-то ещё, и в поле зрения Алёши вплывает чёрная ряса того самого дьячка.
— При жизни краше был, — с сомнением протягивает дьяк. — Сгубил тебе и душу, и тело старый вурдалак.
Алёше режет слух грубое и неправильное слово: неужто они не понимают разницы между полуразумными трупоедами и культурной нежитью?
— Решили мною свои подложные мощи заменить? — зло шипит Алёша первое, что приходит в голову, лишь бы голос подать. Он им не бессловесная скотина, на рынке купленная.
— Мощи заменить? — беспомощно переспрашивает дьяк, будто такая идея вовсе не приходила ему в голову. А Тридцать Третий, напротив, заливается смехом.
— А ведь это прекрасная мысль! Давай-ка вы его к себе возьмёте, пусть в серебре полежит, пока мой бордель на новом месте обустраивается. А потом будем его делить: днём у вас, ночью у нас!
— Таскать из храма в весёлый дом и обратно? А если люди чего заметят?
— Ближе к делу придумаем, как всё обставить, — веселится Тридцать Третий. — Аннушка, подите-ка сюда с инструментом. Сейчас мы наше новое приобретение украсим.
Из-за спины Тридцать Третьего появляется девица в одной только длинной сорочке, подаёт ему большой кожаный футляр из тех, какие доктора носят в походных условиях. Алёша чует девичий запах и у него кружится голова.
— Станьте-ка вон там, у его головы, — командует девушке Тридцать Третий, опускаясь на одно колено. — Нет, чуть дальше, чтоб точно не достал. Вот так, да. Теперь поднимите-ка подол, пусть полюбуется.
Девушку последнее распоряжение не смущает нисколько — напротив, она с лукавством ловит взгляд пунцового дьяка и подмигивает.
Алёша не может оторвать взгляд от неспешно поднимающегося подола сорочки, под которой на девушке нет вообще ничего. Белые ножки испачканы тонкими красными струйками, что стекают медленно, — эта кровь пахнет иначе, чем та, которую Алёша пустил сегодня слугам. На бёдрах от ходьбы она успела размазаться немного по нежной коже. Светлые кучерявые волосы того самого местечка перепачканы и слиплись…
Резкая боль пронзает Алёшино тело — он кричит и бьётся в невидимых силках. Тридцать Третий сжимает возбуждённый пенис молодого вампира, и через уретру в уздечку воткнута большая полая игла.
Посеребренная.
— Всё, всё уже, — с издёвкой похлопывает Тридцать Третий по бедру Алёши. — Сейчас колечко вставим, как у английского принца. Будешь у нас святым Альбертом.
Свои слова мучитель сопровождает действиями: ловко вставляет в расширенный конец иглы раскрытую серьгу и протаскивает через рану так, что игла выходит, а серьга-кольцо занимает её место.
— Смотри-ка, уже всё и зажило, — пробует украшение длинным ногтем мизинца Тридцать Третий, и Алёша, к стыду своему, испытывает от такого с собой обращения яркие и совсем не неприятные ощущения. Член его снова твердеет. — Думаю, мы поставим тебе ещё пару колец вдоль уздечки, в мошонку, и одно вот здесь, — Тридцать Третий оглаживает место между мошонкой и анусом. Алёша напрягает все мышцы, но не может свести бёдра, чтобы закрыться. — Только надо бы тебе таз приподнять, неудобно.
— И кто вообще захочет сношаться с мертвечиной? — дьяк почему-то не уходит, хотя ему явно неуютно наблюдать за происходящим.
— Не видывали вы действительно искушённой публики, — усмехается в бороду Тридцать Третий, пока готовит новые иглы и размечает места. — С вурдалаками главное что? Правильная и надёжная сбруя, чтобы укусить не мог, да и то это если клиент сам поиграться хочет, а не посмотреть пришёл. А так-то нежить и после плёточки быстро встанет, и от действительно серьёзных дел оклемается, тогда как людей только заменять остаётся, да еще и страховаться так, чтоб полицию не обеспокоить.
Алёша чувствует, как ему защемляют кожу в особо чувствительных местах, как входят в его плоть иглы. Глаза он закрыл, чтобы не смотреть больше на срамоту Аннушки и массонскую рожу Тридцать Третьего. Он хочет сосредоточиться на одном: на мести.
Скоро это прекратится и его запрут в серебряную раку. Нет, в бордель он не попадёт — не смогут белые удержать город так долго, скоро отобьют его наши и изгонят эту погань праздную. Видимо, один раз уже изгнали, раз бордель на новое место переезжает — а значит, не будет Тридцать Третьему вольной жизни при Советах.
Но сам Алёша выбраться из раки не сможет. И на повторную комиссию надежды нет, да и нет больше Эрнеста Вольдемаровича, который один знал: что искать и на что обращать внимание. Но должен, должен быть выход...
Вурдалак. Они ведь путают его с обыкновенным вурдалаком.
Эрнест Вольдемарович рассказывал, что вампир способен наводить галлюцинации. Вурдалаки на это точно не способны — а значит, его мучители не знают, что Алёша на самом деле умеет.
Правда, он ведь и не умеет пока. Но, если он застрянет в этой ловушке надолго, он научится. Он крепко обещает это самому себе.
И будут на паству, что придёт поклониться мощам новоявленного “святого” Альберта, сходить видения во славу Истинного учения.
Красного.
Нарисуй мне барашка
Квартирка, конечно, неуютная: вроде и просторная, на три жилые комнаты с раздельным санузлом, но затхлая, с ветхой мебелью и вздувшимися обоями невнятного оттенка. Давно немытые окна едва пропускают свет: видимо, старуха не прикасалась к ним с тех самых пор, как сын с невесткой, сняв жильё, сбежали из-под её опеки три года назад.
— Ну что, расчистим тут всё и обустроимся, — растерянно бормочет папа.
Мама поджимает губы, затем старательно разводит их в улыбку; украдкой оценивает результат в пыльном трюмо, прежде чем показать папе. Он, приободрённый, улыбается в ответ. Мама знает: он вырос в этом доме, и до сих пор жалеет, что поддался на уговоры жены и съехал, оставив старуху одну.
— Поживём здесь, пока с работой не образуется, — напоминает ему мама принятое на семейном совете решение. Она не собирается тут оставаться. Старуха три года прилагала все усилия, чтобы вернуть своего птенчика в гнездо и никогда больше не выпускать, а мама билась, чтобы им дали жить своей жизнью. Проиграли обе: старуха умерла, а потрёпанный с двух сторон папа потерял приличную должность. Мама уверена, что старуха приложила руку к его проблемам, и почти может это доказать, но папа слушать правду не готов. Мама не сдаётся, согласившись лишь на временное перемирие.
— А где бабушка? — малыш искренне расстроен.
— Бабушки больше нет, — отвечает мама и быстро поправляется: — здесь.
Внезапный шорох пугает всех троих. На миг маме кажется, будто она слышит шаркающую поступь старухи. Но нет, это всего лишь кусок обоев, отставший от стены, сползает под собственным весом.
— Да, ремонт бы не помешал, — вздыхает папа.
— Там Маленький Принц! Мне бабушка про него читала!
Только как следует присмотревшись, мама понимает, на что указывает малыш: на обнажившемся слое проклейки схематично нарисована фигурка мальчика в длинном шарфе. Чернила так выцвели, что и не заметишь.
— Какой ты глазастый, — хвалит она малыша и поднимает свой чемодан: не стоять же весь день в дверях.
— Это знак, что бабушка тебя любит и помнит, — разделяет радость малыша папа. — Ты не грусти, там, где она сейчас, ей очень хорошо.
Своё мнение на этот счёт мама оставляет при себе.
***
Целый день мама висит на телефоне, обзванивая подряд все объявления о вакансиях. Она больше не выбирает самые достойные и не особо смотрит на условия: готова идти куда угодно, где возьмут домохозяйку без опыта. Получив очередной отказ, она перечёркивает объявление крест-накрест и набирает следующий номер.
— Вы нам уже звонили вчера. Нет, вы нам не подходите.
Маму мало волнует то, что иногда она обращается куда-то повторно. После стольких “нет” очередное не вызывает особого отклика.
— Мама, мне скучно! Почитаешь мне сказку?
— Я пока занята. Возьми фломастеры на столе, — она не может прерваться сейчас, ведь есть ещё пол столбца рубрики, а значит, и призрачный шанс на успех.
Когда список из сегодняшней газеты заканчивается, мама разворачивает вчерашнюю. Пара мест на странице обведена кружками: эти обещали перезвонить. Мама больше не ждёт ответа, а интересуется сама.
Два коротких разговора — и ещё два креста. Вот теперь — всё.
Мама встаёт, но не может сразу вспомнить, зачем. Знает только, что нельзя сидеть просто так, необходимо себя чем-то занять. Двигаться, барахтаться в этом болоте до последнего.
Папа только делает вид, что что-то ищет. Мама больше не спрашивает за ужином, когда у него следующее собеседование: недавно они крепко поругались по этому поводу. Мама не уверена, дома ли он сейчас, или опять выскользнул из квартиры, не предупредив, и гуляет где-нибудь. Хоть бы малыша с собой брал… Малыш!
Мама идёт в детскую. Привычно замедляет шаг перед трюмо в прихожей, сгоняет с усталого лица напряжение, репетирует ласковый взгляд.
— Как дела, малыш, как настроение? — Стучится она в дверь прежде, чем войти.
Все стены детской разрисованы кругами и каракулями.
— Я смотрю, тебе совсем заняться нечем?
— Это не я! — Малыш смотрит большими испуганными глазами.
Мама считает до десяти, пальцем разглаживает хмурую морщинку между бровей.
— Всё хорошо, я не буду тебя ругать. Рисуй на здоровье, если нравится… Смотри-ка, — она замечает над кроватью знакомую фигурку, — а вот он хорошо получился, прямо как в книжке! А это всё планеты, да?
— Да, — тихо отвечает малыш. — Мам, Маленькому Принцу одиноко, и я хотел нарисовать ему игрушки, но у меня не выходит. Нарисуй ему машинку?
Маме совсем не нравится эта игра, но она садится на кровать и берёт фломастер. Выводит кривоватую коробочку на двух колёсах.
— Нет, не такую, — возражает малыш, — а как мы в магазине видели, помнишь?
В маминой груди просыпается глухое раздражение. Она задерживает дыхание, чтобы оно не вырвалось наружу. Малыш не виноват, это всё случайное “нет”: оно бъёт туда, где тонко, где маме сейчас больнее всего. Неужели так трудно добиться от мира одного, пусть маленького “да”? Простое “да, мама, ты нужна нам, спасибо, что ты есть”?
Мама обнимает малыша, чтобы он не видел её злых глаз. Нежный жест не приносит облегчения, она почти не чувствует взаимности. Целует малыша в щёку, сжимает крепче, чтобы ощутить, выдавить хоть капельку ответного тепла; ещё крепче...
— Мама!...
— Это маленький Принц, малыш, — говорит мама размеренно, притворяясь, будто точно знает, как лучше. Этим тоном она рассказывает по телефону незнакомым дядям и тётям о том, что она всё умеет и со всем справится. — Зачем ему машинка? У него должен быть барашек.
Она отстраняется, вновь снимает колпачок с фломастера. Малыш должен понимать, что иногда мама и папа не могут купить ему именно ту машинку. Пусть учится радоваться тому, что есть.
***
Стараясь не шуметь, мама открывает дверь и заходит в квартиру. Включает свет — обошлась бы и так, но с сумками в темноте ей не пройти. Прихожая заставлена строительным материалом: папа разбрасывает его где ни попадя, притворившись, будто занят ремонтом. Зачистка стен не продвигается вот уже третью неделю, мама считает.
Прямо под выключателем её встречает пометка:
«поговори с сыном, а то совсем ребёнка забросила».
На миг мама забывает, как дышать. Такого удара в спину она не ждала.
Мама ставит сумки на пол, в тихой ярости отдирает надпись. Та даётся не сразу, почему-то именно здесь дешёвые обои прилеплены намертво, приходится выцарапывать по клочку.
Папа спит себе, даже не подумав встретить её с электрички. Мама ездит на работу в соседний городок, каждый день уходит рано, возвращается поздно, в свой обеденный перерыв бегает по рынку за свежими и дешёвыми продуктами, и с этим грузом добирается домой одна. А ему лень ей помочь, зато на записочки время есть. Весь в свекровь, полоумная старуха тоже любила такие игры: в глаза не скажет, а писульку в карман или сумочку подкинет.
Мама раздевается, считая вдохи и выдохи: не стоит скандалить посреди ночи, лучше оставить обсуждение на потом, на свежую голову. Так что незачем зря нервы тратить.
Она относит продукты на кухню. Холодильник увешан жёлтыми квадратиками напоминаний. Она оставляет их каждое утро: где, что и как готовить, ведь её весь день нет дома. Среди них есть и просьбы сводить малыша в парикмахерскую или сесть с ним за прописи.
Может быть, папа думает, что это мама первая начала общаться с ним исключительно по переписке. Может быть, он даже отчасти прав.
— Мама? — Заспанный малыш стоит на пороге кухни.
— Ты почему не в кровати? — Шёпотом удивляется мама.
— Мне страшно.
Маме сейчас очень нужен отдых.
— Погоди, закончу тут и приду к тебе, книжку почитаю, ладно?
Малыш кивает, но остаётся на месте. В горле у мамы борются злость и стыд из-за того, что её вот так явно караулят, рвутся наружу злые и горькие слова. Да, в последнее время она часто обещает что-то малышу, а потом быстро забывает об этом.
Мама стискивает зубы, чтобы промолчать.
Решение само приходит ей в руки.
— Малыш, а что я тебе купила! — Она собиралась подарить машинку утром, перед походом в парк. Или вместо него, если в свой единственный выходной мама не захочет никуда идти. — Ты ведь такую просил?
— Да! — Радуется малыш, и мама заряжается от его улыбки. Всё-таки её усилия потрачены не зря. Она гладит малыша по спутанным вихрам.
— Можешь поставить её у постели, чтобы хорошие мысли прогнали дурной сон, — предлагает она. Но хитрость не срабатывает.
— Посиди со мной, — умоляет малыш. Мама вздыхает.
В детской обои висят лохмотьями, разрисованные со всех сторон.
— Когда папа собирается тут порядок навести? — Говорить так непедагогично, но мама не может сдержаться: — Давно пора.
Она укладывает малыша, подтыкает одеяло, садится рядом. Замечает знакомую фигурку, но собственных маминых каракуль рядом нет.
— А где барашек? — Не понимает мама.
— Маленькому Принцу не нравится, как ты рисуешь, — шепчет малыш. — Он его выкинул. И машинку тоже. Обними меня, мамочка, я тебя очень люблю.
Она засыпает рядом с малышом почти сразу, так и не успев открыть книжку.
***
Утром новая записка встречает маму на стене у трюмо:
«отдариваешься, чтобы отвязаться, а ребёнку-то нужно другое».
В глазах темнеет. Мама слышит, как папа с малышом за завтраком обсуждают её подарок.
— И дверцы открываются! — Малыш счастлив, и сквозь приоткрытую дверь мама видит, как расцветает папа, купаясь в искреннем смехе сына.
Как будто он сам это заслужил.
Мама входит на кухню, позабыв расправить перед зеркалом хмурое лицо. Малыш испуганно замолкает.
— А на меня приготовили? — Интересуется мама.
«А про меня вспомнили?» — шипит в её груди обида.
— Думал, ты встанешь позже, — оправдывается папа. Маме противно его слушать.
— Малыш, ты поел? Поиграй пока у себя, нам с папой нужно поговорить.
Радость малыша увядает на глазах, и мама не понимает, почему так выходит: она же старается как лучше.
Ничего, совсем скоро она всё исправит.
— Давай, я тебе гренок нажарю, — встаёт папа.
— Не нужно. Сядь.
Некоторое время они молчат. Папа чувствует назревающую грозу, а мама из последних сил пытается разогнать тучи в своей голове. Нет, она не будет кричать. Она вспоминает, что забыла натянуть улыбку, и берёт под контроль своё лицо, впервые не стесняясь папы.
— Милый, — мягко, очень мягко произносит мама сквозь дружелюбную улыбку, — давай уедем отсюда. Я присмотрела жильё рядом с моей работой: квартира поменьше этой, зато опрятная и уютная. И мне не придётся больше тратить по четыре часа на дорогу туда-сюда. А эту можем сдать или продать.
— Ремонт же ещё не закончен, — возражает растерянный папа. — Да и кто тут её снимет, в городе работы нет совсем…
— Милый, — перебивает мама, приоткрывая в улыбке зубы, — ребёнку не место в этой грязи. Мы уезжаем.
— Я не хочу никуда ехать, — упирается папа. — Это дом моего детства. И твоей зарплаты едва хватает на троих, из каких денег ты предлагаешь платить за съём?
— Милый, — в третий раз повторяет мама, теперь уже откровенно оскалившись, — ты сам это сказал. На троих не хватит. На двоих — вполне. Мы с малышом уходим. Прямо сейчас. Хочешь с нами — бросай ждать с моря погоды и устраивайся хоть кем, как я. Хоть грузчиком, у нас в кафе как раз требуются.
— Каким грузчиком?! — Вспыхивает папа. — И где ты ребёнка будешь оставлять, пока сама на работе?
— Ты меня слышал. Обсуждение закончено, — мама встаёт из-за стола, чувствуя окрыляющую лёгкость.
Она победила.
***
— Малыш, — стучится она в детскую, — нам нужно собрать вещи.
Детская кажется пустой. Разбитая машинка валяется посреди комнаты.
— Малыш? — Первым делом мама подходит к окну, проверяет: заперто. За занавесками никого нет. И в шкафу, и под кроватью.
Растерянная, мама озирается вокруг. Дурацкие круги-планеты и криво намалёванные их обитатели кажутся теперь зловещими письменами. Нет, ерунда, это просто художник так видит скучных взрослых — сам будучи одним из них: хари-то расплодились на уровне выше роста малыша. Маме неприятно смотреть на эти стены, она опускает взгляд.
Она ненавидит эту сказку, потому что эта сказка ненавидит маму: сказка не хочет знать, что в реальном мире только эти взрослые, занимаясь скучными делами, могут одеть, согреть и прокормить Маленького Принца. А тот, кто вырос, но заигрался и этого не понимает, принимая заботу как данность, попрекая единственную взрослую и разрисовывая стены карикатурами, тот пусть сам живёт в своём загнивающем детстве, в одиночестве!
Обеспокоенный папа возникает на пороге.
— В ванной посмотри, — мамин голос дрожит от испуга.
Они обходят всю квартиру несколько раз.
— Поищу на улице, — решает папа. — Останься, на случай, если сам вернётся.
— Может, лучше я?
— Я здесь вырос, хорошо знаю район, — папа обнимает маму за плечи, и она прижимается щекой к его груди, как делала когда-то, в начале их знакомства. Она устала и запуталась, а папа говорит так, будто правда знает, что делать.
Они расходятся. Мама возвращается в детскую, смотрит из окна, как папа спешит к площадке, заговаривает с соседскими детьми. Пустая квартира за маминой спиной шуршит обоями на сквозняке. Будто старуха, пришаркивая, всё ещё бродит по своему дому.
Маме страшно. Она резко оборачивается, готовая увидеть всё, что угодно.
Комната всё так же пуста.
На стене у двери выведены четыре огромные печатные буквы:
«МАМА».
И как она раньше их не заметила?
Мама идёт вдоль стены, внимательно осматривая её. Ощупывает пузыри на обоях, отворачивает отставшие лоскуты: мало ли, где может оказаться детский тайник. Может быть, малыш оставил послание, подсказку, где его искать.
Над кроватью малыша чисто. Мама недоверчиво разглядывает старый выцветший узор: нет ни стыков, ни повреждений. Маленького Принца не заклеили и не стёрли: его просто нет.
Как такое возможно? Мама проводит кончиками пальцев по опустевшему месту. Стена чертовски холодная, будто по ту сторону за ней ледяная бездна. Мама отводит руку и беспомощно оглядывается.
У входа под первой надписью прямо у неё на глазах проступает вторая:
«МАМА МАМА Я ЗДЕСЬ».
Мама подскакивает к двери. Схватившись за ручку, она заглядывает сначала в закуток за дверью, затем — на неё саму.
Две фигурки стоят посреди поля облупившейся белой краски. Маленький Принц в длинном шарфе нарисован шариковой ручкой, явно взрослой умелой рукой; рядом с ним в детской манере цветными фломастерами изображён мальчик: соломка на голове означает волосы, красный прямоугольник — футболка, два синих — шорты.
— Малыш, — мама не понимает. Это ничего не значит. Просто кто-то набросал для малыша портрет его любимого героя, а он добавил рядом себя. Все дети так делают.
Над головой малыша по одной проступают цветные буквы:
«МАМА НЕ УХОДИ».
Мама тяжело опускается на пол.
«Я ТОЖЕ ПРИНЦ».
Старуха со своими сказками всё-таки одержала верх.
«НАРИСУЙ МНЕ БАРАШКА».
Сармат
Как-то тёплым июньским вечером Витька Кривошеев понял, что пора уходить в Валинор.
Он замер с банкой пива на балконе третьего этажа родной хрущёвки. Во дворе, уже укрытом тенью стоящего напротив дома, носились дети, над головой — ласточки, устроившие гнёзда под крышей. Витька стоял между небом и землёй и думал: как хорошо, — а затем, — значит, пора.
Ему сорок пять, у него нет ни гнезда, ни детей, ни чего-то ещё, ради чего стоило бы остаться. Даже вселенец из Третьей эпохи, что когда-то обосновался в витькиной голове, давно замолк и не насылает больше сны из прошлых жизней. Вот эта банка пива, сладкий запах жасмина из палисадника и красивое золотистое облако — лучшее, что случалось с ним за последние месяцы. Первое яркое впечатление этого лета и, возможно, оно будет единственным. В прошлом году таких запавших в душу моментов у него накопилось всего шесть — их едва хватило, чтобы продержаться зиму.
Витька Кривошеев обратил мысленный взор внутрь себя и признал, что пуст.
Зов Валинора он слышал и раньше. Поговаривали, это у них в роду. Дед ушёл сам после ХХ съезда, отец просто ушёл и мать всем говорила, что умер. Пора и Витьке честь знать.
До сих пор он сопротивлялся Зову двумя способами. Но первый, которому его научил знакомый психолог-эзотерик, вспомнить ощущение полноты бытия и единения с миром — только что дал осечку. В данный момент Витька переживал то самое: “остановись, мгновенье, ты прекрасно”. Но Зову это не помешало.
Витька попробовал второй: шагнул к перилам, упёрся рукой понадёжнее и внимательно посмотрел вниз. Прямо под его балконом, посреди ухоженной клумбы, огороженной заборчиком из донышек пластиковых бутылок, восседал, расправив условные крылья, белый лебедь из крашеной шины и ещё какого-то мусора. Витька ярко представил себе, какой нелепый будет у лебедя вид, если его запачкает красным месивом; да и какой вид будет у витькиного тела — стыд один. Нет, это определённо не путь в Валинор.
Но и перспектива явиться в Серые Гавани с головой лебедя в трахее на этот раз не испугала. Напротив, образ показался забавным и по-своему притягательным. Голосок внутри подначивал: а ты вообще сможешь прыжок на десяточку, чтоб приземлиться ровненько на чёртову птицу? Зато какая защита имени выйдет!
Витька отступил от перил. С сожалением попрощался с золотистым облаком и ушёл в пыльную комнату. Внутреннему голосу он скомандовал заткнуться и дать ему час тишины на размышления.
На тридцать девятой минуте, если верить настенным часам, он решил воспользоваться третьим способом. Рискованно, но если собрать человек пять-шесть и распределить плату, то всё обойдётся. Когда-то они с друзьями такое практиковали.
Витька не стал тратить время на интернет. Сейчас он нуждался в живых голосах. В голосах живущих ныне. А, к чёрту.
— Борин, есть минутка? — В отличие от самого Витька, его лучший друг и товарищ до сих пор ходил под первым ролевым ником. Пафосное имя самого Витьки давно не воспринималось всерьёз.
— Дело срочное? Тогда есть, — Борин всегда хорошо чувствовал собеседника, хоть и играл сплошь гномами.
— Совсем невмоготу мне. Давай соберём всех, кто из наших остался, с пивом, с гитаркой — как раньше?
— ...И это всё, что ты хотел сказать?
— Нет, — Витька закусил губу. — Надо, чтоб по-настоящему пробрало. Я хочу позвать Сармата.
В трубке надолго замолчали.
— Борин?
— Лоэнгрин, ты же в курсе: у меня диабет.
— И что?
— И то. Опасное это дело, и грязное к тому же. И вообще, я шприцы уже видеть не могу.
Борин не просто ломался, он был окончательно и бесповоротно против.
— Ясно, — протянул Витька. — Ничего, мы тогда на остальных раскидаем. Но ты всё равно приходи, слышишь?
— Приду, — буркнул лучший друг Борин и отключился.
Ляля отговорилась тем, что у неё дети. Нет, прийти-то она была готова и так, а вот скидываться на Сармата отказалась. Витька, впрочем, не настаивал: и правда, семья у человека, он не вправе тут чего-то требовать.
Скальд окончательно ушёл в цивилы. Сармата он как будто бы не помнил.
Леди Клориоль на старый ник не откликнулась: опять сменила, став теперь анимешницей Саяко. Она с радостью согласилась на любой движ, но уточнила, что хочет привести с собой очередного ты-его-не-знаешь знакомого. Витька напомнил, что Сармат посторонних не любит.
Бывший одноклассник, услышав о Сармате, выругался и бросил трубку.
Витька долго сомневался, стоит ли обращаться к Мякишу, но когда большинство тех, на кого он рассчитывал, слились, позвонил и ему. Мякиш предложение встретиться с Сарматом одобрил: он всегда был не дурак по части расширения сознания, — и сказал, что прихватит кое-что из своих запасов. Витька не приветствовал этого, но противиться не стал.
Больше людей не нашлось. У всех дела, договариваться стоит за месяц, три, год.
Что ж, пятеро тоже неплохо.
С Сарматом Витька не виделся добрых лет пятнадцать, если не больше. Поддался на уговоры матери и завязал. Уж больно проникновенно она рассказала про настоящую судьбу деда, когда узнала, с кем водится её сын. Может, зря он тогда её послушал. Взять пример с Мякиша: и так жить можно, выходит куда веселее витькиного жалкого существования.
Он дождался сумерек, закинул на плечо чехол с гитарой и отправился бродить по городу.
Старые методы найти Сармата могли потерять актуальность. Много ли подростков собирается теперь петь под звёздами? Раньше такие компании сидели в каждом дворе. К ним Сармат прибивался сам, легко сходил за своего. Но где нынче искать ту молодёжь, с которой он тусуется?
Другой вариант: собрать в парке или у птичьего рынка три пера от разных птиц; однако одно из них непременно должно быть совиным, поди ещё сыщи такое.
Витька свернул в сквер, затем на набережную, но везде было слишком людно. В такой вечер все укромные места в старом городе давно заняты и там ловить нечего. Значит, и условная песня не сработает.
Оставалось кружить по знаковым местам до полуночи, заодно посмотреть, как многое успело измениться. Это называлось “паломничеством”: ищущий должен пересечь определённые перекрёстки минимум дважды, порядок не важен; главное не останавливаться. Сделал передышку — начинай заново.
— Потерял что-то?
Витька сразу узнал голос, но не обернулся и лишь замедлил шаг, пока не проверил часы: две минуты первого. Всё, стоп.
— Ага, потерял. Здравствуй, Сармат.
Сармата все описывали по-разному. Витьке он являлся похожим на Цоя — возможно потому, что Витька плохо представлял себе, как выглядят осетины. А, может, в первую их встречу он видел Сармата иначе, просто не запомнил.
Сегодня Сармат был одного с Витькой роста и примерно того же возраста, может лишь капельку старше. Он держал руки в карманах джинсового пыльника, весь из себя такой обычный и одновременно единственный в своём роде.
Сармат был всегда. Он ни с кем не знакомился специально: и так знал всех по именам и прозвищам. Кто-то считал его духом, но у него можно было стрельнуть сигарету и три рубля занять бессрочно. Он был рядом, когда Витька перед хихикающими соседками вымучивал первые аккорды, то и дело сбиваясь с боя-шестёрки. Витька отыграл, и инструмент передали по кругу. Кто-то выставил три стакана на стол, кто-то прихватил с собой совиное перо и нож — впрочем, ножи тогда были у каждого, — и кто-то спросил наугад в темноту:
— Сармат, не хочешь спеть?
И Сармат выступил из тени, сел в круг со всеми, как ни в чём ни бывало.
Если пустишь по ветру три пера и прочтёшь стихи темноте, если… Да много всяких условных “если” сочинило поколение Витьки. Наверняка у отцовских и дедовских сверстников тоже были свои ритуалы. Смысл был один: привлечь внимание того, кто так давно живёт в этом городе, что стал частью его улиц.
— Мы собираемся у меня на квартире, — сказал сорокапятилетний Витька Кривошеев. — Ставим три стакана.
Он не назвал адреса, уверенный, что Сармат знает так. Тот кивнул:
— Оставьте балкон открытым.
В назначенный вечер пришли только Ляля и Борин. Мякиш трубку не брал, Скальд промямлил что-то про срочную работу, Саяко-Клориэль оказалась на чужом дне рождения, и пьяным голосом уверяла, что непременно заскочит сразу после праздника.
Сначала Витька запаниковал. Затем взял себя в руки: значит, нужно убрать стаканы, закрыть дверь и спрятать инструмент. Сармат не обидится, пройдёт себе мимо.
"Значит, вот такие у тебя друзья, Лоэнгрин," — съехидничал голосок внутри.
И Витька понял: вот она, его дорога.
— Что-то нас мало, — заметил Борин, расставляя в ряд три стакана гранёных, как того требовала традиция. — Кто-то ещё будет?
— Разумеется, — формально Витька не соврал.
— Ты не думай чего, — Борин понизил голос, выкладывая нож, бинты и антисептик. — Но у меня сам знаешь, а у Ляли грудничок.
— Её младшенькому пять весной исполнилось, — Витька распахнул балконную дверь. — Давно не собирались, да. Но я вас ни о чём не прошу, просто хочу, чтоб вы были рядом.
— Что ты задумал, Вить? — вошедшая со свечами Ляля чутко среагировала на тон его последней фразы. — Витька, ты что?
Витька спиной ощутил встревоженные взгляды друзей и ему стало стыдно. Его решимость поколебалась.
— Что сказали остальные? Когда будут? — уточнил Борин.
— Будут, — сказал Витька, вспомнив голоса предателей. А внутренний голос добавил: "На похоронах". — А сегодня плачу я. Один за всех.
Ночь ответила ему хлопаньем крыльев.
Когда-то леди Клориэль рассуждала, что Сармат никак не может обращаться совой, ведь согласно легендам, так умеют только женщины. Ей возразили, что никто точно не видел, перекидывается ли Сармат именно в сову, да и перекидывается ли вообще.
Не увидел и Витька. Просто услышал приближение крупной птицы — и вот уже Сармат стоял перед ним.
Витька Кривошеев отступил в комнату, приглашая ночного гостя в свой дом.
— Нет, — слабо запротестовала Ляля.
— Поздно, — ответил Витька. — Я давно решил.
Он взял нож, а Сармат — выставленную для него гитару. Прошёлся по струнам — и не стало больше захламленной комнаты в хрущёвке. Стены ушли вверх, в яркую синеву неба, обросли окнами. Трое узнали двор-колодец из снов. Из подворотни, кружась в ритме вальса, взметнулась осенняя листва.
В эту ночь юность вспомнила о них и пришла погостить.
Витька заказывал песни, только самые-самые любимые: он уже чувствовал холод, хотя наполнил пока только первый стакан. Ляля, глотая слёзы, помогла ему с бинтами. Он не знал, какими словами отказать ей, если она предложит свою руку — но она не предложила. Дома её ждали малыши.
Промолчал и Борин. Витька не злился на него за это: цена слишком высока и для двоих, геройство товарища Витьку бы не спасло, а кончилось бы лишь парой покойников вместо одного.
Песни Сармата того стоили. Он никогда не брал деньгами, только равноценный обмен: толика жизни за толику прекрасных воспоминаний. Если отдавать вскладчину, вреда почти нет, а дар получит каждый, кто окажется рядом.
На втором стакане Витька попросил:
— А спой дедушкину, — эта тема была под запретом в его семье, но ему вдруг захотелось узнать, — какая была его последней?
Сармат осушил стакан и вновь коснулся струн.
Песня оказалась так себе. Нет, что-то в ней, конечно, было, но не зацепила совсем. Витька ждал воодушевление послевоенного марша, суровость Интернационала или, на худой конец, грусть по погибшим товарищам.
А оказалось, дед ушёл под наивную песенку о любви. Странный выбор.
Теперь Витьке предстояло сделать свой.
Несмотря на все чары Сармата, он ощущал слабость и головокружение. Его время заканчивалось.
Сначала он хотел назвать что-нибудь из ролевого, но ничего подходящего не припомнилось. Достойных вещей много, но все показались чужими, не про него.
Сармат ждал. И Витька решил: к чёрту пафос.
— "Пачка сигарет".
В последний раз он размотал бинты.
Тёмная волна подхватила и понесла слушателей в другую, давно случившуюся ночь.
Путь Витьки Кривошеева в Валинор лежал через вечное лето восемьдесят девятого.
Подарок
Крис снова слышит песню.
Где-то за границами обитаемого мирка, имя которому — “дом”, весёлый неслаженный хор поёт на его родном языке. Языке, которого Крис почти не помнит. Очень хочется присоединиться, подхватить мелодию, но как ни старается, Крис не может разобрать слова. Понимает только, что поют о любви.
Они всегда поют о любви.
— Ты знаешь, что такое “любовь”? — спрашивает он у своего отражения. Круглое зеркало, настенная таблетка от одиночества, умеет показывать друга, но не умеет отвечать. Крис усаживается перед ним поудобнее: ему необходимо видеть хоть какое знакомое лицо, пока за окном поют древние песни его народа.
За спиной отражения появляется тёмное, и большая бесформенная тень накрывает Криса целиком. Это подходит на мягких бесшумных лапах Добрая Чудила, существо огромное, но безобидное. Крис доверяет ей, и приветствует гостью на чудилином наречии. Добрая Чудила отзывается радостно, тянется к нему многопалой лапищей с переливчатыми когтями: зовёт Криса куда-то.
— Подарок, — воркует Добрая Чудила на высокой для себя тональности. Так она общается только с ним.
Подарок — это всегда хорошо: подарками звались в своё время и зеркало, и музыкальные инструменты, хотя чаще всего он получает длинные сочные початки, название которых Крису не известно.
— Подарок, — радостно соглашается он, и Добрая Чудила увлекает его за собой.
Они приходят в белую комнату, где много еды и ловушек. Поначалу Крис решает, что сегодняшний “подарок” — это бордовые кусочки сочащегося соком овоща, что нарезает ножом с блестящим как зеркало лезвием Большой Чудь. Большого Чудя бояться не нужно: он дружелюбный и тёплый. Но лучше не подходить к нему, когда он орудует ножом.
— Подарок! Подарок, гляди! — восклицает на разные лады Добрая Чудила, но никто не спешит предложить Крису лакомство.
И тогда он замечает новое существо.
Крис замирает в смущении. Оно странным образом похоже и не похоже на самого Криса: одного с ним размера, с такими же выразительными глазами цвета спелого ореха, что он каждый день видит у своего отражения; но черты лица расположены как-то не там и не так. Непривычно.
Но, главное, существо тихо сидит в металлическом чане, в какие Добрая Чудила и Большой Чудь кладут свою еду.
Крис отворачивается. Он не хочет на это смотреть. Чудища всегда добры к нему, он не в праве осуждать их. Возможно, существо по собственной глупости попалось в одну из ловушек — в детстве с Крисом однажды тоже случилось подобное, он страшно обварил ноги.
— Подарок! — Настаивает Добрая Чудила. — Новый друг! Поцелуй-ка её!
Удивлённый, Крис оборачивается и рассматривает существо внимательней. Внезапная догадка озаряет сознание: неужели вот это — девушка?
— Спасибо, — кланяется он чудищам, и те заходятся довольным уханьем. — Спасибо!
Оно — она — странная. Но, может, у девушек всё так и устроено.
— Привет, — обращается к ней Крис по-чудиловски. — Как дела? Что случилось?
Новенькая всё так же молча глядит на него во все глаза и никак не реагирует. Крис оглядывается на Добрую Чудилу за подсказкой, та подбадривающе воркует, показывая, что он всё делает правильно.
Новенькая не понимает их языка? Видимо, чудища хотят, чтобы Крис пообщался с ней, успокоил. Он помнит, как и сам боялся чудищ по началу; это было очень давно.
На родном наречии Крис знает только одно слово.
— “Лю-бовь”? — Тихо спрашивает он незнакомку. — “Лю-бовь”. “Любовь”.
Инстинктивно он расправляет плечи, прохаживается туда-сюда в неясном томлении. Он смутно помнит, что перед партнёршей нужно танцевать, но он не знает толком, как. А если ей не понравится? Если она молчит сейчас потому, что Крис её совершенно не устраивает?
В отчаяньи Крис напевает ей что-то из любимых чудилиных песенок. Нет, не то, всё не то. Девушка с полным безразличием следит за его попытками, отказываясь общаться.
Новая идея приходит ему в голову: есть же ещё язык тела! Его-то она должна понять. Крис осторожно подходит ближе к девушке, жестами показывая, что его не нужно бояться: вот он весь, ничего угрожающего при себе не держит. И Большого Чудя с его ножом бояться не надо, и Доброй Чудилы. Девушка смотрит на него, не остраняется, и Крис считает это добрым знаком. Осмелев, он осторожно касается её, легонько поглаживает голову, как его самого гладит Добрая Чудила, и тут же отступает.
Ничего. Никакого прогресса.
У Криса опускается всё внутри. Он всё делает не так и не имеет ни малейшего представления, как растормошить замкнувшуюся в себе гостью. Он показывает Доброй Чудиле, что хочет уйти.
— Подарок! — возражает Добрая Чудила, и протягивает новенькой лапу. Крис замирает, глядя, как с чудилиной поддержкой девушка выбирается из чана, как странной плавной, но при этом сильно шатающейся походкой неспешно приближается к нему.
Может, она ранена? Нездорова? А он, дурак, только о себе думает. Конечно же, ей нужна помощь, а не танцы! Каким же чурбаном, эгоистичным чудовищем он должен ей казаться!
Крис подбегает к девушке, лепеча что-то ласковое и приободряющее, чтобы подставить ей плечо — и тут она падает. Добрая Чудила убирает лапу, чтобы не мешать, но без неё девушка не может встать.
— Как ты? Что случилось? Как ты? — всё повторяет и повторяет Крис, и гладит девушку по голове, по щекам, надеясь хоть на какой-то ответ.
Добрая Чудила и Большой Чудь весело ухают и воркуют, подбадривая его: им нравится. Они считают, что Крис отлично справляется. Он же вовсе в этом не уверен.
— Просыпайся. Мы друзья, — осторожно тормошит он её за плечо.
Её глаза по-прежнему распахнуты и неподвижны. Крис, пятясь, отступает от неё.
Он наконец-то понимает. В ней нет жизни, нет тепла. С самого начала не было.
— Подарок! — веселится Добрая Чудила, снова поднимая куклу. — Поцелуй её! Поцелуй подарок!
Чудища не собираются отпускать Криса. Они хотят смотреть.
Он снова гладит лежащее перед ним тело. Ему придётся ласкать её — нет, это, — пока чудищам не надоест умиляться.
Где-то за окном его невидимые соплеменники поют извечную песню про любовь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
