Разметал я бешеную юность
Глава 1
Раз ничем не ссудил Создатель
Раз ничем не ссудил Создатель И, не жалуя, не любя, В образа не законопатил, Так в стихах получи меня.
Пусть не будет меня в иконах. Не таскаю пускай я креста. Иудейские жжет каноны Жар рябинового куста.
В смерч неистов и в хлам расхристан. По извозчику в стельку пьян. Песнями я просыпал мысли На беснующийся бурьян.
Ничего, что пока незвучен. Соловьем, что не засвистел. Ведь, пишу потому, что скучно На заброшенной стороне.
Город свой я давно ославил. Но прославлюсь на всю страну. Сердце сам я свое ограбил, И по нищему не всплакну.
Да, стихи мои "не малина". Не проста и моя стезя. От Кубани до Сахалина Распекают вовсю меня.
Ну, безликие, зубы скальте, Что обидою соскользя По сиреневому асфальту Покатилась моя слеза.
Не снискал Божьей Благодати. Не обрел смысла бытия. Раз ничем не ссудил Создатель, Вот вам, хамы, душа моя.
Растерзайте и бросьте части В жар рябинового огня И смотрите, раззявя пасти, Как умеет гореть она.
Но наступит такое время И, само прогорев до тла, Будет каяться злое племя, Что зазаря казнена она.
Слышишь треск по таежным склонам? Это Бог в голубых снегах Иудейский собор канонов На рябиновых жжёт ветвях.
Разметал я бешеную юность
Грубо офицерские погоны Рассекла походная стезя. Своенравная да непокорна; И поделать ничего нельзя.
Я, скорее, счастлив, чем обижен. Но бывает горько иногда, Что святое мне не стало ближе, Хоть рвал душу в клочья, не щадя.
На чужие локоны и кудри Сыпал сердца серебристый бой, А любовь недолгую наутро Заметал саранковой пургой.
И, бредя в казармы травостоем, Обессилен тратою пустой Был похмельем шаток и нестоек Под жемчужно-белою луной.
Разметал я бешеную удаль, Словно брызги штормовой прибой. На случайных локонах и кудрях Отгорел кленовою листвой.
Пусть по глупости за так растратил Бойкой юности беспечный жар. Не стяжал я Божьей благодати И чертям души не одолжал.
Отзвенел, отгукал, отдурманил, Став зажелклым серебристый бой. Не жалею, что с попоек ранью Шатким брел саранковою мгой.
Роковое мне предназначенье: Сечь с оттягом рысаков гнедых, Из ворованного наслажденья Выбивая в звон разбежный стих.
Я, скорее, счастлив, чем обижен. Только вот печалится подчас, Что к святым ни чуть не стал я ближе, Что рву в клочья душу и сейчас.
Льнет к осинам огонь рябин
Льнет к осинам огонь рябин, Обжигает дрожащие ветви. Стонет в небе далёкий клин, Отпевая рассветы лета.
Наедают бока облака На лазоревом пастбище выси. Метя в уток на тростниках, Раскатился далёкий выстрел.
Шепчут рощи, поют цветы. Их немые читаю письма. Между ликами гордых святых.
Ангел робко меня протиснул.
Я, ведь, тоже в стихах не плох. Истерзала мне сердце Русь. В ранах черная камедь строк Запечатала боль и грусть.
И кусуч мой свирепый слог, А порой и неистов до жара. Быть поэтом ссудил мне Бог, В душах брезжить кленовым палом.
Потому береста из слез Душу намертво обмотала, Сердце пламенем занялось Облетевшего краснотала.
Нету сладу, горят уста, На висках поступают жилы; Я от лучших слегка отстал, А из худших за песни выпал.
Мускус над Алуштой
Август. Мускус повис над Алуштой. Всюду люди, куда ни взгляни. Ты была мне, наверное, нужной В кипарисовом лоне любви.
Я напором тебя добивался, Нес бессовестно всякую чушь. Тонкий месяц нахально смеялся, Вымогая, что я замолчу.
Наплевал я тогда на зануду. Понесло меня – не осадить. Я неистово предался блуду; Не смогла ты меня остудить.
Помнишь, трогал совсем неумело, Умоляя покорною быть? Первый раз перед женщиной зрелой Я о юности смог позабыть.
В кровь терзал пересохшие губы. Тело вверг в небывалый озноб. Был я бешено дерзким и грубым, И отчаянно желторот.
Мне была ты до чертиков нужной В потной за кипарисами мге. Повезло – ты забыла о муже В бликах месяца на завитке.
Ты была ненадолго, но нужной. Смой слезами коварный обман, Как нагрянувший ливень Алушты Вымыл терпкий любовный дурман.
Стерла память размывчатый облик, Но запомнилось, как хлесткий бриз, Будто тать снарядившись оглоблей, Молотил под луной кипарис.
Ах, когда-то был и я задирой
Ах, когда-то был и я задирой... Унеслось, как невесомый сон. Трогал ли в далеком кудри милой, Сочинял ли, как в нее влюблен?
Там, когда-то в драках рвал рубахи. А затем бодягой синяки Выводил под оханье и ахи, В кровь терзая губы по-мужски.
Было время, с клумб таскал охапки. Те цветы, валяясь под дверьми, Чувственные осыпали шапки Безответной и пустой любви
Далеко был всеми узнаваем, На районе я держал фасон. Хохотал во мне продажный Каин, Авель извлекал протяжный стон.
Я умел любить на всю катушку. В тайне душу к Богу волочил. Я стихи читал одним подружкам, А другим признания строчил.
А теперь натруженный шлифуя Тротуар ботинками с рантом, Не одну облюбовал пивную, Не одним болею кабаком.
Ах, когда-то повезло быть всяким. Но смело пропажу лёгким сном. Слыл ли я когда-то забиякой? Сочинял ли милым, как влюблен?
Луна
В предрассветном небе юная луна На опавший тополь серебром легла, Бронзу разбросала по верхушкам туч, Выйдя без одежды из-за рыхлых круч.
К веточкам смущенно ластилась она, Для любви созрела, не ее вина. Заливалась краской, тлела от стыда, Окаймившись лентой красного вина.
Облетевший тополь крепок и могуч, Далеко не промах, миловаться жгуч. Лапами девчонку трепетно привлек, Та смущенно рдела словно уголек.
Скромнице на ушко ради озорства Речи непристойной плел он кружева. Та качалась пьяно, билась на ветвях Бабочкой пунцовой в ласковых сетях.
Где б найти такую, чтобы как луна Наготой стыдливой завлекла меня. Чтоб сияла дерзкой красотой своей, Заливаясь краской от руки моей. Билась и стонала, ластилась сама, Да от неприличий пьяная была.
Не ищи слезы, не жди обиды
Языком кровавым солнце лижет Кисею сгущающейся мглы. Грубую печать на сердце выжгла Пламень первой роковой любви.
Смежил день задумчивые веки, Приглушили сумерки закат. Бросить не могу:- Прощай навеки! До свиданья - нету сил сказать.
Кажется, притихла за спиною. Обернусь, а сзади пустота. То ль густая тень тебя укрыла, То ли тайный спрятал у куста.
Не ищи слезы, не жди обиды В серой мге отчаявшихся глаз. Лишь жалею, что не смог увидеть Сквозь любовь, что мной не обожглась.
Не знаком я с Божьей благодатью, Не шептал у алтаря псалмы. Знать, и не живет в моих объятьях Цветь Неопалимой купины.
Рассобачиться, забражить что ли, Прожигая чувства в кабаках? Потеряв любовь, я будто голый На семи неистовых ветрах.
Мне пропащие теперь все ближе. Все лучистей и теплей их свет. Снова запылали краски жизни. Просто в ней тебя со мною нет.
Для другого свадебное платье, Для другого пышная фата. Мне копьем под ребра на распятии В горьких снах желанные уста.
Сменятся и времена, и вехи, Отпылает не один закат... Бросить ли смогу:- Прощай навеки? До свиданья - сил найду ль сказать?
Мелькнула счастливая рожа
Мелькнула счастливая рожа И скрылась за створкой дверей. Прохожий, на друга похожий, Нырнул в дымку прожитых дней.
Автобус прерывисто фыркнул Зажав дверью чье-то пальто. Колес грязно-серые дырки Во тьму покатили бордо.
Кокетливые габариты Мигнули прощальным огнем, Оставив мне сердце разбитым И льющейся горечью в нем.
Бейсбольной кленовою битой Рубцов понаделав на нем, Кокетливые габариты Исчезли во тьме за углом.
Запрыгало сердце нестройно В такт уличного фонаря. Той рожей друг детства покойный Напомнил, что был у меня.
С такой же дурацкой улыбкой, С лучащими счастье глаза, Он весело делал ошибки, Кромсая судьбы паруса.
Ни в грошик пропал непутевый. Исчез, в небеса улетя. А этой вот рожей веселой Напомнил зачем-то себя.
Волною мурашки по коже И мысли черней и черней. Прохожий, на друга похожий, Вернул дымку прожитых дней.
Всплакнут рябиновые грозди
Ах, сердца бражного душа, талант непрошенный Ты осыпала с пьяных уст травою скошеной. Будила рощи по заре слезливой песнею, В листве березовой глаза качая весело.
Но все ушло. И не вернуть года брыкастые. Не лижет сердце кленов медь нестойкой ласкою. Душа не рвется, окоснев, в дожди кипрейные, Не просит исцарапаться в мочалах ельника.
В проулках города сирени буйно пенятся. У церкви исповеди ждет сосна-смиренница. Трамвайный скрежет на ошметках православия Кружит лохмотья пролетарского тщеславия.
Загонит сон, в ивняк забравшись, тискать милую. И сердце пламень обожжет необоримая Вернуться в юные года, где был брыкастее, Где медь кленовая касалась сердца ласково.
И пусть ушло, а только нет успокоения, Что, вдруг, погонит со двора пора осенняя, Зайдется бешеная кровь прощальной песнею, Всплакнут рябиновые гроздья над повешенным.
Не зови
Окунулся в реку месяц Молодой, Под утесом стала заводь Голубой. Заиграла по загривкам Бирюза. В берег ткнулась золотая Полоса.
Буруны взбивает ветер Низовой. Треплет холки, крутит смерчи над Водой. Неуемный потешая норов Свой, Оторвал челнок и бьёт о камни Вой.
В сонной роще гнёт деревья, рвёт Кусты. Поднимает клубы сброшенной Листвы. Не пускает к милой. В гулкий рог Трубит. Нечисть напускает, пакостник, Гундит.
Свистнет иволгой, расплачется Сычем. Обратившись лешим, шебуршит за Пнём. Всё зовёт да тянет вихрем в Темноту. А чего задумал, дерзкий, не Пойму.
И стою во тьме, поникши Головой. Слушаю неровный заунывный Вой. - Не мани в потемки, гиблый. Не зови. Сердце нынче бьется ровное В груди.
Забудьте
Не говорите обо мне... Забудьте, вычеркнув навеки В густом березовом вине Рябин пылающие ветви.
Забросьте к черту две весны. В ушедшие не лазьте зимы. Утес, два лета, три сосны Пусть будут памятью гонимы.
Не вспоминайте обо мне. Не стоит тратиться впустую. Сочтите будто бы во сне Я Вам привиделся вживую.
И, несмываемой чертой, Крест изваяв на грустном прошлом, Умерьте пыл и норов свой. Не то покажетесь мне пошлой.
А открестившись, свой недуг Просыпьте пеплом на былое. Освободитесь от потуг Увечить местью неживое.
Обид желаю не держать. Известно, время лечит раны. Вам мой совет - не осуждать Чужих порывов и желаний.
Прошу лишь только об одном: Две осени не забывайте С густым берёзовым вином В кроваво-золотистой смальте.
Ты не помнишь, не знаешь меня
Ты не помнишь, не знаешь меня. Слишком много ушло и пропало. А, ведь, это под окнами я, Был влюбленным в тебя шалопаем.
А, ведь, это, красивая, я В стужи зяб, опираясь устало На дрожащего фонаря Раскаленную холодом шпалу.
Это я выводил письмена, Увязая в сугробах ногами. В них ночами скучала луна, Месяц в них серебрился утрами.
На снегу из следов имена Словно верные псы ожидали, Что, вдруг, выглянешь ты из окна. Вдруг, улыбкой своею поманишь.
К слову, гордая, это, ведь, я Весь подъезд исцарапал стихами. Теми, что, от насмешек тая, Сочинял под метель вечерами.
Не корю, что мне снился твой дом. Что напрасным болел, прогорая. Ты не знала, как жжёт под окном Руки стужею у шалопая.
Ничего-то ты не поняла. Не читала, чем наст оживлял я. Ты чужую любовь приняла, А мои оттолкнула страданья.
Ты не помнишь меня и не знаешь. Так не знай, как оплакивал я Гибель щупленького шалопая У обмерзшего фонаря.
Обмани меня, Русь
Обмани надеждою пустою. Залепи пощечину за так. Все равно не стать тебе другою Даже если поменяешь флаг.
Знаю, не обьять твои просторы. Зорь не тронуть розовую гладь. Ты одна еще чего-то стоишь Для меня, неласковая мать.
Принимаю я тебя такою. Но и ты безрадостно терпи, Что случился не того покроя, Что вовсю, до одури кутил.
А мечталось хоть чего-то значить, Рисовалось быть тебе родным... От того душа болит и плачет, Что и мне не стать уже иным.
Гордая, далекая, чужая, Может ты не так и холодна? Может я, того не понимая, Просто не испил тебя до дна?
Я, конечно, многое не видел. Погаси огонь внутри огня. Не последнею надеждой жив я, Обмани и в этот раз меня.
Обласкай, сердечной придуряясь. Обогрей наигранным теплом. Может быть тогда я и раскаюсь, Что горю неправедным огнем.
В западне саранкового буйства Пить готов березовую грусть. Не жалею, что родился русским. А что нелюбим, так ну и пусть.
Ну, валяй же, ври напропалую. К этому давно не привыкать. Без слезы люблю тебя такую, Русь моя-неласковая мать.
Плачься, друг липовый
- Не молчи… Плачься, плачься, друг... Всхлипывай... Вяжет русских судьба в кабаках. Корчи рожу настойкою выпитой С пеной клейкою в пьяных губах.
Мне милы' горьких складок сходни Лю'бы нити тягучих слюней. В полных рюмках хохочет сводня, Но и мы поглумимся над ней.
Не клонись головою тяжёлой На запястья натруженных рук. Не за тем в мрак кабачный забрёл я, Чтобы нем ты ко мне был и глух.
Вынь из сердца больного обиды. А услышит вдруг кто - наплевать. Хоть не многое в свете я видел, Но смогу твоё горе понять.
Плачься, плачься в жилетку, друг липовый. Хоть сочувствием полон к тебе, Лишь вранья настелю мёдом липовым От обиды к такой же судьбе.
Как проплачешься, мне посочувствуй. Одурмань, ложью насмерть разя. И ладонь жми своею до хруста, Будто с детства мы были друзья.
Ах, недолгая пьяная дружба! Обвязала, видать, на беду... Только здесь я такому же нужен, И как он здесь совсем пропаду.
к Е. Ст... й
Видно я, как облетевший тополь, Растеряв последнюю листву, На ветру, луне лаская око, У реки задумчивой усну... :
- Долго тайное под сердцем тлело. А вчера нежданно случай свёл; Ошибался, что тобой болел я. Не жалею, что другой увёл.
Ты с тех пор ничуть не изменилась. Не сменил и я на женщин взгляд. Просто, много нового родилось. Заиграла жизнь на новый лад.
В этом новом ты совсем другая. Глупым неприметен твой порок. Только, осторожный взор читая, Тень греха с ресниц спугнуть я смог.
Слушал сердце… Ждал, что колыхнется… Но напрасно… Нет внутри огня. Видно, ртуть во мне, случайно, льется, Видно, душу облекла броня.
И унёсся в прошлое с надеждой Растревожить долгие мечты. Но, как будто бы, разверзлась между Нами бездна чёрной пустоты.
Был ли я тобой в ушедшем ранен, Исцелён ли в этот горький час; Затянула дымка чувства рано, Развело невидимое нас.
Отболело то, что не болело. Отрыдала без слезы тоска. Ах, зачем немую песню пел я? Ах, зачем незримое искал?
Знай, что сердце тайным сладко млело. Знай, что опьянённый этим брёл. Только ошибался, что болел я, И жалею, что напрасным цвёл.
Вышел срок… Уж больше не обманет Обмелевший омут карих глаз, Как отметины не нанести по грани, Если гвоздь царапает алмаз.
И теперь, как одинокий тополь, Сбросив на ветру усохший лист, Буду тонкой веткой небо трогать, И ронять оставшиеся вниз.
Вдовий кипяток
Огнисты клены по сугорьям. Вода в запруде тяжела. Прильнувши к липе, хата вдовья Белеет на краю села.
Полынью скрытая тропинка Змеей петляет вдоль плетня. Полночная луна по глине Просыплет жемчуг иногда.
Подчас ходок, таясь, заглянет На вожделенный огонек. Но только сунется, отпрянет, Отведав вдовий кипяток.
И я, как будто чертом мечен, К окошку темному пристыл. Уже подряд который вечер Глядеть на липу зачастил.
Так пусть, не сладивши с собою, К тебе, желанная моя, Прокрасться хоженной тропою, Как прежние, рискну и я.
Пусть обольет меня презренье. Пускай ошпарит кипяток. Горю вина очей надменных Испить хоть маленький глоток.
Мне теперь показаться нечем
Не кори, что швырял снежками В занавешенное окно. Что будил, скрежеща шагами, Омертвело во мне давно.
Мне теперь показаться нечем. Прежней одури в сердце нет. Разве только, как раньше грешен Да душа все тачает свет.
Не брани, что свистел ночами Грубой руганью орошен. Что скамьям понаделал шрамов, Как безумно в тебя влюблен.
Эта бешеность прозы жизни - Слишком рано пуститься в цвет: Одержимо черемухой брызнуть, Чтобы вьюгою облететь.
Знай, теперь ничего не значит, Что снежки о твое окно Разлетались и белым плачем Заходилось не раз оно.
Нет обиды к твоей прохладе. На ушедшее нет слезы, Я, продрогший, тому был радый, Что дверям оставлял цветы.
Отлегло. Унялась проказа. Приютили мои цветы. Знать, не зря я страну излазил. На везенье отвергла ты.
Мне сейчас всех дороже стали Кроткий взор и брусничная гладь Свежих губ из таежной дали И волос темно- русая прядь.
- Не ходи. - Не зови. - Не встречай... Словно розги клочки разговора. Ты надменно швырнула: - Прощай! Не меняй и теперь приговора.
Разгулялся мороз, растрещался
Разгулялся мороз, растрещался. Жалит руки, звенит в проводах. Долго, милая, я не решался Лошадей осадить в поводах.
Понесла забубенных пара. Резво с места рванула внамет. Дрожжевой заиграли брагой Удаль, сила и праздности мед.
Отрешен был, не цвел в чувствах: Не жалел, не любил, не голубил. Увязая лишь в песнях русских, Я был нежным, я не был грубым.
Не таи на меня обиды. Ведь не знаешь какой я тонкий, Сколько ласки во мне скрыто. И ранимый какой, ломкий.
Не пугайся, что славили пошлым; Зазывай чем пылал, не вернусь. Под завязку я сыт звонким прошлым, А в душе голодает Русь.
Напостилась она по горло, Да натикал ее черед Разметать пустоцветный ворох И лакать этот чертов мед.
Промороженный бешеной скачкой На твоих я оттаял губах. И просыпался первым плачем На каштановых волосах.
Под украсной иконою пусть я Буду в час покаяния бит. В страшный холод гореть мне Русью И оплакивать долю навзрыд.
Разгулялся мороз, растрещался. Знаешь ли от чего в сердце грусть? - До тебя ничего не боялся, А теперь стать холодным боюсь.
Сердце гукает, брыкает
Заметалось, заклубилось По низине клечевье. Шаткий мостик выгнул спину, Вывихнув одно плечо.
Сердце гукает, брыкает. В небе слезы голубые. Старый месяц острым краем Тычет в пихты молодые.
Сквасился настой цветенья, Блажен зов гудящей ночи. Опоен прокисшим зельем. Удержаться нету мочи.
Рвется сердце на свободу. Дымка взор заволокла. Из угла святой Угодник Строго смотрит на вора.
Тихо выйду за калитку. Путь наощупь, через марь. Зыбкою наметит ниткой Путь небесный пономарь.
Исцарапаюсь о хвою, Насквозь промочу штанины. Тропку тьма надежно скроет, Что намял, петляя к милой.
Выманю молодку свистом. Нашепчу вранья дурехе. Увлеку под стог душистый Пропадать в любовном вздохе.
Неведомый огонь
Словно из безмолвного огнива Высекая сказочный огонь, Стелет лошадь с розовою гривой, А поодаль золотистый конь.
Ах, луга июльскою порою! То ль забылся в радужном бреду, То ли мама тихою ладонью О вихры коснулась по утру.
Не зову нечаянно проснуться, Тихой песней надорвав глаза. И стараюсь глубже окунуться В их немые уху голоса.
Странный хор тяжелою росою Осыпает радостную грусть. Ею плачу, ею сердце мою, Обещая, что еще вернусь.
От безумия упав ничком, Ткнусь тоскою в буйство ароматов, И зайдусь рыданием о том Что ушло навеки, без возврата.
О, вагины полевых цветов, Мне бы вас без устали, без продыху... До изнеможения е...ть, без слов, Одуревши на медвяном воздухе!
Сыплет цокот золотистый конь, Машет лошадь розовою гривой, О, души неведомый огонь! Ах, лугов безмолвное огниво!
Колдун
Где бурелом как верный пес Охрану тайн чудесных нес, И безымянной речки плес В дожди шипит от мутных слез, Да солнцу радуясь, утес В улыбке скалит желтый лесс, Средь искоряженных берез Дом, почерневший, в землю врос.
Здесь вход от странника стерёг, С времен древнейших оберёг; Медвежий выбеленный череп, Страша, вступившего на берег Нечистых сил и колдовства, Висел над дверью в этот склеп. Был взор его глазниц нелеп, Как в пустоши румяный хлеб, Иль копьеносец, если слеп.
Уж спал по полуденный зной, И солнце скрылось за горой. Вот старый филин ухнул жутко, А ворон огрызнулся будто. В смятенье, к дому сам не свой, Нарушив дьявольский покой, Давно нехоженой тропой Прибрел охотник молодой.
И дверь скрыпучую открыв, Одной рукой чело прикрыв, В другую верный нож вложив, Не ведая, что будет дале, Но в любопытственном запале, Страшась внезапности все пуще, Вступил под полог жуткой кущи.
И вырвался внезапный крик Увиденному в этот миг: В глаза охотнику смотрел Обросший, сказочный старик. В мерцании одной лучины Над переносицей морщины Свились как нити паутины. Блестели серебром седины, Сплетясь в змеиные пружины. Медово-желтый страшный взор Был проницателен и скор. Всевластием лучился лик, Настолько старец был велик.
Вдруг расступилась злая темень. В цвету привиделись холмы Напоминающие пламень, Но, полыхнув, распались в камень. Степь, прежде бархатная ткань, Вмиг разлохматилась во рвань.
Вот дева мчится словно лань. Глаза ее грехом полны, А формы девицы хмельны. Хватает юношу за длань И тащит, тащит в глухомань. И помыслы ее дурны.
Тяжелый давит плечи груз. Охотник молод, но не трус, И страхом не затронув струн Души младой, Испуг-певун Понять охотнику дал, лгун: Над ним бесчинствует колдун.
Свеча беснуется как шельма, Перед глазами чьи-то бельма… И тут в него вцепилась ведьма. Сгустилась снова полутьма. Но распахнулась дверь сама И… стаяла как дым тюрьма. А в лунных отблесках тропа К опушке прежней увела.
Охотник выбрался из леса, Над памятью парит завеса, Лишь воспаленный дивом ум Печатает: – Колдун… Колдун…
С цыганкой
Путай, путай глазастая, путай! К черту страхи, была не была. Затяни в свой обман шалопута, Чтобы сникла его голова.
Нагадай непутёвому сдохнуть, Испугай покалеченным быть, От болезни коварной усохнуть, В нищете подаянием жить…
Долгий срок осторожничал глупо. А теперь наплевать, забирай! Забирай в сети лгущие руку И по линиям сердце читай.
Не один я такой осторожный Угодил в твой лиловый обман, Что душой кочевой и безбожной Над ладонью развеет туман.
Не коси глаз в пустые карманы, Там; креста одинокая медь, Скорбный лик православного храма И Донского казачества плеть.
Угадаешь моё назначенье Иль увидишь начертанный срок Не таи, а наузным уменьем Напои безрассудного впрок.
Так бывает, нелёгкая дёрнет И запрёшься в неведомо что, Будто сном был надёжно обёрнут Или ядом приладился кто.
Так шепчи: -"Ай, милёнок!", гадая. "Ай, всё вижу!" - сжигай на устах. Окунай с головой шалопая В горьких нитей заманчивый страх.
Лермонтову
Гроза; льет дождь; мундир распахнут; Прищур холодных и надменных глаз. В фуражке снятой горка вишен красных И в облака тень коршуна взвилась.
Барьер. Полынью воздух пахнет. Противники расходятся стремглав… И упадет поэт, и секунданты ахнут: Он выстрел сделал в небо, проиграв!
И вишни, перемешанные с кровью, Уснут с поэтом в горьком ложе трав; Он, Русь любивший невозможной болью, Они, ростки прекрасные не дав.
А лицемер, продажный и никчемный, Как червь, могильный склеп себе избрав, Зачахнет где-то, обществу враждебный, Однажды на дуэли честь поправ.
Гроза. Льет дождь. Мундир его распахнут. Тускнеет скучно медный аксельбант… И не полынью, спелой вишней пахнет У Машука, где русский спит талант.
Иней
Зима суровая. Распадок. Скала крутая, Бледный солнца диск. На веточке дубовой Льда нападок, И ветер, лая, Треплет жухлый лист.
Подернут лес Морозною понёвой. Сугробов стая, След меж них петлист. Туман на реку влез Мохнатою ступнею, Луна свечою тает. Воздух чист…
И в этом онемевшем полурае Вдруг деревце шелковицы грустит! Откуда ты в неблагодатном крае, Зачем и кто в снегах тебя растит? Иль семечко несчастием напрасным Заброшено неволею судеб, Иль боги были злы, иль безучастны, Иль приговор природы так нелеп? А может это ты сама, нарочно, Решила мрак побаловать теплом, Кокетничая в холоде молочном… А вдруг как свет за неродным окном Тепла лишь взору, а сама порочна И также холодна, как зимний сон? Но как я рад в таежных диких дебрях Узреть был позабытый южный стан, В плену уснувший белогривых гребней Назло морозу и лесным чертям. И иней на твоих застывших стеблях Вернул меня к затерянным годам.
Губы в маковую резь
Годы съедены, означена черта. Всё теперь сияет по-другому. Проявились трещины в холстах, Что писались сердцу молодому.
Уж за ними маковую резь Божьей не зажечь в губах палитре В тех, что напоили мёдом здесь Под заветным пологом ракиты.
Тем губам наверно невдомёк, Кто теперь тот опьяневший малый, Что забыть их цвет так и не смог - Непорочный цвет в улыбке алой.
Прежнего не усмотреть ничуть, Я довольно сердцем поменялся. Волею немыслимых причуд, Так случилось, что поэтом стался.
И пою я Русь, и ею плачу. Русское в крови саднит занозой. Это хоть чего-то, да и значит - Душу обронить в тени берёзы.
Так что, если в маковую резь Губы будут у ракиты где-то, Пусть припомнят, как поили здесь Пьяным мёдом русского поэта.
Поредела ветхая калитка
Поредела ветхая калитка, Накренился съеженный забор. Проволокой впился ставень хлипкий В тополя причудливый вихор.
Скособочена гнилая крыша, На ступеньке выщербленный скол. У завалинки прогрызли мыши Из соломы сотканный подол.
Все здесь, все придавит думой сердце О прошедшем в детстве и потом. Вишня, что с колодцем по соседству, Пригорюнилась о чем-то, о своем.
Мутен взор у постаревшей мамы И одрябла теплая рука, Словно у резной облезлой рамы Око непрозрачного стекла.
Милая, прости, что мимоходом Залетел в родимое гнездо. Что давно забыл, откуда родом, Что сказал тебе совсем не то.
Поредела ветхая калитка, Накренился съеженный забор. Отчего в глазу вдруг стало липко, Будто сыпануло ветром сор?
к М...
Сыпанула жизнь на русый волос Зимней вьюгой искры серебра, И на сердце понаделал сколы Бес, присев у левого ребра.
Мне казалось, пройдена дорога. Вы едва ступили на нее… Только вот угодно стало Богу Нас свести на полотне её.
Раньше сладко за грудиной ныло В час наплыва страсти роковой. А теперь, как будто тайный вилы В грудь всадил железною рукой.
И покой туманом испарился: На горящих пламенем щеках В первый раз я допьяна напился, Без возврата прогорая. В прах.
В первый раз изрезался в осколки О тепло лучей зеленых глаз, Что души коснулись нежным шёлком, Словно ненароком тронул Спас.
И пролился в трещины больные С губ зари рубиновой бальзам. А все прежние, каёмкою иные, Вылиняли пред присущим вам.
И сейчас не знаю, что и делать… Мой осыпан… Вами набран цвет. Не случиться, чтобы пригляделась Зелени весенней осень в медь.
Так посмейтесь, не оставя в память Этих строк пустую маяту. Пусть для вас я в бешеную замять Сослепу забрёл в избу не ту.
Накренил березы мокрый снег
Накренил березы мокрый снег, Нахлобучил грусть на лапы елям. Оборвался сердца резвый бег, Разжигаемый любовным хмелем.
В молодую согнутый луну, Долгою борьбою обессилен, В голубом и я увяз плену, Как однажды в синем взоре милой.
Тот недолгий роковой полон, Выткали распахнутые очи Ситцем занавешенных окон И мороз январской темной ночи.
Не узнала милая о том, Как любить без устали умею. Что метель хлестала, как кнутом И гоним не раз был стужей в шею.
Только отгорело все потом. Угли прошлого давно истлели. А, что мерз под дорогим окном Вовсе не печалюсь, не жалею.
И теперь, безмолвием пленен, Созерцаю жалкие березы И, как даль рябиновым огнем, Жаркие на снег роняю слезы...
Накренил березы мокрый снег. Нахлобучил грусть на лапы елям. Ах, вернуть бы сердцу прежний бег Да глазами вновь примерзнуть мне бы!
Опалила спелостью малина
Опалила спелостью малина Ветви в середине сентября, Будто по безликой желтой глине Тлеющего бросили угля.
Отчего не вызрела июлем, Что заставило тебя отстать? Может негодяй на цвет твой плюнул, Иль посмел незрелой оборвать?
Не жалей былое, не томися. В свете есть и божья благодать. Коли привелось кому сломиться, То Господь поможет спелость дать.
Вот и ты, надеждой ненапрасной Отсылая слезные мольбы, Всё же налилась и стала красной Супротив надломленной судьбы.
А теперь, когда всё стало серо, Ягодой душистою манишь. На обидчика взирая смело, Под росой холодною искришь.
И на зависть всем, кто вызрел рано, Чтобы иней не побил плоды, Пьяные по-девичьи румяна Поцелуем жарким даришь ты...
Опалила спелостью малина Ветви в середине сентября, И, как губы горечью калины, Обожгла нечаянно меня.
Есенину
Что-то тихо в деревне русской. Не вздыхают тальянок меха. Ив нечесаных гривы грустно нависают над ложем греха.
Сколько девок под этой тенью мяло павшей листвы вороха и, пропахшие потом и прелью, убегали под крик петуха!
Нет того, кто споет деревню, медью кленов заглянет в село. Ах, зачем ты в бездверую келью втиснул голос под чертополох?
Опустел песней город вязевый и скандальный скорбит кабак, где похабник стихи увязывал пьяной дракой в разгульный кулак.
Грустью Северную Пальмиру не тревожит рязанский трезвон. Голос бражника в дымном трактире осенен православным крестом.
Отчего скандалист искрящий, Русь взвалил, да не сдюжив пал? для чего над крестьянской пашней кудри бронзовые разбросал?
Оскудела Русь, став плачевной. Занемогла в плену лопуха. А когда-то над русской деревней златоглавый смутьян полыхал.
Тихо- тихо в деревне русской. Не вздыхают тальянок меха. Лишь лохматые ивы грустно нависают над ложем греха.
Месяц утонул
Детский смех по речке льётся. Звон щекочет берега. У воды недолгий оттиск Отпечатала нога.
Солнце за гору. Утихло. Гомон глуше зазвучал. Засияв над зыбью рыхлой Месяц церковь увенчал.
Сбросил тонкую дорожку От надглавного креста По стремнине и немножко В тень просевшего моста.
Послонялся в огородах, Облизал душистый стог. Оступившись, ткнулся в дроги, На скамье оставив клок.
Пошатнулся и с разбегу, Где дремавшие буйки, Тихо шлепнулся об реку, Расколовшись на куски.
Ребятня дрожит с испугу. Потемнел на церкви лик. Иподиаконово ухо Резанул трусливый крик
Дети в бег водою брызжа, Будто кто с реки их сдул. Вылупя вовсю глазищи: - Тятя, месяц утонул!
Печальные минуты
Да разве есть печальнее минуты Последнего дыхания зимы, Что сердцу представляется как будто, Довольно пожив, умираешь ты…
Ещё в тени набросанный клочками Пустой надеждой серебрится снег, Как окружённый юными зрачками Струит тоску, что выцвел и поблек.
Ещё в ветвях налипшие коросты Цепляются за тающую жизнь, Как в океане корабельный остов Пробоиной о камни опершись.
И грезится в том старому презренье И нового рожденья торжество, Ведь каждого настигнет вне сомненья Извечного закона естество.
Не возвратить утерянного где-то Бессилию нагрянувшей пурги. Лишь огорчит безрадостная тщета Шальной метели марту вопреки.
Унылым путам запоздалой вьюги Не спеленать весеннюю капель, И грустно наблюдать её потуги Напрасными в безжалостный апрель.
Бывают ли печальнее минуты Предсмертного дыхания зимы, Что сердцу представляется как будто, Отживши срок, прощаешься и ты.
Глаза
Вот пойди, разберись с глазами. Уцепились во что, так в смерть. Для чего ими был я ранен В поздней осени круговерть?
Не кружащихся листьев танец Приманил разноцветьем взор, А застенчивый робкий глянец Глаз в задумчивых рощ убор.
Приманил, будто темный омут В незабудковый свой обман. Довелось видеть мне, как тонут, А сегодня утоп и сам.
Ах, погибель! Зелёная чаща В колыбели дрожащих ресниц Накрестилась душе пропащей Под утерянный цвет медуниц.
Загляни мне в глаза… Смелее… Пол не место читать любовь. Те, кто в прошлом, слегка задели. Ну, а ты распорола в кровь.
И теперь отступить не вправе. Мне без лекаря только смерть. Я твоими глазами ранен В поздней осени круговерть.
Вижу тополь
Всякий раз, на пустой минуте Отпуская заботой взор, Вижу; тополь, к земле нагнутый, Свесил прядь на гнилой забор.
Хоть зарёй обожжёт несчастных, Хоть луна серебром прильнёт, Не приметить в калеках разных, Что друг к другу их так зовёт.
Может то, что среди убогих Состраданием каждый свят. Кто с таким же поделит крохи, И презренный не бросит взгляд.
От того и смотрю на тополь, Что поник на гнилой забор, И стараюсь услышать шепот, И проникнуть в их разговор.
Обливается сердце болью, Болью выстраданной тоски. И в глазу, будто сор невольно, И незримое жмёт виски.
Наменять бы тепла увечных, Да струить им в сердцах пустых, Как с икон проливают свечи На бездушие скорбь святых...
Только нет, утерял я что-то; Потому, затаясь, как вор, Лишь смотрю, как подгнивший тополь Утешает худой забор.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
