Черновик мысли
Врагу
Ты мне не друг, и другом не был,
Но стала угасать моя свеча.
Мой мир меня забыл, оставил,
Я падаю, не в силах закричать.
Я предан, я разбит, повержен,
Меня покинули родные и друзья.
Я правдою в упор расстрелян,
Услышь, о враг, о чем прошу тебя.
Приди ко мне, спаси от смерти!
... Или убей. Избавь от мук.
Вы верите?
- Здравствуйте, а вы верите в Бога? -
Детский голос однажды спросил.
Этот странный вопрос меня поразил.
Я стоял на пороге квартиры,
Уставший от жизни, сутулый и хилый,
А за порогом девочка в платье,
С веселой улыбкой и куклой на вате.
И тогда я задумался, что ей сказать?
Я не верю, но, может, соврать?
Меня жизнь измотала, натерпелся я много,
Я не верил ни в Рай, ни, тем более, в Бога,
Я полжизни страдал, а полжизни в запое,
Бога нет, я-то знал, но не скажешь такое.
Я стоял и смотрел ей в глаза,
А, казалось, в ответ мне сияет звезда:
Столько веры, надежды и счастья в них было,
Что душа о страданьях на время забыла.
Мне хотелось уйти от ответа, сбежать,
Я хотел ей в лицо закричать:
"Я в людей-то не верю, что мне до Бога?!"
И захлопнуть бы дверь, и забыть за полгода.
Но боялся ей хрупкое сердце разбить,
Я боялся её как себя погубить.
Если вера умрет, и оставит надежда,
Человека не скрасит ни тушь, ни одежда.
И скатилась слеза по уставшей щеке,
Я присел и погладил ее по руке,
Улыбнулся, сказал: "Среди всей суеты,
Неважно, верю-ли я, важно, веришь-ли ты"...
Солнценосный
Седая твердь делит город на До и После; Скован облачной цепью туманный остров. Слепой поэт, окрыленный мечтой судьбоносной, Делает шаг в неизвестность. Шаг в безысходность.
Свободой зрячей завяжет глаза Апата, Стада распятьем заманит на путь разврата; Сварог огнём поднебесным укажет на землю, Где делает шаг немой поэт обреченный.
Слабость света отныне едина с позором, Сага с ветвей Игдрасиля взирает на волны, Со всей мощью стара и беспомощна. Поэт делает шаг к владениям Хроноса.
Савитар грязнет в пучине без голоса, Свора бездомных рвет желтые волосы. Солнечный отблеск - роскошь для морока, В котором поэт шагает над городом.
Синигами рвет землю дождями промозглыми, Сурья бьется за право быть светом ниспосланным, Сорваться на город, презреть все оковы, Поймать обреченного жизнь начать снова.
Ступивший на край обретает терпение, Свободу прожить хоть мгновенье в безвременье. Взгляни же в слепые глаза человека, Прошедшего путь от конца до рассвета.
Прожженная веком сигарного дыма, Желтая радужка ныне едина С седыми оковами облачной тверди. Ослепший поэт улыбается смерти.
Над склепом богами забытого города Дождь стелется гладкой поверхностью омута, В нем тонет и вязнет душе солнценосная Поэта, ушедшего в мир неопознанных.
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Примечание: Апата - греческая богиня лжи, сумевшая обмануть даже богов Сварог - в славянской мифологии бог-кузнец, а также олицетворение солнца и огня Сага - второе имя Фригги, скандинавской ассиньи, покровительствующей любви, браку и домашнему очагу Древо Игдрасиль - в скандинавской мифологии древо всех 9-ти миров Хронос - греческий титан, хранитель времени Савитар - солнечное божество в ведийской мифологии, часто его изображают с золотыми руками, волосами и языком Синигами - бог смерти в японской мифологии, а также защитник душ, проходящих реинкарнацию Сурья - бог солнца в индуизме
Бессонная ночь
Мне не спится. Бессонница давит на грудь,
И в волосы ночь запускает пальцы.
Я встречу, поверьте, когда-нибудь
На дороге безбрежной скитальца,
Что махнёт сединой, расплескав океан,
Улыбнется луной и солнцем
И скажет: "Послушай, дитя, мой прекрасный обман,
Он когда-то богами был создан.
Я бродил меж вершин, разгонял облака,
И однажды средь вод обречённых
Я услышал небесного голос волхва,
Что баллады слагал о пленных.
Его песнь была тише молчанья земли,
Но лилась несмолкаемым эхом,
Он пел славу плененным касаньем росы,
И баллада тянулась нестройным напевом.
Я спросил у него: "О, великий мудрец,
Расскажи мне, что скрыто от взора
В тех порывах чистейших души,
Среди строк, тобой сочиненных?"
Он ответил: "Глупец, не тебе эта песнь,
Ты отвергнул красу звёздной ночи,
Если б раньше прозреть в темноте ты сумел,
То не шёл бы по миру без толку".
Он был прав, я прозрел,
Лишь слова его слуха коснулись.
Я увидел прекрасного неба свирель
И звезду, что во мраке очнулась.
И с тех пор в моей блеклой душе
Отраженье оставлено ночью.
Я всё так же иду налегке,
Но свободен от дней бепокойства.
Ты зеваешь, дитя? Что ж, тогда мне пора.
Я отныне хранитель покоя
Тех, кто спит по ночам до другого утра,
Я иду, забирая бессонье".
Падший уже не имеет имени
Падший уже не имеет имени, Даже если он пал с высоты стола, Даже если игорные правила сме́нены, Паденье стирает в кровь имена.
Выйдя из комы в противном столетии, Когда за спиною не крылья, а сплетни, Траурной лентой шепнут провода: "Падшим уже не дают имена".
И боль бы нахлынула морем тоски, Но сердце не бьётся в холодной груди, Лишь безразличье стальною иглой Пронзает всю жизнь, строку за строкой.
Ты призрак непрожитой жизни в толпе, Но держишь всё палец на ржавом курке, Надеясь и веря: когда-нибудь сможет Душа распроститься и с телом, и с прошлым.
Да, в этом безбашенном мире не пять, Не десять столетий ушло, чтоб понять Одну аксиому про жизненный фарс: Не нужно быть ангелом, чтобы упасть
Поэт
Как странно в душе пробудить поэта, Презреть белый свет, изничтожить себя, И всё же найти что-то в мире бесцветном, Что ночь обратит краской светлого дня.
Как странно влюбляться не в образ, не в душу, А в плоский набор полихромных полей. Проститься навек с молвой равнодушной, Но слышать тот голос в своей голове.
Как больно, жестоко, безбожно и страшно Пытать свою плоть обречённой души, Затем лишь чтоб может когда-нибудь завтра Представить ее осужденью толпы.
Ведь так по-людски уничтожить все чувства, Разбить все надежды, желая в конце Лишь слышать небрежную жалость без грусти И чувствовать взгляд на надгробной плите.
"Боль тупая пронзает висок -..."
Боль тупая пронзает висок -
Смесь мигрени, несчастья и пульса.
Сколько жизнью исписано строк?..
Смысл всё ещё ценен отсутствием.
Потеряться средь мнений, забот и вещей -
Утопиться в бушующем омуте.
А в молчанье поклясться безмолвью ночей -
Всё равно что качнуться над пропастью.
Но средь жизненных ценностей немощной тли,
Что программой забиты в подкорку,
Что-то медленно, гулко ликует внутри,
Когда леска ложится на горло.
Но торжественный миг затихает вдали,
Нож не ищет кровавые ножны.
Бесконечностью мимо проносятся дни,
Лишь душа к ногам трётся бездомною кошкой.
Привокзальная нирвана
В потьмах пробираясь от станции дальней,
Я мысль продавал привокзальной нирване,
Что, взвесив в ладонях святое молчанье,
От дум облегчала туманность сознанья.
Но реальность суровым скрежещущим звоном
Сметала покой неприклонным Дагоном.
И мыслей жестокая русская вязь
Мой образ мышленья впечатала в грязь.
А в этой грязи, меж железных сомнений,
Сиял чистотой постамент убеждений,
Неверных и глупых, но каждый поверил,
Что жизнь - лишь прелюдия к этой премьере.
Я видел глумленье природы над смыслом,
Как ветошь пустая прикинется мыслью,
Волною бессмысленной ум взбудоражит,
Отправит на смерть, проклянёт и уляжет.
Но хуже, когда эта ветошь заставит
Алтарь убеждений отринуть, оставить,
И годы спустя человек без идей
Всё будет искать образ свой меж людей.
Звезда по имени Тоска
Над бликами молвы возмездной
Напрасно пропитой судьбы,
Над пропастью любви безвестной,
Во глубине небесной лжи,
Зажжётся, меркнет, вспыхнет снова,
Звезда, что лунный свет очей,
Прекрасней жизни с полуслова,
Но всех ревнивец холодней.
Она меня на дно манила,
Собой светила заслонив,
И склепа двери отворила,
К виску железо прислонив.
Приди же вновь, о мрачный демон,
Сомненья жизни отжени
И на безжизненное тело
В последний раз с небес взгляни.
Если б стала душа человеком
Если б стала душа человеком
У нее были грустные глаза
Тихий взгляд ей на всё ответом
А во взгляде слепая тоска
Если б стала душа моя ветром
Распахнула седые объятья
Трепыхаясь на блёклом распятье
Задохнулась осипшим пеплом
Если б стала душа моя птицей
Она сгинула в тяжкой неволе
Не сумевши расправить крылья
Захлебнулась в горечи мыслей
Если б душа обрела очертанья
Она осталась бы той же формы
Ведь не сможет ломаный контур
Очертить границы страданья
Если б стала душа человеком
В ее глазах расплескалось бы море
Знаешь если б я был душою
Я бы был лишь таким человеком
Небо
Небо кончилось. Неба на всех не хватило.
Пелена закульсьем безликим всю суть поднебесья вывела,
Разворошила, сокрыла; болезненной тяжестью тело его
Нитью незримой к земле прибило, привило, пришило.
Горизонтом событий сирена завыла. Пробила
Неоднократно в бездну добровольно забытая
Сущность поэта, безвестная, сбитая, затхло пропитая,
Курантами час отбивая последний эпохи, незыблемой и незабвенной.
"На волю!" - кричали пропахшие спиртом, мертвые в мире безукоризненно сбитом,
Больше не люди - стекла пустые, сосуды отчаянья. Молитвы немые
Откликнулись бездной у них под ногами, они задыхались под их небесами,
В тумане неверною спичкой сгорая, прощались с глухими воротами Рая.
Потерянный век - обреченному племени, холст серый рассыпал прах бренного времени,
Стальная жизнь меряет формулой вверенной всё то, что отныне навеки утеряно.
Я слышал, на башне полночь пробило. Небо кончилось. Неба на всех не хватило.
Замена
Замена. Из строя выносят тело.
Безвестное, ныне уже безымянное,
Сердце не бьётся, программа завершена,
Сбой. Это цена.
Шестнадцать. Холодная сталь, немые глаза.
Есть цель, моя жизнь - для других,
Здесь сотнями гибнут такие как я.
Конвейер. Это стезя.
Пятнадцать. Рушатся стены,
Выжженным сном кажется эта пустая земля,
Лишь тысячи брошенных здесь, как и я.
Страх. Пустота. Это суть бытия.
Четырнадцать. Больно дышать.
В программе забито: "Не отступать".
Система сгорает строка за строкой, я чувствую.
Порох. Здесь всё ещё бой.
Тринадцать. Модуль пробит,
Движения будто уже не мои, я вижу,
Впервые за всю свою жизнь. Горят провода.
Я хочу жить.
Двенадцать. Огонь пожирает пластик и сталь.
Метания тысяч таких же как я, агонию спора: "Программа и я"
Создатели смотрят издалека. Мы падаем.
Лишь бы дожить до конца.
Одиннадцать. Глаза застилает кровавая дымка
Бесчисленных окон системных ошибок,
Но к черту программу, я чувствую запах.
Жженная плоть из пластмассовых вставок.
Десять. Пуля навылет прошила плечо,
Я чувствую боль. Отчаянный вой
Проносится вихрем над бездной кровавой.
Я чувствую холод. Мне жизни осталось...
Девять. Стоять нету сил.
Меня небо не слышит. Я жизни просил.
Среди сотен таких,
Уходящих в штыки,
Я не видел людей.
Я не видел живых.
Восемь.
Восемь ударов мембранного сердца.
До отключения.
Семь. Подожди, умоляю,
Я только очнулся
От коматоза видений,
Программы, системы
Шесть. Да постой,
Дай вздохнуть,
Дай рыданью бессильнно
Сорваться наружу
Пять. Память,
Прошу, хоть одно вспоминанье
О счастье, о жизни...
Четыре.
Мир во мрак погрузился,
Я слеп. Я не чувствую.
Больше нет ничего.
Три.
Только холод.
Два.
Вы меня до рожденья убили...
Один...
Мама, сегодня я видел звезды
Мама, сегодня я видел звёзды, Осколки памяти в безвременной золе, Нить путеводную, ведущую по краю бездны, Сокрытый смысл в движениях небесных тел.
Кострами безвозмездными сгорая, Огни непостижимых судеб жгли сердца. Так истина порой слишком простая Гасила свет в понявших жизнь глазах.
Так между строк вздымалися восстанья, Так шли на смерть, заранее узнав исход. Так жизни гасли и во тьме рождались. Так выжигали звёзды небосклон.
Империи тиранов и слепцов Рвались с упорством перетянутой струны, Над ними, как основа всех основ, С сочувствием небесные тянулись корабли.
Я видел звёзды, мама, веришь? Пусть лишь на час, пусть лишь в бредовом сне, Но я поверил им, мне небо стало ближе, Пусть и не видимо за пеленою стен.
Я потерял счёт времени. На крик ответ - безмолвия провал. Я знаю, мама, ты мне ответишь. Я звал тебя. Спроси врачей. Я звал.
Мгновеньем промелькнул тот час покоя, Размеренность небесной темноты Разбил не терпящим сомнений воем Свет белой непреклонной пустоты.
Ничто не вечно, кроме одиночества И про́клятого богом бытия. Мама, сегодня я видел звёзды. И среди звезд - тебя.
Последний из рода
Пять лун поднимались над лесом безостым,
Окрасив закат перламутровой росписью;
В тумане едва различимо мерцая,
Костра языки разливались играя.
Неоново-выцветший лес лабиринтами
В сиреневой дымке стоял обездвиженный,
Не то затаившись, не то засыпая
Непреодолимый застывший скиталец.
Так медленно в сумрак катились минуты,
Под песни огня и молчание лунное,
Так выжидал опоясанный мороком
Лагерь ученых, пропитанных порохом.
Меж тихих ветвей упоенного леса
Во мгле затаилось безликое эхо,
Предательски громко прорезало с ветром
Тишины хрупкий омут попыткой побега.
Сдавленный хрип и след окровавленный,
Раненый зверь со взглядом затравленным.
Так навсегда ускользает свобода.
Так платит за жизнь последний из рода.
Часы утекают с потоками крови,
Последний из рода бьется в агонии.
Выстрел нечаянный, непреднамеренный
Жизни конец положил преждевременный.
Мои руки в крови с отблеском пороха,
Лес застыл - в пелене ни единого шороха.
Я хотел лишь помочь и облегчить страдания:
Быть последним из рода сродни наказанию.
Пульс стучит в голове, горло давят рыданья,
На минуту пронзает стрелой осознанье:
Палачи уже здесь, на висок давит сталь,
Над рассветом еще один выстрел срывается вдаль
Враг мой - моё отраженье
Враг мой - моё отраженье.
Дом мой - святая тюрьма.
Осознай свою бренность, рождённый в народе.
В разбитом окне пеплом тянет туман.
На площади полк из вранья и народа.
На площади стадо в железной кайме.
На площади мнение, ненависть слово.
На площади те, кто идёт на расстрел.
За стенами площади - сытая погань.
С другой стороны - нищета и порок.
Так и живёт государство народное:
Стена и две злобы с обеих сторон.
Но истина ляжет горой преткновенья,
На площади сгинет пепел вранья.
Враг мой - моё отраженье,
И там, за стеной, такие как я.
В этом доме не горит свет
В этом доме не горит свет. Он полон и пуст в единой линии времени. Этот дом обветшал под бременем лет. На страницах истории он чахнет потерянно.
В этом доме давно погасли огни, В завывании могильном растворяется жизнь. Так средь шорохов вялой загробной возни Еле теплится тяжкая, чуждая обществу мысль.
Этот дом в своих недрах хранит Имена, Без души и без фальши, в них въелась тоска. В этом доме свобода - глухая стена, Разделившая право молчать и слова.
В этом доме не светят проблески разума, Он гниёт под моралью и ложью продажною. В этом доме - Судьба. Этим словом всё сказано. В моём доме молчанье хрипит жертвою загнанной.
В моём доме уже не зажжется свет, Имена уничтожат пророчества. Бесконечная тягота проклятых лет. В этом доме свобода - моё одиночество.
Бессонница
Я не могу уснуть, В груди тяжёлым комом Свернулось беспокойство. Бессонный бред - давно знакомый путь, Но в мыслях цепь бессвязная Непонятого слова.
Я не могу закрыть глаза, Хоть слепну под стеклом Едва зажженной лампы, И в голове глухая пустота; Я был здесь раньше, Но уже не помню.
Сознанья пытка- День за днём бездонно Проваливаться в ночь без сладостного сна. Однако, сколь бы часто ты здесь не был, Она всё новая, В груди лишь тот же страх.
Лишь тот же звон, Набат кричащей тишины, И спящий дом. Средь этой вечной тьмы, Одна душа не ведает покоя, Бессонницей отравленная жизнь, Так и метается в мучениях различного покроя: Что ночь без сна, то новая мольба уснуть, не видя сны.
Я рисую свою жизнь
Я рисую свою жизнь: Засохшие краски, неверный эскиз. Моё стремление ввысь Срывается в крайность нелепым падением вниз.
Я рисую своё время, На мокром песке оставляя следы. Моя простая потеря - Секунды в полночь затянет мрак пустоты.
Я рисую свою мечту Изломанной кистью на грязном полу. Безвременный Эвр гасит свечу, Ветра Перемен несут лишь золу.
Я рисую себя уставшим, Рука дрожит под напором кисти. Я хотел нарисовать себе счастье, Но, похоже, цветом ошибся.
Умирающая кошка
На моих коленях устало пристроилась старость,
Черные лапы, облезлый хвост.
Ей от силы месяца три осталось,
И новая жизнь займет вновь пустующий пост.
На моих руках умирает кошка,
Ещё не зная, лишь сонно сопя,
И кутаясь в шерсти седые обноски,
Судьба бродяги изживает себя.
На моих ногах хрипит мудрость вселенной.
В этих жёлтых глазах отражается боль.
Ее тяжкое бремя - быть изгнанной кем-то,
Но с годами простить и принять свою роль.
И пока на коленях уставшая теплится старость,
В груди щемит предчувствия страшного нож.
И такая вечная, гулкая, тяжкая жалость
Уже хоронит родное душе существо.
Кто я для тебя?
Кто я для тебя?
Друг? Враг? Или просто прохожий?
Видишь в глазах отраженье себя
Или веришь, что души не могут быть схожи?
Хранишь ли ты в памяти вверенный образ?
Или письма сжигаешь и палишь мосты?
Такой неуместный гудок паровоза.
На ветхом пероне я рисую стихи.
Кто я для тебя? Гнилой водоем?
Поспешные выводы? Порванный парус?
Неспешные волны под твоим кораблем?
Не к месту вставленная усталость?
Здесь, под шепот колес и крон,
На строки ложится тень чужой жизни.
Десятки ног встречает этот перон.
Десятки вдаль поезд уносит жизней.
В окнах уставшие хмурые лица,
За каждым из них - живой Человек.
За каждым какая-то тайна таится,
Свой путь, своя жизнь, свой прожитый век.
Здесь, на богами забытой платформе,
Десятки историй звучат в унисон.
И в каждой истории, в каждом вагоне
Есть такой человек - он не знает, кто он.
Я видел облака во сне
Я видел облака во сне, Седые с яркой позолотой, Они застыли образом в окне, На клавиши легли послушной нотой.
В симфонии покоя и тоски, Во всей красе, без умысла и смысла, Цвели, сложив устало лепестки; Их ароматом тишина повисла.
И солнце находило отраженье В том красновато-сизом переливе, Что оставляло ветра дуновенье На предрассветном облачном заливе.
В бездонном неба Тихом океане Русалкой, золотом застывшей над волнами, Звучаньем голоса бредущего в тумане, Иль арфой, преисполненной мечтами,
Они мерцали звездной пылью снов, Манили журавлиным клином в небо, И, возвратив синице вольную любовь, Я полетел за ними, в край,где раньше не был...
Во сне, я видел облака времен, Вот только... Был ли это сон?
Завещание Надежды
... Я помню, она умирала. Хрипя задыхалась в тоске и крови. Свечой не зажжённой она догорала, Едва разгоревшись в холодной груди.
Она промелькнула во тьме лучом света, Ожив белой сакурой в памяти дней, Шепнула чуть слышно: "Песнь не допета" И пламя зажгла среди стылых углей.
Её ангельский голос и нежные руки, Что грели меня в череде тёмных лет, Рассыпались пеплом, пропав на беспутье; Её тело в могиле, где имени нет.
Киберпанк новой жизни
В какой-то момент ты проснёшься от боли, Нащупаешь пальцем сквозь вену ток крови, Сбившийся ритм идет против воли... Кто-то хакнул систему, сменил все пароли.
Где-то там, в клетке рёбер, грудных позвонков, Что-то рвётся наружу из мышц и оков С постоянством тупым телефонных гудков... Это чувство забылось под ворохом слов.
В глубине темной мыслей, бреда и лжи, На давно позабытой могиле души, В виде юного сердца раскрылись цветы, Проросли через плоть на руины мечты...
Ода осени
О дни печали и покоя, О вдохновенье сладкой муки дней, Когда волна дождливого прибоя Листвой пожухлой укрывает брег.
Похищенная мудрость Эрмитажа, Сыреющая твердь Невы над мостовой И шёпот Ленинградского тумана Мою Москву накрыли грустью проливной.
Пушкину
"Я к вам пишу, чего же боле?" "Чего же боле?" - вторит глас, - "Как смеешь дерзостной строкою Любовь мою чернить как фарс?
Уж коли страждущим поэтом Народа гласом наречен, В мученья суетного света Нести ты правду обречен!
А где же правда в тех словах фальшивых, Что возлагаешь чувству моему? Любви, поверь, перо противно - Оно не сердцу вторит, а уму!"
Констанс
Моё имя - Констанс, от слова константа. Неизменна и вечна, ни жива, ни мертва.
Моё имя - Последнее Пламя Надежды, Что сгорает бесследно, сгорает дотла.
Моё имя - Пропавшее Без Вести Детство, Песок Между Пальцев, Любовь На Словах.
Я время, я вечность, Законы Вселенной, Я едина с огнем. Незабвенна. Я страж.
Я пропащая жизнь: безвозмездная юность, Сожженная старость, беспечный покой.
Я слепое пятно на линии танца. Я никто и ничто. Я маяк На горизонте пространства.
Я Смерть. И моё имя Констанс, от слова константа.
Похоронен в больничной палате
Похоронен в больничной палате,
Погребён по застенкам врачей.
Жизней наших единоначатие
Плёнкой спирта осело на дне.
Видел лица, в глазах понимание,
Но очнулся и снова во мгле
Лишь сирен заунывных мерцание,
Волчий вой, физраствор, мрачный стерх,
Маски скорби, на пальцах отметены:
Имя, отчество, адрес, "Завещано...",
Цвет души и шовчик на трещине,
Да ещё дата смерти намечена.
Словно в морге, по белым палатам,
С биркой этой на пальце ноги,
Мертвецы отдаются халатам,
Разлагаясь от вечной тоски.
Без эмоций, страстей и желаний,
Хирургически точно врачи
Разбивают надежды мечтателей,
В масках траурных штопая швы.
А под масками черное месиво:
Грязь и копоть, ни грамма души,
И в руках их бескрылые лебеди,
И несчастье в холодной груди.
Где-то там, меж железных кроватей,
Наших жизней единый конец.
"Похоронен в больничной палате" -
На могиле как мрачный венец.
Жить на обочине
Жить на обочине, жить понапрасну,
Идти, шатаясь, по краю на Запад,
Хранить в себе боль уходящих столетий,
В пыли задыхаться, оставленной первыми.
Прослыть дураком для себя одного,
Держаться в тени мирового пано,
Улыбку хранить, что встречалась лишь раз,
Затаптывать угли мерцающих глаз.
Плестись, оставляя улов за кармой,
Не жалеть никого, лишь себя самого,
Метр за метром, строка за строкой,
Брести, не мечтая вернуться домой.
Я знаю, о чём я, - о глупом столетьи,
Где тысячи бродят таких "междометий",
О веке беспечном, о проклятой трассе,
Где глохнем в дыму. Нам нельзя отказаться.
Я знаю, о чем я, - о кольцевой автостраде,
О жизни, Сансаре, о вечном страданьи.
Но эта идея уже мне постыла.
Мой адрес - обочина жизни и мира.
Небеса цвета выжженной горечи
Небеса цвета выжженной горечи, Горизонт, окаймленный золой; Вечный Город, сметая пророчества, Разжигает бессмертный костёр.
Люди врут, люди верят и веруют, Врут, что помнят, сжигая мосты, Люди врут, пока черное зарево Пожирает задатки страны.
Пусть в агонии бьётся небо, Пусть по павшим ликует набат. Вечный Город, побрав все запреты, Разжигает огонь в небесах.
Девять шагов к краю, десятый - в бездну
Девять шагов к краю, десятый - в бездну.
Десять лет в стае - один день в одиночестве перед смертью.
Тот, кто ходил по тонкому льду, скажет: "Всё бесполезно".
На девять прожитых жизней одна минута бессмертия.
С той стороны не напишут писем,
Из-за завесы голос ушедших почти не слышен.
Девять кругов терпеливо воссозданы на маленьком шаре,
Десятый для тех, кто не побоялся качнуться у края.
Говорят, там, за чертой, можно уже не бояться.
За девятым шагом мир раздвигает горизонты пространства.
Но если однажды сделаешь шаг прочь из стаи,
Девять последних растянутся не прерываясь.
Говорят, ставший у бездны - безумец,
Он знает больше, он понял, он не предсказуем.
Но я видел однажды сумевшего остановится,
Прошагавшего девять, и над миром застывшего.
Они говорили: " Шагнувший хоть раз - обречён,
От безумца до смерти путь предрешён".
Но если есть силы пройти против стаи девять,
Найдется разум десятый в бездну не делать.
Приветствие осени
Над проклятым Городом монотонной нелепицей
разливается дождь.
В окнах застыла, в память о лете,
светлая ночь.
Осень тяжко вступает в кольцо
светодиодных огней.
По улицам гулко гремят подковы
черных коней.
Четыре всадника в навигаторе ищут
объезд Петровки.
Апокалипсис где-то в автобусе
мается в пробке.
Такая обыденность эта ваша
"Последняя Осень".
Конец света в Городе ждут уже
лет эдак восемь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
