Обложка ...а время вышло

...а время вышло

Екатерина Годвер

0% прочитано
Стандартный
Екатерина Годвер

...а время вышло

Качели

Во дворе твоем старые качели скрипят,

С петуньями клумба окурками утыкана,

А за углом - пятнадцать лет назад -

На бетонной тумбе, с початой бутылкой -

Мы с тобой сидим. Прикури-ка, друг!

Нам вперед бежать, да за кроликом -

Недосуг пока; тишина вокруг -

Только катит вспять солнце по небу...

Глубока нора! И земля сыра.

Больше нет двора; и не жаль его.

И себя не жаль. Но - июнь, жара,

Тишина звенит - сушь хрустальная...

Нам идти пора; за углом нас ждут,

Мы вообще сюда по случайности...

Но уж раз мы тут -

Все потом, потом!

А пока - пойдем, покачаемся.

А время вышло...

... а время вышло

прошвырнуться до магаза -

за сигаретами и пивом,

чем покрепче.

Такое время: выход

есть, все есть, все сразу -

да некуда налить

и незачем.

... потом попросишь закурить -

а время вышло

наружу

веселящим газом.

Как будто бы неслышно

оно ступает по листве опавшей,

подернутой морозом -

и с каждым шагом делается старше,

чужим,

ненастоящим,

несуразным.

Одно на всех,

за всех до одного -

оно с угрозой

смотрит на тебя,

а ты стоишь, в руке пакет сжимая,

считаешь сдачу - будто бы серьезно -

и думаешь:

"Не вышло бы чего".

Новогоднее

В праздники острее одиночество,

Крепче водка, закусь солоней.

Сумрачная тень свободы творчества

Стелется скатёркой по земле,

Белым снегом, белыми листами –

Накрывай, да пей, гони телегу.

Видишь, из-под снега прорастают

Первые зеленые побеги?

Вырастет букет в высокой вазе,

В хлебнице тяжелая буханка.

Вырастет веревка на запястьях

И потянет. В ночь, да по ухабам,

Сеять, пожинать и снова сеять

На просторы белого безмолвия,

Где огни полярного сияния

Догорают словом

Первородным...

Фотоальбомы уходят в прошлое

Фотоальбомы уходят в прошлое,

И с ними - люди на фотографиях:

Не Мефистофелем облапошены,

Но скоростью и лимитом трафика

Низведены до размытых пикселей,

В застывшем времени обессмерчены.

Они уходят, сколько не вписывай

Слова в действительность гуттаперчевую.

Но что записано – то не вырубишь

Как телефон, не швырнешь в неистовстве…

На фотографиях все по-прежнему, лишь

Мы становимся атеистами,

И Дьявол мимо идет, прихрамывая -

Незваный фрик с цирковой открытки.

Скрипит сапог его кожа хромовая,

Да трость стучит по бульварной плитке.

Он одинок, как никто до этого -

Непримиримый бастард Всевышнего…

Сверкают звездно-холодным светом

Вокруг мгновения-фотовспышки.

На Марксисткой

Тут в круглосуточном на Марксистской

торгуют с черного хода истиной:

своим - за двести; чужим – за триста.

А нам с тобою - уже за тридцать.

За тридцать – много ли нынче купишь?

За тридцать – много: гораздо больше

чем думал в двадцать, слагая кукиш

из строк, прилипших листвой к подошвам.

Напиться можно дешевой водкой

за круглосуточным на Марксисткой,

но привкус ясности и свободы

остался в прошлом. Оброс цинизмом

еще в далеком дветыщепятом.

А в настоящем по-настоящему

болят наложенные заплаты

на том, что ищешь, но не обрящешь -

как тот трамвай на Зеленой улице,

в который верил, как в Провидение,

и в нем уехал бы, не задумываясь

ночью с субботы на понедельник.

Из «Перекрестка» на перекрестке

таджик выходит, звеня пакетами…

Тут мало смысла. И скоро осень.

Но нам как будто плевать на это.

Уже не нужно. Уже не важно.

И с нас, пожалуй, уже довольно...

На небе звезды – как пепел в саже,

и даже пиво – безалкогольное

в том круглосуточном на Марксистской…

Башмаки

Небо синее, небо черное,

Беззаботное, беспредельное.

Небо, грозами иссеченное,

Светом солнечным облученное,

От ночного дождя похмельное.

По земле иду, аки по небу:

Облака мельтешат, шатаются.

Порчу мыслями непотребными

Я разреженный воздух небыли -

И кому-то внизу икается...

Это бестолку и бессовестно,

Но никак не могу иначе я:

Небо стылое, бессловесное,

Мнут мои башмаки железные -

Не сносить.

Только если ржавчина...

Нам скверно спится дома и в дороге...

Нам скверно спится дома и в дороге,

И, может быть, поэтому в стихах

Мы, атеисты – поминаем Бога

Так часто, словно рядом, на верхАх

В купе он едет; с полки свесив ноги,

Цедит кагор: никто не без греха.

А за окном светает понемногу,

И громоздятся замки-облака

Над полустанком, сирым и убогим,

Где он сойдет, оставив впопыхах

Рюкзак с черновиками, горсть тревоги,

Щепотку слов и пачку табака.

Я никогда

Знаешь, я никогда в жизни

Не запускал воздушного змея.

Летать на привязи –

В этом есть что-то

Отталкивающее,

Что-то такое,

Что напоминает мне

О самом себе.

Я – поезд,

Рожденный ехать по рельсам.

Внутри меня звенят колокольчики,

Тысячи колокольчиков

На лохмотьях

Моих пассажиров.

Я – поезд,

Но я никуда не еду.

Мы никуда не едем:

Рельсы кончались…

Звенят, поют безъязыкие колокольчики!

«Как поезд не может ехать

Без рельс,

Так змей не взлетит

Без веревки».

Злые их голоса

Всегда со мной,

И я не могу

Заставить их

Замолчать.

Счастье

В Англетере открыт ресторанчик с названием "Счастье",

И красивая девушка делает селфи у стойки.

На Морской побирается пес с перебитою лапой.

Подают ему щедро, а он все равно недоволен:

В разноцветной толпе ищет черный сюртук и цилиндр.

Грузно давит на площадь закрытый лесами Исакий.

У метро пьет подслащенный чай зазывала охрипший,

Продают из ведра голубые садовые астры,

И похмельный мужик под гитару поет про березы.

В Англетере открыт ресторанчик с названием "Счастье"...

Чудо

В краю неточенных ножей,

В стране невымытой посуды

Держись всегда настороже:

Побойся чуда!

Не выручит защитный круг

И пес в прихожей:

Оно приходит как-то вдруг,

Не как положено.

Седлать коней, вставать в ружье

Велит, и точка.

Ему не нравятся нытье

И проволочки.

Ему плевать на сон, на быт,

На все такое.

Оно приходит, чтобы быть…

Побыть с тобою.

Но ты небрит и неодет,

И кофе стынет.

Тебе не хочется чудес –

И нет, не стыдно.

Навязчив запах скошенных газонов...

Навязчив запах скошенных газонов.

Весна на убыль, на подходе лето:

пора хандру-злодейку урезонить,

и радоваться солнечному свету…

Но врут! Бесстыдно брешут про сезонность

профессорские головы с ютуба!

Душевное расстройство Паркинсона

разительно отлично от простуды.

Сколь ни бубни про авитаминоз –

не в нем причина тремора и кризов.

Пока ликероводочный наркоз

чрез тернии ведет к алкоголизму -

ты чувствуешь биение часов:

что чуда не случилось, не случится…

Со скрипом Годовое Колесо

вращается, и ты, вцепившись в спицы,

висишь на нем, беспомощен и зол.

Упрямое, нелепое творение.

