Обложка Встреча

Встреча

Екатерина Каграманова

0% прочитано
Стандартный
Екатерина Каграманова

Встреча

Глава 1

Алексей Бортников шел по старому кладбищу к могиле своей бабки. Бабка умерла много лет лет назад, когда он был еще ребенком, и на кладбище Леша со дня ее похорон не был ни разу. Он уехал из родного города сразу после школы, вырвался, и с тех пор приезжал редко, через силу. Нынешний его приезд пришелся на бабкину годовщину, и мать обязательно хотела, чтоб он с родней съездил помянуть – выпить и закусить за столиком у могилки, как положено у людей.

Леша в тот день с утра встречался с одноклассником, и потому договорились, что на кладбище он придет сам. Мать подробно объяснила, куда идти, даже план нарисовала: от входа по центральной дорожке, на могиле Широченко повернуть налево и прямо, а там по правой стороне метров триста.

Сейчас Леша шел по центральной дорожке. Недавно была Пасха, и там, где умерших навещали родственники, могилки были чисто убраны, посыпаны желтым песком, а там, куда давно никто не наведывался, все заросло плющом и барвинком.

Леша шел и нехотя думал про бабку. Он помнил ее смутно, хорошо отпечаталось в памяти лишь сердитое бурчание – когда он ныл, что скучно, не хотел затыкаться. А у нее, видно, болела после вчерашнего голова – это он понял уже много лет спустя, оценив взрослым взглядом пристрастия и образ жизни всей своей семьи в целом. Зачем его вообще у нее оставляли? Зараза старая. Хотя дома, пожалуй, было не лучше... Нет, не стоило вспоминать. От всего этого он когда-то уехал и старался мыслями в те годы не возвращаться, запретил себе.

Леша искал глазами указанную матерью фамилию и вот, наткнулся: Широченко Любовь Геннадьевна, пожилая женщина с испуганными глазами. Отлично. Он любил, когда все шло по плану, четко и правильно. Теперь налево. Прямо за поворотом, за низкой ржавой оградой он увидел старуху. Сгорбившись, она деловито собирала с могилы оставленные на Пасху конфеты: одну тут же сунула в рот, бросив фантик на землю, остальные запихнула в растянутый карман вязаной кофты. Вышла, небрежно толкнула тощей ногой скрипнувшую калитку и пошла к следующей могиле. Леша остановился посмотреть – там повторилось то же. Старуха собрала конфеты и продолжила свой рейд.

Леша возмутился: как-то это было не по-человечески.

– Бабушка! – окликнул он.

Она зыркнула на него искоса.

– Это вообще-то на помин оставляют, вы бы хоть помолились.

– Ну тя к черту, – равнодушно ответила старуха. Чуть подумав, добавила непечатное слово и вошла в следующую калитку.

Лешу обожгло. Он был инженер-айтишник, образованный культурный человек и давно общался с такими же нормальными людьми, а сейчас его будто вернули в детство, где ты никто и звать тебя никак, и говорить можно только на таком вот языке. Стараясь сохранять спокойствие, он сказал:

– Как вам не стыдно? Пожилой человек, а так выражаетесь.

– Пошел на... – не скрывая злобного удовольствия, бросила ему в ответ старуха.

– Пошла ты сама, дура старая! – выкрикнул Леша.

Сжав от злости зубы, он скорее зашагал по дорожке, оставляя ведьму позади. Так, прямо и по правой стороне, прямо и по правой стороне... надо же было напороться на такую хамку, и как это не сдержался...

С надгробий смотрели умершие люди. Чтобы успокоиться, он стал на ходу рассматривать портреты, читать даты. На большом памятнике было фото целой семьи: мать, отец, девочка. Фамилия одна на всех – Бондарчук. И дата одна. Авария, наверное.

Леша высматривал бабкину фамилию. Все были не те: женщины, мужчины. Мать говорила триста метров, а он, кажется, прошел уже больше. Впереди маячило фото еще одной семьи. Леша подошел ближе. Бондарчук. Анна Васильевна, Николай Иванович и Танечка. Леша мотнул головой. Не может быть. Родственники, однофамильцы? Возвращаться и сравнивать было неохота. Решил глянуть на обратном пути.

Где бабка-то? Солнце вышло из-за облака, белая рубашка стала прилипать к спине. Леша ускорил шаг. Какие триста метров, он точно прошел уже больше, гораздо больше.

Достал телефон, почти со злостью набрал мать. Та алёкнула в ответ быстро, но в трубке булькало, хрипело так, что не разобрать было ни слова.

– Мам! Мама! Алло!

Леша психанул и решил идти обратно. Ну не проведает бабку, ничего страшного, объяснять нужно было нормально. Он развернулся и быстро зашагал назад. Теперь надгробия почти все стояли к нему спиной, но некоторые все же смотрели лицом. От религии зависит, говорят. Хотя тут вроде большинство могил были русские. Так, стоп. Леша остановился и тряхнул головой. Глюки, что ли? На него опять глядели Бондарчуки, по трещинам в пыльном камне тянулась зеленая плеть.

Ладно, не надо смотреть, скоро поворот, а там на центральную и домой, домой. Он уже бежал. Вот где-то здесь дорожка должна стать крестообразной, тут ходила хамка-старуха... Не было перекрестка, старухи не было, и дорожка шла вперед, ровно вперед, а оттуда, издалека, по правой стороне, на Лешу строго смотрели погибшие тридцать два года назад Анна Васильевна, Николай Иванович и Танечка. Кладбище его не отпускало. Он заблукал, как говорили у них в городке, то есть заблудился. Что за слова идиотские, такая в них была тоска, болото такое. Заблукал.

Леша вдруг заплакал. Слезы текли по щекам и застревали в бороде. Он снова был маленьким, беспомощным и глупым, который никто и звать никак.

Когда за окном мутно темнеет, сумерки ползут в дом, а ты сидишь один, коленки к груди, и боишься слезть с дивана, включить свет. Где они все, ну где? Забыли про тебя, насовсем, навсегда, и ты так и будешь сидеть в этой темноте, пока в ней не народится кто-то, не вылезет и не сожрет тебя... Вот шевелится уже, шуршит занавеской, потрескивает облезлым паркетом. Надо замереть и не двигаться. И не дышать, чтоб пронесло. А потом щелкнет замок – сожмешься и слушаешь...

А там:

– Лешка! Дома ты, нет? Чего темно у вас?

И несешься в прихожую, тычешься лицом в холодный шершавый плащ, и ничего не страшно уже, ничего. А она бубнит:

– От заразы... Опять дите один сидит.

Как он забыл ее, как? Злую, матерно оравшую на отца, не давая лупить его, Лешку. Утешительные карамельки-лимончики из ее кармана, ребристые, каменно-твердые, снаружи сладкие, а внутри кисленькие. И картоху, жаренную без лука, специально для него, как он один любил. Забыл. Как он ее так, вместе со всеми, скопом...

– Бабаня... – выдохнул на всхлипе Леша. – Прости меня, прости, бабань...

Взорвался дурацкой музыкой телефон. Мать, бодрая, энергичная, выкрикнула:

– Леша, сыночка! А ты где? Мы вот тут уже все!

– Я... здесь. Я могилу не могу найти, – Леша опомнился, проморгался, вытер ребром ладони нос.

– Так я ж нарисовала тебе! Ты возле кого сейчас, а?

– Возле Бондарчуков, – обреченно сказал Леша, глядя в безмятежные глаза Николая Ивановича.

– Так это рядышком, я живенько к тебе подойду.

Через минуту он покорно шел за ней, слушая бойкий говорок. За столиком у могилы уже наливали, разложены были пирожки и бутерброды. Леха всмотрелся в портрет на памятнике, нервно сглотнул и потянулся к ломкому пластиковому стаканчику – хоть и был за рулем, плевать.

А мать вдруг вспомнила, засуетилась, полезла в сумку и сыпанула на могилу пригоршню конфет в ярких фантиках:

– Вот! Сладкоежка была, Царство Небесное.

Чтоб не сомневался, значит.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге