Рабочие заметки
Элефант
Ещё вчера он был слоном,
Трубил отбой под вечер с крыши,
Махал ушами перед сном
И слушал, как соседи-мыши
Разносят сплетни по углам,
Смеются и танцуют «польку».
Зарядку делал по утрам
Совместно с тараканом Колькой.
Дарил цветы по выходным,
Курносой и веселой белке,
И нарушая свой режим
Ночами прыгал с ней на ветке.
Но вот однажды за порог
К нему зашли сурок с медведем,
Засунули его в чулок,
И рассмешили делом этим…
Очнулся милый добрый слон
В покоях огненной жар-птицы
И был он очень удивлён,
Вдруг встретив там ежа с синицей,
И галку встретив то же там,
И в белом ласковых пингвинов,
А дальше был тара-ра-рам,
Но, кажется, не очень сильно...
Пришла Неделя за слоном,
Она ему явилась Веком.
Слон понял, что попал в дурдом,
И стал обычным человеком.
Три шага до смерти
1.
«Колесо» закинешь в глотку –
Радуга в глазах.
Скоро будешь ты в охотку,
Созерцать умильно кротко
Небо в образах.
2.
Конопляный воздух в лёгких –
Эх, хорош «косяк»!
Через час без остановки
Тело будет биться в ломке,
О дверной косяк.
3.
Порошок стиральный в вену –
Это хорошо!
От руки ползет гангрена,
Чуть пованивая тленом,
За твоей душой.
4.
Гвоздь последний в крышку гроба –
Божья благодать.
Смерть тебе дана на пробу,
И «приход» у ней особый –
Плачущая мать.
Старушка
Её никто не навещал,
Никто не привозил
Покушать пирожков, борща.
Ведь столько же возни,
Приехать раз хотя бы в год,
Обнять, расцеловать,
Спросить про то, как здесь живёт,
Спросить: «Как ты здесь, мать?».
Она ждала, нет, не всегда,
Но всё-таки ждала.
С тоской смотрела: «Ну, когда?»,
И этим лишь жила.
Но шли года – текли водой
Сквозь пальцы-решето.
Однажды, раннею весной,
Приехал к ней «никто».
Никто сказал, что «кровный сын»,
Спросил: «жива еще?»,
Потом: «Как цены на бензин?».
Припомнив, что крещён,
Он развернулся, пряча взгляд
С досадой в глубине,
Что мать жива, хоть шестьдесят,
Исполнилось вполне…
Он уходил, она в окно
Смотрела горько вслед.
Он по дороге пил вино,
Она зарылась в плед.
На утро следующего дня,
Сев тихо на кровать,
Спросив: «Когда же?» у меня,
Старушка стала ждать…
Суть
Наум Петрович писал от сердца:
За строчкой строчку, за словом слово.
И каждый раз он, и вновь, и снова,
В своей утробе, забыв одеться,
Брал за основу
Суть жизни, что копил с обеда,
Терпел, как раб своей привычки,
Как господин себя – в кавычках;
Но вечером снимал он вето,
Брал в руки спички,
И доставал, когда и пальцем –
От напряженья вспухали вены;
И появлялись слова степенно –
Петрович мазал с лицом страдальца
Говном на стенах.
Анамнез
Убивал, воровал, блудил,
на украденные кутил,
но однажды сошел с ума,
чуть не треснула голова:
голоса говорили в ней,
сотню спутанных дней-ночей,
а за ними резонно – бред,
что он ангел, который свет
дарит каждому – кулаком,
а бывает и молотком.
Он не прятался, не бежал;
он их ел, не давясь, с ножа.
Задержали, судили, но
не признали, что он вино-
вен. Безумцам нельзя в тюрьме,
не положено. По зиме
конвоировали в Бедлам,
на лечение к докторам.
Дважды в день говорили с ним,
утверждал он, что херувим;
Трижды в день получал таблет-
ки и спускал их в туалет.
Каждый день, как свинья визжа
он пытался во вне бежать.
Рвался к окнам, ломился в дверь,
не считая чужих потерь,
затихал лишь когда его
санитарочек большинство
урезонивало: «Вот, стыд!
и позор! Лиходей, бандит!».
А еще помогал укол,
жег, как будто был он глагол
и валил на постель без сна:
вот зима, а за ней – весна;
а за ней – два десятка лет;
есть диагноз, а жизни – нет,
психбольница, как отчий дом.
Душит в горле печали ком,
что за эти болезнь-года,
в нем не стало вины, стыда,
заблудилась впотьмах душа,
перестала страдать, дышать
а за ней – перестал и он:
в смерть однажды прервался сон.
Схоронили и сверху крест –
прозаично для местных мест.
Рядом сотни таких же – в ряд,
а под ними ворота в Ад.
Читающий моряк или Delirium
… читал мне с чистого листа рассказы про любовь,
потом он отложил листок, задумчиво сказал:
- Вот это пишет!.. этот… да!..
- Про что?
- Да про коров.
... но вот коза…
- А что коза?
- Не к месту тут коза.
Он встал, он сел и «взял», со вздохом горестным, весло,
сказал:
- Я дальше сам! Поплыл искать кобыл.
Он так и «плыл», пока его вконец не развезло.
- Эгей! Скала!
- Ну всё! Отдай, отдай весло! Приплыл!
Психоз
Две бабы и пол мужика
пьют водку твою – в три глотка,
в твоей новой спальне
на старом диване
битарда и синяка.
На тумбочке рыжая кошка
играет на старой гармошке.
Глаза ты, конечно, протрешь
и пару раз точно моргнешь;
помянешь: «Свят! Боже!»
и сразу по роже,
и в печень – разделочный нож.
А рыжая грустная кошка
похлопает в лапки-ладошки.
Очнешься под утро в крови,
посмотришь: все трое мертвы,
уже как неделю.
убийца на деле,
ты Бога зови, не зови…
Лишь тоненько рыжая кошка,
хихикнет тебе у окошка.
... для всего не хватает слов...
* * *
… для всего не хватает слов,
на запястьях ржавеет кровь,
пятна крови не ржа,
вот поэтому жаль,
вновь…
… время медлит, часы спешат,
сердце бьется слабей в стократ;
на разрезе разрез,
бесполезно и без
трат…
… покидает душа свой плен,
оставляя лишь тлен взамен,
и выходит на бис,
жизнь усталая - из
вен…
… забирает ее сама,
та, что прячется по домам,
притаившись в тени,
даже в светлые дни,
тьма.
Обожение Антона
Обожение Антона
(поэма)
Антон общался с богом,
Молился каждый час –
Шаблонным монологом,
Высокопарным слогом
И в профиль, и анфас.
Он задавал вопросы
Про зло и про добро
И как оставить с носом
Больших несносных боссов,
Банкирское кубло.
И вот, однажды, боже
Стал отвечать ему.
Был глас его похожим
На бас соседа Гоши.
(На днях попал в тюрьму).
Бог говорил из клумбы,
Из унитаза, из
Дверей, из книг и тумбы,
Кричал Антону в трубы,
Не пощадил сервиз.
Он завладел Антоном
Меж двух мирских суббот,
Назвал его гандоном,
Потом грозил ОМОНом,
Заставил нюхать под
Хвостом кота соседа;
Погнал на высоту:
И ровно до обеда
Антон ловил комету
Летящую в Читу.
В час ночи, в воскресенье
Антон свой дом поджег.
На пике вдохновенья
Сложил стихотворенье
И понял, что он – бог!
И в ту же ночь покинул
Свой городок – пешком
От Клина и до Клина,
Свернул и в Аргентину
Попал и стал божком
Для местных и не местных
Последних из людей;
Пророчил повсеместно
И даже бессловесно
Провидел для гвоздей.
За долгие полгода
Создал, короче, культ
Переднего Прохода
Вечернего Восхода
И тут поймал инсульт.
Он умер через сутки
Под звук звенящий: «Ом-м»;
Под шутки-прибаутки
Стыдливой проститутки
Считавшейся врачом.
Его не хоронили,
А съели на обед:
Любовно порубили,
Пожарили на гриле –
Сходили в туалет.
На этом самом месте
Ему воздвигли храм –
Без лишней доли лести,
Но точно честь по чести,
Как принято богам.
Народ в тот храм приходит
Почти что каждый день.
Встречает их на входе,
Из эфемерной плоти
Антона бого-тень.
Никто ее не видит;
Никто не видит, как
В адамовом прикиде
Антон – божок-любитель,
Орет, что он дурак.
Что не было в нем бога,
И богом не был; что
Храм этот – суть порока.
Но смерть порой жестока…
Не слушают.
Не слышат.
Никто.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