Обиженно-всклокоченный газон –

весь результат твоей борьбы со временем.

Трава растет! Не может не расти.

Иные утешенье в том находят…

Но лучше, право, плюнуть и простыть,

чем одеваться строго по погоде;

чем «мыслить позитивно», лучше уж,

Вообще не мыслить. Только удивляться,

Что небо блекнет в отраженьях луж

Из года в год - дешевой декорацией.

Кошка

Кошки умеют входить в закрытые двери,

Даже Та Самая – им не преграда вовсе.

Кошки умеют молчать и ценить доверие,

Кошки не любят зиму, но любят осень –

Время шуршащих листьев и мягких пледов,

Нежных прикосновений холодных пальцев;

Кошкам известно, что там, за Дверью в Лето –

Но каждый год решают они остаться:

Чтоб человек не пропал, не замерз, не сгинул

Где-то в метели, домой позабыв дорогу…

Кошка садится, дугой выгибает спину,

Зевает, вальяжной походкой идет к порогу -

Навстречу тому, кто дверь отопрет ключами,

Снимет пальто и, снег отряхнув с ботинок,

Спросит шутливо: «Мохнатая, что - скучала?

Знаю, что нет! Нахальная ты скотина,

Сейчас покормлю, только не лезь, ну, слушай!..»

Кошка смеется, кормом хрустит, мурлычет.

Ночью она уснет на его подушке

В запертой спальне. Таков кошачий обычай:

Ведь кошки умеют входить в закрытые двери…

Эхо

(Текстовая иллюстрация к картине Рафала Олбински "Эхо")

Выйди на берег стриженный, неоскверненный, глянцевый.

Помни об осторожности, не думай и не оглядывайся:

Тут сегодня свидание, Animus versus Anima,

Проигранный бой Давида против мегаломании.

А ты останься невидим, останься не назван всуе,

Неточною медианой на черновом рисунке.

Кричит тишина криком: слышишь его эхо?

Сшита белыми нитками надорванная эпоха,

Белые птицы-лебеди не видят белого облака:

Вальяжные и дебелые, ищут в воде облатки.

Загадка пустопорожняя – время твое песочное:

Если есть свет, может быть, будет и звук солнечный!

Пальма

В этом году

Рано похолодало.

Мандалы красно-рыжие на асфальте.

Если смотреть в них долго,

Кажется – время идет

Назад.

Но листья сметет дворник

Уже через час.

Через два позвонишь ты,

Скажешь: в «Золотом Веке»

Продают пальмы. Со скидкой.

Можно?

«Куда поставим?» - спрошу я,

Потому что осенью под пальмой

Чуть-чуть теплее.

Даже если по распродаже,

Со скидкой.

За год пальма подрастет,

Растопырит зеленые пальцы.

Она продолжит расти

И после того, как

Однажды я позвоню сам

Но ты не возьмешь трубку.

Будда

Учет несказанным словам

ведет старик с улыбкой Будды

среди торжественной посуды,

за блюдом с надписью «Москва»,

в серванте… Каверзный божок,

двухсотрублевая подделка –

сегодня друг он и подельник,

а завтра полоснет ножом

исподтишка и как нарочно:

воспоминанием о прошлом

в полночный, неурочный час…

Но к черту прошлое! Оно

покрылось пылью, скрылось с глаз,

оно не стоит сожалений.

Но твой божок – он здесь, сейчас,

он наблюдает и не дремлет,

пускай в серванте и темно.

Молчанье – золото, а все же

не дребезжит на вираже:

пуста фарфоровая хрюшка.

Полслова в спину крикнуть нужно,

но дверь захлопнулась уже;

вот как-то вдруг…

Особенная ловкость рук

в том, чтоб бездействием портачить.

Сервант шатается, скрипит.

Под блюдом спрятана заначка

в советских дедовских купюрах:

судьба – непревзойденный шулер

и у нее свои причуды.

Уж лучше вовремя пропить,

чем чтоб вот так…

Смеется Будда –

и кажет глиняный кулак.

Легенда

Про нас однажды кто-то напишет в книжке,

В детективе или каком-нибудь бульварном романе,

На зубах хрустящем, словно капустная кочерыжка,

Маленьком, помещающемся в кармане.

Нас прочитают, чувствами шелестя напечатанными,

Потом забудут в метро на конечной станции.

Потом забудут бесповоротно и окончательно.

Но мы – останемся.

Дождь

Слова иногда выплескиваются

Как в коллекторе запертая река –

Через ливневые колодцы,

Забитые мусором и гнилыми листьями.

Дождь начинается в облаках

Только у грубых материалистов,

А поэт – существо возвышенное и тонкое,

Для него ненастье - в душЕ и оно обязательно, как

На шее – веревка,

Ружье в руках или открытая конфорка газовая.

У него камни в почках –

И те алмазы.

А дождь все льет. Примитивно-кислотный, без остановки.

Цветочек Аленький о семи лепестках

Скалится Венериной мухоловкой.

Как выразить то, что выражено быть не может и не должно?

Вода – не камень: ее бессмысленно упрекать

В том, что течет вверх, а не как положено.

Однажды она схлынет. Будет радуга, станет легче

Забыть, чем помнить,

Кляксы – запятыми на листе прикинутся…

Но прислушайся! Плещут

Волны

В темноте, облюбованной призраками и крысами.

Летела жизнь (Посвящение В.Высоцкому)

Эпиграф: “Летела жизнь в плохом автомобиле и вылетала с выхлопом в трубу” (с) В.С. Высоцкий

I

Летела жизнь, а с ней, как на открытке –

Воздушный змей, привязанный к капоту;

И сад цвел белым цветом за калиткой.

К земле клонились яблони безропотно:

Срывай, да ешь! На дармовщину сладкие…

Но я шел в лес и там искал свое

Простое волшебство в обычных палках,

Способных заменить собой ружье.

…а вместо друга – старый черный плеер,

Убийца батареек и часов

В неуловимо быстром детском времени

Где не было волков и даже псов.

II

Летела жизнь, и я в окно таращился,

Придерживая пальцами наушники,

А мир менялся: исподволь, по-страшному,

Хоть для кого-то, безусловно – к лучшему…

Умеренные люди середины

Набрали потребительских кредитов

И зажили.

И все как будто зажило,

И поприжали будто бы бандитов.

Летела жизнь, а змей порвал бечевку

И сгинул в небе снежно-белой птицей.

Летела жизнь вперед без остановок:

Студена, как колодезна водица,

Горька, как бормотуха дяди Толи…

Но дядя Толя умер в нулевых,

А змей упал в далеком чистом поле,

Среди цветов и скошенной травы.

III

Уже не разобрать, не разобраться;

Не обсудить, но и не осудить…

Летела жизнь, сметая декорации,

А горизонт тянулся впереди.

Сломался плеер раньше, чем кассета;

Давно неладно стало с головой -

Но память сдюжила: спасибо и на этом.

Спасибо за штормА и волчий вой,

За звон мечей и грозный рев моторов,

За пламя, пронесенное в горсти.

За то, что честь пока еще в чести;

За нас, за всех. И за того, который…

Очерчен круг

Немыслимая сладость бытия

Пропитывает скатерть и салфетки.

Очерчен круг... В том круге ты и я

Читаем с колченогой табуретки

Стишок про «жили-были, то да сё»

Пустому месту за столом накрытым.

Старик с рыбалки тину принесет,

Толкнет за грош разбитое корыто –

Откроет суши-бар. В котором мы

Так ни глотка не выпьем за удачу.

Мы не рабы, рабы – они немы,

Не слышат рифмы и не смыслят в панчах,

Но мы с тобой завязли в янтаре

И нам уже не выбраться, как будто.

Часы идут быстрей, быстрей, быстрей…

А ты слова забыл и перепутал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге