Вьюн
Глава 1
Вьюн видел сон - страшный, жуткий: из-под ног уходила земля. В прямом смысле - сухими комьями осыпаясь куда-то вниз, превращаясь в край бездонной пропасти, за которой пустота, великое ничто… Вьюн понимал, что это не явь, и изо всех сил пытался проснуться, однако ничего не получалось. Ноги будто корни вросли в твёрдый слежавшийся подлесок, а край мира всё приближался с рёвом и гулом.
Вьюн закричал и проснулся.
Сердце стучало о рёбра, пересохший от крика рот с трудом глотал воздух как талый снег. Но морок всё ещё не проходил, на уши давили надсадный рёв и крики людей Сквозь щелястую стену, отбрасывая кровавые тени, металось пламя и носились ревущие демоны.
"На деревню напали!", - первая мысль.
Оглядевшись по сторонам и не заметив других вьюнов, парень подхватил своё оружие: полутораметровый шест с каменным навершием, и вышел во двор.
Деревня была объята пламенем. Горело всё: и амбары, и низкорослые хижины, дом старосты, даже длинная жердь журавля над колодцем, и та пылала. Но главное - по широкому лобному месту с воем и гиканьем, изрыгая пламя, носились демоны. Один, размахивая факелом, раскатывал от дома к дому, поджигая сухие крыши.
Демон остановился, заметив оторопевшего Вьюна. Развернулся и с гиканьем помчался прямо на парня, крутя над головой огненное "колесо". Вьюн от страха выронил оружие. Опомнившись, стал рыскать в густой траве у крыльца, но глаза отказывались искать выпавшую из руки дубину, взгляд приковала надвигающаяся смерть.
Вдруг что-то тонко просвистело в воздухе, и вопящий демон, кувырнувшись боком, с размаху влетел в каменную кладку колодца. Оглушительно хлопнуло. Ярко полыхнуло. Огненные ручейки потянулись в разные стороны. Демон, объятый пламенем, тонко завизжал, принялся кататься по земле, сбивая жадный огонь.
- Чо встал столбом?! Оружие подыми, поросль! – раскатисто пробасило где-то сбоку.
Дуб. Он снова раскрутил пращу. Тонко свистнуло, и живой факел у колодца затих.
- Вьюн, растуды тебя, не спи! – вновь прорычал Дуб.
Вьюн от окрика будто проснулся. Наваждение прошло:
"Не демон, человек, человек…человек!"
Дубина сама как живая ткнулась в ладонь, мокрую от утренней росы. Из-за угла общинного дома вырулил ещё один "демон". Вьюн успел метнуть в него дубину, целя навершием в голову. Но промахнулся. Дуб, огромный и кряжистый, уже разворачивался, чтобы встретить врага снарядом из пращи, но не успел... Косматая, с нечёсаной бородой голова охотника укатилась в траву.
Вьюн схватил первую попавшуюся под руки корягу и с криком бросился на "демона", зарубившего Дуба. Зазвенело. Парень уже замахнулся, но стальная цепь оказалась быстрей. Удар перебил сухую жердь. Вьюна отшвырнуло как тростинку. Демон остановился.
Подняв забрало шлема, мгновение вглядывался в окровавленное лицо лежащего в траве подростка. Последнего удара не последовало. Щелкнув педалью и выкрутив газ, всадник унёсся в ночь.
Последнее, что слышал гаснущий разум Вьюна, это рык мотоциклов и женские крики.
Вьюн, очнувшись, некоторое время не мог понять, где он и что происходит. Кто-то нещадно тормошил левую руку, то покручивая из стороны в сторону, то сгибая в локте. Парень попытался открыть глаза, но левый оказался чем-то туго перевязан. Правый же смотрел сквозь кровавую пелену. Голова монотонно гудела комариным роем. Но вокруг было не менее шумно. Кто-то кричал тонко и жалобно. А кто-то протяжно выл. Нестерпимо несло горелым мясом и кровью. А ещё мертвенем. Им не просто пахло, им нестерпимо воняло! Много часов на жаре пролежавшая падаль пахнет куда как приятней. Вьюн застонал, когда руку стало колоть.
- Пришёл в себя… Не тормоши повязку, дурень. Мертвень у тебя на руке, заразу вытягивает, рану чистит. Лес-то тебя не знает, вот всякого и набилось да загноилось. Да лежи спокойно!
- Орех, ты?.. – прохрипел Вьюн, вытирая здоровой рукой кровь с глаза.
- А кто ж, ежли не я? Он самый… - грустно улыбнулся старик в русую бороду.
- Кто это нас, а? Мамка, мамка где?.. – протараторил парень.
- Что ты! – вмиг посуровел знахарь, переходя на шёпот. – Помни, общинный ты, как и прочая поросль! Мамка…Лес нам за мамку и папку. Община – за семью!
- Дед, не томи! Я крики слышал, когда этот, рычащий, Дуба зарубил, и меня… по лицу. Она это кричала!
- Не след, слышишь! Не след тебе было с матерью видеться… Зачем же я, старый дурень, свёл вас?! Не положено же! – но завидя в незамотанном тряпицей глазу слёзы вперемешку с юшкой, грустно добавил: - Нет её. Нигде нет. Увели с собой, как и других. Они, видать, за бабами-то и приходили. За товаром… Ироды!
- Я… - но Орех его перебил:
- Ща тебе не до этого станет. Мертвень-то наелся, сглодал всю гниль. Можно и косточки сломанные соединять. – Старик бережно убрал разбухшую повязку с тёмным пульсирующим комом в кадку с водой и достал из туеска белёсый подрагивающий ломоть на вроде комка жира.
- Живень?! – забеспокоился Вьюн.
- Он, родимый. Накось, закуси бересту зубами, а то, не ровен час, язык откусишь.
- Дед, не, не надо само… - договорить парень не успел. Оживший ломоть будто сам выпрыгнул из рук Ореха и вцепился в торчащий из кровавого месива зазубренный обломок кости. Вьюн выгнулся дугой, воя от боли, попытался сдёрнуть ненавистный лесной дар, но сильные руки знахаря прижали к лежанке будто скала. Вьюн провалился в спасительное небытие.
Прошёл ещё один сезон. Раны зажили, мёртвые вернулись в Лес, став прахом, а сгоревшие хибары выжившие отстроили заново. Тело исцелилось, но внутри, в мыслях Вьюна всё ещё слышались крики матери. Община воспитывала родившихся детей сообща, ни один ребёнок не знал своих мать и отца. Родитель – Лес. Семья – Община. Но Вьюн знал. Вьюн знал и тяготился потерей.
В общине не оплакивали умерших, ведь всё, что Лес давал, он же и забирал обратно. Кров из брёвен и жердей постепенно сгнивал, становясь трухой; одежда изо льна и бересты рано или поздно истлевала; тела умерших становились пищей для Лесной живности и поросли. Община жила по законам Леса, уважала его, прислушивалась к велениям и потому выживала. Никого из тех, кто принял семя Леса, не сожрал зверь и не хлестнула ожившая ветка. Лес узнавал своих и не трогал. Оберегал.
Солнце давно зашло, лес погрузился в дрёму. Жарко заполыхали костры. Вся община собралась на лобном месте, окружив широким кольцом крохотную площадку.
Вьюн, больше не в силах терпеть ожог от крапивы, украдкой почесал голый бок. Чуть скосил глаза вправо – не заметил ли кто? Нет, вроде никто не заметил. По левому боку стояли ещё два паренька, ёжась от вечерней свежести – тоже вьюны, тоже поросль. Но сегодня главный день, день, когда они получат имена. Не прозвища, не манки, а Имена, и станут теми, кого видит Лес – взрослыми деревьями.
Вьюн снова было потянулся почесаться, но встретив среди стоящих хмурый взгляд Ореха, передумал. Толпа притихла. На пьедестал, выдолбленный из корневища огромного дерева, важно взошёл староста, голый по пояс, как и вьюны.
- Здравствуй, лесной люд! – раскатисто пропел он сквозь густую бороду.
- Здравствуй, Первоцвет! – ответила толпа хором.
Вьюн забыл о болячке, вытянулся жердью и превратился в слух. Староста же вещал, оглядывая общину поверх голов:
- Сегодня великий день. Некогда три семени упали с могучих деревьев в плодородную землю. Семена взошли. Семнадцать долгих вёсен поросль тянулась к солнцу, впитывая знания Леса. Сегодня пора поросли стать деревьями. Стать частью целого! - община одобрительно загомонила, мужчины воздевали копья и дубины к небу. Женщины подбрасывали в воздух палые листья и цветы. Первоцвет поднял руку. Толпа замолкла. Староста продолжил: - Но сначала я спрашиваю: готова ли поросль стать лесным людом? Жить Лесом, чтить его и уважать? Огонь не удержать силой, он или потухнет, или, разгоревшись, сожжёт всё дотла. Я спрашиваю: станете ли вы, поросль, сегодня деревьями? Повинуетесь жить в общине?
Первоцвет замолчал. Затихла и община, и даже вездесущие сверчки прекратили своё стрекотание, ожидая ответа. Жадные взгляды устремились на замерших у пьедестала подростков.
- Да, повинуюсь! – прозвучал тройной ответ.
Толпа взорвалась криками радости. В руке старосты блеснуло чёрное остриё кремневого ножа:
- Преклоните колени.
Вьюн знал, что будет дальше, видел раз, но всё равно затрясся от страха, когда холодное остриё коснулось остриженного затылка, скользнуло ниже, и впилось туда, где шея сходится с плечами. Парень терпел скрипя зубами, пока заточенный камень с хрустом вспарывал кожу, расширяя и углубляя рану.
В какой-то момент, когда обсидианово-чёрная пластина, как показалось, бесконечно долго ковырялась в спине, Вьюн не выдержал и непроизвольно подался вперёд, пытаясь встать. Камень скрежетнул о кость. Нестерпимая боль прострелила от ушей и до пальцев на ногах. Вьюн на мгновение перестал чувствовать, онемели руки и всё, что ниже головы. Но отлегло, оцепенение закончилось.
Что-то зашевелилось в ране, холодное, чужое. Вьюн потянулся к шее, чтобы пощупать, что там, но пальцы до хруста сдавила чья-то железная рука. Парень вновь стиснул зубы. Когда на спину, заливая распоротую шею, полилась вода – пришло облегчение, и всякая боль пропала. Нет, не вода. Он знал – зелье, чуть густоватое, зелёное как молодой лист берёзы.
- Встаньте! – пророкотало над головой, Вьюн подчинился. – Теперь вы - лесной люд, вы - деревья, часть Леса, а Лес - часть вас самих… - староста говорил и говорил про то, что женщины, заботливые и плодоносящие – это земля. А мужчины, стойкие и несгибаемые – деревья, что бросают семена в землю...
Но Вьюн не слушал. Не мог. Его взгляд приковала спина стоящего рядом паренька. Но не в самой спине, залитой кровью и зельем, было дело – рана, оставленная каменным ножом, быстро, очень быстро на глазах затягивалась. Прошло совсем чуть-чуть, и вместо сочащегося кровью мяса остался чуть неровный белый шрам. Нет, просто пятно над небольшой выпуклостью, шишкой, как от укуса шершня. И шишка шевельнулась, перекатилась буруном изнутри!
Из ступора Вьюна вывели тяжелая рука, сжавшая плечо, и громогласный голос старосты:
- …поросль, отныне и до срока носи имя Бук - твёрдый, несгибаемый.
"Вот и получил имя. А что, мне нравится!" – улыбался про себя Бук, бывший ещё мгновение назад Вьюном. Двое остальных вьюнов получили имена Падуб, и Тис.
В костры подкинули смоляных дров, и в ночной воздух взвились мириады искр. Община от мала до велика радовалась, обсыпая вновь именованных цветами и листвой. Но действо ещё не закончилось. Нет.
Староста в который уже раз поднял руку, призывая к тишине:
- На рассвете вам предстоит отправиться в Путь. Поодиночке. Лес станет всматриваться в вас, а вы впитывать Лес, – Первоцвет понизил голос. - На исходе третьего дня вы вернетесь в общину, либо сгинете, ибо это воля Леса… - наступило молчание. Староста обвёл взглядом всех собравшихся. Кто-то отвёл глаза, а кто-то наоборот - глядел с вызовом. Но таких было мало…
- Никто не знает исхода Пути, лишь Лес, - нарушил молчание Первоцвет. – Бук, Тис, Падуб! Перед уходом оставьте побеги своих жизней в плодородной земле! На всё воля Леса! Да будет так вовеки!
- Да будет так! Мужчина – древо. Женщина – земля! – дружно скандировали все от младенцев до стариков, провожая трёх парней и девятерых девушек, одетых в мешковатые, с головы до пят закрывающие балахоны, в Длинный дом старосты.
Бук шёл по лесу. Пока простой рощице скрученных невиданной силой в спираль вязов и плакучих ив. Где-то невдалеке громко звенел ключ, или даже несла воды мелкая речка. Её слышно, но не видно в высоком подлеске. Лес будто вымер, не возились в кронах птицы, не жужжала мошка, и не стрекотал кузнечик. Мёртвая тишина, и лишь журчание воды, скрежет округлой, трущейся друг о друга гальки на перекатах ввинчивался буром в уши, пробирая до самых кишок. Бук ускорил шаг, отводя в стороны низкие ветви и перескакивая через мелкие овраги, пригибаясь до самой земли, перелезая через валежник, двигаясь всё быстрее, наращивая темп, пока кусты и ветки не стали хлестать по лицу, сдирая сучьями кожу и цепляясь за одежду. Бук сорвался на бег.
Он бежал без оглядки, не чувствуя от усталости ног. Кровь из десятков и десятков царапин стекала по подбородку на грудь, пятная вышивку на льняной рубахе. Огненный ком стал подступать в боку, постепенно перекатываясь выше, не давая ступить и шагу. Остановился, но легче не стало. Справа будто камнем что-то упиралось в рёбра, не вздохнуть. Бук медленно побрёл, стало отпускать, остановился – опять плохело.
Ватная, до звона в ушах тишина, давила неподъёмным камнем. Ручья больше не слышно, лишь сердце громом бухает в голове, эхо подхватывает этот звук, и теперь сердечный стук мечется от дерева к дереву, путается в кронах и… опять тишина. Вдруг треск впереди. Под чьей-то неосторожной ногой сухо щёлкнула ветка.
- Эй, кто здесь?! – крикнул Бук незнакомцу. Это был человек, определённо. Зверь либо бесшумно крадётся, его не услыхать, либо шумно бежит прочь, не разбирая дороги и ломая кусты. Парень пошёл на звук. Шаги незнакомца стали ускорятся и удаляться быстрей и быстрей, срываясь на бег.
- Постой! – крикнул Бук вдогонку, но тот не послушал. Впереди послышался смех и знакомый приглушённый голос. Слов не разобрать.
- Мама, это ты? Где ты?! Постой! – из глаз хлынули невольные слёзы, Бук схватился за торчащую из земли сухую жердь и оцарапал ладонь.
– Посто-ой! – крикнул он вслед матери, и голос потонул в густом, невесть откуда взявшемся тумане. Это была она - Бук уверен. Она, мама…
Бок вновь налился тяжестью, а грудь обожгло огнём, захотелось пить. Но Бук упрямо шёл, вытирая грязным кулаком невольные слёзы. А когда стало совсем невмоготу, попросту полз, сдирая в кровь руки и колени… Кусты разошлись, впереди забелела стена сухого камыша с тёмными головками. Бук, собрав силы, сходу проломился через заросли и оказался на открытом пространстве.
Его с рождения окружали деревья, росшие плотно или чуть поодаль друг от друга. Поляна же внушала дикий ужас своей безжизненностью. Пусто, значит мёртво. Лес, не терпит пустоты… Бук вдруг ощутил себя козявкой, мелким мурашом, покинувшим такой тёплый и знакомый муравейник под берёзой.
Впереди, закрывая обзор, клубился туман, белый как молоко и густой как сметана. Буку вновь послышался голос. Он звал.
- Ма… - слова застряли в иссушённом горле. Парень с трудом поднялся с влажной земли. Подул ветер, и туман стало закручивать тугими снопами. Пробившееся сквозь пелену облаков солнце словно огненной стрелой прожгло молочную взвесь, очищая землю. Закрапал слепой дождь. Крупные, горячие капли обжигали лицо, затекали за воротник, расплёскивались мелкими брызгами на кочках. Бук стал ловить воду ртом, но налетевший порыв ветра чуть не сбил с ног.
Туман внезапно исчез, растворился: посреди ровной и круглой поляны возникло дерево.
Огромное, попирающее могучими корнями землю, а густой кроной преграждающее путь облакам, отчего те, запутываясь в ветвях, свисали молочными, розовыми или тёмными, полными влаги грозовыми клочьями.
Бук сделал шаг.
Древесный исполин будто прыгнул со своего места – так показалось парню. Но дерево стояло прочно и на своём месте. Это он, Бук, лесной человек, единым мигом оказался у подножия зелёного великана.
"Как?! – кричал разум. – Как такое может быть?!"
Бук осторожно обернулся. Камыш всё также рос сплошной стеной, разделяя хлипкой границей поляну и лес, но виделся маленьким, еле заметным глазу. Далёким. Чёрных головок, раскачивавшихся на ветру, уж не видать, как не щурься.
За спиной затрещало, закряхтело, устало вздохнуло. Сверху посыпалась сухая листва и птичьи гнёзда. Дерево, казалось, нагнулось, силясь рассмотреть маленького человека провалом большого округлого дупла.
Бук испугался, хотел отбежать, но ноги будто вросли в заболоченную землю. Дупло было какое-то неправильное. Обычно в таком живёт белка или гнездится филин. Но в бездонном провале посреди могучего ствола жила вечная ночь, тьма, дышащая смрадом гниющего мяса. Дерево застонало. И в стоне этом слышалась вековая усталость нескончаемо долгой жизни.
- Здравствуй… – выдохнули дерево, земля под ногами, небо над головой – всё разом, и… Бук проснулся.
Крича охрипшим ртом, вниз головой, размахивая руками – Бук не мог понять, где земля, а где небо, - барахтался как муха в паутине, пока морок сна окончательно не сошёл. Парень прижался грудью к шершавой коре, пытаясь отдышаться и успокоить сердце – ужас, вырвавшийся из кошмара в реальность, не отпускал так сразу…
Кожаные ремни держали крепко, прижимая за пояс к стволу в развилке старого дуба. Тот, кто вязал, знал своё дело хорошо – парень не выпал во сне. Высохшая кожа не отпускала, воткнутый в кору каменный нож, оказался кстати. Освободившись от пут, Бук не спешил спускаться.
Прислонившись к коре, изрезанной вековыми морщинами, закрыв глаза, сидел довольно долго, голос матери всё ещё чудился, а сердце не желало сбавить галоп. Глотку драло сотней коготков, хотелось пить.
"Нужно идти, но сначала вода… – подумал Бук, с трудом разлепил веки, сощурился – солнце пробивалось сквозь густую листву над самой головой. – Полдень... я, что, опять уснул?.."
Оказавшись на земле, парень не знал куда податься. "Нужно пройти Путь, - сказал староста, - и вернуться в Общину". Бук крутился из стороны в сторону, стоя у векового исполина, молча наблюдавшего за метаниями маленького человека – куда ни глянь, сплошь деревья. Бука охватила паника, он не знал куда идти!
- Не раскисай! – приказал сам себе, - вспоминай, дубина стоеросовая, где садилось солнце в селении? Наискосок, через огороды… - встав левым плечом к закату, как учил Орех, Бук зашагал домой.
На ходу подобрав подходящую ветку, принялся её обстругивать – получился неплохой посох, правда, встреться горбун, или ещё кто, толку будет мало. Бодро шагая по прогалине, обогнул колючие кусты можжевельника, под новёхоньким лаптем хрустнула сухая ветка, звонко, хлёстко. Остановился. Бук как будто только что по-настоящему проснулся и понял, до него дошло – в Лесу, один… В животе как-то странно заурчало, скрутило, липкий страх стал подниматься в грудину, ладони мигом вспотели. Лес…
Лес всматривался тысячью глаз в маленькое двуногое существо, вслушивался, вдыхал запах и ощущал легкую поступь. Но пробовать на зуб пока не спешил.
В вечном полумраке стало мерещиться: двинулось, качнулось… Бук почувствовал, что кто-то наблюдает, жжёт взглядом спину. Вдруг громко над самым ухом вскрикнула птица, сердце, пропустив удар, вновь застучало.
"Пернатые - это ничего, если в стаю не соберутся", – пронеслось в голове само по себе когда-то услышанное от охотников. Захотелось броситься сломя голову и бежать без оглядки. Парень с трудом подавил подкативший к горлу ужас и обернулся… Ничего. Только деревья.
Бук шёл уже очень долго. Сколько? По внутреннему ощущению просто бесконечно, а солнца через густые кроны не видать. Совсем. Жажда никуда не делась, она напоминала о себе легким поскабливанием в горле, как-бы Бук не старался отвлечься. Следовало найти ручей, лужу, что угодно, лишь бы с водой. Вдобавок, ощущение пустоты в животе, ведь в последний раз ел ещё…
Нахлынули воспоминания вчерашней церемонии: Община, костёр, двое вьюнов рядом, староста… Бук потрогал шею: чуть ниже, почти между лопатками, ощущался бугорок, твёрдый, плотный внутри. Под пальцами шевельнулось.
"А вчера ли это было? Вряд ли близко от посёлка. А что было дальше, после того, как дали имя?.." – Что "после" Бук не мог вспомнить, как ни старался. В памяти всплывали непонятные, но сладкие образы: жадные и нежные руки, горячий шёпот… Лицо стало полыхать огнём – Бук вдруг залился краской, и сам не понимая от чего.
Лес показался каким-то скучным. Нет, страшным он быть не перестал, но Бук, с детства наслушавшийся рассказов бывалых охотников общины, ожидал чего-то… другого – непроходимых дебрей, полных опасностей и приключений, а тут просто деревья. Поначалу Бук даже пытался узнавать каждое встреченное: вот ясень, мелкая острая листва, раскидистая и прямо-таки пушистая крона. И тут же, рядом, белоствольные в тёмных пятнах берёзы: одна, две… Стоят себе, как две подружки в новых сарафанах, на ветру шелестят листвой – вроде как по секрету шепчутся.
Впереди послышался перестук дятла, а может и двух. В памяти всплыли страшилки, которыми Дуб пугал ребятню у вечернего костра. Так и слышался его басовитый голос:
"…вот нападёт на вас пернатый дятел, усядется на самый нос, когтями вцепится и станет долбить вострым клювом, пока дырку не простучит и внутри головы не поселится!", – поросль, от мала до велика, замирала в ужасе - повстречать неведомого и страшного зверя – дятла. Воображение живо рисовало зверюгу, ну, никак не меньше шатуна – каков медведь все прекрасно знали по шкуре, висящей в доме старосты, - а ещё мерещились детские головы с оцарапанными веснушчатыми носами и аккуратными дырками во лбах…
Воспоминания о зарубленном чернорыночниками Дубе всколыхнули чувство досады, бессилия что бы то ни было изменить. Жалость к убитым с укором глядела в душу пустыми глазницами. Мысли о матери острым шипом ковыряли открытую рану… Зато злость на старосту и остальных селян жгла огнём, за трусость, за то, что не пошли спасать похищенных женщин и воздать смертью за смерть – это было бы правильно. Лес избавляется только от старых и больных деревьев и зверей – так должно. Но люди на рычащих машинах решили, что они мудрее Леса и вправе поступать также как он?
Тряхнув головой, будто это поможет отогнать тяжкие мысли, Бук машинально взял чуть правее кучи, не меньше чем по колено и вонючей. Очень и очень смердящей.
"Подумаешь – дерьмо. Мало ли кто мог навалить…", - Бук осёкся, вдруг представив - что за существо способно на такое. Парень остановился, стал озираться: деревья позади, воздух много влажнее – при мысли о влаге, жажда вновь вцепилась в глотку не слабее клеща-наездника. Впереди раскинулись густые, выше груди заросли костяники. Вот и голод отозвался сосущей пустотой в брюхе… и, как всегда, плоды растут не с краю, а в самой колючей чаще.
Потянувший ветерок принёс смрад, нет, не от кучи, другой. Перебивая аромат спелых ягод в ноздри ввинчивалась тяжёлая, сладковато-приторная вонь гниющего мяса. Падаль? Возможно. Вот только в Лесу не бывает падали, Бук это прекрасно помнил из наущений Ореха – всё, что можно использовать, – используется.
Случалось будучи порослью дежурить на общинной кухне и помогать кашеварам. Срубишь голову курице или дичь освежёванную подвесишь на жердь, чтобы кровь стекла. Отвернулся на минутку, глядь: а мясо уже оплели тонкие ползучие корешки от самой земли! Всё, что съедобно – съедается зверями, муравьями и даже деревьями.
Дикий рёв ударил по ушам не хуже оплеухи, Бук даже присел от неожиданности. Но растерянность длилась лишь мгновение – позабыв посох, Бук бросился бежать. Притихший Лес за спиной взорвался треском ломаемых веток и деревьев. Что-то с громким сопением пробиралось через чащу.
Ветки хлещут по лицу, сердце заходится от бега, в голове бьётся лишь одна мысль – выжить! А позади вновь заревело…
Бук на бегу обернулся и чуть не упал: из-под ног с визгом прыснули полосатые горбуны, поросята.
"Вот только мамаши клыкастой мне не хватает!", – промелькнула мысль, а затем зелёная мозаика неба и коричневая мешанина лесной прели сменили друг друга несколько раз – парень свалился в невесть откуда взявшийся овраг. От удара потемнело в глазах, ноги и руки свело судорогой, Бук, лёжа на спине, беспомощно разевал рот, силясь вздохнуть. По отвесному склону скатились жёлтые комья – на краю появилась Смерть: громадная голова, оскаленная пасть – медведь.
Зверь стоял на краю яра, нюхал и пробовал воздух на вкус, подслеповато глядя единственным глазом на лежащего человека внизу. Левую половину морды шатуна заменяло кишащее червями месиво из коросты и гнойников.
- Чего ждёшь?.. – прохрипел Бук, глядя на медведя, всё ещё не в силах пошевелиться от боли. - Рви, добей…
Шатун заревел и шагнул вниз. Бук зажмурился. Мгновение, другое – ничего не происходит. Вдруг захрустело, заскрежетало, завыло. Парень открыл глаза, громогласный рык вновь ударил, вот только кричал медведь уже от страха: Лес ожил.
Толстые корни и ветки протянулись к шатуну, пеленая в тугой узел. Медведь бился в живом саване как муха в паутине, рвался, размахивая когтистыми лапами, разевая в бесшумном рыке пасть. Бук в ужасе прижался к земле, стараясь с ней слиться, стать незаметным. Огромную тушу стало медленно затягивать змеями ветвей вверх по морщинистому стволу дерева.
Глухо под шкурой затрещали кости, голова провалилась вовнутрь, медведь обмяк. Рывок, и зверь исчез в густой кроне. Затихло, будто ничего и не было. Только белели следы когтей на коре, да несколько жёлтых трёхпалых листьев, медленно кружа, упали на дно падины. Бук, в ужасе наблюдавший за гибелью зверя, уронил голову и провалился в темноту.
Во сне, опять кто-то звал его. Сплошной туман, только голос, тихий, жалобный. Пришёл в себя внезапно, как от толчка. Открыл глаза. В просвет чистого неба над оврагом заглядывали холодные колючие звезды. Стряхнув оплетшие его мелкие корни, парень, ёжась от холода и стуча зубами, с трудом поднялся с мокрой глины. Несмотря на падение и беспамятство на Лесной земле, Бук чувствовал себя… отдохнувшим.
Огляделся. Звёздного света оказалось достаточно, чтобы понять: по отвесным стенкам байрака не взобраться. И как назло ни одного корня толще волоса, не за что ухватиться. Выбор невелик, карабкаться по скользкой глине вверх по склону... Бук раздумывал лишь мгновение – стоять рядом с хищными деревьями как-то не хотелось – и зашагал вниз по оврагу.
В падине не росла трава. Пахло прелью, листва и мелкие ветки перемешивались с глиной под лаптем. Но травы… Ещё теплилась надежда, что влага, стекавшая по дну, могла оказаться подземным ручьём и выйти ключом или даже озерцом где-то там, ниже.
Шагая по чвакающей грязи, Бук размышлял:
"…и не мудрено, что мужиков здоровых в общине раз-два и обчёлся, женщины одни. Если каждого из поросли, кому дали имя, отправляют вот так в Путь… Или не каждого? – он даже остановился от неожиданной мысли. – А вдруг староста Первоцвет каждому даёт разные задания? Никто же из прошедших испытание ничего не говорит после. Молчат. Не, ну отправлять на убой… Лес же! Или старый голова именно мне так сподобил?!", – Бук остановился, вытерся рукавом, согнав с лица какой-то надоедливый летучий гнус.
К чему-то вспомнился медведь схарченый деревом. Парень поймал себя на мысли что идёт по ложбине посреди Леса как по главной улице общины, смело:
"Дерево… а ведь я такое уже встречал. С виду, вроде, и клён, да только плети свисают. Несколько раз проходил мимо, даже ухватился за ветку, когда поскользнулся… и ничего. А шатуна вот…"
Звёзды над головой потускнели. Стало заметно холодней, Бук выдохнул облачко пара:
"…захоти, Лес, так давно бы живьём сожрали", – решил он про себя и зашагал бодрее, чтобы согреться.
Впереди, как и ожидал, блеснула вода. Окончательно осмелев и позабыв про всё на свете, парень, подгоняемый жаждой, рванул вперёд. Пробежал немного, запнулся дырявым лаптем, проелозил на пузе по мыльной глине несколько метров, да чудом ухватился за корягу, торчавшую из земли.
"Ещё чуть, нырнул бы с головой и совсем замёрз!" – впереди, не то что озерцо, а так, большая лужа. Поднялся, выругался, плюнул со злости и обомлел: воздух, близко, только руку протяни от стенки до стенки – колыхнулся и огненной рябью пошёл. Загудел. Бук попятился назад – красиво, вот только страшно, - охотники рассказывали: так Дары рождаются, и человеку там быть совсем не стоит, - вляпался и всё, поминай, как звали. Что делать? Постоял. Развернулся и полез обратно, в гору. А вслед, будто издеваясь, заквакала лягушка.
Выбрался из буерака, когда уже совсем рассвело. Устал, зато согрелся, и то - польза. Сориентировался по солнцу – оказалось, что прямой овраг как раз на деревню пологим краем и смотрит, хотя, когда повстречал медведя, падина шла поперёк дороги…
"Заплутал наверное", – мысленно пожал плечами Бук и повалился в траву прямо там, где стоял. Бессонная ночь, игра в салки с медведем, голод и жажда, всё вместе навалилось и буквально давило на плечи. Краткий прилив сил после пробуждения – не в счёт, он остался там, в овраге.
Перебирая в пальцах хрупкие травинки и дыша лесной прелью, Бук вдруг услышал, нет, почувствовал дрожь, чуть заметную вибрацию земли. Открыл глаза – чуть в стороне, рукой достать можно – торчит валун, по которому вышагивают чёрные муравьи. След в след, вытянувшись длинной цепочкой, мелкие лесные трудяги тащат, перекатывают листья, семена, какие-то былинки. А один хромоногий, волокёт крыло красного кузнечика, - резво, не отставая от остальных. Над головой зашелестело, ухнуло – на высокую ветку тополя уселся филин, большой и важный как староста. Сидит и вниз жёлтым глазом поглядывает.
Бук перевернулся на спину, закинул руки за голову: сквозь зелёный частокол из веток и листвы виднелось нестерпимо, до рези в глазах, голубое небо. Вдруг захотелось раствориться во всём этом… спокойствии. От пяток, торчащих из дырявых лаптей, до русой, стриженой маковки пробежала искра, закололо тысячью хвоинок, разлилось теплом – дышать стало легко, а голода и жажды будто и не стало.
Лес, больше не казался скучным и однообразным, как в начале Пути. Не пугал, как при встрече с медведем и хищным деревом. Лес, стал… Бук понял, увидел Лес таким, каким он не казался, а был: сонным сторожевым псом. Не ступай ему на хвост и не будешь укушен. Подкорми, приласкай, не чурайся, и он тебя защитит. Ощутимо дрогнула земля, с неба упали первые робкие капли.
Бук шёл под дождём, не разбирая дороги, полагаясь лишь на неясное, но приятное ощущение, маленький и робкий огонёк, что теплился где-то глубоко внутри, у сердца. Холодные водяные струи упруго, больно хлестали по голове и плечам, но он упорно двигался вперёд, с трудом вытягивая уже босые ноги из жадно чвакающей грязи. Кода с неба посыпался град и стало невыносимо холодно, Бук повалился в густую перину из трёхпалых красно-жёлтых листьев в корнях первого попавшегося дерева.
Зарывшись в гниющую лесную подстилку по самый подбородок, Бук пригрелся и стал уже клевать носом, когда над головой сквозь раскаты грома послышался голос:
- Здравствуй, мы ждали тебя… Бук.
Бук подпрыгнул как ужаленный шершнем, принялся озираться по сторонам:
- Кто, кто меня позвал?! – он в растерянности всматривался в ближайшие кусты, обошёл дерево по кругу, надеясь увидеть говорившего. Но тщетно.
- Бук, обернись…
Парень замер от удивления: из широкого с неровными краями дупла выглядывала голова. Первой мыслью было бежать, он попятился спиной вперёд, пока запнувшись, не плюхнулся в жидкую грязь. Изрезанное морщинами, в цвет коры, с бородой изо мха лицо расплылось в улыбке, а затем скрипуче расхохоталось. Смех подхватило всё дерево, затряслась густая крона, посыпались листья. Буку показалось, что смехом заразился весь Лес.
Сидя в луже, непонимающе, с испугом глядел на хохочущее нечто, затем и сам рассмеялся, представив себя по пояс в грязи как клыкастого горбуна. Отсмеявшись, Бук поднялся и подошёл к дереву вплотную. Дупло находилось высоко, с земли вряд ли дотянешься.
- Кто ты? И кто вы, что ждали меня? Почему именно меня?
- Мы – Древень, мы – Лес. Ты - часть Леса, Бук, как и мы…
При словах о части Леса, Бук непроизвольно потянулся к шишке на шее. Заметив это, Древень с тихим скрипом качнул головой и снова улыбнулся:
- Прошло много времени, ты вырос в крепкое дерево, Бук. Земля была плодородна… - Древень, как показалось Буку, произнёс последние слова с грустью.
- Древень, почему вы ждали именно меня? Ты… вы, сказали, что Земля была плодородна, вы знали мою мать?.. – Бук ничего не понимал, судорожно соображая:
"Орех и другие общинные никогда о подобном не рассказывали. Отцу-Древню поклонялись как духу Леса, даже пьедестал на лобном месте, с которого вещал староста, подражал Древню – снизу дерево, сверху – человек. И он, встреченный посреди Леса, Древень. Совпадение?.."
- Давно, много сезонов тому назад, один… человек, не дерево, человек, шёл по Лесу, и на него напал зверь. Человек испугался, побежал и спрятался в дупло дерева. Зверь долго кружил вокруг, много дней, царапал кору, рычал, но достать беглеца не мог… - Древень замолчал, будто собираясь с мыслями, а затем продолжил: – Зверь совсем проголодался, но тут пробежал мелкий зверь, и Зверь погнался за ним, позабыв о сидящем в дупле. Человек хотел выбраться, но не смог, дерево не отпустило… С той поры…
Древень всё рассказывал, путался, забывался и начинал свой рассказ заново. Бук, пытаясь понять смысл слов странного существа, стал клевать носом. Он боролся с накатывающим волнами сном, даже присел на торчащий из земли корень – ноги отказывались держать, колени попросту подгибались.
- …дерево и человек стали единым. Дерево - сила, неудержимая, всесокрушающая, вечная, но слепая… Глухая к мольбам и чуждая к жалости. Оно как ураган, дай волю, и всё сметёт на своём пути. А человек… человек слаб, не силён как дерево, но не слеп, он мудр, он мыслит. Дерево и человек – едины, две части целого. С тех пор нет более человека, но есть Древень. Ты, Бук, ты тоже – дерево. Лес видит тебя, мы видим.
Дождь прекратился. Из-за туч выглянуло солнце. Земля стала парить. А Бук не понимал, что происходит. Он через слово слушал увещевания Древня, проваливаясь в дрёму, и, будто всплывая из-под толщи воды, вскидывался как от тычка. А Древень всё говорил, глядя на своего собеседника в упор:
- Я стар, Бук. Пришло моё время, я одряхлел. Кому-то нужно стать тем, кто защитит лесной народ от лиха… Ты помнишь, лихо, Бук? – Бук, только мгновение назад закрывший глаза, лихо помнил. Сломанная рука и шрам на скуле, крики матери… Он помнил лихо.
Древень смотрел на маленького человечка с чуть заметной улыбкой. Глаза в обрамлении седой, мшистой поросли, лучились… заботой, радостью и одновременно грустью. Но Бук не видел этого, как и не видел тонких корней, змеящихся веток, потихоньку, незаметно обвивающих ноги и руки. Вот уже только лицо виднелось сквозь коричнево-серый кокон.
От дупла вниз к корням со звонким щелчком по коре пробежала трещина. Твёрдая, изрезанная вековыми морщинами древесина закапала соком, обнажая светло-жёлтую мякоть, расширяясь всё больше и больше, раскрываясь в широкий зёв. А Бук плавал на волнах тепла и покоя, в глубоком беспамятстве, и не слышал последних слов Древня: "Прощай сын…". Не слышал влажного треска мяса, отрываемого от дерева. Не видел тщедушного тела в обрывках побегов. Не видел момента озарения и предсмертного покоя на лице Древня… Нет, не Древня, а уже человека.
Мёртвое, уже не нужное тело мягко опустилось на траву. Земля разошлась, образуя провал, и жадно, без следа проглотила то, что ещё недавно было человеком.
Широкий зёв, приняв новое тело, закрылся, края трещины сошлись с влажным звуком, осталось лишь дупло. Дерево замерло, будто раздумывая, а через мгновение вздрогнуло, затряслось, толстая, морщинистая кора стала с треском отлетать, оголяя грязно-серую, в разводах, тонкую коросту. Листья, крупные, трёхпалые, кружа огненно-жёлтым водопадом, стали опадать, засыпая землю вокруг. Остался лишь скелет.
Бук вздрогнул от боли, далекой, свербящей. Солнца, тысячи солнц опалили тысячи его глаз, а многие и многие лапы, хвосты, ветки и руки омыла прохлада дождя. Бук видел и слышал всё сразу. Многоголосый ор свербел в мозгу, а десятки и десятки смертей убивали и воскрешали его раз за разом.
Не понимая, что происходит, Бук метался, бился о клеть собственного разума, не находя спасения. Вдруг чувство, то самое, тёплое… Бук сосредоточился на нём, барахтаясь в не просветной тьме. Тепло… Бук ощутил тепло, спокойствие и силу. Дремлющую пока силу.
Сотни глаз стали птичьей стаей, идущей косяком куда-то на север, и одновременно клубком мелкого болотного гнуса, роящегося над бочагомв глуши среди ив. А боль и тысячи смертей - всего лишь трава, легко подминаемая чьим-то лаптем, грубо растоптанная сапогом и аккуратно срезанная острыми зубами полёвки.
Вместо опавших больших листьев на голых ветвях проклюнулись узкие блестящие и ещё липкие от сока листья клинышком.
Бук растворился в звуках, мыслях и ощущениях. Бук перестал существовать, родился новый Древень.
Сколько прошло времени? Древень не знал времени, он упивался силой и величием, притягивая дожди и защищая Лес. Солнце зашло, стало холодно, и Древень задремал. Задремал тысячей глаз и ушей. На Лес опустилась ночь, выпала роса. Вдруг шум, что-то потревожило Древня, возня. С той стороны уж больно часто слышался шум. Но это далеко, на самом краешке, Древень видел в том месте плохо, подслеповато. Оттуда не ходили в Лес, боялись. Шум повторился, он отличался от прежнего. Древню стало… любопытно?
Небольшое стадо горбунов, наевшись за день желудей, мирно похрюкивая, отдыхало у корней дуба. Но какая-то сила согнала старого секача, заставила поднять остальных и броситься туда, на окраину, где Лес был слеп.
Стадо остановилось у самой кромки. На пологой лужайке были люди. Не те, не лесные, другие. Лесных Древень узнавал и защищал, они всегда светились яркими светляками. Эти, незнакомые - на поляне тоже светились, но иначе, тускло. Секач оказался старым и плохо видел, потому Древень подтолкнул ближе молодого кабана, туда, где горел огонь, пахло железом и опасностью.
Древень чувствовал страх и дрожь горбуна, а тот чуял смерть.
А на поляне, составив мотоциклы рядком, люди в коже и железе устроили бивуак. Ярко полыхал огонь, на вертеле неподалеку дымились остатки поросятины. Из палаток время от времени доносились пьяные гортанные возгласы и тонкий визг, переходящий в смех. Кабан, воняя от страха, против воли придвинулся ещё ближе. В огне звонко лопнула бутылка, горбун дёрнулся, однако невидимый поводок не позволил ему сбежать.
К лагерю подъехал ещё один мотоцикл, но больше и с люлькой. Седоки спешились. Один остался возиться с машиной, а другой вытянул из кофра вяло сопротивляющийся куль и швырнул в пыль. Древень смог рассмотреть кабаньими глазами женщину. Она лежала на земле и слабо, как в дурмане шевелилась. Древень заинтересовался.
Тот, что возился у мотоцикла, подошёл к лежащей, медленно поднял за связанные руки и наотмашь ударил по лицу. Она лишь глухо вскрикнула. Несколько капель крови упало на землю. Древню это не понравилось.
Хищники пожирают слабых, – это нормально. Но в отличие от людей поступают так из необходимости - убивают сразу, не мучая жертву!
Из палаток высунулось несколько мужчин, они зашумели, загоготали при виде лежащей в пыли женщины. Что говорили люди – Древень не понимал, кабаньи уши не воспринимали человеческую речь, но ощущал зло, чёрным дымом исходившее от них.
Затрещала ткань, мужчины окружили визжащую женщину. Она стала кричать, вырываться из жадных рук…
Звук. Этот звук свербел где-то внутри. Древень ощущал в крике боль и ужас…
Толпа, собравшаяся вокруг костра и разгоревшегося там действа, дружно подвывала. Несколько человек нетвердым шагом направились к стоящим мотоциклам. Заревел один двигатель, а другой басовито заухал. Крик перешёл в вой, вой отчаяния. Затем забулькало, захрипело…
Древень заметался, не зная, не понимая, почему неправильность происходящего у костра разрывает когтями всё внутри… Кабаны, почувствовав свободу, задрав хвосты, прыснули в разные стороны, подальше от огня и шума.
Крик, рёв моторов. Крик, крик…Женщина. Мать!
Земля задрожала. С громкий граем птицы сорвались со своих гнездовищ и принялись метаться, натыкаясь в воздухе друг на друга, сшибаясь насмерть. Лес застонал, завыли волки, заворчал поднятый из берлоги медведь.
Из небытия, из темноты Древня проснулся Бук. Он вспомнил, вспомнил мать:
- Лю-юди-и! Ненавижу-у! – разнёсся над Лесом яростный крик, переходящий в гром. В облаках заметались молнии.
Кочевники, побросав пожитки, оседлали мотоциклы и устремились подальше от деревьев, в степь, петляя между кустов и рытвин, разрезая тьму светом фар. Стадо кабанов, уже ушедшее под сень деревьев, влекомое силой, развернулось и бросилось наперерез.
Кабан-вожак, огромный и старый, с торчащим из горба обломком копья, подгоняя сородичей, с разбегу врезался в замедлившихся перед промоиной кочевников. Визжащий и клыкастый "таран" сходу смял первого попавшегося седока. Покорёженная машина, рубя спицами воздух, несколько раз кувыркнувшись, отлетела в кусты. Затем другая.
Кочевник в изукрашенном шлеме, истошно матерясь, выкручивая до упора дроссель, выжимая из изношенного двигателя последние лошадиные силы, силился сбежать от взбесившейся живности как можно дальше. Люлька, разрезая покатым "носом" высокую жёлтую траву, неумолимо тянула в сторону, подпрыгивая на ухабах, норовя опрокинуть чоппер и сломать седоку хребет. Бросив на расправу кабанам своих товарищей, седок уже решил было, что всё, спасся.… Но по бокам ожила тьма: вёрткие, стелящиеся над землёй быстроноги тени – лесные волки.
Волк, в прыжке, грудью выбил человека из седла. Потерявший управление мотоцикл резко вильнул в сторону и сходу влетел в чуть подрагивающее, незаметное в темноте марево. Грянул взрыв, огненные струи забили вверх и стороны. Ослепший от удара и яркой вспышки, оглохший от полыхнувшего бензина мотоциклист на ощупь попытался отползти. Вытянув окровавленной рукой из набедренной кобуры пистолет, ткнул в темноту... Рядом зарычало, заскулило. Кочевник выстрелил на звук, затем ещё и ещё…
Зрение почти вернулось. Кочевник замер от ужаса: Волки. Они выныривали из темноты, блестя оскалом в огненных всполохах, и тут же исчезали, стремительно уходя от пуль. Человек в агонии стрелял и стрелял, пока кольцо из серых тел и оскаленных пастей не сомкнулось…
Мёртвые, остекленевшие глаза таращились из-под разбитого забрала, а отгрызенная по локоть рука всё ещё сжимала рукоять ржавого ТТ, пока волки по очереди глодали нутро и грызли толстые рёбра с синей татуировкой на лоскутах кожи.
В десяти километрах южнее стая чёрных птиц с оглушающим граем напала на аванпост Армии Возрождения. Разделившись на несколько тугих потоков, пернатые сметали часовых на вышках, выклёвывая глаза и отхватывая по кусочку плоти. Завыла сирена, люди заметались, занимая боевые посты. Полыхнул длинным языком огнемёт, щёлкнул первый выстрел, затем ещё и ещё. Корни стремительно проломили бетонный забор, смяли железные ворота, впуская медведей, волков, рысей и горбунов, смешавшихся в единой стае. В воздухе нестерпимо завоняло палёным пером, мясом и порохом.
Крики боли и ужаса ещё долго оглашали Лес и его окрестности. Очнувшееся в теле Древня, полное горечи, тоски и злобы сознание Бука мстило людям за мать. Бук мстил всем без разбора.
У потухшего костра, среди разорванных палаток и разбросанного скарба, вспучилась земля. Из разрывов потянулись белёсые корни, бережно оплетая безжизненное тело женщины в окровавленной льняной вышиванке, с выцветшими лентами в длинных косах. Громко сопя, из зарослей можжевельника вылез бурый медведь, - маленький, ещё совсем медвежонок-пестун, - вцепился зубами в твёрдый корень, и, пыхтя, потянул тугой кокон с телом внутри к притихшему Лесу.
В предрассветной дымке, оплакивая мёртвых, закрапал мелкий дождь, и тоскливый волчий вой ещё долго эхом метался в Лесу…
***
Цепочка броневиков, дыша соляровым смрадом, остановилась у ворот поселения. Два десятка солдат Армии Возрождения высыпали горохом из машин, окружая широким кольцом плотного мужчину в защитной форме без погон, с малиновым беретом на голове, заломленным на правое ухо. Оправив пояс и головной убор, он махнул своим людям, и те рассредоточились, ощетинившись стволами автоматов и раструбами огнемётов. Важно оглядев вышедших к "гостям" охотников, командир зычным голосом произнёс:
- Мне нужен староста этой общины!
Охотники расступилась, пропуская дородного бородача.
- Я староста Первоцвет. Чему обязаны, майор Тоцкий?
- Ха, вы меня знаете? - приподнял бровь военный.
- Земля слухами полнится…
- Тем лучше. Меньше уйдёт времени на представления. У меня к вам дело.
- Говорите, - пожал плечами староста. – Мы все едины, знает один, знают все.
Майор, явно перестав чувствовать себя хозяином положения, поиграл желваками, а затем громко произнёс:
- Лес. А вернее нечто под названием Древень… Есть данные, что вам известно местонахождение этого э-э-э… - майор замялся, подбирая слово, – существа, мутанта. Бук, кажется, так его звали…
Толпа лесных загомонила, люди стали переглядываться. Солдаты напряглись, ожидая чего угодно от лесных дикарей. Но староста поднял руку, и община разом замолчала.
- Да, известно, – сухо ответил Первоцвет. – А вам какая с того корысть?
- У нас с вами, Первоцвет, и вашей общиной, - майор обвёл взглядом лесных, - общий враг. Бук – вам в последнее время вообще житья не даёт. Это раньше вы как дома гуляли без оружия, в одиночку, там, где полёг не один взвод мотострелков… Это ведь он, Древень, разрушил ваше прежнее селение и согнал с насиженных мест? Говорят, голодаете даже… Дайте нам проводников, своих охотников, чтобы проводили к Древню моих людей. А также снабдите зельем. Да, и про него я знаю! – оскалившись в улыбке, добавил: - Земля слухами полнится. Конечно, мы, – Тоцкий обвёл глазами солдат, - можем всё, что нужно, взять силой! Мы здесь представители цивилизованной власти, а за не подчинение...
В подтверждение слов майора башни бронемашин разом повернулись, взяв на прицел жителей и деревню, а на раструбах ручных огнемётов зажглись запальные факелы.
- Мы вполне можем договориться мирно, я убеждён, – Тоцкий сцепил на груди руки, изображая на лице истинное благодушие. – И потом. Уверен, что если мы возьмём под контроль этого вашего Древня-Бука – всем станет только лучше. Мир станет чище, а вы снова сможете шастать по своему любимому Лесу – как прежде.
- Хватит угрожать, солдафон! – сердито пролаял Первоцвет, багровея лицом.
- Что-о?! – маска благодушия моментально слетела с лица майора, оставив лишь звериный оскал. – Огонь! – прорычал Тоцкий, брызнув слюной.
Рация на груди майора тихо "квакнула", подтверждая приказ.
С пчелиным жужжанием башня БМП чуть понизила прицел. Оглушительно рявкнула короткая очередь КПВТ. Из экстрактора, звеня о броню, посыпались гильзы.
Шквалом стали и свинца превратило свежеструганные ворота в кучу полешек.
Запричитали женщины, заголосила ребятня, послышались стоны – кого-то зацепила разлетавшаяся в стороны щепа. Староста поднял руку. Наступила тишина, лесные замолкли, повинуясь Первоцвету.
- Ладно… - тихо вздохнул староста.
- Что?! Не слышу, громче! – скомандовал майор.
- Будут вам проводники, - выпалил Первоцвет, с хитрой прищуринкой взглянув исподлобья на военных. - Бука можно и заменить, отчего ж… Хм… А ведь и правда – замена нужна… - староста передёрнул плечами, взгляд его прояснился. Ухмыльнувшись пришедшей мысли, спросил: - Майор, а не боишься?
- Чего, Леса? – Тоцкий, саркастически улыбнувшись, выгнул бровь.
- Ну, Леса-то бояться, всяко, стоит… - погладил бороду Первоцвет - Людей своих потерять не боишься? Они же лесными могут стать. Навсегда.
- С чего бы вдруг? – вскинулся майор. – Я ручаюсь за каждого бойца как за человека, верного идеям возрождения Мира, Человечества!
- Ну да, - угрюмо фыркнул староста. – Зелье, о котором вы слышали, всего лишь адаптоген… Или вы и вправду думали, что, напившись травяного отвара, можно разгуливать по Лесу как на плацу?
- Ну-у…
- Без ну, майор. Каждый, кто пойдёт в Лес, должен пройти обряд и получить Имя. Или не пойдёт. Своих охотников гробить попусту не дам, можете сразу стрелять.
- Что за обряд? – лениво поинтересовался Тоцкий.
- Имплантации побега одного редкого растения из Леса, – заметив растерянность Тоцкого, добавил: – Пойдёмте в дом, майор, нужно обсудить наше "взаимовыгодное" сотрудничество.
Усть-Каменогорск. 08.07.2014
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
