...а время вышло
Качели
Во дворе твоем старые качели скрипят,
С петуньями клумба окурками утыкана,
А за углом - пятнадцать лет назад -
На бетонной тумбе, с початой бутылкой -
Мы с тобой сидим. Прикури-ка, друг!
Нам вперед бежать, да за кроликом -
Недосуг пока; тишина вокруг -
Только катит вспять солнце по небу...
Глубока нора! И земля сыра.
Больше нет двора; и не жаль его.
И себя не жаль. Но - июнь, жара,
Тишина звенит - сушь хрустальная...
Нам идти пора; за углом нас ждут,
Мы вообще сюда по случайности...
Но уж раз мы тут -
Все потом, потом!
А пока - пойдем, покачаемся.
А время вышло...
... а время вышло
прошвырнуться до магаза -
за сигаретами и пивом,
чем покрепче.
Такое время: выход
есть, все есть, все сразу -
да некуда налить
и незачем.
... потом попросишь закурить -
а время вышло
наружу
веселящим газом.
Как будто бы неслышно
оно ступает по листве опавшей,
подернутой морозом -
и с каждым шагом делается старше,
чужим,
ненастоящим,
несуразным.
Одно на всех,
за всех до одного -
оно с угрозой
смотрит на тебя,
а ты стоишь, в руке пакет сжимая,
считаешь сдачу - будто бы серьезно -
и думаешь:
"Не вышло бы чего".
Новогоднее
В праздники острее одиночество,
Крепче водка, закусь солоней.
Сумрачная тень свободы творчества
Стелется скатёркой по земле,
Белым снегом, белыми листами –
Накрывай, да пей, гони телегу.
Видишь, из-под снега прорастают
Первые зеленые побеги?
Вырастет букет в высокой вазе,
В хлебнице тяжелая буханка.
Вырастет веревка на запястьях
И потянет. В ночь, да по ухабам,
Сеять, пожинать и снова сеять
На просторы белого безмолвия,
Где огни полярного сияния
Догорают словом
Первородным...
Фотоальбомы уходят в прошлое
Фотоальбомы уходят в прошлое,
И с ними - люди на фотографиях:
Не Мефистофелем облапошены,
Но скоростью и лимитом трафика
Низведены до размытых пикселей,
В застывшем времени обессмерчены.
Они уходят, сколько не вписывай
Слова в действительность гуттаперчевую.
Но что записано – то не вырубишь
Как телефон, не швырнешь в неистовстве…
На фотографиях все по-прежнему, лишь
Мы становимся атеистами,
И Дьявол мимо идет, прихрамывая -
Незваный фрик с цирковой открытки.
Скрипит сапог его кожа хромовая,
Да трость стучит по бульварной плитке.
Он одинок, как никто до этого -
Непримиримый бастард Всевышнего…
Сверкают звездно-холодным светом
Вокруг мгновения-фотовспышки.
На Марксисткой
Тут в круглосуточном на Марксистской
торгуют с черного хода истиной:
своим - за двести; чужим – за триста.
А нам с тобою - уже за тридцать.
За тридцать – много ли нынче купишь?
За тридцать – много: гораздо больше
чем думал в двадцать, слагая кукиш
из строк, прилипших листвой к подошвам.
Напиться можно дешевой водкой
за круглосуточным на Марксисткой,
но привкус ясности и свободы
остался в прошлом. Оброс цинизмом
еще в далеком дветыщепятом.
А в настоящем по-настоящему
болят наложенные заплаты
на том, что ищешь, но не обрящешь -
как тот трамвай на Зеленой улице,
в который верил, как в Провидение,
и в нем уехал бы, не задумываясь
ночью с субботы на понедельник.
Из «Перекрестка» на перекрестке
таджик выходит, звеня пакетами…
Тут мало смысла. И скоро осень.
Но нам как будто плевать на это.
Уже не нужно. Уже не важно.
И с нас, пожалуй, уже довольно...
На небе звезды – как пепел в саже,
и даже пиво – безалкогольное
в том круглосуточном на Марксистской…
Башмаки
Небо синее, небо черное,
Беззаботное, беспредельное.
Небо, грозами иссеченное,
Светом солнечным облученное,
От ночного дождя похмельное.
По земле иду, аки по небу:
Облака мельтешат, шатаются.
Порчу мыслями непотребными
Я разреженный воздух небыли -
И кому-то внизу икается...
Это бестолку и бессовестно,
Но никак не могу иначе я:
Небо стылое, бессловесное,
Мнут мои башмаки железные -
Не сносить.
Только если ржавчина...
Нам скверно спится дома и в дороге...
Нам скверно спится дома и в дороге,
И, может быть, поэтому в стихах
Мы, атеисты – поминаем Бога
Так часто, словно рядом, на верхАх
В купе он едет; с полки свесив ноги,
Цедит кагор: никто не без греха.
А за окном светает понемногу,
И громоздятся замки-облака
Над полустанком, сирым и убогим,
Где он сойдет, оставив впопыхах
Рюкзак с черновиками, горсть тревоги,
Щепотку слов и пачку табака.
Я никогда
Знаешь, я никогда в жизни
Не запускал воздушного змея.
Летать на привязи –
В этом есть что-то
Отталкивающее,
Что-то такое,
Что напоминает мне
О самом себе.
Я – поезд,
Рожденный ехать по рельсам.
Внутри меня звенят колокольчики,
Тысячи колокольчиков
На лохмотьях
Моих пассажиров.
Я – поезд,
Но я никуда не еду.
Мы никуда не едем:
Рельсы кончались…
Звенят, поют безъязыкие колокольчики!
«Как поезд не может ехать
Без рельс,
Так змей не взлетит
Без веревки».
Злые их голоса
Всегда со мной,
И я не могу
Заставить их
Замолчать.
Счастье
В Англетере открыт ресторанчик с названием "Счастье",
И красивая девушка делает селфи у стойки.
На Морской побирается пес с перебитою лапой.
Подают ему щедро, а он все равно недоволен:
В разноцветной толпе ищет черный сюртук и цилиндр.
Грузно давит на площадь закрытый лесами Исакий.
У метро пьет подслащенный чай зазывала охрипший,
Продают из ведра голубые садовые астры,
И похмельный мужик под гитару поет про березы.
В Англетере открыт ресторанчик с названием "Счастье"...
Чудо
В краю неточенных ножей,
В стране невымытой посуды
Держись всегда настороже:
Побойся чуда!
Не выручит защитный круг
И пес в прихожей:
Оно приходит как-то вдруг,
Не как положено.
Седлать коней, вставать в ружье
Велит, и точка.
Ему не нравятся нытье
И проволочки.
Ему плевать на сон, на быт,
На все такое.
Оно приходит, чтобы быть…
Побыть с тобою.
Но ты небрит и неодет,
И кофе стынет.
Тебе не хочется чудес –
И нет, не стыдно.
Навязчив запах скошенных газонов...
Навязчив запах скошенных газонов.
Весна на убыль, на подходе лето:
пора хандру-злодейку урезонить,
и радоваться солнечному свету…
Но врут! Бесстыдно брешут про сезонность
профессорские головы с ютуба!
Душевное расстройство Паркинсона
разительно отлично от простуды.
Сколь ни бубни про авитаминоз –
не в нем причина тремора и кризов.
Пока ликероводочный наркоз
чрез тернии ведет к алкоголизму -
ты чувствуешь биение часов:
что чуда не случилось, не случится…
Со скрипом Годовое Колесо
вращается, и ты, вцепившись в спицы,
висишь на нем, беспомощен и зол.
Упрямое, нелепое творение.
Обиженно-всклокоченный газон –
весь результат твоей борьбы со временем.
Трава растет! Не может не расти.
Иные утешенье в том находят…
Но лучше, право, плюнуть и простыть,
чем одеваться строго по погоде;
чем «мыслить позитивно», лучше уж,
Вообще не мыслить. Только удивляться,
Что небо блекнет в отраженьях луж
Из года в год - дешевой декорацией.
Кошка
Кошки умеют входить в закрытые двери,
Даже Та Самая – им не преграда вовсе.
Кошки умеют молчать и ценить доверие,
Кошки не любят зиму, но любят осень –
Время шуршащих листьев и мягких пледов,
Нежных прикосновений холодных пальцев;
Кошкам известно, что там, за Дверью в Лето –
Но каждый год решают они остаться:
Чтоб человек не пропал, не замерз, не сгинул
Где-то в метели, домой позабыв дорогу…
Кошка садится, дугой выгибает спину,
Зевает, вальяжной походкой идет к порогу -
Навстречу тому, кто дверь отопрет ключами,
Снимет пальто и, снег отряхнув с ботинок,
Спросит шутливо: «Мохнатая, что - скучала?
Знаю, что нет! Нахальная ты скотина,
Сейчас покормлю, только не лезь, ну, слушай!..»
Кошка смеется, кормом хрустит, мурлычет.
Ночью она уснет на его подушке
В запертой спальне. Таков кошачий обычай:
Ведь кошки умеют входить в закрытые двери…
Эхо
(Текстовая иллюстрация к картине Рафала Олбински "Эхо")
Выйди на берег стриженный, неоскверненный, глянцевый.
Помни об осторожности, не думай и не оглядывайся:
Тут сегодня свидание, Animus versus Anima,
Проигранный бой Давида против мегаломании.
А ты останься невидим, останься не назван всуе,
Неточною медианой на черновом рисунке.
Кричит тишина криком: слышишь его эхо?
Сшита белыми нитками надорванная эпоха,
Белые птицы-лебеди не видят белого облака:
Вальяжные и дебелые, ищут в воде облатки.
Загадка пустопорожняя – время твое песочное:
Если есть свет, может быть, будет и звук солнечный!
Пальма
В этом году
Рано похолодало.
Мандалы красно-рыжие на асфальте.
Если смотреть в них долго,
Кажется – время идет
Назад.
Но листья сметет дворник
Уже через час.
Через два позвонишь ты,
Скажешь: в «Золотом Веке»
Продают пальмы. Со скидкой.
Можно?
«Куда поставим?» - спрошу я,
Потому что осенью под пальмой
Чуть-чуть теплее.
Даже если по распродаже,
Со скидкой.
За год пальма подрастет,
Растопырит зеленые пальцы.
Она продолжит расти
И после того, как
Однажды я позвоню сам
Но ты не возьмешь трубку.
Будда
Учет несказанным словам
ведет старик с улыбкой Будды
среди торжественной посуды,
за блюдом с надписью «Москва»,
в серванте… Каверзный божок,
двухсотрублевая подделка –
сегодня друг он и подельник,
а завтра полоснет ножом
исподтишка и как нарочно:
воспоминанием о прошлом
в полночный, неурочный час…
Но к черту прошлое! Оно
покрылось пылью, скрылось с глаз,
оно не стоит сожалений.
Но твой божок – он здесь, сейчас,
он наблюдает и не дремлет,
пускай в серванте и темно.
Молчанье – золото, а все же
не дребезжит на вираже:
пуста фарфоровая хрюшка.
Полслова в спину крикнуть нужно,
но дверь захлопнулась уже;
вот как-то вдруг…
Особенная ловкость рук
в том, чтоб бездействием портачить.
Сервант шатается, скрипит.
Под блюдом спрятана заначка
в советских дедовских купюрах:
судьба – непревзойденный шулер
и у нее свои причуды.
Уж лучше вовремя пропить,
чем чтоб вот так…
Смеется Будда –
и кажет глиняный кулак.
Легенда
Про нас однажды кто-то напишет в книжке,
В детективе или каком-нибудь бульварном романе,
На зубах хрустящем, словно капустная кочерыжка,
Маленьком, помещающемся в кармане.
Нас прочитают, чувствами шелестя напечатанными,
Потом забудут в метро на конечной станции.
Потом забудут бесповоротно и окончательно.
Но мы – останемся.
Дождь
Слова иногда выплескиваются
Как в коллекторе запертая река –
Через ливневые колодцы,
Забитые мусором и гнилыми листьями.
Дождь начинается в облаках
Только у грубых материалистов,
А поэт – существо возвышенное и тонкое,
Для него ненастье - в душЕ и оно обязательно, как
На шее – веревка,
Ружье в руках или открытая конфорка газовая.
У него камни в почках –
И те алмазы.
А дождь все льет. Примитивно-кислотный, без остановки.
Цветочек Аленький о семи лепестках
Скалится Венериной мухоловкой.
Как выразить то, что выражено быть не может и не должно?
Вода – не камень: ее бессмысленно упрекать
В том, что течет вверх, а не как положено.
Однажды она схлынет. Будет радуга, станет легче
Забыть, чем помнить,
Кляксы – запятыми на листе прикинутся…
Но прислушайся! Плещут
Волны
В темноте, облюбованной призраками и крысами.
Летела жизнь (Посвящение В.Высоцкому)
Эпиграф: “Летела жизнь в плохом автомобиле и вылетала с выхлопом в трубу” (с) В.С. Высоцкий
I
Летела жизнь, а с ней, как на открытке –
Воздушный змей, привязанный к капоту;
И сад цвел белым цветом за калиткой.
К земле клонились яблони безропотно:
Срывай, да ешь! На дармовщину сладкие…
Но я шел в лес и там искал свое
Простое волшебство в обычных палках,
Способных заменить собой ружье.
…а вместо друга – старый черный плеер,
Убийца батареек и часов
В неуловимо быстром детском времени
Где не было волков и даже псов.
II
Летела жизнь, и я в окно таращился,
Придерживая пальцами наушники,
А мир менялся: исподволь, по-страшному,
Хоть для кого-то, безусловно – к лучшему…
Умеренные люди середины
Набрали потребительских кредитов
И зажили.
И все как будто зажило,
И поприжали будто бы бандитов.
Летела жизнь, а змей порвал бечевку
И сгинул в небе снежно-белой птицей.
Летела жизнь вперед без остановок:
Студена, как колодезна водица,
Горька, как бормотуха дяди Толи…
Но дядя Толя умер в нулевых,
А змей упал в далеком чистом поле,
Среди цветов и скошенной травы.
III
Уже не разобрать, не разобраться;
Не обсудить, но и не осудить…
Летела жизнь, сметая декорации,
А горизонт тянулся впереди.
Сломался плеер раньше, чем кассета;
Давно неладно стало с головой -
Но память сдюжила: спасибо и на этом.
Спасибо за штормА и волчий вой,
За звон мечей и грозный рев моторов,
За пламя, пронесенное в горсти.
За то, что честь пока еще в чести;
За нас, за всех. И за того, который…
Очерчен круг
Немыслимая сладость бытия
Пропитывает скатерть и салфетки.
Очерчен круг... В том круге ты и я
Читаем с колченогой табуретки
Стишок про «жили-были, то да сё»
Пустому месту за столом накрытым.
Старик с рыбалки тину принесет,
Толкнет за грош разбитое корыто –
Откроет суши-бар. В котором мы
Так ни глотка не выпьем за удачу.
Мы не рабы, рабы – они немы,
Не слышат рифмы и не смыслят в панчах,
Но мы с тобой завязли в янтаре
И нам уже не выбраться, как будто.
Часы идут быстрей, быстрей, быстрей…
А ты слова забыл и перепутал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
