Обложка Рабочие заметки

Рабочие заметки

Владимир Палагин

0% прочитано
Стандартный
Владимир Палагин

Рабочие заметки

Элефант

Ещё вчера он был слоном,

Трубил отбой под вечер с крыши,

Махал ушами перед сном

И слушал, как соседи-мыши

Разносят сплетни по углам,

Смеются и танцуют «польку».

Зарядку делал по утрам

Совместно с тараканом Колькой.

Дарил цветы по выходным,

Курносой и веселой белке,

И нарушая свой режим

Ночами прыгал с ней на ветке.

Но вот однажды за порог

К нему зашли сурок с медведем,

Засунули его в чулок,

И рассмешили делом этим…

Очнулся милый добрый слон

В покоях огненной жар-птицы

И был он очень удивлён,

Вдруг встретив там ежа с синицей,

И галку встретив то же там,

И в белом ласковых пингвинов,

А дальше был тара-ра-рам,

Но, кажется, не очень сильно...

Пришла Неделя за слоном,

Она ему явилась Веком.

Слон понял, что попал в дурдом,

И стал обычным человеком.

Три шага до смерти

1.

«Колесо» закинешь в глотку –

Радуга в глазах.

Скоро будешь ты в охотку,

Созерцать умильно кротко

Небо в образах.

2.

Конопляный воздух в лёгких –

Эх, хорош «косяк»!

Через час без остановки

Тело будет биться в ломке,

О дверной косяк.

3.

Порошок стиральный в вену –

Это хорошо!

От руки ползет гангрена,

Чуть пованивая тленом,

За твоей душой.

4.

Гвоздь последний в крышку гроба –

Божья благодать.

Смерть тебе дана на пробу,

И «приход» у ней особый –

Плачущая мать.

Старушка

Её никто не навещал,

Никто не привозил

Покушать пирожков, борща.

Ведь столько же возни,

Приехать раз хотя бы в год,

Обнять, расцеловать,

Спросить про то, как здесь живёт,

Спросить: «Как ты здесь, мать?».

Она ждала, нет, не всегда,

Но всё-таки ждала.

С тоской смотрела: «Ну, когда?»,

И этим лишь жила.

Но шли года – текли водой

Сквозь пальцы-решето.

Однажды, раннею весной,

Приехал к ней «никто».

Никто сказал, что «кровный сын»,

Спросил: «жива еще?»,

Потом: «Как цены на бензин?».

Припомнив, что крещён,

Он развернулся, пряча взгляд

С досадой в глубине,

Что мать жива, хоть шестьдесят,

Исполнилось вполне…

Он уходил, она в окно

Смотрела горько вслед.

Он по дороге пил вино,

Она зарылась в плед.

На утро следующего дня,

Сев тихо на кровать,

Спросив: «Когда же?» у меня,

Старушка стала ждать…

Суть

Наум Петрович писал от сердца:

За строчкой строчку, за словом слово.

И каждый раз он, и вновь, и снова,

В своей утробе, забыв одеться,

Брал за основу

Суть жизни, что копил с обеда,

Терпел, как раб своей привычки,

Как господин себя – в кавычках;

Но вечером снимал он вето,

Брал в руки спички,

И доставал, когда и пальцем –

От напряженья вспухали вены;

И появлялись слова степенно –

Петрович мазал с лицом страдальца

Говном на стенах.

Анамнез

Убивал, воровал, блудил,

на украденные кутил,

но однажды сошел с ума,

чуть не треснула голова:

голоса говорили в ней,

сотню спутанных дней-ночей,

а за ними резонно – бред,

что он ангел, который свет

дарит каждому – кулаком,

а бывает и молотком.

Он не прятался, не бежал;

он их ел, не давясь, с ножа.

Задержали, судили, но

не признали, что он вино-

вен. Безумцам нельзя в тюрьме,

не положено. По зиме

конвоировали в Бедлам,

на лечение к докторам.

Дважды в день говорили с ним,

утверждал он, что херувим;

Трижды в день получал таблет-

ки и спускал их в туалет.

Каждый день, как свинья визжа

он пытался во вне бежать.

Рвался к окнам, ломился в дверь,

не считая чужих потерь,

затихал лишь когда его

санитарочек большинство

урезонивало: «Вот, стыд!

и позор! Лиходей, бандит!».

А еще помогал укол,

жег, как будто был он глагол

и валил на постель без сна:

вот зима, а за ней – весна;

а за ней – два десятка лет;

есть диагноз, а жизни – нет,

психбольница, как отчий дом.

Душит в горле печали ком,

что за эти болезнь-года,

в нем не стало вины, стыда,

заблудилась впотьмах душа,

перестала страдать, дышать

а за ней – перестал и он:

в смерть однажды прервался сон.

Схоронили и сверху крест –

прозаично для местных мест.

Рядом сотни таких же – в ряд,

а под ними ворота в Ад.

Читающий моряк или Delirium

… читал мне с чистого листа рассказы про любовь,

потом он отложил листок, задумчиво сказал:

- Вот это пишет!.. этот… да!..

- Про что?

- Да про коров.

... но вот коза…

- А что коза?

- Не к месту тут коза.

Он встал, он сел и «взял», со вздохом горестным, весло,

сказал:

- Я дальше сам! Поплыл искать кобыл.

Он так и «плыл», пока его вконец не развезло.

- Эгей! Скала!

- Ну всё! Отдай, отдай весло! Приплыл!

Психоз

Две бабы и пол мужика

пьют водку твою – в три глотка,

в твоей новой спальне

на старом диване

битарда и синяка.

На тумбочке рыжая кошка

играет на старой гармошке.

Глаза ты, конечно, протрешь

и пару раз точно моргнешь;

помянешь: «Свят! Боже!»

и сразу по роже,

и в печень – разделочный нож.

А рыжая грустная кошка

похлопает в лапки-ладошки.

Очнешься под утро в крови,

посмотришь: все трое мертвы,

уже как неделю.

убийца на деле,

ты Бога зови, не зови…

Лишь тоненько рыжая кошка,

хихикнет тебе у окошка.

... для всего не хватает слов...

* * *

… для всего не хватает слов,

на запястьях ржавеет кровь,

пятна крови не ржа,

вот поэтому жаль,

вновь…

… время медлит, часы спешат,

сердце бьется слабей в стократ;

на разрезе разрез,

бесполезно и без

трат…

… покидает душа свой плен,

оставляя лишь тлен взамен,

и выходит на бис,

жизнь усталая - из

вен…

… забирает ее сама,

та, что прячется по домам,

притаившись в тени,

даже в светлые дни,

тьма.

Обожение Антона

Обожение Антона

(поэма)

Антон общался с богом,

Молился каждый час –

Шаблонным монологом,

Высокопарным слогом

И в профиль, и анфас.

Он задавал вопросы

Про зло и про добро

И как оставить с носом

Больших несносных боссов,

Банкирское кубло.

И вот, однажды, боже

Стал отвечать ему.

Был глас его похожим

На бас соседа Гоши.

(На днях попал в тюрьму).

Бог говорил из клумбы,

Из унитаза, из

Дверей, из книг и тумбы,

Кричал Антону в трубы,

Не пощадил сервиз.

Он завладел Антоном

Меж двух мирских суббот,

Назвал его гандоном,

Потом грозил ОМОНом,

Заставил нюхать под

Хвостом кота соседа;

Погнал на высоту:

И ровно до обеда

Антон ловил комету

Летящую в Читу.

В час ночи, в воскресенье

Антон свой дом поджег.

На пике вдохновенья

Сложил стихотворенье

И понял, что он – бог!

И в ту же ночь покинул

Свой городок – пешком

От Клина и до Клина,

Свернул и в Аргентину

Попал и стал божком

Для местных и не местных

Последних из людей;

Пророчил повсеместно

И даже бессловесно

Провидел для гвоздей.

За долгие полгода

Создал, короче, культ

Переднего Прохода

Вечернего Восхода

И тут поймал инсульт.

Он умер через сутки

Под звук звенящий: «Ом-м»;

Под шутки-прибаутки

Стыдливой проститутки

Считавшейся врачом.

Его не хоронили,

А съели на обед:

Любовно порубили,

Пожарили на гриле –

Сходили в туалет.

На этом самом месте

Ему воздвигли храм –

Без лишней доли лести,

Но точно честь по чести,

Как принято богам.

Народ в тот храм приходит

Почти что каждый день.

Встречает их на входе,

Из эфемерной плоти

Антона бого-тень.

Никто ее не видит;

Никто не видит, как

В адамовом прикиде

Антон – божок-любитель,

Орет, что он дурак.

Что не было в нем бога,

И богом не был; что

Храм этот – суть порока.

Но смерть порой жестока…

Не слушают.

Не слышат.

Никто.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге