Родине остался незнакомый
Глава 1
Новочеркасску
Упала тень на пыльные погоны. В угасшем золоте омытых потом звезд Новочеркасска призрак невесомый, Сошедши с неба, ангел вновь принес.
Испустит стон пунцовая рябина. Клен отряхнет багряную листву. Разъявши камышовую теснину, Лизнет глаза Тузлов, как наяву.
Бирючий Кут навалится из дымки, Влача церквей сияющую рать, Справлять по бойкой юности поминки И сердце тайной силой разгонять.
Начудится собора бой неровный, Распевчатый заслышится хорал. Который раз покличет осторожно Звонкоголосая и пьяная пора.
У храма Константина и Елены На миг взлетела к чистому душа. Но, просолевшая Азовской пеной, Низринулась в обьятья кутежа.
И, все же, снизойдя подарком жалким, Пьянющая оставила святым На барельефах Триумфальной арки Скупых стихов незримые цветы.
Не жаль, что чувствами влекомый, За что простят короткие друзья, Я Родине остался незнакомый, А верой заболеть уже нельзя.
Пусть, каясь, тихие льёт слезы Звонкоголосая, разгульная пора За то, что блеск Тузлова ночью звездной Давно не горячит мои уста.
Не ревнуй меня
Не ревнуй, старания напрасны. Не из тех я, чтобы предавать. Пусть наряд ее бордово-красный Украшает золотая прядь.
Пусть, босая, тихо ходит рядом. Пусть бесстыдно оголяет стан. О, печаль! О, тайная отрада! О, лекарство с ядом пополам!
Предан ей, но и тебе не меньше. Просто вышло, что она вперед Стала самой близкою из женщин. И давно, а не наоборот.
Ты была еще совсем ребенком, В час, когда мечтающий юнец Молча ждал, как дерзкая девчонка Смело скинет платье наконец.
Так и зрели эти два влюбленных. А теперь вот между нами ты. Потому на сердце неспокойно, Что не смею поделить любви.
Потерпи, и с неба понемногу Станут падать белые цветы. Не суди меня за Осень строго, Раз второю оказалась ты.
Надразнившись, сбросит краля платье. Отшумит, отплачет, отгорит. Побелеет золотая скатерть, Полыхнут рябины, как костры.
А, когда неведомою властью Клены медью обольет опять, Пусть наряд ее бордово-красный Украшает золотая прядь.
Не ревнуй, старания напрасны. Не из тех я, чтобы предавать. Просто пьян настойкою опасной И она не хочет отпускать.
Молодой, красивой...
Я ничему давно не рад, Бесследно отпылали зори. А тихо тлеющий закат Не явит прежних красок взору.
Осколки голубого льда Глаз непорочных больно жалят. Но в опоздавшем, вот беда, Глубокой раны не оставят.
А я безудержно хотел В бреду горячечном кататься, Как, смерть встречая, дикий зверь Хрипеть и, сея кровь, метаться.
И, проживая эту боль, Упорно хочется обратно, Где только радость жарких зорь И нет проклятого заката.
Что отзвенело не вернуть. Нет против времени лекарства. Оно сумело затянуть Удавку подлого коварства.
Так лучше, сердцем поостыв, Не верь такому безоглядно. За все, чем отгорел простив, Не отвести меня обратно.
И снам горячим вопреки Признай туман в душе случайным. Мои проделки и грехи В суму не влезут покаяний.
Беспечно я смогу терзать Одну зловещую подсказку, Что ни за что мне узнать Тепла руки твоей и ласку.
Я знаю, не вернусь туда. Сгорят во снах пустые грезы. А в искрах голубого льда Пускай полощутся березы.
И не оставит и следа Короткий шрам под сердцем где-то, Хоть не угаснет никогда Блеск синих глаз в душе поэта.
Разве чем обидел
Оторвался ставень. Покосилась дверь. Здесь я был изранен, Здесь убит теперь.
Ветхая ограда, Опустевший дом. Где же та отрада, Что струила в нем.
Разве чем обидел Чистый лунный свет За которым видел Милый силуэт?
К темному окошку Часто по ночам Приникал сторожко С дрожью пополам.
Жарко целовался У скамьи в сенцах. Песни растекались На моих устах.
А теперь в подворье Тишь и пустота. Разливанным морем В пояс лебеда.
Почернела груша, Огрубела ель. Ветер листья кружит, Воя словно зверь.
Сжал кулак до хруста, Взор нажег крапивой. За грудиной сгусток Боли нестерпимой.
И в любви пропавшей Все в руинах ныне. Нет в душе уставшей Милой и в помине.
Синий омут
Пристяжные измотались, Но хрипят и бьют копытом, Будто спин не надрывали Густо шрамами изрытых.
То ли синь их распаляет, То ли холод глаз упорных. Может, демон подстрекает На погибель малахольных.
Норовят взорваться рысью, Пыль взбивая под собою. Только гривы грустно свисли Над затеею пустою.
Что бы мне средь прокаженных Самой стойкою заразой Не пустить наметом черных, Не покончить с ними разом?
Отходить с оттягом чахлых. Эй, залетные! - разлиться, На последнем взлете страсти С постоянством распроститься.
Не обгонишь, не отстанешь. Нет у времени лазеек. Зря так, коренной, вздыхаешь. Скакунов оно борзее.
Вот и я пропал без слова. Утонул в бездонной сини. Осень с неба голубого Льет багрянец на осины.
Снами жаркими рыдаю. Ночь им плеть, заря - управа. А, проснувшись, продолжаю Пить смертельную отраву.
Сердцу: -Глупое, не бейся. Непокорное оглохло. Хоть расплачься, хоть рассмейся, А бедовое присохло.
Ворожбой, а, может, спесью К заповедной рвется топи. Золотые нити свесил Тощий месяц на болоте.
Нет пути из сини плотной, Значит, гибельная участь - Окрестить кнутом залетных И нестись к отвесной круче.
И в запале: - Будь что будет! Ринуть вниз на беспородных. Пусть поглотит, пусть погубит Синий омут глаз холодных.
Сыплет снег
Сыплет снег. Унылая дорога. По сугробам развалилась грусть. Не судите утекленца строго, Вот вам слово: - Как-нибудь вернусь.
Гибло тут, условия собачьи. Да не раз поклялся северам: - Хоть когда и стану побогаче Ни за что проклятых не предам.
Долгий холод, свищут злые вьюги. Только все такое ни по чем. Верен я единственной подруге И в нее без памяти влюблен.
Ах, тайга, просторы голубые! Как в степях по вам не заскучать! Сентябрем березы золотые Будут сны тревожные венчать.
Не суровость каторжных окраин Увлекла меня в обратный путь, А незаживающая рана Упряжных велела развернуть.
Всё здесь Русь и дышится знакомо. Всяк к угрюмой жизни попривык. Только южной теплотой влекомый От тоски порой хочу завыть.
Но и там под огненным рассветом В камышах на звени родника Прокопчёная кипрейным цветом Стынь упырья будет дорога.
А случись, бежавши на удачу, Навсегда застряну на югах, Пусть тогда на все лады собачат, Что легко забыл о северах.
Припустил, мол, по снегам глубоким Утопать в подсолнечных ручьях. Мол, нестойкий, а в обман жестокий Мог скатиться разве вгорячах.
Так с чего мне горевать такому, Зря морозя слезы на щеках? Лучше уж нестись по голубому, На прощанье слова не сказав.
Сердце просит
Щёлкнула сорока, пискнула синица. Выжатому сердцу взбрендило напиться. Дрожью пробирает близость кутежа, Будто натирает под хвостом вожжа.
Обострилось чувство, прояснились очи. Наперед узнать бы, чем оно закончит. Повезет быть свойским между пьяных рож Или из-за девки в грудь засадят нож?
Нахлебавшись вдоволь веха с черемицей, Что зазря боятся спьяну удавиться. В кабаке житуха, в кабаке гульба; Водка, дым, бандиты... Знать, и мне туда.
Ша, густые думы! К черту жуть и страхи. Ну-ка, прочь сомненья, пропадай всё прахом. И крадусь задами, будто в деле вор, Проломив в потемках дощатый забор.
Пусть к мечте заветной отведет тропинка, Хоть увязну в драке, хоть просплюсь у Нинки. В темноте дорогу нервно ищет взор, Не угас бы трезвым вспыхнувший задор...
Тявкнула собака, скрипнула калитка. Жарко просит сердце крепкого напитка. В радость ли, дурное, или на беду Будоражит звоном сонную луну?
Друг был в сердце моем
Не шарахайся слабой походки. Не смущайся, что пьяным пристал. Я в подъезде «нарезался» водки, Презирая граненый хрусталь.
Пил с горла, корка хлеба на закусь. Зло "проклятой" нутро прижигал. Ждал ведь всякое, только не пакость. Видно, Бог испытание дал.
Собутыльник нашелся случайный. С ним постылую и «раздавил». Был дружок у меня беспечальный… А вчера его снайпер сразил.
Знаю. Знаю, хорошая, слово! Неприятен тебе вот таким. Но позволь мне одно только слово И увидишь пропойцу другим.
Вот увидишь, мне тоже знакома Боль и горечь нежданных потерь. Что я чувствами также влекомый, Что совсем не такой, как теперь.
Что нестойкий, не бойся, молодка. Не побрезгуй, что грязным предстал, Вдрызг «нарезался» я горькой водки И, запнувшись, в канаву упал.
Ведь не знаешь, что с огненной плёткой Ходит память за мной по пятам; Друг был в сердце моем, посередке А теперь навсегда перестал.
От того и глушу часом водку. Благо есть чем слезу укротить. Плыть в одной мы с ним начали лодке, А на разных придется доплыть.
Ночь темна шальная вьюга
Ночь темна. Шальная вьюга То хохочет, то скулит. Изболевшее, с натугой Сердце бешено стучит.
Стелет по наметам снежным Иноходью темнота. Ухает и свищет леший, Уцепившись в повода.
Вслед за ними, увязая, Плотную терзаю синь. Крепким словом проклинаю Частокол немых осин.
Терпкий пот облапил тело. Горстью снега тру лицо. Быть поэтом злое дело, Только это ничего.
Горше зло любить чужую, Зная, обречён навек Нелюбовь хлебать впустую, Пряча слезы в рукаве.
Ах погибель! Жмут оковы. Боль с ума свела совсем. Глаз ли черный уподобил Вляпаться в сердечный плен?
- Отпусти, - молю, а чую, Жить без муки не могу. Господи, за что такую Сердцем ношу волоку?
Так и маюсь; мну сугробы, Вязну, мерзну, матерюсь. До красна налившись злобой, Сам с собой бессильно бьюсь.
А остыну, снова тянет Под заветное окно, Где прольет рассвет багряный В очи горькое вино.
Заметался ветер
Заметался ветер, воробьи нахохлились. Прослезился вечер и душа разохалась. Поминай, гулящая, молодость и удаль, Пресное хлебать тебе остается блюдо.
Застонали вязы, тополя расхныкались. Слезы алые с рябин на асфальт посыпались. Отпевайте, горькие, шлюх и кабаки, В дым кутить и бражничать хворой не с руки.
Не свищи дружки в окно, не зови попойка. И без вас меня года заливают "горькой". Гонят снами забрести под церковный купол С покаянием, что бес в юности попутал.
Рыщет ветер по дворам. Ухает, агукает. Лужи, морща серебро, без умолку хлюпают. Кличет в боль ушедшее скисшую прокуду Закружиться вьюгою под руку с Иудой.
До окурка скурена крепкая цыгарка. Где тебе, былая прыть, рассыпать тальянкой. Непогода, а душе нет упокоенья... Рвется напослед зацвесть яблонькой весенней.
Тонкий месяц серебрится в дымке
Тонкий месяц серебрится в дымке, На ветвях искрится синий снег. Хрупая, несут меня ботинки Так и норовя пуститься в бег.
Вымертвил мороз сорочьи гнезда В кружеве уснувших тополей, А над ними немо плачут звезды По ушедшей юности моей.
Что бы да не мять бока в кровати, Привалясь к натопленой печи, Чем в потемках черту сватать Матерь, Рассекая заснежь на ручьи.
Пусть шатает, пусть продрог и мокрый. Квохчет в лёгких ледяной кисель. Сердце понесло настойкой горькой Враз настигнуть горечи потерь.
А пробившись к той, чужой и верной, Опоздавшим свистом под фонарь Выманить и каяться, что скверно, Как и в тот зачеркнутый январь.
Не затем, чтоб отменилась участь. Не о жалости к себе молить. А с того прибресть к ней стужей жгучей, Что не в силах милую забыть.
Путаясь, несут меня ботинки, Норовя свалить в глубокий снег. Тонкий месяц серебрится в дымке, Пьяным поводырь и оберег.
- Поверяюсь, свет, тебе, печальный. Не останься и ко мне глухой, Чтобы лютой стужею и пьяным Также бресть к обманутой другой.
Малахольный слуга
В рукава заброшенной дороги Нерестятся талые снега. Сонный дуб отогревает ногу В забродившем чреве родника.
Полинявшим оком склон пологий Ожиданием полон к облакам, В пожнях бродит Серафим убогий, Отпевая прелые стога.
Все смелее облачает в зелень Резвый май пролески и поля. Он такой же ловок и уверен, Как в забытом был когда-то я.
Но теплынь не так уже утешит, Не захватит прежних чувств игра, Где нахален был и часто грешен, Где нетрезвым шлялся до утра.
И уже не в силах душу нежить Прошлых дел кипучая река. Где же дум истаявшая свежесть, Что пускала сердце в далека?
В дымку над заброшенной дорогой Снова манит ангела рука. Малахольный, знать, приставлен Богом Поводырь и преданный слуга.
Что идти неведомой дорогой? Сколь ходи, Руси не истоптать, Даже если выдан на подмогу Верный паж в пути сопровождать.
Так пойду, ведь что одною больше, Покорясь желанию слуги. Участь утолять прохладой рощи Не впервой на жизненном пути.
к Родине
Милая, как горько созерцать Мне твою поникшую гордыню. Но, поверь, не стану укорять За нелепую твою судьбину.
Что пригрела далеко не тех, Что к сосцам набили тропы гниды. Просто жаль, что много не успев, Буду за тебя в бою убитым.
Это ничего, что был чужой. Боль обид с мальства глушить умею. Да и нету никакой иной По которой сердце так болеет.
И, что много лет ненужен был, Отмету душевную проказу. Пусть в сердцах тебя и не любил, Но к несчастной проникаюсь сразу.
Окропи, святоша, окропи. Гуще брызжи лыковым кропилом. Со слезою ангелов проси, Чтоб раба подольше не убили.
Я иду туда, где тишину Разметали выстрелы и крики. Где казнят, где мучают в плену. Где пощады от врага не ждите.
Как охота бедную обнять, Огрубевшей приласкать ладонью... Русь моя, - забывши все, сказать - поделись со мной своею болью.
Потянись ко мне не совестясь. По беде с руки любое сходит. А святоша, истово крестясь, Пусть меня молитвою проводит.
И, когда развеется беда, Может, тем с тобой и станем квиты, Что у неприметного холма Горький пьяница разделит сон с убитым.
Опустились лучи на крыши
Опустились лучи на крыши, Запечалились в тополях. Из подъезда я бойко вышел, Как поджаренный на углях.
Ал рябиной щека горела, По груди разливался жар. Ты единственная посмела Хлесткий смилостивить удар.
Будь другая не дал бы спуску. Знаю как-нибудь вашу суть; Для другого так скинешь блузку, Дашь излапать девичью грудь.
А со мною играешь в прятки. Словно грех тебе так далек, Как луны в пустоте заплатка Или звездочки огонёк.
Знай, найдется совсем не хуже. Пусть на мелочь сменяю рупь. Вдруг, у той будут груди туже, Вдруг, прижавшись, шепнет: - Голубь.
В мыслях спутавшихся и шатких Пил до рвоты фонарный свет. Злобу выблевав без остатка, Встретил в парке пустом рассвет.
А с зарёю, плюясь тягуче, Только смог себе и сказать: - Ну, довольно с тебя. Помучил. Горю нужно и меру знать.
И, надвинув поглубже кепи, Чуть коснувшись больной щеки, Лихо свистнул, отбросив крепи Исхлеставшей лицо руки.
Ветер, море под нитью заката
Ветер, море под нитью заката. Гребни выдубил розовый свет. Бьются лодки о берег покатый. Бьются гулкими днищами лет.
Я люблю этот край непогодный, Где большая-большая зима, Где чаруют Амур полноводный И саранковая кутерьма.
Мечут, шлепая, волны-лопаты Из заквашенной тины кутью. Хорошо, что есть кто-то богатый В этом диком и нищем краю.
Хоть немного и я не из бедных; Соткан сердцу достойный придел Из любовных историй победных И что спьяну в тюрьме не сидел.
Только вот что скажу вам, ребята: - Ничего-то дороже и нет, Чем штанины в заплатах пузатых И одиннадцать от роду лет.
Ветер... Море под нитью заката…
к тайге
Я целую тебя, далекую. Крепко тискаю не любя. Ты такая же одинокая И отшельница, как и я.
Прокажен я тобою, гордая. Зря я встретил тебя, чужую. Но, гонимый рукою твердою, Забираюсь во мглу густую.
И голублю тебя, неблизкую, Часто в ласке несдержан и груб. Каждый вскрик твой подобен выстрелу Поцелуем истерзанных губ.
Жду ответишь ли, безответная. Жадно в дали твои смотрю. Уговариваю, неприветную, Пить с задумчивых лип зарю.
Приручаю тебя, коварную, Сердцем диким ко мне глухую. Ах, узнать бы, за что бездарному Бог сосватал тебя такую?
Не стреножить тебя, спесивую, Сотни верст по увалам идя. Это зло быть чертовски красивою. Еще злей полюбить тебя.
Пусть исколешь обманным бархатом, В рек затянешь струю тугую... Словно тать на расстрельной паперти, Не желаю судьбу иную.
Лег туман на пыльную дорогу
Лег туман на пыльную дорогу, Закурилась розовая даль. Обнимая сердце понемногу, Скрыла явь молочная вуаль.
Сладкой дремой усыпила душу, Мягкой лапой усмирила грудь. Ты ли, ангел, негою беззвучной Вдруг меня удумал обернуть?
Или, несвободен пленом свыше И терпим влачить незримый груз, Взволновался, легкий и неслышный, Что густым туманом заблужусь?
Верный страж, оставь переживанья. Я давно затерян и пропащ. И давно прохладен к ожиданьям, Даже в этот неуютный час.
Пусть глаза натешатся покоем, Жаждою томимы и пусты. Им, иссохшим, будут водопоем Дымкою размытые кусты.
И, когда упорные напьются Скрывшей мир молочной пелены, Упроси безбожных окунуться В жар Неопалимой Купины.
Памяти цветы
Где села касается прилесок В глухомань проторена тропа. Ходит слух, что водятся там бесы И в земле находят черепа.
Что ж, пошел гонимый любопытством, Прихватив с зарядами ружье. Тихо брел задумчив и небыстрый, Обострив охотничье чутье.
Закружила верткая стежина. Измотала до нытья в ногах. Вспомнился Новочеркасск и Зина В общих и расплывчатых чертах.
Словно лик Марии Магдалины, Та же мука очи облекла. Я ценил тебя, чистюля Зина, Что ты не курила, не пила.
А спустя, из недр возникла Любка. Эта стерва та еще была. Каблуки и джинсовая юбка, А еще отчаянно врала.
Врал и я, причем напропалую, Выдумками легкими соря. Не любил из них я никакую. А теперь подумал: - Может зря?
Так и шел, совсем забыв про нечисть. Шел до самой черной темноты. До сих пор я помню этот вечер За живые памяти цветы.
Выстрел
Взор настырный безумно устал. В кровь истерзан кусучею пылью, Сквозь прицел он так долго искал Черной смерти незримые крылья.
Липко ползал по грудам камней. Бойко прыгал по дырам и нишам. Он заметить мечтал поскорей Тусклый блик из проема на крыше.
Мок под ливнями, мерз в холода. В зной лизал пересохшие губы. Ах, как нервно наметанный ждал Хоть частичку оплошности грубой.
Он блуждал по глазницам домов. Продирался сквозь сети полыни. Он отчаяньем был нездоров, Как застигнутый выстрелом в спину.
Сколько раз окунался зазря В опустевших руин безмятежность. Сколько раз укорял он себя За беззлобность и русскую нежность.
И однажды увидел врага; Там, где верб золотые сережки, Разгоревшись, заря обожгла, Полыхнула на форме застежка.
Тонкий профиль. Девчоночья бровь. У виска завиток непокорный. И такая холодная кровь! И зрачок не по детски упорный.
Заметался по облику взор, Вновь и вновь изучая находку. Убеждал: - Это выдумка, вздор, Наводя перекрестие робко.
Гулко сердце брыкалось в груди. Душу жгла окаянная жалость. В милом образе ложь перед ним За врага из засады сражалась.
Тяжким грузом тугая борьба Укрощать пляс таящейся смерти. Разве, к Богу немая мольба - Помощь в чертовой круговерти.
Одолел. Усадил на висок Окуляра дрожащую метку. И с печалью нажал на курок, Чуть качнувший цветущую ветку...
Золотистый свет тачают ивы
Золотистый свет тачают ивы, Полоща листву в лучах зари. Чей-та нынче голову склонил я, Будто в ливень перья ковыли.
Не по мне ли запустили плети, Облепив угрюмые пруды, Ивы на Макошино полетье В ледяное пламя у воды.
Или, может, хрупкое сиянье Перед зимним непробудным сном Указало ангела желанье Мне собой напомнить о былом.
Чтобы я, увязаный делами, Оборвав постылую узду, Оплатил горящими плетями, Без стыда просроченную мзду.
Так ли это, занырнул в былое; В шум Новочеркасских тополей, Где проткнули небо голубое Золотые маковки церквей.
Где распевною Донскою ширью В даль неслось нестройное " -Ура-а!" И хлестала водку "- За Россию!" Бравая курсантская пора.
Золотистый свет тачают ивы, Полоща листву в огнях зари. Разве не был я тогда счастливый? Разве ник, как в ливень ковыли?
Отгорая, пламенные плети Свисли на остывшие пруды. Знак ли то и моему полетью У Амурской полыхнуть воды?
Не зови меня в апрелях
Не печалься по мне, не стою. Я нисколько не стою слёз. Мимолетным я был героем, Как совдеповский паровоз.
Я промчался, круша и ломая Твой девчоночий мир навсегда. Кроткий взор и коса тугая Не вернутся туда никогда.
Лучше где-нибудь у театра Или в очереди людской Обрамленное кружевом платье Пусть налипнет на глаз мужской.
Разведешь с падким шуры-муры. Будь настойчивей и ловчей. Головою своей белокурой Льни к его голове смелей.
И в плену городской морали, Вас приметя в толпе густой, Кто-то выпалит: - Ну, и краля! Вот бы мне закрутить c такой.
Ходит слух, что меня застрелят Или чей-то прирежет нож. Знаешь, всякому люди верят, А особенно в злую ложь.
Ты меня не зови в апрелях, Сердце чуткое зря не трожь. А реши, что, идя аллеей, Просто вымокла в лёгкий дождь.
Припечатал таежные дреми
Припечатал таежные дреми К сердцу пикой неведомый вой. На рябиновой крови запел я, Нахлебавшись ее с лихвой.
Позабылись широкие степи. Дрема пыльных кубанских станиц Лишь во сне, навлекая трепет, Явь суровую оттеснит.
Несговорчивым стал. Огрубел я. Но порой у икон говорю: - Жизнодавче, отверзи ми двери К покаянному алтарю.
И почудится, несши подсвечник, Встрепенется благой Серафим: - Дево, радуйся! Мается грешник, Что безбожничал молодым.
Все смелей к сердцу никнет зелень С намозоливших взор берез. Где ты, прежний я? Где уверен, Тот, который без Бога рос?
Потому, оказавшись в храме, Проникаясь до пят святым. Без оглядки прощаюсь с ранним И сжигаю к нему мосты.
Но прошу: - Подскажите, дреми, Грех ли жить, даль кудлатая, Ни в кого, ни во что не веря, Как в ушедшем когда-то я?
Треплет холку зюйд-вест Амуру
Треплет холку зюйд-вест Амуру. А игривому нипочем; Водокрутов рыдают струны, Панцирь дышащий золочен.
Разводил я с тобой амуры, Сыпал чувствами горячо. Помню тонкость твоей фигуры... И, далёкая, ничего.
Время многое разметало. Не укрыть - полиняли мы. Оторвало и расшвыряло Нас упорство речной волны.
Взор блестел, а теперь усталый Еле-еле плетется вдаль. Не взволнует рассвет багряный, Что тела до углей сжигал.
Но постой! Помню; сопки рдяны, Ты коснулась плеча головой... Нежен был я на травах пряных И нисколечко не чужой.
Но недолго душа кипела, Как недолго пылала грудь. Скоро зорька та отгорела И такой уже не вернуть.
Треплет холку зюйд-вест Амуру, А игривому нипочем. Помню тонкость твоей фигуры И что волос был золочен.
Невечен
Да, наслышан, не быть мне вечным. Пусть и жаль - без слезы уйду. Отпоет меня синий вечер На скамьях в городском саду.
И душа, распрощавшись с телом И свободою захмелев, Вмиг забросит пустое дело, Все, чем жил, так и недопев.
Не заметит никто пропажи. Да и стоит ли горевать, Что любили меня лишь дважды; Русь - поэта и сына - мать.
Да, наслышан, ничто не вечно. Но не стыдно во всю хотеть; Прошептал бы последний вечер, Кто за мой будет звонко петь.
А прознаю, найдется малый Без остатка, как я гореть, Можно веки прикрыть устало Да и с легкостью помереть.
Растерял поэта
Полигонов скучные дороги. У берез приснувший краснотал. Под свирели боевой тревоги Я в тайге подолгу пропадал.
То ли участь, то ли злая мета. Черный спор желая разрешить, Звякнула проклятая монета На закорках Родины служить.
А ведь мог, пойди иной стезею, В тощем сердце дивнозвучный ряд, Проникаясь русскою землею, На родных просторах нагулять.
А потом малиновую россыпь Звонких нот в гудящем кабаке Саданул бы без пощады о стол Да и в пляс пустился налегке.
Только растворились в дымке строки, Как в июль саранковый туман. Видно растаскали все сороки Или попросту был часто пьян.
Полигонов скучные дороги, Хлесткий ветер, голый краснотал. На свирелях боевой тревоги Я поэта глупо растерял.
Божий след
Ничего такого. Тихий вечер. Льет луна на снег тягучий свет. Меж теней, прохожим незамечен, Бог оставил невесомый след.
Оторочен нежной позолотой, От теней почти неотличим, Немо ждет у дерева, что кто-то, Чуть коснувшись, свой поставит с ним.
Не спроста, подумалось, деянье. Знать, повенчан с верою и Бог, Раз намек больному ожиданьем Тонкой метой указать помог.
Хоть и стал заворожен мерцаньем, Не решился к следу подойти. Пусть, кто больше болен ожиданьем Обретет надежду на пути.
Без слезы
Горлом стиснутым зло хрипя, По природе за суку драться, И, все крепче ее любя, Взгляда теплого дожидаться.
К цвету ли сединой взалкать? Сгинул прежний во мне, так что же? Серафимов ли распекать, Коль для драк я уже негожий?
Обожду. Сердца стихнет бой. А пока пусть в охотку рыщет. Не хотел заболеть тобой, Только вот, против воли вышло.
Поменяться бы насовсем. От прошедшего враз отречься. И к тебе бы прильнуть не тем, Кто случайно посмел обжечься.
Я бы Бога молил: - Помоги! И стихи написал такие, Чтобы с легкой его руки Их читали взахлёб другие.
Знаю эту житейскую блажь. Как целуешь ты молодого, Пусть подсмотрит небесный страж, Пусть порадуется немного.
Только всё это ерунда. Мреть саранковая, не больше. Не сорвётся ведь никогда С нежных губ тихое:- Алеша.
Чувству острому краткий срок. Не продлишь его, хоть убейся. Зарекался, да вот не смог. Что ж, надменная, смейся, смейся.
Не обняться нам под ольхой. Трав духмяных не смять июнем. Будто дернулся пристяжной Чей-та ветер холодный дунул.
Потемнеет в ручьях вода. Воздух в сумерки станет гуще. Тронет осень свои повода И поскачут, налившись, тучи.
В грусти голову наклоня, Неживую сердечную ношу В жар рябинового огня, Без слезы, без обиды брошу.
Тополь
Тополь огнекрылый, брат осиротевший, Расскажи мне, милый, о годах ушедших. Нашепчи, кудрявый, золотом да медью, Чем судьба одарит - шелком или плетью.
Ты ль густою тенью прятал с недотрогой? Ты ль зелёной лапой юность мою трогал? А январской стужей молчалив и строгий Был любим и нужен другом из немногих.
Пронеслась, пропела молодость-забава. А что понаделал - может, и не прав был. Ты один наставник и тому свидетель, Как жуир и бражник жизнь пускал на ветер?
Как валила брага на траву сомлевшим. Как мечтал быть лучшим ничего не спевши. А теперь уставший, будто сброся глыбу, От тоски напавшей упиваюсь в дыбу.
Не случился лучшим, не прослыл известным. Знать, такая участь под чужие песни До седьмого пота отбивать чечётку, Грусть и неудачу разбавляя водкой.
Где она, отрада, где же те забавы, Что поили душу сладкою отравой? Улыбнись пропаже золоченой охрой, По утере горькой мне вздыхать и охать.
Мне справлять помины долгими ночами, Что так неприметно отсиял очами. От того к постылой сердцем и присох я. Только и осталось от печали сдохнуть.
Тополь огнекрылый, брат осиротевший, Не кори, что прожил своего не спевшим. Не грозись, друг стойкий, потемневшей медью; Я тебя запомнил шелком, а не плетью.
Кепи сдвинут на затылок
Кепи сдвинут на затылок, Нараспах пиджак. Верткою иду тропинкой, Крадучись, в барак.
Нависающие ветви Так и метят в глаз. В небе бирюзовым светом Феба расплылась.
Злобным псом дерет штанины Колкая трава. Дрожью пронимают спину Страха жернова.
Натыкается на кущи Беспокойный взор. С каждым шагом кружит пуще В мыслях всякий вздор.
Финку трогает невольно Влажная ладонь. Отдается в сердце болью Неуемный звон.
Уколола словно льдинкой, Ослепив меня, Взором чопорная Зинка На исходе дня.
Нешто глаз ее игривей Так и не найду, Нешто молодым и сгину В золотом плену.
Но крадусь гоним волненьем, Кралю костеря, Будто в подземелье пленник Тонкий луч узря.
Любил я буйные хлеба
Любил я буйные хлеба: Смесь луговых цветов и пыли, По стежкам долгая ходьба, Небес размашистые шири.
Теперь, забросив голубых Просторов утреннею свежесть, Пью молоко снегов немых И севера скупую нежность.
Пускай недолог зыбкий миг; Во снах улыбчатые степи, Где серебром ковыль искрит На языках закатной меди.
И здесь тачает теплый свет Закованная в глыбы влага, Когда в тайге нестойкий цвет Испустит колокольчик слабый.
Не сбросить сердцу кандалы Отведавшему край суровый. Затянет намертво магнит В туман болот и мрак еловый.
В сроненный посвист снегирем На ветра недовольный ропот, И в россыпь ягод сентябрем По склонам молчаливых сопок.
Упорно просится к огню Душа, сцепившись с лютой звенью. Так беглый бьется к зимовью Накрыт колючею метелью.
Порой, устав пустой борьбой, Собачишь пагубные дали. Но этот край такой же мой, Как цветь далекая Кубани.
Ахнуться бы перед Богом
Ахнуться бы перед Богом ниц! Выжать сердце до последней капли. Перед сонмом ангеловых лиц Показать, как черт его излапал.
Как топил беспечное в вине И пороком просолил беднягу. Как тащил в похмельном полусне Цепкой лапой пьяное на плаху.
Зверем воя, душу бы излить, Не стыдясь укора серафимов, Что посмел легко пропащим жить, Что из многих был неотличимым.
Но без покаянья, без обиды За безудержную звень груди. А признать, что все-таки завидую Тем кто с ангелом плетется позади.
Рассыпал бы, в плаче заходясь, Про беспутные свои услады. Неумело первый раз крестясь, Лишь одну бы испрошал награду.
Господи, отчаянно молил; - Избави от сатанинской скверны, Чтобы с той, которую забыл, Быть совсем другим и самым верным.
***
Голубое зеркало Абрау, Здесь ли я в чарующий полон Золоченой угодил дубравы И отведал лип неровный сон?
Здесь ли к отражению невесты Нежно прикасались облака, А под утро полный месяц свесил Ей на платье нити с ободка?
Но далёк был от счастливой взор. Невозвратно припустивший в дали, Он, как много отсидевший вор, Точно знал, что незаметно стянет.
И украл. Но сердце стало глуше, Пронесясь по жизненной стезе. Никогда мир не казался лучше, Чем тогда в озерной бирюзе.
Вслед кричал, отчаявшись, незримый; - Ай, бесстыжий! Ай, разбойник! Вор! Хоть и станешь всеми ты любимый, Этот не забыть тебе позор.
Может, потому кажусь чужим я. Потому и с призраком сравним. А, крещен деянием таимым, Стал душой болезнен и раним.
Не с того ли чудится Абрау, Где дорожки серебристой прядь Летней ночью звезды отражает, Украшая водяную гладь.
Не с того ли, веки прикрывая, Мнится, будто вора прокляла Бирюза, которую стащил я Из глубин уснувшего стекла.
Раз ничем не ссудил Создатель
Раз ничем не ссудил Создатель И, не жалуя, не любя, В образа не законопатил, Так в стихах получи меня.
Пусть не будет меня в иконах. Не таскаю пускай я креста. Иудейские жжет каноны Жар рябинового куста.
В смерч неистов и в хлам расхристан. По извозчику в стельку пьян. Песнями я просыпал мысли На беснующийся бурьян.
Ничего, что пока незвучен. Соловьем, что не засвистел. Ведь, пишу потому, что скучно На заброшенной стороне.
Город свой я давно ославил. Но прославлюсь на всю страну. Сердце сам я свое ограбил, И по нищему не всплакну.
Да, стихи мои "не малина". Не проста и моя стезя. От Кубани до Сахалина Распекают вовсю меня.
Ну, безликие, зубы скальте, Что обидою соскользя По сиреневому асфальту Покатилась моя слеза.
Не снискал Божьей Благодати. Не обрел смысла бытия. Раз ничем не ссудил Создатель, Вот вам, хамы, душа моя.
Растерзайте и бросьте части В жар рябинового огня И смотрите, раззявя пасти, Как умеет гореть она.
Но наступит такое время И, само прогорев дотла, Будет каяться злое племя, Что зазря казнена она.
Слышишь треск по таежным склонам? Это Бог в голубых снегах Иудейский собор канонов На рябиновых жжёт ветвях.
Случайно в кабаке
Летают пальцы, вдрызг трещат меха. Живую боль, скуля, тачают ноты… Чтоб вывернуть у пьяных потроха До нестерпимой колики, до рвоты.
Стучатся в души хриплые басы, Из серафимов вышибая слезы. А в подворотнях длинно воют псы, Поджав хвосты от лютого мороза.
Гудит кабак, куражится братва. Матёрый урка тайно нежит финку; Его оголодавшая рука Невольно ищет повод поединку.
Осипшие на сизых кружевах В дыму табачном мечутся аккорды. Для проституток выпала лафа По высшему предстать во мраке сорту.
Забывшись, гармонист пошёл вразнос. Давно нечесаные взмокли космы. Поломанный его еврейский нос Хватает с присвистом тяжелый воздух.
Тальянка сыплет из последних сил. На папиросах дотлевает "Мурка". Один я здесь чужак, совсем не пил... И не швырял с презрением окурков.
Но только сердце било невпопад. Мир воровской поил его отравой. И погонял отчаянный разврат Пуститься в тяжкие с какой-нибудь шалавой.
Разлило солнце жар весенний
Разлило солнце жар весенний, Звенит за окнами капель. И чудится - Сергей Есенин, Разбужен музыкой, запел.
То ль кличет кралю из под вишни, Стараясь в темень заманить. То ли с гармоникою вышел По сонным травам побродить.
И слух, настроенный сторожко, Тревожится на каждый звук. Эх, жил бы ты сейчас, Сережка, Я стал бы брат тебе и друг.
Под свист раскатистый в проулке Не раз дрожала бы луна, И небо отзывалось гулко, И девкам было не до сна.
Пой! Пой, глашатай непокорный! Душою пой резную Русь. И в кабаках и на заборах, Везде тоска твоя грусть.
Не многих сердце после смерти Без устали распевно бьет. Знать, ангелы его да черти Пускают в бешеный намет.
И хоть несчастное так рано Завлек сырой могилы зов, Рябин бушующее пламя Ему и памятник и кров.
Вот-вот поля зайдутся цветом, Наденут яблони фату, Сердца подернет дивным светом И души вспомнят чистоту.
И я распутицей весенней, Застрявший на твоих следах, Вдохну и закричу:- Е-се-нин, Я вырос на твоих стихах!
Отмахнись от предубеждений
Пусть разбойник я, пусть бандит. Отмахнись от предубеждений. Ведь и я черным днем убит, Будто финкой, без сожаленья.
Раскидать эту жизнь умом - Всякий зверь на земле разбойник. Так мне сильному с кистенем Что не выбрать засадой хвойник?
Волочась по пятам за мной, Крепко жалят разлетные слухи. Но незримый укус роковой Их не стоит сердечной муки.
Буйной осени ремесло Медью за волшебство квитаться. Как она золотою листвой, Что свободой бы не швыряться?
В радость сердцу нестройный бой, Если чувства пронзают шире. Я, ведь, темной душой не пустой. Разве вены из зла пружинят.
Так постой, не гони коней. Трудно ли стать немного ближе? Ведь не знаешь мечты моей И как болен "проказой рыжей".
Ведь, с неё очерствел нутром. Для любого она погибель. Не отталкивай. И потом, Ты не Ангел ли мой Хранитель?
Разгони тень из-под бровей. Подбери, не боясь такого. Будь немного толпы мудрей И не слишком ко мне будь строгой.
Вот увидишь, как изменюсь. Лишь поверь, что могу быть нежным. Хочешь, с верою обручусь, Хочешь, сходу расстанусь с прежним.
Сам бы к Божьей руке припал. И, впервые зайдясь мольбою, Твердо смелую клятву дал Умереть в день один с тобою.
Забирай жизнь мою. Суди. Но послушай, как шепчет хвойник, Что умеет быть нежным бандит, Что умеет любить разбойник.
Пусть разбойник я, пусть бандит. Ты такая же, вне сомненья. Как ножом я давно убит Глаз коротким прикосновеньем.
Ангелы кручину отводили
Было, ангелы кручину отводили. Было, черти мордовали на беду. Что же вы, погонщики, остыли? Что понурые плететесь в пустоту?
Жил я или это лишь казалось? В жар бросает мимолетным сном, Если вдруг подсолнечная радость Усмехнулась желтозубым ртом.
Ах, Кубанские размашистые степи! Все больнее шири поминать. Пьяным чудится, что кукурузный лепет Под плетень меня укладывает спать.
Опоили топи и сгубили. Завлекла берёзовая гать, По которой еле волочили Каторжане нищенскую кладь.
Что же, всякий русский не безгрешен. Может и меня осина ждёт На которой буду я повешен По седмице в високосный год.
Сидя у костра холодной ночью, Ни с чего привидится во тьме, Будто кровью плачет по усопшим Гроздь рябины в пляшущем пятне.
Нежит взор саранковая россыпь, Жаждет все в невесты навязать Тишину заросшего погоста И крестов задумчивую прядь.
Только может статься по-другому: Ковылей серебряная гладь В горьком звоне неба голубого Будет душу в Святки отпевать.
Не Аврор ищу ль
Снова в кабаке, забравшись в угол, Липким взором разбираю шлюх. Снова пьяной девкою обруган. Снова угощаю побирух.
Насвистела ль птаха спозаранку. Ворон ли накаркал, пролетав. Но вовсю влечет меня изнанка. Ею и прокиснул в кабаках.
Может, зря читаю этих женщин, Презирая блеск продажных глаз. Не напрасно ли к любви небрежен И прохладен с нею всякий раз.
Вызов ли волнует губ доступных, Зазывает ли дурной парфюм? Разве мало был я безрассуден? Что же вновь бросаюсь наобум?
Не Аврор ищу ль с "Санси" на шее, Дерзко шляясь в смелых декольте? Жду ли, на плечах зардевши белых, Зов без сердца сгинуть во грехе?
Друг пустой, дела твои пустые Раз увяз среди распутных Маш. Раз манят их платьица цветные, И под глазом не смущает бланш.
Дракою незримой обессилен С прожигающей до язв чумой, Я в уста бросаю несчастливым С губ охапки цвети неживой.
Кто же эта злая ворожея, Кто же этот черный чародей, Что толкнули в омут, не жалея, Что душою сделали бедней?
Взор сощурил - вижу по-над урной Тихо стелет невесомый дым. Не сошел ли образумить дурня Добрый дух, прописанный святым?
Нет, и нет. Напраслина тревожит. Насквозь прокажен. Не излечить. Чистое давно уже не может Вырастить под сердцем слово стыд.
Насвистела ль птаха спозаранку, Окунаться в чувственную хлябь? Или прикипеть душой к изнанке Ворон мне накаркал, пролетав?
Ушла беспечная пора
Ушли босые пацаны. Оплачены слезами траты. И на неглаженных штанах Исчезли свежие заплаты.
Ушла беспечная пора, Ушли проказливость и удаль, А в бойком сердце залегла Неизлечимая простуда.
На многое смотрю ленясь, И не такой уже отважный. Неужто Богом пролилась Наполненная счастьем чаша?
Но не отнять, была пора. Ее пленяла очертелость, Когда на дерзких скакунах Она неслась ночами в зрелость.
Качая в долгих сладких снах, Вдруг, упорхнула незаметно. А я ее в своих мечтах Надумывал подругой вечной.
Ведь, только-только к ней привык, Как ей заблажилось бесследно Пропасть, остановив часы Моим желаниям заветным.
Как будто не было всего. Не опьяняла вишен спелость. И не пугала никого Так неразборчивая смелость.
Как будто бы и не трепал Мои вихры нетрезвый ветер. И ангел в том не потакал. И не был черт за то приветлив.
Но все растаяло, как дым, Оставив горькую досаду, Как будто не был молодым, Весеннему подобный саду.
Жить остается не спеша, И умереть совсем не страшно Уж если выпила душа Оброненную Богом чашу.
Любовь паскудная штука
Отшумела пора золотая, Где, не зная сердечную боль, Просыпал я, с дружками слоняясь, С губ смешливых азовскую соль.
Срок всему. Разменялись степи На таежных болот глухомань. Здесь я эту заразу и встретил. От нее нахватался и ран.
Рвет дыханье задиристый ветер, Взор полощут горошины слез. И колючий, как темные ели, Жалит руки бездушный мороз.
А любовь, черт возьми, и штука! Под дурман распаляющих грез Так и гонит на ветер, сука, Так и хочет, чтоб я замерз.
И нет сладу с душевной раной, И нет сил отказать роковой, Словно тайный крещенской дланью Обвязал с нею бечевой.
В звень промерзший свистящей стужей Я плетусь под ее окно. Ах, как жду я весенние лужи, В майское как хочу тепло!
Только знайте, все черные силы, Мне от милой назад ходу нет, Хоть всадил в грудь каленые вилы Леденящий январский рассвет.
Рдеют дальневосточные дали. Укатилась за сопки луна. Марьюшка моя, Марья, Или мне умереть у окна?
Жаль, заря. Но наступит вечер, Знай, хоть пьяным, припрусь все равно. Не помеха кусучий ветер, И к морозу привык я давно.
Ведь, любовь, брат, паскудная штука, И любого под пламенью грез Эта милая гордая сука Гонит в ночь на жестокий мороз.
Февраль роняет в полыньи
Февраль роняет в полыньи Последних вьюг немые хлопья, Где в темных зеркалах воды Уже полощет март поводья.
За то я Бога не виню, Что многое не отписалось; Я рад и пасмурному дню, И небу сыплющему жалость.
Я не убил и не украл, Но стал на топкую дорогу Которой песни распевал Рязанский хулиган Серега.
Там строки и моей руки В которых нежен я и чуток Под пьяным сердцем залегли У шарамыг и проституток.
Гурьбой читают наизусть Оброненные мной сонеты. И водкой запивают грусть, Целуя пьяного поэта.
Как мреть кабацкую любил Кудрявый парень из Рязани, Так надрываясь я тащил Стихов нагруженные сани.
Так пусть чужие рвет сердца Мое, пока само не треснет, Пусть шлюхам выплачут глаза Слезами сотканные песни.
Я беззастенчиво клянусь, Что и меня, как очень многих Кабацкая загубит Русь, Как эти хлопья непогода,
Ведь жизнь недолго просадить, Коль увязался за Серегой. Но разве можно русским быть, Идя какой иной дорогой?
Февраль роняет в полыньи Последних вьюг немые хлопья, Предупреждая, как они Утопнуть был готовым чтоб я.
Где ты, где, золотая пора
Где ты, где, золотая пора, Где легко с южным солнцем споря, Я, отвагой незрелой дуря, Бултыхался в Азовском море?
Не вернуться туда без крыл. Я, как двоечник на уроке, Что тетрадку на юге открыл, А учебник открыл на востоке.
Отшептали псалмы ковыли, Отсочили молитвами вишни... Вы ли, чувства мои, отцвели? Ты ли, сердце, стучать стало тише?
Степь звала, а теперь саранки Затащили в еловую мглу. Так встречай же, тайга, подранка, Прокали мне морозами грудь.
Напрочь выветри ясный взор, Душу выполощи в болотах, Прячь в скитах у глухих озер, До беспамятства бей в острогах.
Я с лихвой отпою за это Серебро прикубанских степей. А что не был я там поэтом, Так изгнанник намного ценней.
Кто еще, как не жалкий ссыльный, В кровь лобзает ярмо утерь? Мне бы только дорог непыльных Да не скрал бы свирепый зверь.
Здесь суровей, грубее люди И скупей на улыбку Русь. Неоглядные дали студят, Душу травит запавшая грусть.
Но и в этой кандальной печали Есть своя негасимая цветь. Знать, и мне в полыньях иван-чая Предстоит, как и многим, сгореть.
Кабацкой шлюхе
Ах, как нравится глаз этих водь! Слово твердое. Верь мне, дура. Не вином припечатало плоть К откровеньям твоей фигуры.
Жаль, угробила без остатка Цвет недолгий в кабацком аду. Для чего роковые останки Преградили мне путь на беду?
Рассказать бы тебе, лахудре, Как в низинах клубится мороз. Как рябины в январское утро Разгораются между берез.
Как промерзнув в струну, пропеть бы, Лопнет ствол "охохохом" звонким, Словно зло стеганул плетью Свежий воздух пастух зорькой.
Не поймешь. Не того ты ладу, Чтоб природу умела читать. Только губы бы мазать помадой Да глазами бесстыдно стрелять.
Врешь, ведь. Врешь и в глаза смотришь. Знаю, чувства твои обман. Но, как тянет пропа'сть плотный Глаз настойчивых синий туман.
Дважды стрелян, и вызов вижу, А на выстрел безвольно иду. Бей же, бей! Смерть все ближе и ближе. Черт с тобою, пускай пропаду!
Затянула тягучая жижа. Нет противиться больше сил. Раньше бы навострить мне лыжи, Ни за что бы не полюбил.
А пропащему что за дело? Получай, коль уже убит. Пригвоздили твои колени. Присушил броских губ изгиб.
Пусть теряла себя нечестно, Осыпала пусть здесь себя. Только мне станешь ты невестой. Не из праздности я, любя.
Плюнь на тех и наплюй на этих. Не дари себя без любви. Будут, будут у нас с тобой дети... Только ты меня полюби.
Будь душой ты немного тоньше
Не смотри на меня, не украл. Не боюсь я болотной топи Глаз, которых совсем не ждал. Глаз, которые кто-то пропил.
Их укор в кабаке ни к чему. Попрекать ли в такой круговерти? Я, как с час в них уже утонул И, как час пью напиток смерти.
Твое прошлое мне не новь. Не одна ты такая в свете. Не зазря ли взбиваешь кровь В этой пьяной, прокуренной клети?
Обо мне ходит всякий слух. Мол, сам черт ему в дядьки гож. Ты не слушай случайных подруг, Не питай ихних глупых рож.
Может, я не такой и хороший. Может, слаб крепко загулять. Не кусай меня темным прошлым, Раз не сможешь про всё узнать.
Не была ты во всём, чем жил. И не знаешь, горел ли в пепел. А что к серым глазам простыл, Так тому рад, что был ослеплен.
Что утратил, теперь не жаль. Есть иная у похоти ценность. Жаль зеленой отравой, жаль! Пусть нутро обжигает ревность.
Буду верным тебе, как пес. Не сомнениями ли рдеешь? Плюнь на слухи, ведь, я всерьёз. Или все-таки мне не веришь?
А ты слушай других побольше. Что им с легкой руки подать, Чтобы ближнему стало горше, Чтобы найденное не взять.
Ничего нет на свете проще Языки об любого чесать. Разгляди, я других ить звонче. Мне над ними дано летать.
Понимай ты, что шепчут рощи. Разбирай тебе звень ручья. Будь душой ты немного тоньше, Так и выхлебал бы до дна.
Только чую, зазря я в топи И на этот подался раз. Ведь, утопшего не утопят Чары выпитых кем-то глаз.
В моей крови давно зима
Октябрь небрежною рукой Измазал золотом осины. У взора выкрали покой Вовсю горящие рябины.
Пугая близостью зимы, Он серебрит к рассвету травы. Но сыпя горсти сулемы, Забыл, что сыт я той отравой.
Займется ветром и дождем. Листвы охапками накосит. С тоской глядит в мое окно, И будто бы чего-то просит.
Я ничего ему не дам. Не тронут сердце эти страхи, Хоть он предвестник холодам И держит камень под рубахой.
В моей крови давно зима. Давно заледенели вены. Души потертая сума Налетом дум отяжелела.
И только сердца ледокол, Подчас в куски кромсая вены, На противоположный пол Загонит грубой плетью скверны.
Прокуренный кабачный рай, Подкидыш огненной геенны... Как здесь вином не напитать Льдом запечатанные вены?
Жизнь не делю напополам. И пусть горюют оба света, Что ничего на том не дам, Как ничего не дал на этом.
Пустяк, что не умел летать. Пусть был непонят, был гонимым. Но будут женщины читать Мои послания любимым.
Одет в багрянец краснотал Художником неутомимым, Как будто тайный написал Цветь Купины Неопалимой.
И хоть в крови давно зима, От Божьих хоть далек канонов, Нет слаще для меня вина, Чем поздней осени иконы.
Отписал бы Господь
Ах, давно не близка мне лошадь, И дворняга не ждет меня. А когда-то, в ушедшем прошлом, Эти звери любили меня.
Разметая по ветру гриву, Без узды, без седла мой друг По Кубанским летел обрывам И завьюживал пыль округ.
Терпким потом меня обдавая, В ковыли уносил на страх. Пена белая проступала На промокших его боках.
Тучи слепней над нами вились. Но, искусанные до крови, Спозаранку мы с ним носились По селу наперегонки.
Я забыл, но была и собака. Может, Шарик, а, может, Дружок. Помню, псина была лохмата И коричневым левый бок.
Никогда ни о чем не просил он, И безропотно был готов Шляться в рощах и по могилам, И у дымных чихать костров.
Где вы, где невозвратные дали? Отписал бы Господь мне опять Гриву спутанную разгладить И за холку дворнягу трепать.
Вот тогда бы невечному миру Я бы коротко мог сказать, Что остаться навек счастливым Божия и есть благодать.
Ах, душа
Ах, душа! Ненасытная. Жадная. Пропадай ни за что, ни про что! Колымага твоя безлошадная И земной, и небесный чертог. Драная. Вся с заплатами. Будто бы, и совсем не она. В сонных парках разбросана статуями. И под всякой из них тюрьма. И стоят эти дуры набитые. Нет в них света. Без чар, без огня. Разве морды дождями омытые, Закаленные на ветрах. Им бы молот, да в жаркую кузницу Неподатливый гнуть металл. Ах, душа, неучтивая узница, Кто твой бег из-под носа украл? Мне б его. И в свирепую драку. Я б ему показал, стервецу. Где зимуют известные раки, И расквасил бы нос подлецу. Будь сам черт или продан диаволу. А пусть будет какой из святых. Разбирать их душою дырявою, Рассобачивать что-ль в запятых? Уж, извольте. Не вышла рылом. Из простых. Из народа она. По башке вот шарахнуть дубиной. Это запросто, это да. Потому, ненасытная, жадная И тоскует в аллеях пустых. Колымага у ней безлошадная, Не кобыла Напевный ей стих.
Звезда
Ко мне приходит каждый сон Звезда с лучами золотыми. Забит другими небосклон, Но те, другие, с голубыми.
Она, как сорванный листок Холодным октябрем с осины, Упавший в черный водоток С мерцающей на глади синью.
На ней неясная печаль Лежит, как осень затяжная. Скучны соседки невзначай, А вот она всегда такая.
Она не краше остальных. Но потому, что золотая Я ей пишу отдельный стих И в нем мелодия иная.
И каждый сон у нас игра, Хоть и не говорим ни слова. Проходит светлая пора, И мы встречаемся с ней снова.
Мне кажется, что слышу стон, Лучи лаская неземные. Но не спугнут тяжелый сон Ее слова ко мне немые.
И только горькою порой, Когда застили небо тучи, С ней не обременен игрой. Но сон от этого не лучше.
Ее я вижу все равно. Она с лучами золотыми, Хоть все вокруг озарено Холодными и голубыми.
Одна мне разгоняет мрак. Она надежда и опора. Моя далекая сестра, Жаль, что мы свидимся не скоро.
Обметал тропинку дождик
Обметал тропинку донник Золоченой кисеей. Голову склонил иконник Над святою вереей.
Пишет кистью злые волны, Ветр, тугие паруса. Вывел бедного Иону В пасти страшного кита.
Проявил душою небо, Сердцем ангелов плеснул. Жаль, что рядом с ним я не был. Жаль, Ионой не тонул.
Не томился в чреве рыбьем, Не был выблеван китом. Знать, не вышел грешным рылом. Знать, повенчан я со злом.
От того и нету крыльев, В Бога верую тайком. Окропило донник пылью Взбитой резвым рысаком...
Голову склонил иконник Над святою вереей. Вверг в пучину вод Иону, Заверти скрутив змеей.
Тьма дощечек за спиною, Скорбных ликов череда. Всех творил своей рукою, Трижды каждого крестя.
И теперь нелегким делом Рвет себя же на куски; Покрывает доски мелом, Сушит тиску на лубки.
Брат, творение святое, Может я на что сгожусь? Коль не вышел для иконы, Слей с меня на тиску Русь.
Мажь, и пусть рука не дрогнет. Бог рассудит и простит. Русь во мне рыдает кровью И, бесштаная, грустит.
Да и я совсем невесел. Задремав за кисеей Повода устало свесил В реку месяц молодой.
Сыч расхохотался
Тощий ельник. Чуткий сон. Сыч расхохотался. От чего проплакал он, Эхом заметался?
Я, присевши: - Мне? Не мне? Страх опутал мысли Может, напрокудил где, Иль чужое свистнул?
Осмотрелся в темноте, Оглянулся быстро - Не помины ли напел Мой расстрельный выстрел?
Сходу в храм под образа. С гордым повидаться. Не занес ли "Аз воздам" Руку, поквитаться?
Не готовит ли Господь Кару раньше срока? Хоть бы бес какой помог Отыскать пророка.
Я б ему на все лады Причитал о жизни, Мол, архангелы немы В небесах осклизлых.
Одежонка - сто прорех. Льется вслед злословье. Понавил девичий грех Гнезд у изголовья.
Или в церкви - к свеч огню. Под укор иконный. В хвост и в гриву Сатану Бранью крыть отборной.
Плутовское пусть хайло Кочевряжит правда. Не мечтает пусть, мурло, Статься богоравным.
Дьяку бы, как на духу, Исповедал душу. Да, упившись, под ольху Или спать под грушу...
Ангел крылья распластал. Вьются серафимы. Призрак счастья померцал Вдалеке лениво.
Чудилось, вот-вот с небес Благодать Господня, Волоча дубовый крест, Рухнет в преисподню.
Все в тар-тарары, к чертям Полетит во мраке, Как бы в этом я и сам Не пропал на плахе.
Не случилось. Пронесло! Я давай молиться: - Сделай, чтобы повезло, Дай отсюда смыться.
Тут возьми да тявкни псу. Сыч умолк. Затишье. Ну, и я рванул вовсю, Что совсем не лишне.
Напрямки, через кусты, Через буераки, Чертов матеря пустырь, Радуясь собаке.
И спасительный елей, В сердце мироточа, Сделал бой его звончей Этой жуткой ночью.
И теперь оно псалтырь Под свечой лопочет. Ходит ночью на пустырь И, как сыч хохочет.
Мне бы кос вороной перелив
Мне бы кос вороной перелив Выкрасть из перевитых лент. Да под блузу ладонь запустив, Обобрать тесный ситцевый плен.
Обмереть, выпуская сосков Нежно-розовую погибель. Захлебнуться волной васильков, Глаз святую поправ обитель.
Скромность девичью оскорбив, Заскользить на крутых изгибах. В самый дерзкий всобачить стих Полыхнувший румянец милой.
Неумелую пламень губ Истязать до крови, до боли, Чтобы спуталось нежен и груб. Чтоб стонала ты поневоле.
Мне бы... Мне бы... Пустое все, сор. Ведь, тебе до меня нет дела. Не икон горек мне укор, Горек холод кричащего тела.
Отзовись. Я к любви упорный. Обворую и что с того? Или в радость метать беспризорный Взор беспомощно в никого?
Вороной перелив жгучих кос Я бы выкрал у глупых надежд. Растрепал их, целуясь взасос У свалившихся на пол одежд.
А под утро, улыбку тая, Змеям насмерть обиженных лент Прошептал бы: - Пуста сулея. И забросил ее насовсем...
Проститутке
Вот вы где! Так, конечно, легче. Здесь за деньги любовь идет; На один подается вечер, Сердце обручем не сожмет.
Все лучишь боевым раскрасом Да фигурой точеной форсишь? Так хватай мое пошлое "Здрасте". Или, может, меня не хотишь?
Что я? Рожею вышел хуже? Иль боишься, что денег не дам? Хватит этого зла на ужин И на весь твой прокуренный срам.
Не любовь в глазах твоих - алчность... Разве только припухлость губ, Сигарету мусолящих смачно, Спьяну чувства к тебе метнут.
Прокаженная. В прах развратна... Можно ли не хотеть такую? Откреститься ли безвозвратно, Иль сменять тут же на другую?
Обезумев, до исступленья Ту, хорошую, в мяту измять. Представлять твоей легкой тенью, Губ прохладу до ран терзать.
Чтобы смерть мимолетным чувством Отодвинулась, не взяла. Чтобы форм роковое буйство Похоть в койку не позвала.
Или все же, махнув рукою На людских предрассудков мреть, Взять да и увести с собою Под венец эту горькую цветь.
Ведь, наверно, любить умеешь. Втайне верной надеешься быть. Но зачем на других глазеешь? В марафете что прячешь стыд?
Жаль - в глазах твоих блуд и алчность. На доступности броских губ, Сигарету мусолящих смачно, Нынче чувства мои и умрут.
Ветер
Я давно за собой приметил, Что на ветер слегка похож: Бесшабашен и в край заметен, И задира, аж невтерпеж.
Но прикован такой свободой. Рвись не рвись, не содрать цепей. Жаль не ведал, что обворован Треском выломанных ветвей.
Гни деревья, чеши бурьяны, Завывай в горловинах труб. Как и я на узде, окаянный. Как и я озорной и глуп.
Я, ить, тоже скулю порою, В горький плач заходясь, как ты. И, как ты, ослабев гульбою, Пьяным падаю спать в кусты.
Отрекись от меня, прислужник. Открестись, верой кто прибит. Я и Родине-то ненужный, Хоть душа ею в смерть болит.
Оседлали Россию воры. Бритвой свет им моей звезды. От того и души разломы Обметали ковры резеды.
И судим, что бредя тропою, Наступаю в чужие следы, Что во сне не дают покоя Зацветающие сады.
Из-за них и запеть посмеял, Из-за них отошли друзья. И обсмеян, что не Есенин. И не слышат, что Губарев я.
Жалок труд быть вторым поэтом Или третьим, хоть с ветром схож: Бесшабашен, вовсю заметен, И подсуден, аж невтерпеж.
К Богородице
Извини, Пречистая Святая, Я не прошен, я случайный гость. Как молить к тебе, увы, не знаю, Но из сердца нужно вынуть гвоздь.
Потому пришел просить тебя я Помоги, да не сочти за лесть, На просторах милого мне края Дай взойти и радугой зацвесть.
Дай любви разгульной нахлебаться Чтоб потом ценить девичью честь, На рассветах дай намиловаться И в руках невесту в дом занесть.
В наказнье за грехи мирские Уготовь мне бархатную плеть, И за слабости прости людские, Дав прожить хотя бы сотню лет.
Разреши остаться некрещеным, Хоть разок позволь зайти в мечеть, Милосердным быть и защищенным И другие веры лицезреть.
Если страшная беда нагрянет Дай узнать, что значит долг и честь, А на тех, кто сердце мне изранит Удружи мечом обрушить месть.
И вином душистым насладиться, До бесштанья проигравшись, дай. На врага дай от души назлиться, В битве пулею слегка ударь.
Дай обидой к Родине налиться И в петлю однажды сдуру влезть, Пособи мне гением упиться И себя достойно преподнесть.
Для других житье скрои потише, Огради от драки и от войн, Копошатся пусть себе как мыши Их благоговеньем ты опой.
От погибельной укрой их драмы, Одари бедняг смиренно днесть, От позора их храни и срама, Окажи им милость, сытно есть.
Ну а мне, когда пойду из храма, Растерявши норов свой и спесь, Ублажи услугой хулигана В сердце капельку тебя унесть.
Веру дай, когда не станет мочи, Чтобы грешным обвенчаться с ней, И когда сомкнутся мои очи Пусть в ветвях заплачет соловей…
Лечил и я однажды на Светланской
Лечил и я однажды на Светланской Больную душу рестораном Saint-Tropez Разлуку заливал вином испанским И сердце грел в армянском коньяке.
Мертва любовь, как речка Объяснений; Бетонный склеп, молочный в нем поток, Не искры, а ошметки темной пены Да глупой чайки жалкий уголек.
Упившись там до чертиков, до нити, До размазни тягучей, до слюней, Молил охранников: – Поймите, отпустите! Я это так, чтобы забыть о ней.
И заполночь под лязг и шум портовый У входа якорь страстно обнимал. Потом избитый шлягер Пугачевой На всю Ивановскую до зари орал.
Так и скользила по Владивостоку Душа, как будто выпав из саней, Любовь не вняла пьяному пороку: Переболел и снова всё о ней.
Дева полуночная
Дева полуночная Бланжевою дымкой Как жена порочная Прячет лик косынкой.
Плача, меднобокая, Капнула слезинкой, Вспыхнув одинокою Голубою льдинкой.
Что тебе беспечно Было веселиться, Да к остроконечной Горочки скатиться?
Иль нутро молочное, Забродив начинкой, До любви охочее Увлеклось вершинкой?
Деве полуночной, Уколов ложбинку, В платье подвенечном Не идти с вершинкой.
Камню
За что гоним, мой друг, судьбою, За что пленен морской волною? Ты бит прибойною гурьбою, А я гоним толпой немою.
Пустынный берег, рай печальный Тебе назначен изначально Сплетеньем роковым, случайным. Неказист ты необычайно, Уныл и сер, но неприступен, А на груди следы зарубин (Кровавый дар волн штормовых) И нити трещин от ожогов В бездушный зной лучей дневных. Из раковин клочки кольчуги Лишь украшением тебе Да тина склизкою прислугой Смягчает злобных волн набег. А те все бьют тебя, кромсая, Швыряют в грудь медуз и звезд И ветр, неистово кусая, Над пеною скулит, прохвост.
Тебе бы в лес, под дуб высокий, Иль в луг, где царствует кипрей, Или лежать в степи далекой, Лишь бы подальше от морей. Но для тебя судьба поэта Всевышним определена И мною ты любим за это. Будь тверд и стоек коль дана Средь стройных участь горбуна!
Рябина у окна
Не та пора и помыслы другие. Давно исчезла безмятежность сна. Свои совсем уже немолодые Рябина ветви греет у окна.
Пустая гроздь слезою не намочит; Опавшего с ветвей не перечесть, Как будто перестала кровоточить Девичества поруганная честь.
С любовью спор, но как всегда проспоришь; Любовь назло сменяет имена. И часом, вдруг, сквозь тюлевые шторы Настырно ждешь; должна пройти она.
Пройти не та, с которою годами Сжав зубы чинишь тягостную нить, А та, что непорочными глазами Сумела сладким ядом опоить.
И сердце бьёт упружистей, быстрее Взволнованное свежестью лица. Стирается, что много ты старее, Вполне годясь на роль её отца.
Не удержать в груди толчки глухие, Не занавесишь наглухо окна… Не та пора. И помыслы другие. И лишь рябина греет ветви та...
Спотыкался весь вечер
Спотыкался весь вечер о солнце, В полночь сел отдохнуть на луну… Я сегодня напился до «донца» И к калитке твоей не приду.
Я не буду орать хрипло: - Даша! И штакетник прогнивший ломать, И проснувшись от шума, мамаша Бузотёра не станет ругать.
Под крушиною хрупкой, озябший, В сочных травах фальшиво спою И накидкой, туман подгулявший, Утром смочит рубаху мою.
А когда, я похмельем разбитый, В дом скрипучий устало ввалюсь То, блюя над измятым корытом, Над собой от души посмеюсь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
